(Не)наше всё

Прощёное воскресенье фикрайтера (вместо вступления)

Хочу сегодня вас просить

за то меня, балду, простить,

что я надежд не оправдал,

кому-то пейринг недодал,

что стиль ни в сани, ни в дугу

(я правда лучше не могу),

в стихах не раз терял размер,

упоминал некстати «хер»

(а за поглаженных котят

вовек потомки не простят),

что не по делу хохотал,

а с логикой – сплошной провал,

что нагло, не жалея сил,

я от дискуссий откосил;

что не писал и что писал

(что хуже – я не понял сам),

и что герой бы никогда,

что с хронологией беда,

сюжет – древнее пирамид,

и в нём, пардон, картон гремит,

что пару раз стрелял из вил,

и что на жалость я давил,

что изобрёл велосипед,

читал мораль, как старый дед,

за нарратив, за позитив,

за диссонансный когнитив,

за то, что смел произнести…

Читатель, ты меня прости!

Передержка

Примечание: Действуют персонажи из: цикла фильмов про агента 007 Джеймса Бонда, цикла книг Э. Успенского о Простоквашино и фильма "Капитан Марвел".

Джеймс Бонд, агент 007 на секретной службе Её Величества, не любил людей. Конечно, по долгу службы был вынужден иметь с ними дело, но никогда не забывал, что в середине каждого, даже самого доброго, искреннего и душевного человека сидит сволочь. Возможно, обстоятельства могут сложиться так, что отдельному индивиду не понадобится её выпускать и он проживёт жизнь по десяти заповедям господним, с чистой совестью и незамаранными руками. Но такое случается исключительно редко. Свою внутреннюю сволочь Джеймс прекрасно знал в лицо, если так можно выразиться, и это была ещё одна причина не навязывать своё общество окружающим сверх необходимого.

Единственным исключением был Кью. И не потому, что им как-то довелось работать в паре. Просто человек из отдела Q непростой организации МИ6 был достаточно похож на компьютер, чтобы можно было считать его не вполне человеком. Пакет стандартных программ, которые Кью использовал при общении с хомо сапиенс, Джеймса полностью устраивал.

Когда Джеймсу хотелось напиться, он шёл к Кью. Напиваться в одиночестве – разве что с большого горя, до отключки. А если надо было снять напряжение, он шёл к Кью. Кью мало пил и мало разговаривал. У него был допуск к гостайнам, что существенно. Ему было безразлично, сидит гость молча или болтает без умолку. Если у Кью было много работы, он сажал на своё место в кресле кота, одного из двух. Какого поймает – такого и посадит. Джеймса устраивало. Коты Кью были толстыми, флегматичными тварями. Они смотрели на Джеймса загадочными жёлтыми глазами и медленно моргали. Если у них и были внутренние сволочи, то сволочи кошачьи, к людям безразличные.

Джеймс не был в Лондоне полгода. И именно из-за паскудной причины столь длительного отсутствия напиться хотелось особенно яростно. Подумав, Джеймс спросил в магазине для состоятельных алкоголиков вторую бутылку виски. Пакет с какими-то патентованными кошачьими лакомствами уже лежал в кармане.

Дверь распахнулась рывком, едва не задев Джеймса по носу и обдав волной смутно знакомого резковатого запаха. Кью на пороге был лохмат и бледен. Впрочем, он всегда такой был.

– Ты не вовремя.

Джеймс слегка оторопел. Даже в самые тяжёлые моменты Кью никогда так не говорил. Просто молча сажал кота в кресло и утыкался в монитор компа – вести свои малопонятные виртуальные войны. Джеймс иногда подозревал, что иногда Кью просто играет во всякую онлайн-ерунду, но доказать не мог. Да и не очень-то хотел. В конце концов, Кью ему ничем не обязан.

– Эээ… У тебя девушка? – осторожно поинтересовался Джеймс, понимая, что для приёма девушки Кью слишком небрежно одет и плохо выбрит. Тип с автоматом в гостиной?

Кью ответить не успел.

– Кьюша, кого там черти принесли?! – раздалось из комнаты.

Голос был… неописуемый. Вот буквально – невозможно описать. Мелодичный и вместе с тем скрипучий, очень странно интонированный.

– Коллега, – ответил Кью негромко. Видимо, у того, кто сидел в комнате, был исключительно острый слух. – Сейчас уйдёт.

– Не-не-не! – заскрежетало. – Гость в дом – бог в дом!

Кью скривился. Джеймс непроизвольно потянулся под мышку, но коллега покачал головой. Незачем, мол. А в смысле «нет опасности» или «бесполезно» – Джеймс так и не понял.

В прихожую выскочил рыжий мордатый кот средней пушистости.

– Ты взял ещё одного? – приподнял брови Джеймс.

– Познакомься с Гусей, Ноль-Ноль-Семь, – с нескрываемым отвращением сказал Кью.

Джеймс не умел знакомиться с котами. Погладить надо, что ли?

– Ещё один шпион и убийца, – фыркнул Гуся, заставив Джеймса попятиться. – Неужели нормальные люди кончились? – Он обтёр усами штанину Кью. – Ну проходи, ноль-ноль-седьмой, раз припёрся. Тощища же.

Кошачья пасть разевалась не всегда одновременно со звуком. Тем сложным запахом, который встретил Джеймса в дверях, от Гуси прямо-таки разило. Полосатая мордочка смешно морщилась, но Джеймсу было не смешно.

– Кто оно такое? – отстранённо спросил он. «Валериана, спиртовой раствор», – вспомнилось, наконец.

– Флеркен Ника Фьюри, – ответил Кью. – На передержку подкинул, скотина …, – дальше шло определение неизвестного Джеймсу Фьюри, из которого следовало, что упомянутый Фьюри афроамериканец или афроевропеец. А вообще за это слово и штрафануть могли, лучше бы Кью просто матюкался. – Говорил, на две недели, а уже четвёртый месяц пошёл. И каждое новолуние – вот ЭТО.

Флеркен Гуся скрипуче захихикал.

– Да ладно тебе, Кьюша. Хорошо же сидим.

Он потрусил в комнату, подрагивая хвостом. Его слегка шатало.

– Кьюша, – тупо повторил Джеймс. Он понятия не имел, кто такие флеркен (флеркены?), но уже чувствовал себя изрядно заинтригованным.

Гуся запрыгнул на стол в два приёма. Сначала на стул, а потом на скатерть. Там стояла широкая плошка, на дне которой плескалась бурая жижа.

Коты Кью дрыхли на диване, завернувшись знаком «инь-ян». Воняли они валерьянкой или нет, сказать было невозможно: этот аромат оккупировал всё пространство в доме.

– Ребята уже всё, – сообщил флеркен, хотя его никто ни о чём не спрашивал. Рыжий обмакнул язык в плошку и противно заплямкал, пуская слюни пузырями.

Все мысли о биомехах, крутившиеся в голове Джеймса, испарились. Такое не запрограммируешь.

– Ты бы хоть закусывал, – поморщился Кью и ушёл на кухню. Робкие струйки кофейного запаха просочились сквозь могучую валериану.

Джеймс спохватился и достал пакет с тунцовыми палочками. Ну, так на них было написано. Чувство ирреальности охватило его.

– Дело! – скрипнул Гуся. – Сюда их…

Джеймс вытащил несколько штук и положил на стол.

– А остальные жмотишь? – зеленоватые кошачьи глаза фокус не держали.

– А ребятам оставить? – в тон ответил Джеймс, прищуриваясь. Привычка моментально адаптироваться в любых обстоятельствах не подвела.

Флеркен задумался. Это было воистину феерическое зрелище.

– Да ты садись, ноль-седьмой, – сказал он наконец. – И это… наливай себе, если хочешь. Как-то соскучился я по нормальным людям, понимаешь? – Гуся пустил ещё парочку слюнявых бульб. – Кью славный, но замороженный какой-то слегка. И ведь было же у меня всё, было! Ах я дурак!

Вернулся Кью с кофе. Молча поставил перед Джеймсом солидных размеров чашку американского стиля. Джеймс достал первую бутылку и щедро налил в кофе себе и Кью.

– Ну сейчас начнёт, – тоскливо вздохнул Кью. – Про это своё… кисломолочное, никак не запомню.

– Ну что мне в Простоквашино-то не сиделось! – взвыл Гуся, взъерошивая шерсть. – Рай на земле, Асгард по сравнению с ним – дыра! – Он ещё разок лакнул из плошки. – Не-е-ет же! Долг, понимаешь ли! …! Кри наступают! Вставай, страна огромная! У-у-у! Мя-а-а-у-у-у!

– Кри? – шёпотом спросил Джеймс, наклоняясь к уху Кью.

– Цивилизация такая.

– А. – Джеймс ничего не понял, но решил поэкономить мозги. – Слушай, а послать этого Фьюри с передержками ты не мог?

– Нет. Он передал в отдел достаточно инноваций иномирского происхождения, чтобы я чувствовал себя обязанным. Некоторые из них, между прочим, спасали тебе жизнь. Можешь не шептать, Бонд, ему уже всё равно.

Кажется, он был прав.

– Какие люди! Какие люди, ноль-седьмой! – завывал Гуся. – Дядя Фёдор, папа Дима, мама Римма! Вот кто меня ценил, вот кто холил! Говорили: Матроскин, скушай бутербродик! Корову хочешь – заводи! Рыбалочка! Воздух хоть на хлеб мажь! И не надо было давиться вонючими кри! А этот ваш тессеракт – такая дрянь… О-о-о-о-о! – Гуся вцепился в якобы тунцовый деликатес и слопал одним махом. Джеймсу показалось, что язык у флеркен(а) гораздо длиннее, чем мог бы поместиться в такой относительно небольшой пасти. – Сэндвичи ваши… как их ни крути, а колбасой на язык не получится. Говно.

Гуся заглотил вторую палочку и приложился к плошке. Джеймс разлил виски в кофейную гущу.

– Все мы не ценим, что имеем, – глубокомысленно сказал Джеймс. Про «тессеракт» он на всякий случай запомнил, но решил сделать вид, что не расслышал.

Кью закашлял в чашку. Должно быть, гущей подавился.

– Я ценил, – почти трезво сказал Гуся. У него началась стадия временного прояснения. – Когда мы с Кугелем от того садиста-профессора сбежали, думал, сменю масть, отлежусь просто полгодика – и за дело. Лёжку подыскали… да так и застряли на десять лет.

– Кугель? – осторожно уточнил Джеймс.

Кью протянул пустую чашку. Джеймс машинально налил. И себе тоже.

– Примерно такой же пёс, как и я – кот, – хихикнул Гуся. – Sharik. Древняя тварь, у которой пятая нога в виде хвоста наверх закручена. Говорят, если он на неё наступит… – Флеркен припал к миске.

– То – что?

Кью забрал обе чашки и, пошатываясь, побрёл насиловать кофемашину. Походка у него уже была, как у Гуси.

– Наступит, – мрачно проскрежетал Гуся. – Но Кугель умный, в отличие от меня, хоть и балбес полный. В другом каком-нибудь селе сейчас сидит при будке, блох выкусывает и счастлив. А я… О-о-о-о-о! Мурочка моя, простишь ли ты меня?..

– Это твоя женщина?

– Пф-ф-ф! Это моя корова. Не молоко, а чистые сливки. Сла-а-а-аденькие… Мурм…

Голова у Джеймса шла кругом, и не кофейный виски был в том виноват. По крайней мере – не во всём виноват.

– Какая житуха была! Если чего не хватало, я по своим каналам заказывал… – Флеркен захихикал, трепеща вибриссами. – Как мы с Кугелем веселились, выдумывая завод железнотракторных изделий и институт Солнца… До чего люди глупые, если им удобно… Ладно, мама Римма, она всё больше по галантерее, но у папы Димы, слава богу, физтех! Ходит он вокруг Тр-тр Мити, ходит… А я ему молочка, прямо из-под Мурочки. Жирненького, чистые сливки, мр-р-р…

Кью принёс какой-то странный кофе. Хотя как кофе может быть не странным, если вокруг сплошные негуманоиды, виски и валерьянка?

– Ты что-то сыпал в молоко? – мысли Джеймса текли по накатанной колее.

– Зачем? – удивился Гуся. – У папы Димы со студенческой столовки язва, а от жирного такой понос, что три дня он ничего думать не может.

Выпили. Закусили тунцом, который такой же тунец, как Гуся – кот.

– А что ж ты из этого рая ушёл, если ценил?

Кью пригорюнился окончательно, растопырил локти по столу. Гуся тоже. Его плошка была вылизана дочиста.

– Дядя Фёдор вырос. Стал девочек приводить. А они как увидят говорящих кота и пса – сразу визжать и бежать. – Уши бывшего Матроскина печально поникли. – Вот мы с Кугелем и решили, что пора уходить. А то так и не женится наш дядя Фёдор, с таким-то котом.

Джеймс тоже поставил локти на стол, не без удивления обнаружив, что это удобно. Гуся пару раз меланхолично лакнул из его чашки.

– Надо было вместе с Кугелем… Но, понимаешь, когда идеалы взыграют и надо спасать мир…

– Спас? – коротко спросил Джеймс, кое-какое представление об игристых идеалах имевший и жутко этого стыдившийся.

– В тот раз – да, – ответил Гуся, вытягиваясь на столе и выкладывая морду на лапы. – Но эти герои… Уважаю тебя, ноль-седьмой, за то, что сволочь ты, убийца и шпион… Такие спасают… Такие, как мы… – Кошачьи глаза затянуло поволокой, а потом и вовсе веками закрыло. – А эти… не успокоятся же, пока всё не взбаламутят, не расколбасят и не доведут до цугундера…

Гуся всхрапнул и свернулся клубком.

– Пойду, – пробормотал Джеймс, с трудом поднимаясь и обозревая полторы… почти две пустых бутылки с высоты своего роста.

– Ты не думай, – Кью решил провожать, – без новолуния он нормальный, кот как кот, ласковый. Циклы у них, понимаешь? А так ничего.

До двери добрались без особых происшествий. Вешалка – не в счёт.

– Я зайду, – пообещал Джеймс.

– Тунца прихвати, – напутствовал Кью. – Ему понравился.

Обнялись в прихожей, ощущая единение тайной, хотя, казалось бы, как грязи в Простоквашино у них этих тайн.

Жуткий вой поплыл из комнаты. Джеймс напрягся.

– Это песня. – Кью подтолкнул его к двери. – Казачья песня про ракитовый куст. Не спрашивай, что это. Иди, всё в порядке.

Джеймс пошёл.

Лондонский промозглый туман отрезвил его до такой степени, что он начал различать направления.

– Был бы у меня такой кот, – сказал он в темноту, – я бы тоже не женился.

Тут Джеймс вспомнил, что и так не женат, успокоился и пошёл в сторону пригодного для сна помещения, от которого у него были ключи.

Выше моих сил

Примечание: Главные герои (кроме кота) взяты из сериала "Сверхъестественное". Дин и Сэм Винчестеры - потомственные охотники на нечисть.

Сколько троп и дорог для меня заплелись в одну,

Я иду по своей земле к небу, которым живу.

Алиса - Трасса Е-95

Фонарик он выронил ещё на первой балке. Точнее, когда перепрыгивал с первой на вторую, но не рассчитал прыжок и повис на руках, в последний момент ухитрившись вцепиться в злополучную перекладину. А фонарик, конечно, пришлось бросить, на одной руке Сэм не удержался бы. Узкий снопик света обмёл паутину со стен и пропал где-то в недрах недостроенного дома.

Темнота не была кромешной, но обилие лестниц, подвешенных на шатких штырях без дополнительных опор, отсутствие полов и неожиданные выходы на улицу метрах этак в десяти над уровнем асфальта делали путешествие незабываемым.

– Дин! – крикнул он в сотый, наверное, раз.

Предыдущие девяносто девять призывов остались без ответа, но сотый – он на то и сотый, чтобы отличаться. Эхо ещё разносило по несчитанным этажам «…ииин!», а навстречу откуда-то снизу уже взлетел крик. Слабый, искажённый многочисленными отражениями, неузнаваемый… но кроме брата кричать здесь было некому.

– Дин! – заорал Сэм, от счастья чуть не потеряв зыбкое равновесие на перекрестьи балок. – Я иду, держись! Говори со мной, я иду на голос!

– …я-а-а-а!

… Мантикора оказалась совсем не такой, как на рисунке в дневнике. Выше, длиннее и гораздо, гораздо зубастее. О том, что тварь двигается быстро, написано было, но «быстро» для размазанной от скорости убийственной тени – явно маловато.

Они испортили зверушке ужин. Заряд серебряной дроби выбил кирпичную крошку из стены над её головой (Дин побоялся опустить ствол ниже, чтобы не задеть основное блюдо – худосочного паренька, по всем признакам хиппи), и дьявольское отродье брызнуло прочь, заскребая когтями на поворотах. Мантикора мчалась молча, не рискуя распахнуть крылья в узких переулках, и задним умом Сэм подумал, что если бы она испугалась чуть меньше и развернулась им навстречу, то двумя охотниками на земле стало бы меньше.

Вот тут бы им отстать, вернуться утром и пройти по следу, которые выбивали в асфальте железные когти чудовища, до самого логова. Но азарт кипел в жилах молодым вином, а цель казалась достижимой: зарядов хватало с лихвой. Мантикора нырнула в этот проклятый долгострой и понеслась по остову дома с грацией, присущей паукам. Сэм подвернул ногу, поскользнувшись на мокром целлофановом пакете, который вывалился среди прочего из перевёрнутого тварью мусорного бака, и отстал от брата на пару десятков шагов. Какие-то несчастные двадцать шагов!

Но когда он, ещё слегка прихрамывая, добрался до оконного проёма на противоположной от входа стене здания, в луче фонарика мелькнул силуэт мантикоры, уже недосягаемый, а Дина нигде не было видно. И на крики он не отзывался, а дом был огромным, и казался порождением безумного архитектора, взявшегося создать воплощение ночных кошмаров параноика. Конечно, по окончании строительных работ здесь будет благопристойный офис или торговый центр, но только не сейчас.

Сэм прыгал по балкам, переползал с перекрытия на перекрытие, едва дыша, лазил по гудящим безопорным лестницам и звал, звал, звал…

Крик становился всё громче и отчётливее, но на душе у Сэма становилось всё тоскливее. Очень уж мало человеческого звучало в этих пронзительных воплях. Но анализировать ситуацию он себе запретил, а идти на голос – пусть и явно не принадлежащий его брату – было лучше, чем бесцельно изображать человека-паука.

– Мыа-а-а-у-у-у! – уже совсем рядом.

Обыкновенная бездомная кошка. Чтоб тебе век мышей не видать, зараза!

– Мне-е-е-е-у-у-у!

В серой, пыльно-кисельной тьме полуподвала вспыхнули две зелёные блёстки.

– Вот курва, – тоскливо сказал Сэм, готовый уже развернуться и побрести прочь на трясущихся от усталости ногах.

И в этот момент в прямоугольную дыру под потолком, в которую когда-нибудь вставят оконную раму и изящные жалюзи, хлынул лунный свет. Без труда вытеснив марево уличных фонарей, лунный свет половодьем затопил полуподвал. До единой трещинки бесстыдно высветил мертвенно-серые стены, песчаный, не залитый ещё цементом пол, куски арматуры и крупные обломки бетона.

И Дина.

Дин, облитый желтовато-серым светом, неподвижно лежал навзничь поперёк массивного бетонного блока; его запрокинутая безвольно голова свисала с края плиты, а ноги зарылись в песок до середины икр. На широкой груди Дина сидел неопределяемого цвета кот и вылизывал лапу. Зверь оторвался от своего невероятно важного занятия и ещё раз блеснул на Сэма ядовито-зелёными пайетками глаз.

– Дин, – прошептал Сэм. Ужас пополз от щиколоток вверх, превращая колени в студень, собираясь ледяным ядром в низу живота, и двигаясь всё выше, к сердцу.

– Мек, – коротко сказал кот.

Дин хрипло застонал.

***

Ранним утром двое мужчин разговаривали на крыльце дешёвого мотеля в пригороде Детройта. На парковке кроме низкой, галошно блестящей «Шевроле Импала», вальяжно развалилась кострубатая коробка на колёсах с выразительной надписью «Амбуланс». Мужчины говорили тихо, угрожающих интонаций в их голосах не уловил бы и самый взыскательный наблюдатель, но некое напряжение, трудноуловимая вибрация опасности пронизывала их спокойную беседу.

– Что можно сделать, Джордж? – устало спросил высокий молодой человек, глядя куда-то вдаль.

Тот, кого он назвал Джорджем, пристально изучал огонёк на конце своей сигареты. Он ниже и гораздо старше, худощавый, скуластый, а чёрные его, короткие волосы изрядно биты сединой.

– Знаешь, Сэм, – сказал он после небольшой паузы, – почему я, весьма неплохой терапевт, мотаюсь на «скорой» как стажёр желторотый? Почему меня выкинули из обшитого фальшивым дубом кабинета в модной клинике? И почему мне за консультации платят хорошие деньги из-под полы очень небедные люди?

Сэм молчал, понимая, что ответа от него не ждут.

– А потому, – продолжил Джордж, подтверждая его догадку, – что я никогда не вру пациентам. Это не всем нравится, но такие уже у меня принципы.

– Джордж, я не спал больше суток и устал как собака. Скажи сразу, что можно сделать?

– Твой брат упал с приличной высоты спиной на бетонную плиту. Ему повезло, что первый удар пришёлся всё-таки по ногам, и что там был песок, а не цемент. Он будет жить.

– Мне надо, чтобы он ходил. Дин не может быть инвалидом.

Ловким щелчком, выдававшим изрядную практику, Джордж отправил окурок в жестяное мусорное ведро у крыльца.

– Сэм, если бы я сидел в фальшьдубовом кабинете, а у тебя была чековая книжка толщиной с Ветхий Завет, я бы посоветовал дорогой санаторий в Швейцарии, с которым у нашего шефа контракт, предложил курс зашибенских препаратов… разумеется, за хорошую премию от фармфирмы… а потом ещё курс восстановления для высаженной к чертям собачьим печени после приёма этих препаратов… И там по списку не на один год хватило бы. Но я ваш друг, я обязан вам жизнью своей, что неважно, и своего сына, что существенно. И морочить вам голову не хочу. Сэм, о бродячей вольнице надо забыть. Дина нельзя трясти по дорогам. Он должен привыкнуть к переменам.

– Дину нельзя в инвалидную коляску, – яростным шёпотом, косясь на закрытое окно номера, прошипел Сэм. Он панически боялся, что до брата долетит хотя бы фраза из этого тяжёлого разговора, несмотря на то, что стараниями Джорджа Дин крепко спал. – Это для него хуже смерти.

– Тогда возьми нож и добей его! – рявкнул врач и схватил Винчестера за грудки. – Жизнь не валяется на дороге! Миллионы так живут! И радуются жизни, сопляк всезнающий!

Сэм сник, не пытаясь вырваться.

– Лучше бы это я упал, – сказал он потухшим голосом. – Я бы приспособился, как эти миллионы, у меня психика гибкая. Но Дин – не все. Он совсем не все. Джордж, хоть один шанс есть?

Джордж отпустил Сэмову куртку, выдохнул и, чертыхаясь, полез за новой сигаретой.

– До того случая с этой… как её…

– Бруксой, – подсказал Винчестер.

– Да, с ней. Так вот, до бруксы я бы точно сказал, что ни одного, но теперь я верю в чудеса. То, что вы вытащили нас шестерых из подвала с гниющим трупом в виде бонуса – чудо. Значит, и у вас есть шанс на чудо, парень. Позвоночник не сломан, а… всякое там сплющенное внутри, чисто теоретически, может восстановиться. На ожидание позитивной динамики я бы дал недели две. Потом, боюсь, это станет окончательно необратимо. Но постоянное жильё ты подыскивай уже сейчас. Если нужны деньги…

Сэм резко вздёрнул подбородок.

– Ничего не надо. Я найду подработку, чтобы не каждый раз светить кредитки.

– Как скажешь, – усмехнулся врач. – Но предложение в силе в любой момент. Я выпишу ему кое-какие стимуляторы. Обычно они до свечки, но...

– Пиши. Будем цепляться за всё. Дин встанет.

– Как скажешь, – повторил Джордж. – Могу устроить полное обследование, хотя в моей малышке, – кивок в сторону корявого «Амбуланса», – достаточно хорошая аппаратура, и в диагнозе я уверен.

– К чёрту.

Помолчали. Из занавешенного чёрной упругой бахромой отверстия внизу двери выскользнул кот. При солнечном свете он оказался серым с чёрными полосами, а глаза у него, как выяснилось, не зелёные, а оранжевые.

– Кот – это правильно, – одобрил Джордж. – С ним не соскучишься. Хозяйский?

– Нет. Условно наш. Если бы не он, кто знает, сколько бы я искал Дина по этому лабиринту. А когда я погрузил Дина и забрался в машину сам, кот просто влез на пассажирское сидение, а у меня не хватило духу его выгнать.

Кот, вытянув шею и подрагивая хвостом, обнюхивал мусорный бак и мечтательно щурился.

***

Сэм задремал уже к ночи, совершенно запутавшись в приоритетах. «Врать или не врать?» в его голове звучало не хуже «Быть или не быть?». Восковое лицо брата на фоне серой мотельной наволочки пугало его отчаянно.

Мутный сон, в который Сэм провалился, как стальная болванка – в болото, кишел мантикорами, чьи жёлтые глаза становились глазами демонов, а потом демоны набрасывались на него и отгрызали ноги, не больно, но обидно, но только сначала, потом он, Сэм, вливался в ряды радостных калек, которые ждали его с раскрытыми объятиями.

– Сэм!!!

Он с грохотом скатился с кровати, выныривая из сонного болота и удивляясь, что коленом сшиб стакан с тумбочки: у него же не должно быть коленей! Реальность накрыла ледяным ознобом.

– Здесь… здесь… – забормотал он, с тайным, стыдным облегчением ощущая босыми пятками холодный линолеум.

– Сэм! – в голосе брата не просто паника, а животный, неконтролируемый ужас. – Я не могу пошевелить ногами! Сэм, что за дерьмо?!

Сэм нащупал шнурок бра, и жёлтый свет ленивым жирным пятном расплылся по полотну темноты. Демоны ещё плясали в его голове, поэтому блестящее от пота, с чёрными провалами глазниц, лицо Дина показалось чужим.

Приоритеты выстроились в линию по росту. В чём он сомневался, идиот?!

– Дин, ты здорово расшибся, повредил спину. Был без сознания.

– Что за…

– Дай договорить. Здесь был Джордж, ну, помнишь, врач из Детройта? Дело с бруксой и Салли Митчелл? Он ещё визитку нам дал, фамилия у него – язык сломать можно...

– Помню, конечно.

Так, уже лучше. Он слушает.

– Док примчался к мотелю и привёз хучу туеву всякой мудрёной аппаратуры и просвечивал тебя со всех сторон, разве что дым не шёл. Автобус с приборами он, кажется, спи… э-э-э… взял без спросу, но сказал, что выкрутится. Он вколол тебе в позвоночник одну хрень, чтобы ты не мог шевелиться и не испортил там всё окончательно. Он сказал, что это гораздо эффективнее, чем корсет. – Враньё, гармонично мешаясь с правдой, лилось гладко, будто он готовил эту легенду неделю, а не сочинил на ходу. Талант, блин.

– И надолго это? – буркнул Дин, откидываясь на подушку. Паника в его глазах таяла и растворялась в жёлтом свете ночника.

– Две недели, – уверенно сказал Сэм. Коктейль из полуправды оказался мерзким на вкус. – Потом действие анестетика сойдёт на нет, и ты сможешь постепенно расхаживаться. Ты действительно сильно расшибся, Дин.

– А мантикора?

О, вот теперь он точно в адеквате. Охота – это святое.

– Ушла, скотина. Но я её достану, пока ты будешь отлёживаться. Всё равно надо чем-то заниматься.

Вот это Сэм придумал заранее, чтобы иметь пристойный повод для отсутствия, когда будет ходить на подработки. О том, что он будет разгружать фуры, чтобы заработать на еду и лекарства, Дин знать не должен, иначе сгрызёт себя с хвоста. В конце концов, враньём больше – враньём меньше…

– Ладно, придурок, – Дин даже попытался улыбнуться. - Измывайся, пока можешь. Зато как встану – мало не покажется. Всё припомню. И тебе, и докторишке.

Безумное облегчение заполнило душу. Это – Дин.

– Я тебе блокнотик куплю, чтобы ты всё записывал и ничего не упустил при расчёте, – хмыкнул Сэм.

– А ноут свой дашь? А то я со скуки подохну, пока ты будешь на охоте шляться.

Даст ли он свой ноут… Ха! Ноут… Смешно даже.

– Если будешь себя хорошо вести.

– Вот послал же Бог такое недоразумение вместо брата. Ой, а это что за новость?

Новость вспрыгнула на одеяло больного, повела длинным гибким хвостом и уселась в картинной позе. Любуйтесь, мол, пока я добренький.

– Это моя постель, – сказал Дин коту. – Иди отсюда, ты блохастый.

Кот царственно повернул голову, но не более.

– Между прочим, – вступился за кота Сэм, – он моет ноги куда чаще, чем ты.

И с удовольствием рассказал Дину об участии полосатого зверя в деле.

– Тогда пусть сидит, – великодушно разрешил Дин. – Только с краю.

Кот сидя потянулся, выпятив лопатки, прижав уши и высунув кончик красного языка.

И ушёл.

***

Быт оброс ритуалами как-то моментально.

Уходя на работу (для Дина – на охоту), Сэм обязательно садился на край его кровати и подробно излагал план сегодняшних мероприятий, выслушивал замечания, вносил, если надо, коррективы. Возвратившись с работы, докладывал о подвижках, и только раскритикованный вдрызг, плёлся заниматься вечерними делами. Сэм с удивлением открыл в себе недюжинный талант сказителя.

В потолок номера был неизвестно зачем вбит крюк (люстра там висела, что ли, но, судя по дешевизне жилья, на этом крюке раньше уже кто-то вешался), и к нему Сэм на третий день приладил прочный леер с перекладиной, на манер цирковой трапеции. Дин хватался за это нехитрое устройство и мог приподниматься без посторонней помощи, даже сидеть некоторое время. Хуже всего было с судном, это было настоящее мучение, несмотря на все заверения Джорджа, что Дин легко отделался. Ведь нередко при подобных травмах больной даже не чувствует, когда оный процесс начинается, и без памперсов не обойтись. Дин честно старался оценить своё везение, но мучиться продолжал несказанно. Он считал дни, а Сэм, видя поутру ещё одну зачёркнутую клеточку в календаре, обмирал.

Джордж наносил блиц-визиты через день, яростно ругался с Дином по поводу десятков незначительных, но чрезвычайно принципиальных мелочей и, выходя, уже в дверях, чуть заметно качал головой в ответ на умоляющий взгляд Сэма. Каждый раз он качал головой и прятал глаза, а Сэм по ночам грыз пальцы от бессилия, таращась в темноту. Утешал себя тем, что брат в любом случае будет жить, пусть и в инвалидной коляске, а он, Сэм, в любом случае изыщет способ решить все связанные с новым положением дел проблемы. Но тут же начинал ворочаться в скомканных простынях, потому что Дин вполне мог решить не жить на таких условиях, и уже с этим ничего нельзя будет поделать. Если бы папа… ах, если бы папа…

– Господи, это выше моих сил, – исступленно и беззвучно шептал Сэм, забываясь тревожным тяжёлым сном. Видения милосердно бежали его. Видимо, это действительно было выше его сил.

А наутро он видел ещё одну зачёркнутую клеточку в календаре.

Кот оставался с ними. И чем дальше, тем меньше Сэм мог относиться к коту как к животному, обладающему исключительно одними инстинктами.

Кот отъелся и залоснился буквально в считанные дни, а его морда, расчерченная египетским макияжем чёрных полос, приобрела ни с чем не сравнимое выражение глубочайшего самодовольства.

Запирать кота никому бы и в голову не пришло, но номер он покидал только дважды в день: пока Сэм собирался на работу и когда он с неё возвращался. И то ненадолго. Казалось, кот заступает на дежурство и сдаёт его, когда приходит человек. И Сэм поймал себя на том, что воспринимает зверя на равных и даже даёт ему какие-то инструкции перед уходом, а кот внимательно слушает, подвернув лапы под себя и приняв форму саквояжа. Это было чистое сумасшествие, но какого чёрта?

Телевизор Дину приелся уже через два дня, с компом он подолгу забавляться не мог, сидеть было трудновато, а вот котовьи выходки не надоедали ему никогда. С оранжевоглазым соседом он не чувствовал себя одиноким в долгие часы отсутствия Сэма.

***

– Сэм, кот икает.

– Если бы ты столько сожрал, ты бы тоже икал. Хотя нет, ты бы лопнул.

Кот, выбрав стратегическую позицию строго посреди комнаты, страдальчески икнул.

– Видишь? Нет, ты видишь?! Зверушка мается, а ты сидишь тут пень-пнём и ничего не делаешь.

Сэм хмыкнул и привалил к стене ноющие после работы плечи. Он сидел на кровати старшего брата и старательно, хоть и неумело, разминал ему ступни. Дин поначалу психовал, орал, что он не кисейная барышня в салоне красоты, но после докторской лекции о пролежнях и атрофии мышц сдался и терпел процедуру ежевечерне.

– И что я, по-твоему, должен делать? Могу напугать.

И сделал вид, что собирается швырнуть в кота бутылкой с пепси. Кот презрительно шевельнул усами и опять икнул. Он-то прекрасно знал, что Сэм не бросит бутылку, потому что убирать липкую лужу, кроме него самого, некому.

– Вот, опять! – воскликнул Дин с притворным возмущением. – На форуме «Моя киса» писали, что икота у кошек может быть признаком сердечного заболевания.

– Ты завёл аккаунт на форуме котолюбов? Может, ещё и личную переписку с миссис Имярек, у которой двенадцать призовых лысых уродов породы сфинкс?

– Смейся-смейся, я всё записываю, – ухмыльнулся Дин. – Там такие кисулечки тусуются, что мама не горюй. Я с одной забил стрелку через три недели, ну, чтобы уже точно не хромать. Мы болтали в чате, она прислала свою фотку. И сиськи у неё, скажу тебе… она их прям-таки в камеру выложила. Горячая штучка, сразу видно!

Сэм сдавил щиколотку брата так сильно, что, не будь нога парализована, было бы изрядно больно. От отмеренного на чудо срока осталась половина, и Джордж сегодня в дверях опять покачал головой. Никаких улучшений. Ни малейших. А сказать Дину, что он не встанет и не пойдёт на потрахушки ни через три недели, ни через год, ни через… Он тряхнул головой и волевым усилием заставил себя не зажмуриться от страха.

Кот несколько раз быстро икнул, рывком вытянул шею, издал какое-то сложное клокотание и вытошнил на пол прямо перед собой.

– Редкий случай, ты был прав. Теперь ему полегчает, – невозмутимо заметил юзер форума «Моя киса».

Кот обнюхал свою блевотину с явственным сожалением, тяжело вздохнул, облизал усы и ушёл, виляя крупом.

– А вот жевать в следующий раз будешь, а не кусками от жадности заглатывать! – раздражённо крикнул ему вслед Сэм, столкнул с колен братние ноги и побрёл за тряпкой.

Дин засмеялся, и Сэм простил коту всё.

***

Одной из главных тем их вечерних бесед был вопрос, брать ли кота с собой, когда они будут уезжать из мотеля. Мнения неизменно расходились. Если Дин ратовал за то, чтобы кота – брать, Сэм фыркал и возмущался котовым невыносимым поведением. А если Сэм, проникнувшись к полосатому тёплым чувством, соглашался и заявлял, что так и быть, берём, Дин вспоминал, что он не любит животных и не намерен терпеть повсюду кошачью шерсть.

В любом случае последним аргументом возражающей стороны было: «А если он нассыт в Импале?». На этом диспут прекращался или менял направление, ибо масштаб возможной трагедии воистину был ужасен.

Кот хранил молчание.

Клочок бумаги выпал у Сэма из кармана, когда он вставал с Диновой кровати после очередного производственного совещания по поводу неуловимой мантикоры. Дин обнаружил бумажку уже после того, как за братом закрылась дверь, пропустив в противофазе кота.

Он машинально расправил белый прямоугольничек. Это оказался кассовый чек из аптеки. При виде итоговой суммы Дин невольно округлил глаза. Ничего себе! Прикинул общее количество потреблённого им за десять дней препарата, название которого значилось в чеке, и присвистнул. Бухать дешевле, чем болеть, однозначно. Не говоря уже о том, что приятнее. И как это Сэмми не боится, что его зацапают с липовой кредиткой на ежедневных покупках? Ещё и на таких солидных покупках. Или по разным аптекам мотается?

Ниже цифр стояли слова:

«Оплачено наличными».

– Твою мать, Сэмми, ты что, банк ограбил? – вполголоса проговорил Дин.

«Оплачено наличными».

И мантикора, которую нужно отслеживать с восьми до шести. И вздувшиеся к вечеру вены на руках брата. И свинцовая, тупая усталость вьючного животного, после охоты совсем по-другому устаёшь. Да и что это за дела, если профи не может выщучить тупого монстра за десять дней?

Дин от досады двинул кулаком по одеялу. Следующий шаг был очевиден.

Он подтянулся на «трапеции» на одной руке, второй при этом пододвигая мёртвые колоды ног поближе к изголовью кровати. Сел, подпёр спину каменной подушкой. Сдёрнул со столика ноут. Он очень надеялся, что сеть не будет работать, как уже неоднократно случалось, но в этот раз всё подключилось с первой попытки.

Вбить в поисковик название препарата даже негнущимися от волнения пальцами – несколько секунд. Вот и инструкция по применению. Назначения… Назначения.

Плакать было нельзя. Он не собирался плакать, ведь невозможно себе представить зрелище более жалкое, чем плачущий… калека. Навсегда – калека. Не человек, а «тоже человек». Таблички «Только для пассажиров с детьми и инвалидов» – теперь для него. Сэм… Вечная сиделка? Подними-прибери-приготовь? Или сдаться в какой-нибудь дом призрения для… таких… калек?.. В муниципальный, чтобы Сэм не работал всю жизнь на частный. Это же дико дорого, наверное.

Губы затряслись, а под веками запекло, будто туда плеснули кислоты.

Никто не виноват. Так получилось, вечный охотничий риск. Но лучше бы он достал ту плиту головой. Или напоролся на штырь арматуры в двух шагах от плиты. Или чтобы мантикора не удрала, а порвала его на куски. Но сразу, чтобы сдохнуть человеком, солдатом, а не…

Он поднял лицо вверх, чтобы слёзы затекли обратно.

– Господи, это выше моих сил… – беззвучно, одними глазами.

Затуманенный взгляд упёрся в «трапецию». Снять перекладину. Скрутить петлю. Силы в руках, чтобы подтянуться на необходимую высоту – более чем достаточно. Или, чтоб совсем без сложностей: любимая «беретта» – под подушкой. Старому другу будет непросто решиться, но он справится. Всего один поцелуй в висок. И будем считать, что он достал этим виском бетонную глыбу. А что, очень даже вероятно. Недолёт. Недочеловек, обуза.

Дин зло размазал горько-солёные капли по щекам, смял злополучный чек и швырнул на пол.

Но на пол белый комочек не упал.

Кот выметнулся из-под кровати как молния, как серая вспышка. Он подбил лапой бумажку, перебросил через спину, изогнулся в невероятном, невозможном прыжке, снова достал её, наколол на коготь, понёсся боковыми скачками по комнате. Медные со стеклянным верхом пуговицы глаз кот выпучил до пределов возможного, и это было смешно. Это было невероятно, невозможно смешно, и Дин прыснул сквозь слёзы. Раз, другой. Кот наматывал круги и петли, он скакал, войдя в раж, как сумасшедший, нападал на изжёванный чек из самых экзотических позиций. Шерсть на его хребте встала драконьим гребнем, хвост раздулся поленом, а глаза горели, как у дьявола.

Дин смеялся уже в голос, подбивая четвероного приятеля на новые и новые трюки. И кот давал жару.

Когда они оба устали, кот грациозным прыжком взмыл на кровать. Взобрался на колени, потеснив ноут.

– Ну ты дал, старик, – с восхищением сказал Дин, осторожно поднося ладонь к кошачьей морде. Кот вообще-то фамильярностей не терпел, о чём красноречиво свидетельствовали глубокие, уже поджившие царапины на коже человека, но на этот раз не отшатнулся.

Дин повёл рукой по широкому плюшевому лбу, и упругие лепестки кошачьих ушей вдруг спружинили, подались, сложились веерами под ладонью, пропуская её дальше, на холку… Винчестер сбился с дыхания от странной, непривычной, неожиданной радости. Ему доверяли, его впускали в круг самых нужных людей или нелюдей, какая разница, в конце концов… Медные глаза-плошки вдруг оказались так близко, что человек разглядел тончайшее переплетение коричневых и зелёных ниточек в их глубине. Дин пригладил вздыбленную шерсть на спине и боках зверя, полюбовался игрой солнечных пятен на глянцевой шкурке.

– Брруки, – внятно, слегка грассируя, сказал кот и улёгся у Дина под боком.

– А знаешь, – ответил тот, машинально перетирая шелковистую кошачью шерсть между подушечками пальцев, – я бы тоже, наверное, пока не прояснится, помалкивал в такой ситуации, не дай бог. Обрадовать человека никогда не поздно. Сэм тоже всё скажет. Через четыре дня, я так думаю.

– Хурм.

– Согласен. И стрелять я лучше в демонов буду.

– Хурр-р-р…

– А то представь: приходит Сэм, а тут я, такой весь синий, с вываленным языком. Или с мозгами на стенке. Вот здорово-то…

– Хурр-рум…

– И не говори. А Желтоглазого я хоть на своих двоих, хоть на коляске, хоть ползком, но достану. И плевать. Папа рассказывал, что знал одного безногого охотника, у него было такое суперсидало с моторчиком, всё в прибамбасах, там только что колёса не стреляли. И баллон святой воды за спинкой, со специальным распылителем. И он был круче многих ходячих, крошил нечисть в капусту, а из-за инвалидности его полиция не трогала, кто ж на калеку подумает. И да, девчонки его любили, особенно добрые да ласковые, пусть и не супермодели. А по мне, если баба – стерва, так хоть Анжелина Джоли, а пошла она…

Кот вывернулся под его ладонью, выставив кремового цвета брюхо. Дин зарыл пальцы в светлый пух, дивясь его необычайной чистоте и мягкости. Кот лениво обхватил Динову кисть передними лапами и несколько раз неспешно пнул задними по предплечью. Когтей он не выпускал, а на морде у него был написан космического масштаба пофигизм.

Вопли Пола Дэя Сэм услышал ещё на парковке. Невольно ускорил шаги, стараясь не растерять покупки из большого бумажного пакета.

Приспособленный вместо магнитолы, разрывался на столике ноут. На животе Дина тугим калачом свернулся котяра, так что было не разобрать, где заканчивается хвост и начинается нос. Дин развлекался тем, что водил пальцем по круговому течению кота, плавно переходя из конца в начало. От картины веяло умиротворением. На звук открывшейся двери зверь встрепенулся, вынул голову из задницы, символически тяпнул старшего Винчестера за выставленный палец и спрыгнул на пол.

– О, – сказал Сэм, широко улыбаясь, – какой фокус!

Дин потянулся, повиснув на перекладине.

– Это что, – протянул он, – мы тебе сейчас такое шоу покажем…

И бросил коту скомканный листок блокнота. Кот понюхал брошенное, передёрнул шкурой на спине и облил присутствующих презрением.

– Ну попросишь ты поделиться гамбургером, животное, – пригрозил Дин.

Сэм засмеялся. Животное посмотрело на него через плечо и, исполнено достоинства, ушло.

***

Завтра – последний день. Сегодня Джордж в последний раз покачал головой. Чудес или не бывает совсем или они израсходовали весь их запас раньше, – неважно. Сэм уже присмотрел несколько вариантов съёмных комнат. Послезавтра он всё расскажет Дину, и они поедут выбирать жильё как минимум на два месяца: именно столько док отвёл на реабилитационный период. Уезжать из Детройта Сэм пока не хотел. Во-первых, тут у него есть работа. Пусть собачья, но за неё неплохо платят, особенно если не брезговать контрабандой, а он не брезговал. Во-вторых, он боялся удаляться от Джорджа, к которому в случае чего можно кинуться за помощью, не рискуя напороться на профессионально-равнодушную улыбочку: «Номер вашей страховки, пожалуйста». В-третьих… было в-третьих некое суеверное, первобытное ощущение закольцованности событий: Сэму казалось, что, пока они не вырвались из пространства несчастья, что-то ещё можно изменить, повернуть, выскользнуть с хвоста на нос.

На завтра Сэм взял отгул. Логово мантикоры в заброшенной ветке метро он выследил уже давно, но наведаться туда с окончательным визитом всё никак не получалось; работа, домашние бесконечные хлопоты – Винчестер как никогда сочувствовал белкам в колесе. Но оставлять грязь за спиной – неприлично, тварь могла возобновить вылазки наверх в любой момент.

Утром он почти равнодушно посмотрел на последний зачёркнутый в жирной двухнедельной рамке квадратик. Что будет – то будет. Ещё раз проверил, всё ли сделано. Еда… Салфетки… Выключить плиту… Долить воды в кувшин… Это помыл, это переставил поближе к Дину… Прихватить мусор…

Предупредив брата, что может задержаться, обменявшись взглядами с котом (пост сдал – пост принял), Сэм наконец-то отправился на охоту. У него чесались руки вбить в монстровую глотку все многочисленные монстровые зубы, а заодно и все свои беды. Как ни крути, а мантикора виновата в этих бедах больше всех. И она получит за всё.

Проводив глазами задёрганного брата, Дин вытащил из-под матраса блокнот. Ничего, Сэмми, скоро всё наладится. Ещё немного, и он приспособится окончательно, сможет всё делать сам, сконструирует Бэт-кресло, и они снова выйдут на охоту. Ничего, братишка, всё будет пучком, и все бабы будут наши. Видел бы тебя папа. Да, если бы папа увидел тебя такого – с упрямой складкой между бровей, готового без жалоб таскать горшки хоть всю жизнь, то забрал бы свои слова обратно. Все до единого.

Проект кресла в блокноте выглядел очень внушительно. Особенно хромированные черепа, крылья и гитары. Теперь надо продумать конструкцию передач, чтобы Детке не было стыдно за меньшого брата.

Дин погрузился в работу. Талантливый механик, он буквально видел систему двигателя с форсажем, выдвижные стабилизаторы, чтобы кресло не заносило на больших скоростях, полуавтоматические поворотники… Но тут надо внимательно, аккуратно…

Кошачий ор оторвал его от дела около полудня.

– Какого дьявола? – недовольно процедил сквозь зубы Дин. – Тебе что, как маленькому бумажку кинуть поиграть?

Кот сидел в дверях между комнатой и кухонькой и монотонно, на одной ноте, орал.

– Тебя что, не покормили?

Вопль кошачьей души стал выше на два тона, тем самым давая понять, что это – правильная версия.

– Иди сюда, у меня есть котлета, – предложил Дин, пододвигая к себе тарелку с обедом.

Но кошак котлету не хотел и не подходил. Зато с тональности Брайана Джонсона он перешёл на обороты Иена Гиллана. Пилорама, а не кот.

– Значит, не очень-то и голодный, – резюмировал Винчестер, пытаясь сосредоточиться на эскизе самострела, вмонтированного в подлокотник будущего Бэт-кресла.

Через час он позвонил Сэму.

– Что случилось? – тревога так и фонтанировала из мембраны. – Ты упал? Горит что-нибудь?

– Ты забыл покормить кота, – проорал Дин в трубку, перекрывая песнь Голодающего Животного. От искренней тревоги в голосе брата на душе потеплело.

– Тьфу-ты… Дин, я сижу в засаде, я не могу приехать, чтобы только покормить кота. Дай ему что-нибудь из своей еды, если так невмоготу.

– Он не хочет, он воет!

– Пусть пойдёт на улицу и пороется в мусоре, если ему человеческая еда не по вкусу. Тоже мне, баронет помойный!

– Ну ты это, заканчивай быстрее, а то у меня перепонки в ушах лопнут! Вам же там положен какой-то перерыв?

– Да какой перерыв на охоте, Дин?! У тебя что, от акустического удара сотрясение мозга?

Дин обиделся. Ага, знаем мы эту охоту. Хоть бы не выделывался, трепло. «Оплачено наличными». А то без него не погрузят.

– Пока, охотничек, – сказал он сухо и дал отбой.

Да, конечно, Сэм прав. Кот не настолько голоден, чтобы рвать когти с работы и вообще принимать это всерьёз. Запасы подкожного сала, отложенные вредным животным за последние две недели, позволят ему продержаться на строгой диете дня три, не меньше.

Но слушать это невыносимо. Абсолютно. Кстати, на форуме «Моя киса» бывалые котовладельцы в один голос уверяли, что кот, если завёлся, может верещать часами. Решение созрело.

– Рождённый ползать, – вздохнул Дин, перехватывая перекладину «трапеции», – да поползёт. В конце концов, что там делов, метра три до двери, и полтора по кухне. Практиковаться-то надо…

Он переместился к краю кровати, но шмякаться с неё лицом вперёд не хотелось, не хватало ещё нос расквасить. Он тяжело перевалился на живот: постепенно поворачивая нижнюю часть тела руками, усиливая рывки разворотом плеч. Кошак притих. Дин схватился за край кровати, медленно переориентировал корпус так, чтобы ноги сами упали на пол. Ноги свалились с деревянным грохотом. В спине что-то нестрашно, по-домашнему (половица под лёгкой ногой ребёнка) щёлкнуло. Дин замер в сложной позе, судорожно вцепившись в прессованные опилки кроватного бортика.

Зачем он это сделал? Неужели только для того, чтобы позлить Сэма?

Дин прислушался к ощущениям. Тёплый линолеум чуть заметно подрагивал под его коленями.

Что?!

Линолеум – тёплый, нагретый солнцем, льющимся в пыльноватое окно. Тёплый, теплее, чем ноги у Дина. И дрожь – это не пол, это дрожит жилка под коленом.

Невероятным усилием Винчестер оттолкнулся от кровати – вверх. Подушка, пистолет и блокнот с эскизами полетели за борт. Зато он смог снова достать перекладину своего верного подспорья. Он очень надеялся, что крюк способен выдержать полный вес его тела, а не только половину.

Крюк покряхтывал от напряжения, но выдерживал. Или это покряхтывал Дин? Сам-то он разницы не чувствовал. Зато чувствовал, как трутся бёдра о край матраса, когда он тянет своё тело вверх, чувствовал, как ступни нащупывают опору и…

Они завопили одновременно – кот и Дин Винчестер. Почему завопил кот – неизвестно, возможно, за компанию. А Дин завопил потому, что в пояснице выстрелила резкая, жгучая, благословенная боль. Он орал благим матом и давился счастливым смехом, и, кажется, слезами, но это вполне мог быть и пот, градом хлынувший по его лицу. Ноги до самых пяток прошили огненные стрелы, но это не имело значения.

Он стоял. Пусть завывая от боли, пусть не в силах сглотнуть слюну, которая текла по подбородку, но стоял. И не было в этот миг во всём мире никого счастливее, чем он.

Что бы сделал потом нормальный человек?

Разумеется, улёгся бы обратно так осторожно, как только смог, и постепенно разрабатывал чудом ожившие конечности в ожидании брата.

Что сделал Дин Винчестер?

Правильно. Он пошёл кормить кота.

Пошёл, конечно, громко сказано. Перемещения его сначала вдоль кровати, а потом по стенке, с перехватом за всё, за что в принципе можно ухватиться, сопровождались взрывами отборного мата в адрес мантикоры, кота, демонов (это уж точно за компанию), Сэма, который не умеет врать как следует, доктора и себя родного, урода колченогого. Кот вьюном вился рядом, заглядывал в глаза и подмявкивал в особо выразительных местах.

На кухне Дина выручила газовая труба, тянувшаяся от дверного проёма до окна. Он почти прополз по этой трубе, разъезжаясь нетвёрдыми ногами по скользкому покрытию, имитирующему ореховый паркет. В пояснице, под крестцом уже не стреляло: там медленно проворачивался отравленный нож. И даже ругаться больше не было сил.

На подоконнике маячила первая цель: банка кошачьих консервов. Вторая находилась под подоконником – пластиковая миска ядовито-розового цвета с надписью «Я люблю свою киску». Банку Дин смог взять далеко не сразу: сведённые от сверхъестественного напряжения пальцы бастовали. Как ни странно, но колечко на крышке он сумел подцепить со второй попытки, и кошачий корм, больше похожий на содержание кишечника больного диспепсией, благополучно миновав миску, ляпнулся на пол. Брызги неаппетитной бурой жижи украсили кафель стены и Диновы ноги.

– Жри, скотина, – выдохнул Винчестер и уронил банку.

Кот, оглушительно мурлыча, обнюхал полулужу-полукучу своего любимого лакомства… и ушёл.

– Ах т-т-с-с-ы, п-п-падла п-п-полосатая!.. – Дин почти заскулил от боли и общей несправедливости, повиснув на трубе и колотя ладонью по бежевым плиткам кафеля. Пот заливал глаза. – Гадюка облезлая!.. Сука кошачья, звезданутая…

О том, чтобы идти назад, речи не было. Организм чётко дал понять, что это всё. Предел. Надо просто лечь на пол и дожидаться Сэма. Но Дин представил, как будет выглядеть, валяясь между плитой и окном, вымазанный в дерьмоподобном корме…

До табуретки всего два шага. Блин, до Папуа - Новой Гвинеи и то ближе. Зато рядом на столе стоит едва початая бутылка с очень заманчивым содержимым. Сэм, засранец, прикладывался, но всегда ставил сосуд так, чтобы его не было видно с Диновой кровати. И мелкий гад получит ещё и за это.

***

Зажимая рваную рану на плече, Сэм растерянно стоял посреди комнаты. Пульсирующая боль, игравшая первую скрипку всю дорогу, отошла на задний план и испуганно притихла в кулисах.

Он опоздал. Он очень спешил, вломился в логово твари без предварительной подготовки; получил когтями по плечу, очень глупо получил, как пацан зелёный; разрядил обрез с серебряной картечью в раскрытую пасть мантикоры в футе от своего лица; гнал как сумасшедший… И опоздал.

Дурные предчувствия навалились и не отпускали с того момента, как Дин нажал отбой. Что-то более серьёзное, чем некормленый кот, слышалось за саркастическим: «Пока, охотничек». Что-то Дин хотел ему сказать, что-то важное, но он – идиот, трижды идиот! – влез со своим сотрясением, обидел брата, не выслушал до конца.

И вот теперь… Пустая постель. Содранные простыни, перевёрнутые этажерки, «беретта» отброшена прочь. Дин сопротивлялся, о, в этом нет сомнений, но что он мог сделать, беспомощный?!

Сэм несколько раз с шумом вдохнул и выдохнул, стремясь вернуть самообладание. Жестокий диссонанс несовместимых понятий «Дин» и «беспомощный» вызвал короткое головокружение.

Так. Крови нет, тела нет, и это – надежда. Вряд ли они – кем бы они ни были – забрали бы с собой труп. Это чересчур даже для Желтоглазого. Следовательно, Дина утащили потому, что хотят чего-то от него, Сэма. Значит, поторгуемся. Значит, будем ждать вестей.

На кухне что-то звякнуло.

Сэм, метнувшись пружиной, молниеносно подхватил с пола пистолет. Но тут же опустил руки, положил оружие на кровать.

У них Дин.

Так что без глупостей.

Любые условия. Любые.

Дин сидел на табуретке и был пьян настолько, что держать глаза открытыми мог, только наморщив лоб. Кот сидел у него на коленях с таким видом, будто понятия не имеет о своём местоположении. Будто существовал между ним и человеком некий микрометровый пространственно-временной зазор, разделяющий их на века и парсеки. Две пустых ёмкости – из-под корма и из-под виски – валялись посреди кухни.

– Ты как тут… – еле выдавил Сэм. Губы и язык шевелились невпопад, надёжно замороженные дикой смесью страха, облегчения и чувства ирреальности. Чудо, с невозможностью которого он успел смириться, издевательски ухмылялось и корчило рожи.

– Зв-в-верик, – Дин тоже видел эти гримасы, но был слишком пьян, – ку-у-ушть прсил… Не пкрмил, ты, зсранц, коте-ик!-у, а он кынсервочки хтел… Всё сжрал, падла плсата…

И он махнул рукой в сторону окна. На гладком полу под подоконником можно было различить разводы чего-то липкого даже на вид, но какое дело Сэму было до такой ерунды?! У него шла кругом голова, а перед глазами плясали разноцветные мушки.

– Я… – выговорил он хрипло и тихо, – я буду убирать, если он нассыт в Импале.

Кот соскочил с насиженного места и ушёл на променад. По пути он боднул Сэма лбом в колено, на секунду приняв позу геральдического зверя единорога.

Джордж примчался по звонку со скоростью торнадо. Сэм, последние силы потративший на перетаскивание брата в комнату, глупо улыбался, глядя как врач колотит Дина молотком по коленям, нажимает что-то у щиколоток и изумлённо матерится по-латыни. Сэму очень хотелось сказать Джорджу много хороших слов, но от стресса и потери крови он мог только глупо улыбаться. Получили они, конечно, оба. И за мантикору, и за кота, и за фамильный кретинизм… Но обоим было пофигу.

Док мстительно затянул Дина в корсет, а Сэма обколол антибиотиками, обезболивающим и транквилизаторами всюду, куда только достал. Дин в процессе экзекуции длинно и путано рассказывал про голодающего котейку и бессердечного брата, потом желал немедленно приступить к монтажу инвалидного кресла, которое, по его словам, будет выдавать сто миль в час за пять секунд на грунтовой дороге, и клялся, что будет на этом кресле ездить из принципа. Он вырубился на полуслове, а Сэм, пока ему зашивали дыру на плече, попытался объяснить, как всё получилось с мантикорой, но вместо этого почему-то рассказал про вендиго, тоже не очень внятно и последовательно.

Джордж махнул рукой и велел закрыть за собой дверь.

***

Они пробыли в этом задрипанном мотеле ещё неделю.

Формально – чтобы понаблюдать за Дином и его спиной, хотя уже через три дня док сказал, что на нём пахать можно, и отобрал корсет к немереной радости старшего Винчестера.

Фактически – они ждали кота.

Но кот ушёл навсегда.

Они вообще часто уходили, не попрощавшись, очень разные, случайные и нет, люди и нелюди… Те, кого посылала Дорога своим рыцарям в ответ на безмолвный, отчаянный, разрывающий небо надвое крик:

– Господи, это выше моих сил!

Моменты бессмертия

Примечание: Герои взяты из франшизы "Горец" (да-да, МакЛауды, бессмертные, "В живых останется только один"), из пьесы Е. Шварца "Обыкновенное чудо" и народных сказок.

1.

Сайлас никогда не видел, чтобы Каспиан так обхаживал хоть кого-то, а Каспиану случалось встречать на жизненном пути царей и рок-звёзд. И ни перед кем он не стелился.

А тут – паршивый старикашка, длинный, тощий, лысый и не очень чистый. Бессмертный, правда, но почему этот факт должен удивлять Каспиана? Он что, Бессмертных никогда не видел?

Фу-ты, ну-ты. И пивка подливает, и улыбается чуть ли не заискивающе, и слушает с открытым ртом. Может, на великого мудреца напоролся? На брата иногда находила охота поболтать с кем-нибудь, у кого ум на сторону свёрнутый.

Сайлас прислушался, напрягая острый свой звериный слух. Выделил из гомона вечернего бара монотонно-скрипучий голосок. Прожёвывая каждую вторую букву, старикашка плёл что-то о деньках своей юности, воткнув в стойку острые локти. Обычный бред, до которого охочи все старые пердуны, если есть свободные уши. Надо ли удивляться, что его всё-таки кто-то пристукнул в старости – кто способен выносить этот глупый скрежет дольше пяти минут?

Каспиан, видимо, мог. Но зачем?

Может, он хочет старикашку подпоить и снести ему голову по-тихому, чтобы тот даже сообразить ничего не успел? А что, вполне в духе умного братца.

Успокоившись этой мыслью, Сайлас заказал себе водки и стал ждать, пока Каспиан наговорится. Подходить и включаться в беседу он не желал, поскольку засранные мозги ему, в отличие от Каспиана, жизненная сила старикашки не компенсирует. Он успел трижды повторить заказ, пока, наконец, старикашка не засобирался. Краем глаза Сайлас отметил, что за выпивку расплатился Каспиан. Собутыльники расшаркались, будто на дворцовом приёме, и дедок бодрым шагом покинул бар. Каспиан остался сидеть. И не пошёл догонять через минутку, как было бы по понятиям. Сидел себе, перекатывал в стакане остатки пива. Задумчивый такой, грустный. Бледный даже.

Сайлас взял свою стопку и протолкался к стойке.

– Что, братец, старость надо уважать? – ехидно спросил он, ничуть не сомневавшийся, что его давно заметили и срисовали.

Каспиан, не оборачиваясь, ответил так, что зародившиеся было сомнения в его душевном здоровье расточились бесследно.

– Так чего ты ему башку не срубил? – удивился Сайлас.

Каспиан выматерился ещё раз.

– Четыре раза, – выплюнул он вместе с измочаленной зубочисткой.

– Что – четыре раза? – не понял Сайлас.

– Рубил голову. Четыре раза. За себя, за тебя и за Кроноса с Митосом, чтобы мало не было. Здесь же, на заднем дворе.

Сайлас забыл вылить водку в пасть, и брат с успехом проделал это за него. И влил, разумеется, не Сайласу. Но тот не заметил.

– Брешешь! Так не бывает! Он же Бессмертный!

– Ещё и какой, – ухмыльнулся Каспиан, слегка расслабившись. – Никакой Передачи и в помине. Голову подбирает, сука, на место привинчивает и хихикает. Пробуй, мол, добрый молодец, ещё. А потом, говорит, я пробовать буду. Но что-то мне не захотелось, чтоб он пробовал. Вот мировую и выставил. Фу, до сих пор не по себе.

Сайлас машинально кивнул бармену на свой пустой стакан.

– Ну дела, – протянул он. – Слушай, а ты у него под пивко не выведал, как такое можно и себе устроить? С многоразовой головой?

– Какое там, – махнул рукой Каспиан. – Спрашивал, конечно, со всех сторон подъезжал.

– А он?

– Говнюк старый. Сказки мне рассказывал. Утки какие-то, зайцы с яйцами… Два часа голову морочил, представляешь?! Знал бы – как, угрохал бы урода.

– Выясним, – убеждённо сказал Сайлас. – И не таких угрохивали, братишка. Земля маленькая, ещё встретимся.

– Ещё встретимся, – повторил Каспиан тепло и вдруг положил ладонь Сайласу на плечо. Сжал, словно благодаря за поддержку.

Расчувствовавшийся Сайлас накрыл его руку своей.

Хрен с ним со всем. Ведь никакая неотрубаемая голова не заменит руки брата на плече.

2. – Взяли, да и обвенчались, дурачки такие.

Дункан выбрел к этому трактиру случайно, даже не знал, что на этом пути стоит трактир. Он и пути-то не видел, ослеплённый жестокой метелью. Ледяная корка наросла на губах, и кровь не струилась в жилах, а медленно-медленно оползала вниз, приглашая прилечь в мягкий сугроб и проспать до весны. Медведям и Бессмертным такой сон не причинит вреда. Что для тех и других пара выпавших из жизни месяцев?

Но медлить было никак нельзя. Если бы можно, то никакие силы не сорвали бы Дункана из тёплого жилья в эту треклятую метель. Но жизнь хорошего человека болталась на ниточке, и только Дункан мог успеть в забытое богом село, где прятался от Игры Поль. Не позднее завтрашнего вечера надо быть там, иначе…

Проклятый лес. Проклятый мороз. Проклятый заглохший мотор – он сдался раньше Дункана, и то, что машина была английской модели, шотландца не утешило. Но и он не дошёл бы.

Окна трактира теплились мягким живым светом. Вьюга с наслаждением крутила подвешенную на цепях вывеску. «Эмилия», – с трудом прочитал Дункан вырезанные на доске буквы. Стучать не было сил, и он просто навалился на дверь окоченевшим телом. И сполз внутрь дома. Дверь оказалась не заперта.

От тепла он, кажется, всё-таки умер ненадолго. Очнулся на полу в сенях, услышал голоса. Точнее, один голос. И ощутил Присутствие – сильное, уверенное. На миг испугался, что до Поля добрались раньше, но потом подумал, что, раз очнулся с головой на плечах, то всё не так плохо. Хотя в данный конкретный момент Дункан даже не мог решить, было бы лучше с головой или без, потому что последняя вела себя по-свински. Болела, кружилась и халтурно фокусировала зрение. Дункан как можно тише поднялся на ноги, крадучись, подобрался к следующей двери, что вела в жилые комнаты.

– И пусть, и пусть!

Грузный человек сидел за столом, сгорбившись над пишущей машинкой. Пламя в очаге пускало блики на обширную его плешь и алыми отсветами резвилось в стёклышках круглых очков. Очаг был единственным источником света в большой комнате.

– Спи, родная моя, и пусть себе, – сказал, улыбаясь, человек. У него заметно дрожали руки.

Он не видел вокруг себя ничего и никого. Ни Дункана в дверях, ни остальных Бессмертных, столпившихся вокруг стола. Лысый король, хлыщ в напудренном парике, нежная принцесса, высокий юноша, при взгляде на которого почему-то сразу вспомнился МакЛауду древний безумец Урсус… Их было много, Дункан всех не рассмотрел. Они тоже не обращали внимания на гостя.

– Я, на свою беду, бессмертен. Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки. А пока – ты со мной, и я с тобой. С ума можно сойти от счастья…

Он был счастлив, действительно счастлив, хотя ни хрена он не был Бессмертным, смертным он был, немолодым и очень нездоровым, единственным смертным человеком в этой жарко натопленной комнате.

Человек говорил и стучал по клавишам в такт словам. На лица Бессмертных ложились тени ровных строчек, будто человек писал на проекторе волшебного фонаря. Дункан со странным суеверным страхом следил, как искажаются буквы, становятся голубым светом, чистой энергией, и впитываются в плоть Бессмертных. Голова кружилась всё сильнее, и откуда-то потекла музыка – таинственная и жутковатая, как понимание невозможного.

– Добрый вечер, я… – начал Дункан, чтобы не заорать.

Бессмертные начали поворачивать к нему лица – красивые и уродливые, заурядные и незабываемые. Медленно, как под водой. И так же медленно проступало на этих лицах узнавание, от которого слова застряли у Дункана в горле.

Музыка в голове грохнула медью литавров, в глазах потемнело и Дункан сполз на пол по дверному косяку. Неровный ритм машинки и ставшее невнятным бормотание – последнее, что он запомнил перед тем, как тьма стала беспросветной.

*

Бред, конечно же, это оказался бред. Видения замёрзшего почти (или не почти) насмерть мозга.

Второй раз Дункан пришёл в себя на диване в холле гостиницы, укрытый кучей одеял и пледов. Рядом суетился хозяин отеля «Эмилия» – нормальный Бессмертный, отличный мужик и отныне его друг Эмиль. Он грел вино и сыпал в него, не жалея, сахар и пряности. И Поля он знал, и сказал, что поутру они поедут к нему на снегоходе. Прогноз погоды обещал, что к утру метель утихнет.

Никаких пишущих машинок и прочих мистических явлений. Старый, но крепкий дом, налаженный бизнес. Надёжный приют всем странникам, даже если они вваливаются, не постучав. «Никогда не запираю двери в метель, – сказал Эмиль. – Из-за воя ветра могу не услышать звонка, поэтому не запираю».

Удивительно, но Дункан сумел забыть те видения довольно быстро – навалились заботы, да и побегать пришлось изрядно. А о дурацких книжонках Кэролин Марш он и раньше-то никогда не вспоминал.

_______________________________________________________________

В тексте использованы цитаты из пьесы Е. Шварца «Обыкновенное чудо».

3.

Мистер Нэш – настоящий джентльмен. Все его немногочисленные соседи, включая миссис Коллинз, уверены в этом непоколебимо. И все они знают, что один день в году мистера Нэша лучше не беспокоить. Этот день наступает в сентябре, но число каждый раз иное. Миссис Коллинз, довольно наблюдательная особа, заметила, что Луна в этот день всегда в первой четверти, но какой смысл этому придать? Миссис Коллинз теряется в догадках.

В этот день мистер Нэш отменяет все встречи, закрывается в доме и не выходит до следующего полудня. И снова – безупречный джентльмен, разве что вздрагивает до вечера от резких звуков и закрывает свою лавку древностей чуть раньше обычного.

Пустяк, у всех свои причуды, но миссис Коллинз иногда кажется, что в эту сентябрьскую ночь затворничества она слышит вой, который, словно невесомый, тончайший дым расходится от коттеджа мистера Нэша. Миссис Коллинз плохо спит в эту ночь. Точнее, мечется по кровати в некой полудрёме. Ей снится мистер Нэш. В целом нет ничего удивительного, что пожилой вдове снится молодой привлекательный мужчина, которого она видит каждый день и который неизменно любезен с ней. Это естественно, разве что немного неприлично.

Но эти зыбкие, точнее, зыбучие, как песок, сны не имеют ничего общего с приятным возбуждением. Мистер Нэш из сентябрьских снов напивается, как последняя скотина. Он глушит дешёвое виски, как воду, и меняется. Сквозь безупречный образ джентльмена проступает нечто настолько далёкое от цивилизованного двадцатого века, водопровода и замороженной пиццы, что миссис Коллинз скулит от страха.

Дикарь, полуголый варвар, мистер Нэш скалится на молодую Луну и разговаривает с призраками.

– Я люблю тебя, Хизер, – почти беззвучно воет он на древнем наречии, которого миссис Коллинз не знает, но во сне понимает прекрасно. – Даже смерть не в силах нас разлучить. Ты бессмертна, пока живу я.

Он вспарывает себе ладонь грубой бронзовой поделкой – не то заколка для волос, не то фибула, миссис Коллинз не может рассмотреть – и ухает безумным филином, когда кровь заливает его руку до локтя, стол и ковёр. Он лижет кровь, как животное, и снова воет бесконечную песню. Мистер Нэш приносит свою кровь в жертву неведомым богам, и они всегда отзываются в первое новолуние сентября. По спиральной лестнице к окнам дома мистера Нэша спускается золотоглазая богиня. Миссис Коллинз рассматривает её, совершенную и чуждую, замирая от восторга.

А потом по велению золотоглазой приходит Хизер. Её видит только мистер Нэш, но её присутствие ощущается столь же чётко, как дуновение холодного ветра с реки.

Они танцуют, и он снова смеётся, только уже тихим счастливым смехом. Он светится нежностью и выглядит совсем юным.

Дальше миссис Коллинз засыпает крепко и наутро почти ничего не помнит. Наблюдательная и неглупая женщина, она не улавливает никакой связи между забытым сном и желанием непременно сегодня сходить к Джиму, хотя была у него совсем недавно. Миссис Коллинз даже мысленно так и не привыкла добавлять «на кладбище». За семь лет так и не привыкла.

– Вот и я, Джим, – говорит она, присаживаясь на скамеечку у аккуратной могилы. – Ты скучал? Я очень скучала. Сегодня забегала Норма. У неё родилась внучка, представляешь? На этот раз её младшая, Винни, расстаралась, та, что в Чикаго уехала. Назвали Джулией. Конопатая, как Норма. Вечером пропустим с ней по рюмочке по такому случаю. А Биллингсы собрались на курорт…

Она улыбается и рассказывает новости за две недели, не замечая, конечно же, что её глаза в мягких лучах осеннего, ещё тёплого солнца отливают бессмертным золотом.

… самих утопающих

Примечание: крошечный эпизод между книгами "Двенадцать стульев" и "Золотой телёнок" И. Ильфа и Е. Петрова.

Крылья свисали мокрыми тряпками, и смертный грех уныния неумолимо наполнял бессмертную сущность. Ангел тупо смотрел на агонизирующее тело и расплывающуюся по полу лужу крови. Кровь была оглушительно-алой, и сей цвет свидетельствовал о могучем здоровье умирающего человека.

– Решительно такого не могло случиться, – пробормотал ангел, виновато отводя взгляд от прискорбной картины. – Ну просто решительно не могло.

Да, тощий сломленный старик на источник неприятностей не тянул, заподозрить его было практически невозможно. Любители чёрно-белых досок и деревянных коней, к примеру, представляли куда более явную угрозу. Но тогда ангел успел загнать эту орду на левый борт, чтобы катер перевернулся. А как изящно он разрулил ситуацию с алчным священником? Правда, хранитель Фёдора Вострикова по итогам разбора полётов затаил некоторое хамство, но не надо было щёлкать клювом. Небеса – это вам не пансион благородных девиц, тут в оба смотреть надо! Мастерство – вот что главное. Между прочим, каждый раз подгонять в нужную точку этого бубличного болвана было ой как непросто. О юности подопечного вообще лучше молчать – всё равно никто не поверит, как приходилось изворачиваться. И ничего, справлялся же! А тут… Все труды – чёрту под хвост. Человеческий фактор, чтоб его благодатью через аналой.

И никто не будет слушать оправдания. Особенно не будет архангел-куратор. И посему впереди – беспросветный выговор с занесением в чёрный список и прикрепление к какому-нибудь люмпен-пролетарию, которого храни – не храни, а он всё равно до срока окочурится. Или, того хуже, к герою прицепят. Люмпен хоть инстинкты имеет, а эти на амбразуры сигают с радостными воплями… А если романтическая барышня с суицидальным комплексом?..

И так всё глубже и глубже, до самой стратосферы.

Но изменить уже ничего нельзя. Вспоротое горло – более чем веская причина для смерти.Остаётся только махнуть рукой и лечь на крыло.

– Эй, почтеннейший!

Ангел вздрогнул. Медленно обернулся. Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей в бесплотном подобии смотрел на него укоризненно.

– Поправьте, если я ошибаюсь, но, кажется, вы намерены цинично увильнуть от исполнения служебных обязанностей.

– Увы, – буркнул ангел, отворачиваясь, потому что, несмотря на тысячелетнюю закалку, так и не научился равнодушно переживать такие моменты. – Ничем не могу помочь.

– Да ладно. – Остап с любопытством глянул вниз, где из его тела вытекали последние божьи искорки. – Я понял, вы просто решили удалиться от дел и открыть артель «Пух и перья». Или в управдомы подадитесь? А что? Ангел-управдом – мечта любого жилищного товарищества. Особенно если надо мухой слетать в исполком по поводу прогнившей канализации. Знавал я, правда, одного управдома в городе Серпухове, который безо всяких крыльев…

– У тебя горло перерезано! – рявкнула, перебивая, будущая мечта жилтоварищества. – А Лазарь был исключением!

– До кондиции Лазаря я ещё не дошёл, – резонно, хотя и безнадёжно возразил Остап. – Современные средства реанимации…

И вдруг замер с открытым ртом.

– Это же общежитие студентов-медиков, сизокрылый вы мой! – заорал. – А ну-ка подвиньтесь, жертва предрассудков. За дело берётся профессионал!

Ангел отодвинулся. Похоже, кары небесные тоже отодвигались. Остап Бендер поддёрнул призрачные рукава гарусной жилетки Кисы Врорбьянинова и начал азартно разыгрывать сложившуюся комбинацию.

***

… Гражданин в фуражке с белым верхом, какую по большей части носят администраторы летних садов и конферансье… двигался по улицам города Арбатова пешком, со снисходительным любопытством озираясь по сторонам*.

-------

И. Ильф, Е. Петров «Золотой теленок»

Мысли о счастье

Примечание: маленькая вариация на тему "Пикника на обочине" А. и Б. Стругацких.

– Сдурел? – коротко спросил Мальтиец и встряхнул ушибленной кистью.

Вилли Гурски потёр затылок, об который, собственно, и отшиб руку Гуталин.

– Да что я такого сде-елал? – привычно, на одной ноте, проныл Вилли. Кивнул в сторону карьера. – Те сидят, и ничё, а я чё – хуже?

Вилли, трущобный крысёныш, взятый в обучение три недели назад, ещё не прекратил пробовать наставника на вшивость. Трогал остренькими, словно крысиные зубки, словами, прощупывал быстрыми глазками-бусинками – а вдруг получится что-то отгрызть, выгадать, подмять под себя? Мальтиец его не винил. Напротив, он знал, кого брал. Именно поэтому. Чтобы никакой, мать его, романтики, никаких, сука, благородных порывов. Но, похоже, и это не помогло.

– Ты хочешь с ними сидеть? – продолжил Мальтиец обмен вопросами.

– Так они же, ясный перец, желания придумывают! А я сразу загадаю, получу, и быстренько назад. За полчасика обернусь. Ну давай, Мальтиец, а? – Вилли быстро слизнул с узких, многажды расквашенных, штрихованных короткими шрамиками губ нечто невидимое, но, наверное, очень вкусное. – Безопасно же, все знают…

Действительно, дорога к Машине Желаний уже два года была совершенно безопасной – хоть на коне скачи, хоть сам коня на горбу вези. Постарался Рыжий, чтоб его. А крысёныш есть крысёныш. С первой ходки вернулся, даже кой-чего прихватил, так уже считает, что бога за бороду держит.

– Я предупреждал? – голос Мальтийца звучал обманчиво кротко. – Рассказывал?

– Ой, да будто в школе не наслушался, – ощерился Вилли. – Их слушать – ухи вянут, ей-богу. И ты туда же. Сам говорил, что Зона рисковых любит.

– Я такого не говорил. И… – Мальтиец запнулся. Вдруг расхотелось спорить, убеждать. Всё равно полезет, слишком глазёнки горят жадностью. Халява, ёпрст, куда же уходить? – Вали, если хочешь.

– Я мигом! – обрадовался Вилли, не ожидавший такой лёгкой победы. – Мухой! Туда и назад! – крикнул уже на бегу. – Подожди чуток, я сейчас!

Но Мальтиец ждать не собирался. Хотя минуту, наверное, постоял. Дождался, пока нечёсаная башка Вилли не скроется за краем карьера. Даже взобрался на ржавый бак, чтобы заглянуть вниз. Так и есть: с прошлого раза народу прибавилось.

Карьер был уже на две трети забит сидящими, стоящими, движущимися по кругу человеческими фигурками, более всего похожими на поломанные марионетки. Две тысячи? Пять? Больше? Да кто их считал. Рассмотреть среди них Рэда Шухарта теперь было невозможно.

Вилли бодро бежал, лавируя между людьми, к мерцающему золотом сердцу Машины. Пожалуй, сейчас он был счастлив предвкушением счастья. Ну, или того, что заменяло счастье трущобным крысёнышам. Он не вернётся.

Мальтиец спрыгнул с бака, подняв облачко мелкой и ржавой глиняной пыли. Развернулся к карьеру спиной и потрусил прочь. Ещё две вешки можно было не думать о дороге. Потом с «Счастливой тропы» придётся свернуть.

Эх, Рэд… «И пусть никто не уйдёт обиженный». Да кто же может быть не обиженным, если чьё-то счастье именно в его обиде и состоит? Или получил ты, к примеру счастье, а оно не такое, как мечтал? Или такое, но, оказывается, тебе другого было надо, а поезд-то – тю-тю. Обида ведь. Мировая несправедливость. Вот и сидят, неприкаянные, не могут уйти. Обижаются. Что едят? Почему не помирают?.. Зона, одним словом.

И новые всё лезут и лезут, сколько ни объясняй – никто не верит. А Машина – она машина и есть. Ей всё равно.

О, уже и вторая вешка.

Мальтиец вспомнил, что теперь тащить хабар придётся самому, и выругался. Здесь, на тропе, ещё было можно. Но как только свернул, когда полетела вперёд первая гайка, он захлопнул пасть и на замок запер. Зона не любит, когда трещат попусту.

И врут календари

Примечание: маленький эпизод к "Благим знамениям" Пратчетта и Геймана. Написано из хулиганских побуждений.

Капелька воды походила на бриллиант мельчайшей огранки. Кристально-чистая, она поймала искорку света и радостно играла ею, как котёнок – утащенной катушкой ниток. Искорка перекатывалась и скользила вдоль гладких поверхностей капельки, иногда замирая, но неизменно снова и снова приходя в движение. Раздробленные слоем воды вспышки-лучики ликовали и подмигивали. Из-за этого казалось, что за пределами капельки куда темнее, чем на самом деле.

Капелька воды была совершенной. В отличие от Кроули. С точки зрения Вельзевула, разумеется.

Рыжий отступник покачивался в воздухе над замершим в кресле Вельзевулом, едва опираясь локтем на каминную полку. В руке Кроули покачивалась хрустальная склянка, от которой так и разило святостью, а на горлышке склянки покачивалась та самая капелька, готовая в любую долю секунды сорваться и ляпнуться в центр лба окаменевшего Вельзевула.

Пожалуй, ещё пару тысяч лет назад Вельзевул рискнул бы скатиться с кресла в пятое измерение, чтобы уйти от опасности. Но… руководящая работа, знаете ли, особенно в сочетании с этими всеми смартфонами и службами доставки…

Вельзевул клятвенно пообещал себе, что непременно восстановит былую форму, если, конечно, останется жив.

Кроули зловеще ухмылялся и не издавал ни звука. Глаза рыжий сукин сын как всегда прятал за чёрными стёклышками дурацких очков. На нём не было ни перчаток, ни каких-то других средств защиты, но это ничего не значило. Он, серафим побери, мылся в святой воде.

– И что это должно означать, Кроули? – не выдержал Вельзевул, зачарованно провожая взглядом капельку.

– То, что мне нужна информация. – От звука голосов капелька вздрогнула и Вельзевул вместе с ней.

– Какая? – Вельзевул лихорадочно соображал, какие-такие разособенные секреты знает, но выходило не очень. Вряд ли Кроули интересовало, кто убил Кеннеди. Он и сам знает.

– Скажи мне, Баль, какого числа был создан этот сраный мир?

– Чи… сла? – от удивления Вельзевул начал заикаться. Недоумённо зажужжали упавшие было в обморок мухи.

– Ну да. – Кроули непринуждённо перекатился на другой бок, но склянка даже не дрогнула. Вот чьей форме можно позавидовать. – Второго, например, марта. Или двадцать шестого сентября? Четырнадцатого июля? Мне кажется, четырнадцатого июля была бы очень подходящая дата. Люблю лето.

– Кроули, ты окончательно сбрендил? – Мухи выроились огромным знаком вопроса.

– Давно, – радостно подтвердил Кроули. – Но позже, чем создали мир, поэтому и не в курсе. А ты должен помнить.

– Кроули, ты вообще можешь себе представить, какой тогда творился вселенский бардак? – Вельзевул попробовал привстать с кресла, но Кроули укоризненно поцокал языком и пощекотал бочок склянки свободной рукой. Повелитель Мух мысленно выматерился на финикийском и плюхнулся обратно. – Какие календари, Кроули? Земля и небо вперемешку!

– Баль, ты меня не дразни, – укоризненно сказал рыжий демон. – День творения был?

– Был. Не совсем день, тогда время иначе…

– Баль, ты меня не путай. Если день был, то у него было и число.

– Кроули, пошёл ты в козлиную задницу, считать научились гораздо поз…

– Вельзевул! Заешь тебя херувим! Ты мне голову не морочь! У меня от этого руки дрожат!

Хрусталь заплясал в длинных пальцах демона, а уж что вытворяла капелька…

– Сейчас! – взвизгнул Вельзевул, мечась взглядом по комнате в поисках хоть какой-то зацепки. – Минутку!!!

Мухи с дребезжащим гудением сбились в клин и метались параллельно ищущему взору.

– Быстрее!!! – заорал Кроули. Он тоже принял участие в хаотическом движении, но сосуд со святой водой, будь он проклят, оставался неподвижен точно над макушкой Вельзевула.

На стене висел позапрошлогодний календарь с зачёркнутыми, кроме четырёх последних, числами месяца апреля. Что должно было случиться? Может, конец света? Или выставка адских гончих? Сейчас не вспомнить.

– Двадцать седьмого апреля! – выдохнул Вельзевул. Мухи в изнеможении попадали кто куда.

– Не июль, – разочарованно сказал Кроули. – Жаль. Ну хоть не середина февраля, и на том спасибо. Благодарю, коллега.

Он залпом выпил содержимое хрустальной склянки и вдруг звонко хлопнул себя по лбу:

– Так это же завтра! Вон же написано! – воскликнул он и исчез в мгновенно вспыхнувшем портале.

Вельзевул на дрожащих ногах подошёл к календарю и зачеркнул ещё одну клеточку. Мухи ликовали.

*

– С днём рожденья тебя-а-а-а!!!

Азирафаэль подскочил от неожиданности и уронил толстую потрёпанную книгу. Книга, конечно же, сшибла чашку с чаем, и прекрасно заваренный напиток щедро оросил светлые брюки.

– Та-дам! – ещё громче завопил Кроули, выскакивая прямо из конторки. – С днём рождения, пернатый! Счасть-здоровь-пшлибухать!

– Э-э-э… – только и смог выговорить Азирафаэль. – А-а-а-а…

– Я точно выяснил, это сегодня! Так удачно вышло – буквально вчера спросил, а оно завтра. Ты ведь родился в один день с этим миром?

– Э-э-э… Да, кажется…

– Жалко, что не в июле, конечно. – Рыжий демон носился по магазинчику, время от времени что-нибудь роняя. – В июле, с тринадцатого по пятнадцатое, оттаивает моя любимая лужайка в Тибетских горах, но и двадцать седьмое апреля неплохо. А то, понимаешь ли, столько лет знакомы, а на твой день рождения ни разу не бухали. Непорядок! Да, это тебе.

Он протянул Азирафаэлю пустой хрустальный графинчик.

– Спасибо, – пробормотал ангел и опасливо поставил подарок на полочку с безделушками.

– Собирайся скорее, – торопил Кроули, – я подыскал чудный кабачок в Таиланде. Там подают потрясающую настойку на змеях и никаких блинчиков.

Азирафаэль обречённо отряхнул чай с себя и книги и потянулся за шляпой. Сопротивление было бессмысленно. Даже если он ткнёт Кроули носом в сегодняшнюю газету, где чёрным по белому написано «16 сентября», это мало что изменит.

Рождественская почта

Герои сериала "Сверхъестественное" братья Сэм и Дин, а также их приятель ангел Кастиэль празднуют Рождество в доме старого охотника на нечисть Бобби Сингера...

_______

Сэм мрачно смотрел на лося. Лось безмятежно улыбался.

Лось вообще выглядел настоящим философом. И если судить по внешнему виду, свидетельствовавшему о долгой жизни, полной тягот и лишений, у него на то были основания. На заваленном книгами, артефактами, обрывками бумаг, кофейными стаканчиками и пакетиками спитого чая столе лось смотрелся органично.

– Где ты это откопал? – неприязненно поинтересовался Сэм, отрывая взгляд от пыльной, траченной молью игрушки дюймов двенадцати в высоту. Левый лосиный рог болтался на ниточке, а из-под хвоста у него лезла вата. Из-за какой-то старой травмы плюшевой морды казалось, что сохатый ухмыляется. По мнению Сэма Винчестера, ухмылка выходила препаскудной.

Кас неловко переминался с ноги на ногу. Он начал догадываться, что сделал что-то не так, но в полной мере ещё не осознал.

Где-то под столом стонало, всхлипывало и повизгивало.

– Когда я вспомнил про человеческий обычай дарить подарки на Рождество, все магазины в округе оказались закрыты, а мне, ангелу Господню, не к лицу нарушать восьмую заповедь.

Под столом подозрительно притихло.

– А этот человек продавал разные вещи из коробки. Вещи были старые, но ты сам говорил, что дорог не подарок, а внимание. Там много чего было, и я не знал, что выбрать. Тогда продавец спросил, для кого предназначен дар, а я ответил, что для младшего в семье. Тогда он выбрал для меня это животное.

Дин под столом заколотил кулаками в пол и начал икать: смеяться он уже не мог.

– Прекрати, недоумок! – рявкнул Сэм, безуспешно пытаясь ногой достать брата. Каса пинать, к сожалению,смысла не имело.

– Ло-о-ось!.. – простонал Дин, откатываясь на безопасное расстояние. – Старьё-о-о-овщик!..

– Продавец сказал, что это самый рождественский подарок, который только может быть, – развёл руками Кастиэль. – Он сказал, что на таких ездит Санта-Клаус.

– Уй-й-й!.. – изнемог Дин, но его младшенького это не смягчило.

– Кас, ты знаешь разницу между лосем и северным оленем? – спросил он тоном, которым разговаривают с умственно отсталыми детьми.

– Конечно, – кивнул ангел с достоинством, – я даже принимал участие в моделировании.

– Тогда какого …?!

Кас вытащил из кармана плаща мятую и мокрую от стаявшего снега открытку. Предъявил Сэму. На картинке был изображён монстроподобный Санта с ряшкой особо опасного рецидивиста и несколько испуганных копытных, жмущихся к его ногам. Сэм был вынужден признать, что эти копытные действительно больше походят на лосей с перекошенными мордами, чем на оленей.

– Открытка была в подарок от фирмы, – пояснил Кас. – Поскольку я никогда не видел Санты, это оказалось хорошим подспорьем. Всё сходится, включая размер.

Дин предпринял героическую попытку вскарабкаться по ножке стола, но одного взгляда на выражение лица брата ему хватило, чтобы сползти обратно. Он опять оказался вне зоны досягаемости Сэмовых ботинок. Но Сэм уже придумал кое-что получше.

– А что ты для Дина приобрёл? – мстительно спросил он. – Старшим, я надеюсь, выдавали козлов. Или баранов.

Разом посерьёзневший Дин спешным порядком выбрался из своего укрытия. Судя по вытянувшемуся лицу, о собственном даре он не подумал.

Кас сдвинул на затылок красно-белый колпак, с которого свешивалась свалявшаяся мишура, и полез в дерюжный мешок, ещё хранивший следы прошлогоднего картофеля.

– С Рождеством, Дин, – старательно проговорил он, стараясь придать голосу праздничность. Точь-в-точь таким голосом объявляют остановки в нью-йоркском метро, но для ангела это, безусловно, являлось достижением.

– Сэмми? – придушенно обратился одаренный Дин, рассматривая своё сокровище. – Чем там, говоришь, ангела убить можно?

Но Сэм не смеялся. Он буквально пожирал глазами пухлый разлохмаченный том в руках брата.

– Что? – обеспокоился Дин и от греха подальше положил книгу на стол.

Но на столе она не залежалась: цепкие пальцы Сэма схватили её и принялись крутить и листать.

– Можно это будет мне? – робко спросил он. – Это же раритетный сборник, переиздание с рукописного трактата знаменитого экзорциста средневековья Бертрама Брауншвейгского… Даже латынь не изуродовали, надо же… А я тебе взамен лося подарю?..

– Спасибо, не надо, – очень поспешно ответил Дин. Даже от стола с лосем на всякий случай отшагнул. – Просто так забирай, считай, что это от нас с Касом подарок.

Растроганный Сэм прижал трактат к груди и сделал бровки домиком, выражая глубокую благодарность.

Кас с облегчением выдохнул, хотя ему-то дышать и не обязательно.

– Я и не думал, что всё так сложно, – пробормотал он. И добавил громче: – А давайте я вам покажу то, что купил для Бобби? На всякий случай. Потому что он точно знает, как убить ангела.

Винчестеры согласились сразу, предчувствуя веселье. Кас порылся в мешке и достал…

– Твою мать! – ахнул Дин. – Ну ты вообще чем думаешь, пернатый?!

Кастиэль начал детально объяснять, чем он думает, но его не слышали, и слушать не собирались.

– Кас, нахера Сингеру такая шикарная штука, как боевой нож с полуторасторонной заточкой и цельнокованой рукоятью с костяными накладками?!

– Я считал, что он собира…

– Это я собира! – страстно заверил Дин, выдирая из рук растерявшегося ангела вожделенную смертоубийственную железяку. – А Сингеру нужны только дробовик и… и… и лопата!

Почему – лопата, никто не знал, в том числе и Дин. Но его как раз это не смущало ни на грош.

– Ладно, – Кас отступил под таким напором. – Тебе виднее. Но что тогда подарить Бобби? У меня больше ничего нет…

Все посмотрели на лося. Вопрос повис в воздухе. У братьев тоже ничего не было, в Сингерскую берлогу они попали спонтанно, после не очень удачной охоты и не без помощи одного крылатого приятеля, так что…

В комнату ввалился краснорожий с морозца Сингер с ёлочкой в руках.

– Красотища какая, да, парни? – гаркнул он с порога, тряся деревцем и засыпая хвоей и без того неметеный пол. Настроение у Бобби было великолепным. Он обожал, когда на Рождество в доме собирались гости, а Винчестеры – особенно. Касу, впрочем, он тоже был искренне рад.

Парни усиленно закивали, приветствуя ещё один символ наступающего праздника.

И тут Сингер увидел лося.

Ёлочка стукнулась об пол.

– Это… откуда?.. – с придыханием спросил Бобби. Глаза у него были открыты широко-широко.

– А это тебе, – Дин, как всегда, сориентировался первым. – От нас всех.

И втянул голову в плечи на случай грядущего подзатыльника. Кас судорожно надвинул колпак по самый нос, а Сэм прикрылся латинским экзорцизмом. Но кары не последовало.

– Ло-о-осик, – нежно протянул Бобби, поглаживая зверику плюшевую мордочку. Веничная борода Сингера встала дыбом, потому что рот разъехался до ушей в самой блаженной улыбке. – Мой лосик…

Он бережно взял игрушку в руки, осмотрел со всех сторон. И вдруг полез лосику под хвост толстым пальцем.

Дин до того обалдел, что даже не засмеялся. Сэм сказал что-то очень тихо и невнятно, должно быть, по-латыни. Кас подсматривал из-под мишуры.

А Бобби извлёк из лосиной задницы свёрнутый в трубочку хрупкий от времени листок бумаги. Развернул и несколько секунд всматривался в неровные печатные буквы на нём. Осмелев, Дин подошёл к старому охотнику и заглянул через плечо. Прочитал каракули:

ДАРАГОЙ САНТА!

Я ВЕСЬ ГОД БЫЛ ПОСЛУШНЫМ. ДАЖЕ НЕ ДРАЛСЯ С ФРЭНКОМ ЕСЛИ НЕ ОН ПЕРВЫЙ.

ПОДАРИ МИНЕ ПОЛИЦЕЕСКУЮ МАШИНУ ПОЖАЛСТА.

БОББИ СИНГЕР, ШТАТ КЕНТУКИ

– Я его отправил к Санте с письмом, когда мне было пять, – мечтательно сказал Сингер. – Я очень хотел полицейскую машину с клаксоном и светящимися фарами, поэтому не доверился обычной почте Санта-Клауса, ну, которая в супермаркете. Там сидел старый пень Грувер, зеленщик, с косо привязанной бородой и уже хорошо подшофе. Я решил, что он моё, выстраданное нечеловеческой хорошестью, письмо потеряет, поэтому послал лосика.

– Но как?.. – выдохнул Сэм.

Бобби немного смутился.

– Э-э-э… как бы это… ночью открыл окно и запустил его с восьмого этажа в сторону северного полюса, – признался он. – И был уверен, что всё передали по адресу, потому что та самая машина была под ёлкой в то Рождество… Немудрено, я родителям все уши ею прожужжал…

Бобби замолк. Он поглаживал игрушку, он жмурился и вздыхал, вспоминая счастливого пятилетнего себя в тот далёкий сочельник.

Винчестеры и дружественный им ангел притихли, боясь сбить настрой. Такого Сингера они ещё не видели.

– Потом я только горевал, что лосик не вернулся, хотя и обещал, – вынырнул из глубин памяти Бобби. – Думал, что тот замёрз, заблудился… А вот он когда, оказывается, вернулся… Признайтесь, это Кас свою магию применил?

Отпираться было бессмысленно.

– Он, – подтвердил Дин. – При доставке слегка сбились адресные настройки, но мы всё поправили.

– Спасибо, парни, – голос Сингера подозрительно дрогнул, – это лучшее моё Рождество за последние двадцать пять лет… Курица уже в духовке, поэтому давайте ставить ёлку.

Откуда-то с чердака он достал картонную коробку с древними, как Ноев ковчег, ёлочными игрушками. Пока Дин подначивал братца по поводу того, что ему не нужна лестница, чтобы укрепить звезду на верхушке хвойного деревца, а Сэм добродушно огрызался, Бобби достал из коробки стеклянную фигурку ангела.

– Держи, пернатый, – сказал он, протягивая немудрящее ёлочное украшение Касу. – Не похож, конечно, ни хрена, но всё-таки тоже ваш.

Кастиэль некоторое время созерцал презент, потом, к огромному облегчению Дина, поблагодарил кивком и бережно спрятал фигурку во внутренний карман плаща.

Курица, разумеется, подгорела, гирлянда не включилась, а пиво никто не догадался поставить в холодильник или хотя бы на крыльцо… одним словом, это было самое настоящее Рождество. Из тех, куда хочется возвращаться снова и снова верхом на плюшевом лосе с безграмотной детской запиской в заднице.

Возвращение Колобка

Возвращение Колобка

(Пьеса районного ТЮЗа)

На сцене Лиса – толстая угрюмая тётка в красном сарафане. В зале – трое детей и два капельдинера. Играет печальная музыка.

Лиса. Ам, и съела Колобка! Он-то думал, что самый хитрый, а я хитрее! Голос за сценой. И дальше что? И талию испортила, и песенку спеть некому. Лиса (прижимая лапы к бюсту). Заткнись про талию, Зинка. Сама-то… (спохватывается) Ой, бл… ой, а ты кто? Голос (завывая). Я твоя совесть! Лиса (заглядывает во все углы сцены). И где ж я умудрилась тебя подцепить, зар-разу? Вроде из моих знакомых никто совестью не страдает. Голос. А Колобок? Про Колобка-то забыла?! Лиса. Про него ничего не знаю, может, у него совесть и была. (В зал). Дети, была совесть у Колобка? Был Колобок хорошим?

Одно дитя кричит «Да», второе – «Нет», третье увлеченно режется на мобильнике в «Принца Персии».

Лиса (импровизирует). Ага, не знаете! А мы сейчас отправимся в путь и выясним, была ли совесть у Колобка путем опроса свидетелей. От кого он там, говорите, уходил?

Первое дитя из зала: От Годзиллы! Второе дитя из зала: От Кинг-Конга! Сам ты Годзилла!

Лиса. От Зайчика, говорите? Сейчас мы его найдем и спросим! Голос. Да вот он, убоище твоё, лезет!

Под бодрую фонограмму на авансцену вылетает вдрабадан пьяный Заяц.

Заяц. О! Люсенька! А я думал, ты на сцене! Лиса (тихо, с ненавистью). На сцене. И ты тоже, гадёныш. Дома поговорим. (громко) Здравствуй, зайчик! Заяц (в панике путает пьесы). Лиса-Лиса, убирайся из моей избушки лубяной – Ик! – А то я Рака-Неборака позову! Лиса (страшным голосом). Какого Рака, Зайчик?! Он что, тоже с Колобком встречался?!

Приближается к зайцу явно с недобрыми намерениями. Заяц прячется за макетом пня. На сцену по-пластунски выползает помреж с красными шлепанцами, напяленными на руки. По-видимому, он собирается спасать спектакль. Музыка глохнет. В зале просыпаются капельдинеры.

Помреж (голосом человека, которому уже ничего не страшно). Я – Рак-Неборак! Кто тут Зайчика обижает? Лиса. Да кому он нужен в жо… то есть я его только хотела спросить, был ли хорошим Колобок? А то я его съела, а меня теперь совесть мучает! Помреж (радостно). Да, встречался я с Колобком! Когда он ручеек переплывал! Заяц (из-за пня, ехидно). И что, не раскис в ручейке Колобок-то?

Помреж швыряет правый тапок в Зайца. Дети в зале хихикают, капельдинеры аплодируют.

Лиса. А совесть у Колобка была? Или в ручейке утопла? Или в водке, как у кое-кого? (заглядывает за пень). Помреж. А как же! Он мне песенку спел, про Бабку с Дедом рассказал. Обещал, что вот погуляет немного, и к родителям своим обязательно вернется. Вот такой он совестливый, наш Колобочек! Заяц. Собирался он, как же, прям к обеду! У Волка лучше спросите! Лиса (воодушевляясь, потому что дальше текст знакомый). Волчок, серый бочок, где ты? Волчо-ок!

Тишина. Слышно, как Заяц за пнём обещает Люське, что он ей еще покажет, и она у него еще попляшет.

Лиса. Волчик-братец! Где ты? Дети, давайте позовем Волчика!

Дети вразнобой зовут Волка. Волк выскакивает на сцену что-то дожевывая и утираясь под маской. При виде помрежа на карачках и в шлепанце Волк впадает в ступор.

Лиса. Волчик-братец, помоги нам решить, хорошо ли я сделала, проглотивши Колобка? Он, конечно, булка простая, да так славно пел, что теперь меня совесть мучает. Волк (мучительно вспоминает слова). Э-э-э-э… Да какая разница, раз уже съела? (от культурного шока Волка несет, но остановиться он не может) Игорь Ильич, вы вот скажите, вы же с Дмитрий Семёнычем это колобочное продолжение трезвыми писали. Как Лиса может вернуть Колобка, если она его съела? Лиса (сатанея внезапно и бесповоротно). Рожу?! Да?! Рожу я вам теста кусок?! Или Кольку-обалдуя, Колобоню нашего, который тут в последнем действии будет под Иво Бобула выламываться?! Заяц. Это гротеск.

Помреж, натура тонкая и творческая, от неожиданности начинает рыдать. Сквозь рыдания можно разобрать слова: «экзистенциальная сущность, метафизическая колобковость и когнитивная перципация».

Голос из зала: А Годзилла когда будет?

Помреж (вытирая сопли). На Годзиллу у нас денег не хватит. Но он вполне может порычать за сценой. Волк. А Колобок окажется злым пришельцем из далекой-далекой галактики! Заяц. А Люська его схарчит и… Лиса (вдохновенно). …и станет супергероиней – Фоксвумен! Зинка – Голос Совести. А я буду ее вдохновлять, направлять и поддерживать в трудных ситуациях! Заяц. Тебя только послушать, блин. Зинка. Да, если б Люся меня послушалась двадцать два года назад, не маялась бы сейчас с тобой, бездарем и алкоголиком. Лиса. А он не бездарь, он теперь будет рыцаряйцем! Его же Колобок тоже по дороге облучил. Все. Кем?! Чем?! Лиса. Ну, сокращенно от рыцарь и заяц, понял-нет? А облучил – лучами для мутации, ну, как у всех этих!.. Волк. А можно мне тогда побыть благородным оборотнем? Лучше всего принцем… Помреж. Меньше барона в любом случае не выйдет. И мы спасем настоящего Колобка из лап… э-э-э… Кощея Бессмертного, потому что Василь Николаевич без ролей сидит, а он старенький, еще заболеет от безделья.

Актеры, помреж и зрители бурно обсуждают будущий сценарий. Третье дитя из зала: А когда будет спектакль?

Помреж. Через месяц. Нет, через две недели – обязательно. Приходите, вход на премьеру будет бесплатным!

Главбух (из-за сцены). Только для детей до года!

Актеры раскланиваются, и под песню Т. Шаова «Сказки нашего времени» покидают сцену. Аплодисменты. Занавес. Экзистенциальная сущность Колобка благостно улыбается из ложи.

2012 г

Купер и Сиди

Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред.Робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому или Второму Законам.А. Азимов

Девочка читала яркий журнал. Иногда хихикала. Купер напряг зрение и разочарованно дёрнул ртом. Комикс. Разумеется, комикс. Куча аляповатых картинок и десять слов на страницу.

Бу-у-у! Вз-з-з-з! Вау!

Тьфу.

Купер не считал себя снобом, отнюдь. Просто не понимал, как можно пренебречь сокровищами человеческой мысли в пользу вот этой беспросветной тупости.

Из кабинета окулиста выглянула приветливая круглолицая женщина средних лет. Её улыбка была милой и почти настоящей.

– Господин Купер? – Она безошибочно отыскала глазами нужного человека в довольно большом холле Принстонской муниципальной клиники. – Доктор Хидер вас ожидает.

Купер закрыл и аккуратно спрятал в портфель томик Флобера и поспешил на зов.

*

– Ерунда, полная ерунда! – горячился Купер, с аппетитом наворачивая пасту с соусом карбонара. – Этот доктор Хидер абсолютно некомпетентен. Я ему говорю, что в моём роду у всех после сорока пяти снижается зрение, мне бы очки, а он…

– Надо сходить в другую клинику, дядя Джек, – вторила Селин, подливая вино в бокалы. – В частную, к нормальному специалисту. В муниципальную вполне могут с улицы по объявлению набирать.

Купер засмеялся старой шутке и выпил. Всё-таки у него очень милая племянница. И вообще хорошая семья. Своих детей нет, но сестриных он любит ничуть не меньше, чем любил бы своих. И Селин, и Питера, и даже засранца Тайлера.

– Ну, если так, – сказал он, ещё улыбаясь, – то не всё потеряно. По крайней мере, они смогли прочитать объявление. А вот того, кто делал твою футболку, явно по комиксам принимали на работу. «Вяленые – моя семья», это же надо такое написать.

Селин расхохоталась и расправила футболку.

– Зелёные, дядя Джек. Ты не рассмотрел. Очки тебе точно нужны.

Почему-то пробрал озноб. Зелёные, конечно, зелёные. Мог бы и догадаться, Селин в последнее время просто помешана на экопроектах. Завтра с утра… нет, сегодня же надо записаться в «Опти-клиник». Купер начитался о них самых лестных отзывов.

*

Макулярная деградация. Нет, дегенерация.

Такое бывает у стариков.

Но Купер же не старик… Ему всего сорок семь!

Аномалия. Тоже бывает.

Доктор Аллен очень долго и подробно объяснял, напоминая матёрую гадалку. «Что было, что будет, чем сердце успокоится». Муниципальный доктор Хидер отделался скороговоркой, у него пятнадцать минут на пациента.

Это не смерть, терпеливо повторял широкоплечий дядька в зелёной униформе, это всего лишь – в самом худшем случае – слепота. Может даже неполная. И мы будем бороться, мы сдержим её на много лет.

До Купера доходило медленно. «Всего лишь?! – взвился он, когда дошло. – Я же читать не смогу! Это… это… вы не понимаете! Это мой хлеб! Моя жизнь, в конце концов!»

Мордатый доктор смотрел сочувственно и обещал сделать всё возможное.

На его захламленном столе между рецептами, рекламными буклетами клиники и офтальмоскопами затесался яркий журнал с комиксами. Лохматый супергерой на глянцевой обложке размахивал огромным молотом.

– С детства слышал Тор о страшной Стране великанов, Утгарде, – пробормотал Купер, выходя из кабинета. Он не помнил, откуда это.

*

Они очень старались.

И Лори, и Селин, и Питер, и даже засранец Тайлер. Засранец Тайлер, к слову, старался больше всех, когда стало совсем плохо, а стало быстро. Любитель похождений ненастоящего Тора доктор Аллен кряхтел и собирал консилиумы. Консилиумы констатировали атипичную скорость дегенерации сетчатки, просвечивали Купера всем, чем только можно, но ничем не могли помочь.

Купер аномально быстро терял зрение и приобретал дурной нрав. Он сам понимал, что невыносим, но его несло. В темноте, в которую он стремительно погружался, всё было другим и… враждебным. Его бесила бубнилка с аудиокнигами. Он никак не мог привыкнуть ходить с тростью, он не различал, когда она стучит о ступеньку, а когда – просто по тротуару. Оказывается, за последние пятнадцать лет Купер не успел запомнить, где что стоит в доме. Углы вырастали на его пути в самые неожиданные моменты. Пороги вступили в сговор. Одежда пряталась. Купер шарил по кухонным полкам, бил посуду и наступал на осколки босыми – по привычке – ногами. Он никогда не обувался в доме и упрямо не желал признавать, что больше не может себе этого позволить. Да только ли этого… Мозг не желал смиряться со слепотой, и, следовательно, не желал к ней приспосабливаться.

Семья проявляла океаны терпения, сестра и племянники дежурили у него по очереди, и это бесило особо. Они были вынуждены возиться с беспомощным родственником. Пока терпели, но надолго ли их хватит? Как скоро они начнут ссориться по поводу очерёдности дежурств? Купер никогда, никогда и никому не был обузой, он хорошо зарабатывал и щедро делился с семьёй. Даже сейчас университет предоставил ему полугодовой оплачиваемый отпуск для адаптации к новому положению вещей с тем, чтобы он потом вернулся к чтению лекций. Декан так и сказал – чтению. Купер взбеленился. Потом, правда, было стыдно, но стыд утонул в очередной волне раздражения.

– Чтобы я тебя здесь больше не видел! – орал он на Тайлера, который всего-то поймал его, летящего носом вниз, на очередном пороге.

– Дык ты и так ни пса не видишь, дядюшка, – заржал этот засранец и вдруг крепко обнял Купера.

В этот миг Купер понял, что жизнь его кончилась.

А на следующее утро Селин привела Сиди.

*

– Это первая серия говорящих роботов, дядя Джек, – сказала Селин, и Купер различил напряжение в её голосе. – Модель СД-12, флагман продаж «Ю. С. Роботс».

– Меня можно звать Сиди, – сказал робот. – Или как вы захотите, мистер Купер.

Куперу было безразлично. Родственники устали от него, созрели для предательства. И не было Корделии среди них. Одни Гонерильи и Реганы.

– Привет, Сиди. Ты железный?

Больше не будет тепла человеческих рук, только холодное железо.

– О, мистер Купер, мой состав очень сложен. От лития до иридия, можно сказать. Я могу рассказать подробнее…

– Не надо, Сиди. Я не интересуюсь химией.

– Конечно, мистер Купер.

Купер протянул руку и ощупал холодный металлический… корпус? Или это рука? Или голова? Гладкое, изогнутое. Купер не смог определить, что это. Одного мимолётного взгляда хватило бы. Да.

Селин снова заговорила, и напряжение возросло стократ:

– Мы будем звонить каждый день, дядя Джек. И приходить, даже если ты этого не хочешь. Я знаю, понимаю, почему ты с нами так, но если ничего не изменить, то будет хуже и хуже.

Она понимает. Они понимают.

Купер горько рассмеялся.

Время для него сжимается, отсекая прошлое и будущее.

*

– Не мучь. Оставь

В покое дух его. Пусть он отходит.

Кем надо быть, чтоб вздёргивать опять

Его на дыбу жизни для мучений?

Купер пьян. Он напился, что называется, до изумления.

– Больше чувства, жестянка! Это величайшая драма человечества!

Голос Сиди приобретает надрывные нотки:

– Не мучь! Оставь!

– Заткнись! – орёт Купер. – Я уже согласен на комиксы.

Сиди хорошо читает. Действительно хорошо. Но старый измученный король больше не умирает на подмостках вселенской шекспировской сцены, превратившись из чёрно-белых всемогущих строчек в голос робота, флагмана продаж «Ю. С. Роботс».

– Как скажете, мистер Купер.

– Виски, Сиди. Налей вот сюда, в мой стакан. Выпьем, ей-богу, ещё…

– Не налью, мистер Купер.

– Ты отказываешься повиноваться человеку?

– Первый закон, мистер Купер, в приоритете. Следующие порции алкоголя нанесут вам очень ощутимый вред.

– А ты можешь его как-то… э-э-э… обойти и налить мне ещё?

– Нет, мистер Купер.

Купер тянется за бутылкой сам и переворачивает столик.

Утром Купер материт Сиди за то, что не отобрал у него выпивку на двести миллилитров раньше. Куперу хреново. И виновата не выпивка. То есть не только выпивка.

*

Сиди не нуждается в пище, воде и отдыхе. Сиди рядом двадцать четыре часа семь дней в неделю. Стоит обернуться, издать звук, недовольно дёрнуться – и он тут. Он рядом даже если не дёргаться и не издавать звуков, просто он неощутим. Он всегда безупречно вежлив, понятлив, услужлив. С ним неинтересно играть в цитаты, но занятно просто болтать. Когда звонит Лори или кто-то из племянников, Купер швыряет трубку. С Сиди действительно проще. Он знает Купера только таким, как сейчас.

Сиди – робот. Жестянка со сложным химическим составом и позитронным мозгом, и мир для него…

*

– Нули и единицы, мистер Купер. Есть сигнал и нет сигнала. Информация.

– И всё?

– Этого достаточно, мистер Купер. Я мыслю, следовательно…

– Кто бы сомневался. Декарт писал для роботов. Нормальному человеку это читать невозможно.

– Вам виднее, мистер Купер.

Купер смеётся и колотит кулаком в твёрдую полированную грудь Сиди.

– Тогда зачем тебе глаза, Сиди? У тебя ведь есть глаза?

– Фотоэлементы, мистер Купер.

– Это как глаза?

– У них сходные функции.

– Какого они цвета?

– Красные, мистер Купер.

– А откуда ты знаешь, что красные? У тебя ведь нет красного или синего – только чёртовы нули и единицы. Или ты мне врёшь?

Купер страстно хочет, чтобы Сиди обиделся, психанул, наорал… Но Сиди вкладывает в его руку высокий стакан с трубочкой – протеиновый коктейль со вкусом креветок.

– Я не могу врать, мистер Купер. И я знаю, что такое красный для людей. Частоты излучения…

Купер не слушает про частоты. Ему хочется умереть.

– Зачем тебе глаза, Сиди?

Он безнадёжно пьёт протеиновый коктейль, в котором нет не то что креветок, но и креветочных усов. Сиди чем-то позвякивает. Мерно, сосредоточенно.

Моет посуду? Нет, шум воды Купер бы расслышал.

Что-то чинит?

– Ты что-то чинишь, Сиди?

– Минуту, мистер Купер.

Ритм звяканья ускоряется. Купер терпеливо ждёт. Через минуту железные пальцы просовывают в его ладонь что-то странное. Купер ощупывает: две твёрдых полусферы, каждая размером с медаль, что ему вручили на конгрессе литературоведов три года назад.

– Что за хрень, Сиди?

– Это фотоэлементы, мистер Купер. Мои, как вы выразились, глаза.

– Ты… – у Купера перехватывает дыхание. – Ты… вынул себе… глаза?!

Гладкие полусферы вдруг становятся нестерпимо тяжёлыми и скользкими. Будто бы вымазанными в крови.

Жуткие видения, куда там Макбету, накрывают Купера, заставляя выронить фотоэлементы.

– Сиди! Зачем?!!

Железная рука – горячая! она просто раскалённая! – накрыла дрожащие руки Купера.

– Вы совершенно правы, мистер Купер. Они мне не нужны. Я справлюсь без них.

– А Третий закон?!

– Второй в приоритете. Вас огорчало, что у меня есть глаза, а у вас нет.

– А кто же бу-удет мне читать? – от накатившей иррациональной жути Купер начинает заикаться. Сейчас он не помнит, что Сиди – робот. Существо, добровольно лишившее себя зрения, не может быть роботом.

– Вся мировая библиотека загружена в мою память, мистер Купер. Но при необходимости я подключусь к электронным источникам напрямую.

– А ходить…

– Не беспокойтесь. В меня вмонтированы гироскоп, компас и система спутниковой навигации. Я не ошибусь. Рецепторы запахов и вкусов в порядке, я не накормлю вас помоями, мистер Купер.

Купер яростно сжимает кулаки.

У него ведь прекрасная память – предмет зависти многих коллег. Тысячи страниц, образов, понятий и идей. У него прекрасное воображение и отточенный разум – он сможет работать, как раньше, только не записывать, а диктовать. Природа обеспечила любого человека встроенным чувством направления, надо лишь развить практикой. И рецепторы…

– Сиди… – Купер нашаривает на коленях фотоэлементы и пытается всунуть в ладони робота. – Ты ведь можешь вставить их обратно, правда?

– Пожалуйста, – вдруг говорит Сиди, – не приказывайте, мистер Купер. Я хочу быть как вы.

Какое-то время человек и робот молчат. Слепой человек и слепой робот думают каждый о своём.

– Принеси телефон, Сиди, – говорит человек. – Я позвоню Селин. И сестре. И… который там час?

– Без четверти пять, мистер Купер.

– О, ещё приличное время. Тогда декану тоже позвоню.

Семь эпизодов

"Легенда о героях галактики" - японская космоопера, построенная на конфликте двух сверхдержав: Галактического Рейха и Союза Свободных Планет. Произведение неоднозначное, частенько исполненное самурайско-арийского пафоса, но чем-то притягательное. Параллели с Великой Отечественной войной напрашивались, но идиотом, который перенёс героев аниме в те реалии, оказалась именно я. Не спрашивайте, почему. Просто так получилось. Разумеется, исторические факты искажены. Можно читать, ничего не зная о "Легенде..." Люди есть люди, хоть в ХХ веке, хоть в ХХХV.

Война умрет под плитами

последнего зарытого.

Ю. Шевчук

Из окружения. Август 1941 г.

Два человека идут через жиденькую рощицу, и один из них повторяет равномерно, как заведенный:

– Хорошо, что ветерок. Хорошо, что ветерок.

С ним нельзя не согласиться, потому что рощица полна трупов, уже вздувшихся по жаре.

– Заткнись, Серега, – роняет второй из идущих. – Ходу лучше прибавь.

Серега, старлей Сергей Багдаш, приглаживает тонкие усики, уже плохо различимые на фоне многодневной щетины, поправляет автомат на ремне, и какое-то время действительно идет молча. Но долго не выдерживает.

– Слышь, Валентин, а что это у них, ну, у фрицев, за значки такие на рукавах? Я раньше не видел…

– Много ты видел… – Валентин Шонков, капитан, командир штрафроты, сперва не настроен на беседу, но через пару минут все же меняет гнев на милость:

– Это, Серега, элитное подразделение Вермахта. “Черными рыцарями” они себя называют. У них девиз: «Ни шагу назад».

– Чисто наш политрук, – ухмыляется Сергей. – Только политрук что-то не очень этот девиз жаловал, когда припекло, первым драпанул. А эти…

– Ума бы им еще до храбрости в кучу, – в голосе капитана звучит странное раздражение. Про политрука он не слушает. – Напоролись на окопавшийся пулеметный взвод – отступить, залечь, пройти в обход, а не переть напролом под огонь. Вон сколько полегло.

Они идут третьи сутки. Они здесь уже шли. Нет. Тут их гнали. Троекратно превосходящими силами противника. Это по численности – троекратно, а в плане вооружения – бог знает во сколько раз. У штрафников Шонкова одна винтовка на пятерых. Остальным приказ – оружие добыть в бою. Только прибившийся к штрафроте в вокзальной неразберихе пулеметный взвод из бурсаков Харьковского политеха позволил продержаться так долго.

– Фрицев, что ли, жалеешь?

– Нет. От дурости досадно. Даже от чужой. А от своей – особенно.

Пытаясь спасти безнадежно увязший в остервенелых боях блицкриг, немцы не останавливались даже, чтоб похоронить убитых.

Тяжелый запах гниющих тел мешается с болотными испарениями. И если бы не ветерок…

Рота капитана Шонкова искупила вину перед родиной практически полным составом. Навсегда. Как и харьковские студенты, перед Родиной еще не виноватые.

– Как думаешь, – заговаривает капитан, – кто-то, кроме нас, вышел из кольца?

– Кто его знает, Валя, кто его знает.

Они движутся на север, туда, где по расчетам Багдаша фронт еще не успели прорвать.

Там должна быть бригада Яна Венли. Перед последней атакой капитан проорал в мозглую предрассветную сырость, чтобы все, кто жив, прорывались к комбригу Яну. Комбриг – из бывших политических, он окруженцев в обиду не дает.

Внезапно капитан отклоняется от тропинки. Останавливается возле мертвого немца в офицерской форме.

– Ты чего, капитан? – Багдаш в недоумении утирается пилоткой. – Знакомый?

– Нет. Просто рыжий приметно. Как моя Катька. Катерина Валентиновна. Только глаза у Катьки чёрные, в меня, а этот… черт, тут уже и не поймешь.

Он поднимает лицо к высокому и блекло-голубому, выцветшему от жары небу. Где-то там, в неоглядных высях, младший лейтенант Шонкова должна вести на врага бомбардировщик У-2. Если они с самолетом уцелели в первые дни войны. Писем нет, похоронки нет.

Капитан, морщась от боли в плохо зажившем боку, отстегивает от пояса саперную лопатку.

Сергей таращит глаза.

– Окстись, Валька. Их тут сотни, и наших, и ихних, а немецкий арьергард подтянется вот-вот, не успеем проскочить. Да и…

– Успеем, – кряхтит упрямый капитан, встряхивая густым кудрявым чубом. – Я уже себе могилу копал. Дело это, скажу, нехитрое. Помнишь, когда та сволочь белоглазая подвела меня под трибунал, типа я – это шпион барон фон Шенкопф? Тот суглинок только кайлом… А здесь земля рыхлая, идет легко. Песок один. Считай, что блажь на меня нашла.

Спорить с Валентином Шонковым, если на него нашла блажь – дело гиблое, и Сергей молча берет вторую лопату.

Выкопанная могила неглубока, края неровные.

– Ишь ты, цельный полковник, оберст, – негромко отмечает Сергей, разглядывая погоны на сером мундире, когда они вдвоем сталкивают распухшее, уже подмокшее снизу тело рыжего в яму. – А я слыхал, что у немцев офицеры старше капитана, ну, гауптмана, в бой не идут.

– Значит, брешут, – равнодушно отзывается Валентин. – Или этот – шибко храбрый. Что ж тебе в Дойчланде не сиделось, а, фриц?

Капитан бросает первую лопату, и от удара земляного кома рыжий немец в могиле поворачивает голову, словно отзывается на имя.

Банкет. Апрель 1942 г.

Мальчишка сидит на табуретке посреди чисто выметенной горницы. У него светлые, выгоревшие на солнце волосы и очень тёмные глаза. Под левым – синяк. Руки лежат на коленях, сжаты в кулаки. На вид ему не больше семнадцати.

По горнице мечется рослый мужчина в черной отутюженной куртке, левый, пустой рукав которой опрятно подвернут и подколот к плечу. Розовый кант указывает на принадлежность обладателя черной формы к танковым войскам. Каждый раз, когда он проходит мимо окна, закатное солнце плещет ярой бронзой на аккуратный его пробор.

– Ти ест глюпи киндер, – дико коверкая русскую речь, выдает танкист.

– Если короткими предложениями, я пойму вас, господин Вален, – отвечает мальчишка по-немецки. У него сильный акцент, но построение фразы правильное.

Подполковник обрадован. Он выгнал переводчика, охрану, старосту, всех, чтобы остаться наедине с темноглазым юношей. Но через пять минут понял, что переоценил свои познания в сложном языке Новых Земель Рейха.

Но проблема так или иначе решена, и герр Вален рассказывает о том, что он – такой же человек, как и все вокруг, что в фатерлянде, в городе Вецларе у него остался маленький сын, а также престарелые фатер и мутер. Он говорит, что не надо бояться новой власти, что здесь, в этой грязной деревеньке, и в сотнях таких же просто наведут порядок, все будут сыты и одеты. Надо только соблюдать правила, выполнять требования… Все люди, говорит подполковник с горячим убеждением, но те, кто дает детям взрывчатку – это уже не люди, это звери, что бегают на двух ногах. Он просит рассказать об этих зверях сейчас, только ему, и они вместе придумают, как быть. Через час или полтора, говорит Вален, и чувствуется, что ему больно, здесь будет следственная комиссия гестапо, и думать будет поздно.

Для празднования дня рождения фюрера выбрали бывший сельсовет. Офицерское собрание в походных условиях. Танковая колонна остановилась в этой глуши всего на три дня, а тут такой повод. Кирхайс предлагал открытую веранду, но день сочли недостаточно теплым. Вален потом кусал локти, что не послушались: тогда хоть кто-то мог бы выжить. Но крепкие стены и небольшой размер помещения вкупе с огромным зарядом взрывчатки…

Вален опаздывал к началу всего на двадцать минут из-за визита в санчасть: разболелась культя. Взрыв случился на восемнадцатой минуте опоздания.

Одиннадцать офицеров, шесть унтеров, официантка и бармен.

Майор медслужбы Кох (не тот, даже не родственник), который прибыл вместе с Валеном, безнадежно молчал, даже не пытался разобраться в каше из останков девятнадцати человек. У порога валялась левая рука, отдельно от всего остального, словно напрашивалась в компанию однорукому подполковнику. Мертвые пальцы сжимали знакомый золотой медальон на порванной цепочке. Даже после смерти Зигфрид Кирхайс оставался милейшим человеком, который пытался каждому сделать что-то хорошее. Чем-нибудь поделиться.

Валена вывернуло тут же, на крыльце.

Но он заставил себя немедленно начать расследование по неостывшим во всех смыслах следам. Расследование не заняло и часа. Мальчишку, крутившегося целый день у сельсовета, видели многие. Он не успел далеко уйти, поскольку хотел убедиться лично, что диверсия удалась. Полицаи из местных сказали, что паренька зовут Юлиан Минц, он сирота, вроде откуда-то из Прибалтики, прибился к селу перед самой войной…

– Я сделал все сам. – Голос Юлиана ровный, какой не может быть у семнадцатилетнего подростка, уничтожившего только что два десятка человек. Может, он старше, чем выглядит?

– Откуда ты взял столько взрывчатки? – устало повторяет вопрос Вален. – Кто тебе дал ее? Если ты скажешь, я добьюсь, чтобы тебе сохранили жизнь. Не твоя вина… Ты – несовершеннолетний голодный мальчишка, которого натаскали на злобу.

Подполковник берет со стола открытую, с торчащей ложкой, банку немецкой тушенки и сует в руки Юлиану. Губы паренька кривит презрительная усмешка, но кадык непроизвольно дергается. Он действительно голоден.

– Я украл взрывчатку на вашем же складе, герр оберст-лейтенант. За день перенес небольшими партиями. Детонатор с часовым механизмом собрал сам, я ходил в технический кружок. Мне никто не помогал.

– Там погибли мои друзья, – с трудом сдерживая подступающую тошную, бессильную злость, проговаривает Вален. – Они были хорошими людьми.

И все-таки – не больше семнадцати. Юлиан взрывается мгновенно и так же сильно, как тротил.

– Хорошие?! Все люди, герр подполковник?! – он рычит и срывается на крик. – Даже те, которые «недо»?! Неарийцы, которых вы месите гусеницами своих танков?! Люди, вы говорите – люди, вы!.. Порядок! Ваш порядок – виселица. Убирайтесь! В фатерлянд, куда угодно, убирайтесь! Эта земля не ваша! Она будет… будет гореть у вас под ногами… до последнего… Фашисты, нелюди, звери, сами вы звери!..

Он не плачет, он хрипит от ненависти. Страшно, без слез.

Катится по глиняному утоптанному полу банка, оставляя жирный, остро пахнущий след.

***

Лицо Райнхарда фон Мюзеля ненамного светлее черного лица повешенного на рассвете Юлиана Минца. Тонкая красота молодого генерала сейчас выглядит уродством. Он смотрит на виселицу. Бледные губы чуть дрожат. В руке он крутит отмытый от крови золотой медальон, и Валена мутит от ярких бликов на полированном металле.

Генерал прибыл в обед. Он бросил все дела в штабе округа, промчавшись на автомобиле полторы сотни километров, в том числе и через опасные прифронтовые области. Полковник Зигфрид Кирхайс был, наверное, единственным близким ему человеком, их связывала почти легендарная дружба. Мюзель не мог не приехать на похороны.

– Если у этого выблядка есть родня, я хочу, чтобы они все висели рядом с ним, – сквозь зубы цедит генерал. – В назидание. Чтобы никто и никогда…

Вален с трудом отводит взгляд от медальона. Он хочет в свой танк, где воняет мазутом, окалиной, порохом и потом.

– Он сирота, господин генерал. Больше повесить некого.

Мюзель улыбается, и подполковник, холодея, понимает, что в последнем своем утверждении сильно ошибся.

Leck mich am Arsch. Октябрь 1942 г.

Комендант пьян. Как и каждый божий день с тридцатого марта, со дня назначения на эту проклятую должность в этот трижды проклятый город. Здесь его льстиво называют гауляйтером, а он не возражает. Ему все равно.

«Гауляйтер» фон Ройенталь начинает пить прямо с утра, потому что иначе не может смотреть на кривые и грязные улицы городка, управу, служащих управы, Эльфриду, доносы, на поросли мерзкого местного растения «и-ва», наглых воробьев, на портрет фюрера над своим столом, на партайгеноссе Флегеля и в целом – на белый свет.

Генерал-майор Оскар фон Ройенталь не знает, за какие прегрешения перед господом, партией и отечеством его загнали за этот долбаный стол в этом долбаном здании. Чем он лично довел фюрера, чтобы с тридцатого марта на него рухнул этот цивильный бред, а за плечом толокся гнида Флегель со своей тетрадочкой и корочкой «гестапо внутри гестапо»?

Но партия сказала – надо, и он оставил небо, эскадрилью Люфтваффе и лучшего друга, чтобы сидеть в этом пыльном кабинете и слушать партайгеноссе Флегеля.

Комендант ненавидит все это дерьмо. Он мечтает, чтобы вот прямо сейчас недоступное небо треснуло космической чернотой и всосало в разлом вселенской прорвы дрянную планетку Земля или, на крайний случай, хотя бы лично его, Оскара фон Ройенталя.

Алкогольный туман медленно редеет перед глазами, и это ужасно. Надо добавить, но пока нельзя. И это ещё ужаснее. Пока на повестке дня – бывший первый секретарь бывшего обкома некто Трюхин. Или Трюних… Черт ногу сломит с этими фамилиями.

Первый секретарь кошмарен. Он даже может составить конкуренцию Флегелю, хотя там надо смотреть внимательно. Некто Трюхин желает заложить своих коллег, ушедших в партизанское подполье. Некто Трюхин сносно болтает по-немецки. Он торгуется. Ему мало жизни и свободы, он страстно желает приносить пользу новой родине, причем не здесь, а в Берлине. Партайгеноссе Флегель азартно вступает в торг. Партизаны – бич здешних мест, зондеркоманда наезжает не реже раза в месяц, но все без толку. С партизанами у Ройенталя связаны кое-какие надежды, и он демонстративно шатается где попало с символической охраной, а иногда и без. Может, добрый заряд фугаса или снайперская пуля все же заменит медлящую господню справедливость? Сам он не может, считая самоубийство наивысшей трусостью и бесчестием.

Но и здесь ему не везет. Жив, здоров, ни царапины. Мало того, его даже разок приносили в управу местные, когда тусклое небо над кабаком не желало чернеть с особым упорством. И фуражку донесли, мерзавцы, не потеряли. Мерещилось в этом «гауляйтеру» некое особо изощренное издевательство.

Он отрывает глаза от столешницы. Увы. Здоровая печень успела переварить утреннюю порцию шнапса почти целиком, а голова трещать еще не начала.

Флегель и Трюхин, раскрасневшиеся от котировок, омерзительны настолько, что Ройенталя начинает тошнить еще до прихода похмелья. Созерцать ежедневно рожу трусливого подхалима, который приставлен, чтобы шпионить и доносить, и сдаст при первом же серьезном промахе – уже непосильное испытание для нервов. Но сразу два подобных экземпляра на одного Ройенталя – это перебор.

Он подбрасывает монетку, ловит на тыльную сторону ладони. Выпадает решка. Он расстегивает кобуру, достает верный «Вальтер» и стреляет, не вставая из-за стола.

Бывший Трухин с бульканьем оседает на пол, на красную ковровую дорожку.

– Вы! – верещит Флегель. – Вы что наделали! Он ничего не успел рассказать! Он много знал! Ройенталь, это… это саботаж! Я сегодня же сообщу…

Комендант медленно поднимается из кресла. Потягивается. Флегель сбавляет обороты.

– …в компетентные органы…

Ройенталь подходит к гестаповцу почти вплотную. В руке у него по-прежнему пистолет, а на лице – небрежная улыбочка. Еще тише:

– …если вы немедленно не объясните свой поступок…

Мышиный писк.

– Поцелуйте меня в задницу, – медленно и отчетливо произносит Ройенталь и слегка подталкивает Флегеля плечом. – Можете так и написать в отчете.

Флегель летит к стене, а гауляйтер выходит вон из управы. Ему надо выпить.

На улице не легче. Холодно. Серая тряпка неба. Нелетная погода.

– О-о-оскар!.. – капризный женский голос долетает из окна второго этажа, где располагается квартира коменданта. – О-о-о-оскар, мне ску-у-у-учно!..

Зачем он привез сюда эту бабу?

– Застрелись, шлюха! – рявкает в ответ Ройенталь. – Заодно и меня развлечешь.

Он идет к воротам. Часовые козыряют. Истерический женский смех сопровождает его перемещения.

Сзади гремит выстрел.

Ройенталь вздрагивает и медленно разворачивается на звук.

Повоюйте без сапог. Июль 1943 г.

Легендарный комдив раздражает ответственного работника Ивана Лебело до колик, до перехваченного дыхания, до белых вспышек перед глазами. До той самой крайней степени ненависти, после которой идет истерика и беспорядочная пальба.

Комдив вызывающе сидит на краю сколоченного из ящиков стола и смотрит на ответственного работника своими вызывающе нерусскими раскосыми глазками. Выражение широкоскулого лица – умеренно приветливое, ничего по большому счету не выражающее. Невыражающее выражение. Раскаленный ледник.

– И все же, несмотря на все успехи вашей дивизии, товарищ Ян, не следует забывать о коммунистической бдительности и дисциплине. Поступают нехорошие сигналы…

Уголки губ комдива приподнимаются чуть выше.

– Я коммунист, товарищ Лебело. С двадцать девятого года, с восемнадцати лет. И моя совесть – совесть коммуниста. И я ручаюсь, что во вверенной мне дивизии нет ни одного случая, интересного вашему… ведомству.

Это правда. Дивизия – не взвод, и даже не рота. Но во всей этой огромной массе самого разного народа нет ни одного человека, который не согласится сдохнуть, чтоб только не подвести командира Яна. Добровольно. Идеологически выверенная душа (которой нет) Ивана Лебело верхним чутьем чуяла, что где-то здесь спрятан подвох. Не зря же этот, непогрешимый, сидел. Так почему бойцы отдельной Краснознаменной Тринадцатой дивизии преданы командиру больше, чем идеалам коммунизма, больше, чем Самому Товарищу?.. Но тут даже самая мысль так отчаянно завоняла крамолой, что Лебело побоялся ее додумать.

– Но все-таки разберемся, – заставляет он себя состроить корректно-приветливую мину. – Ваш зам по тылу как его…

– Сашка… майор Кассель, – охотно подсказывает Ян.

– Да-да. Он. Есть сигнал, что он во главе взвода вооруженного десанта незаконно захватил на складе штаба округа восемьсот пар сапог и две полевые кухни. Это разбой, товарищ Ян. Подсудное дело.

Хоть бы моргнул, что ли. Сидит как бронзовый китайский бурханчик. Невысокий, худой, сутулый божок с тихим голосом.

– А, еще тот случай, с весны… Ничего подобного, товарищ Лебело. Тот, кто составил этот донос, не владел информацией в полном объеме. Накладные, заверенные во всех необходимых инстанциях, имеются. С пометкой о получении. Могу предъявить. А вот начальник штабного склада грубо нарушил социалистические правовые нормы военного времени, отказавшись выдать майору Касселю жизненно необходимые на передовой сапоги и кухни, хотя они имелись в наличии.

– Но это же не повод брать склад штурмом? Ваши головорезы…

– О, никакого штурма не было. Если бы десантники Шонкова пошли на штурм, от склада остались бы одни головешки. А это просто сержант Патричев поскользнулся на крыльце и упал на дверь. Случайность. Разве иметь корпулентное телосложение – уголовное преступление? А вот обледеневшее крыльцо стратегического объекта – типичная халатность. Дверь мои бойцы починили, так что инцидент считаю исчерпанным.

Не заскрипеть зубами оказалось очень трудно. Он же издевается, сволочь узкоглазая!

– Да, – с усилием выцеживает Лебело. – Как только ваш зам по тылу желает что-то получить, обязательно все случайности работают на него.

Ян вежливо улыбается. Лебело чувствует, что сейчас взорвется, если не пробьет эту невозмутимую бронзовую маску. За маской – идеологический враг, оборотень, но достать его, кроме как мелочными придирками, нечем. На Тринадцатой дивизии держится огромный кусок фронта, пока под Курском... Пока достать нечем.

Особист скабрезно осклабился:

– Ну конечно же, евреи – очень изворотливая нация, они и святой воды в аду достанут.

Достал. Наконец-то. Лоб и скулы комдива сереют. Он встает с ящика. Но бить, к сожалению, предпочитает словами. Чему-то в лагере все же научился.

– Кажется, вы выбрали не ту сторону фронта, товарищ Лебело, – Ян роняет слова, как камни. – Все антисемиты – там, под прикрытием официальной идеологии гитлеровской Германии. В соответствии с интернационализмом коммунистической партии у меня в дивизии нет ни евреев, ни русских, ни латышей. Есть бойцы Красной Армии, которые не наведываются на фронт с инспекциями, а которые и есть – фронт. Становитесь на их место, товарищ Лебело. И повоюйте без сапог.

Особист мучительно ищет нужные слова, но их разговор прерывает долговязый артиллерийский полковник с рукой на перевязи. Он влетает в блиндаж без стука, подтверждая худшие подозрения Лебело насчет дисциплины в рядах. Увидев постороннего и мгновенно угадав его сущность, бог войны вытягивается в струнку и докладывает по форме:

– Разрешите доложить, товарищ комдив. Прибыли данные разведки. Прикажете сейчас или позже?

Ян кивает и улыбается тепло. И плюет на формальности. Демонстративно.

– Сейчас, Даня, сейчас вместе посмотрим. Мы уже закончили. Правда, товарищ Лебело?

На расстоянии ненависть немного тускнеет. Ровный гул мотора «студебеккера» – хоть какая-то от союзничков корысть – тоже способствует успокоению мыслей особиста Лебело. Фронт и наполняющие его хамы остались далеко позади.

Ничего. Война не вечна. Мы победим. И тогда встретимся еще раз, командир Ян.

Кру-гом! Март 1944 г.

Белокурая бестия. Идеальный ариец. Черная форма элитного подразделения, погоны генерал-лейтенанта ваффен-СС. Взгляд прозрачно-голубых глаз – строго перед собой.

– Вы понимаете, Мюзель, – генерал-полковник тех же войск Фридрих фон Гольденбаум может себе позволить не соблюдать официальный тон, – что ваши слова тянут на государственную измену?

– Так точно, господин генерал-полковник. Но я буду трижды изменником, если не произнесу их.

– Вы утверждаете, что нашим войскам необходимо отступить без боев и занять оборонительную позицию на линии Краков – Кенигсберг. Ваши пораженческие настроения заслуживают самого резкого осуждения, равно как и критика стратегии генерального штаба. Как следует из последней речи фюрера…

Белокурый Мюзель наконец-то проявляет признаки нетерпения.

– Я подробно изучил последнюю речь фюрера, – говорит он четко. – У меня даже конспект есть. Но закрывать глаза на истинное положение вещей, прикрываясь пропагандой, роли которой я не могу не признавать…

Генерал-полковнику надоедает. У него болит желудок, и он хочет спать. Он уже давно перестал видеть разницу между преимуществами тех или иных боевых действий, равно как и смысл происходящего. Все провалено, это ясно, и бельгийский паспорт с заложенной в него выпиской из банковского счета дожидается своего часа на борту маленького самолета. Ждать, судя по всему, недолго.

Гольденбаум тянется за чашечкой остывающего кофе.

– Мюзель, – говорит он скучливо, – вот вы такой молодой и умный. Почему провалился план «Барбаросса»?

Мюзель отвечает немедленно, словно только этого вопроса и ждал:

– Потому что его реализацию не надо было и начинать. Я писал рапорт еще в начале сорок первого, но понимаю, что его отправили в корзину для бумаг, не читая. Европа сгнила, как старый трухлявый пень, поэтому одного удара хватило, чтобы она легла. И это было логично. Но надеяться, что молодое сильное дерево рассыплется в прах без сопротивления… И вопрос охвата столь обширных территорий… Надо было удовольствоваться пактом.

«Боги, за что мне это?»

А златокудрый генерал-лейтенант продолжает, распаляясь все больше:

– …силами мотострелковой дивизии при поддержке с воздуха можно задержать Тринадцатую и Тридцать седьмую дивизии противника на линии…

«Да когда же он заткнется?»

– … берусь осуществлять командование указанными подразделениями, пока основные силы не будут отведены и не закрепятся…

«Как получилось, что у этого засранца такая красивая сестра?»

– … все разработки будут предоставлены комиссии любого уровня в любой момент времени.

«Наконец-то».

– Я вам сделаю одолжение, Райнхард. Ради вашей сестры. Я забуду все, что вы мне здесь наговорили.

Мюзель белеет, как лучший паросский мрамор. Видеть, как ногти этого выскочки до крови впиваются в ладони – неожиданное удовольствие.

– И не отдам вас под партийный суд. Там, – Гольденбаум выразительно тычет пальцем вверх, в потолок, – лучше знают, как вести победоносную войну во славу фюрера и Третьего рейха. И не нам с вами судить решения великих.

«Не тебе, сопляк».

– Прошу представить меня на рапорт в Генеральный штаб, – мальчишка продолжает упорно нарываться.

Генерал-полковник созерцает карту боевых действий, занимающую всю северную стену. На карте нет ничего, что способно успокоить генеральский разбушевавшийся желудок.

– На рапорт тебе?! – рявкает Фридрих, медленно багровея и воздвигаясь над столом. – Или сразу на должность рейхсканцлера?! Вон отсюда! Я дал тебе протекцию, а ты… рапорт?! И не смей втравливать меня в свои игры, щенок! Смир-но! Кру-гом! Марш!

Мюзель разворачивается, как автомат. Делает несколько шагов по ковру и падает.

Генерал-полковник жмет кнопку на столе, и в кабинете материализуется охрана. Повинуясь приказу, они переворачивают лежащего лицом вверх. Мюзель без сознания, а на губах и подбородке лаково блестит кровь.

Значит, не врут о том, что где-то в проклятой России он подхватил чахотку. Тем лучше.

– Генерал-лейтенанта фон Мюзеля срочно госпитализировать, – отрывисто командует Гольденбаум. – Ближайшим санитарным поездом отправить в тыл. Домой.

«В глубокий тыл. В такой глубокий тыл, чтобы я тебя больше никогда не видел, идиот».

Возвращается посланный за носилками ординарец, и Мюзеля уносят.

Они действительно больше не увидятся: в ночь генерал-полковник ваффен-СС Фридрих фон Гольденбаум умрет от прободения язвы желудка.

Где твой дом. Апрель 1945 г.

Аккуратный домик с палисадничком в тихом пригороде столицы – просто мечта.

А вот поди ж ты. И домик, и клумбы, и пригород, а лицо у хозяина дома совершенно не мечтательное. Правда, и деревенской тишины больше нет и в помине.

Хозяин дома бледен до синевы. Он стоит в дверях и загораживает собой коридорчик. Нет, на коридорчик, собственно, ему плевать, но из глубины дома доносится детский плач и тревожно-воркующий женский голос. Люди в форме Красной Армии толпятся на крыльце, враждебно глядя на человека в дверях.

– А я говорю, это он, – негромко говорит чернявый плечистый солдат. – Вольфганг Миттермайер по прозвищу Ураганный Волк. Генерал-майор Люфтваффе.

Бойцы, угрожающе и невнятно рокоча, сбиваются теснее. Лязгает словно невзначай затвор винтовки.

Светловолосый и коренастый, хозяин не понимает чужую речь. Но «Миттермайер» и «Люфтваффе» перевода не требуют. Он чуть расставляет ноги, принимая более устойчивую позицию. Раненое колено норовит подогнуться, но он, невзирая на резкую боль, даже не морщится. Он проклинает свое решение сбежать из госпиталя, чтобы в это черное время быть с семьей. Возможно, валяйся он на больничной койке, Эва и Феликс не привлекли бы внимания завоевателей. По крайней мере, этих – авангарда. Но ведь донесла же какая-то сволочь… Добрые соседи… Сожалеть поздно. Что сделано – то сделано. Если его просто выволокут во двор – он не окажет сопротивления. А вот если начнут прорываться в дом… В кармане – «браунинг». Всего восемь патронов, но ни один не пропадет зря. Оскар заждался там…

Вперед проталкивается высокий летчик в чине капитана.

– Не ври, Серега, – уверенно заявляет он, в упор глядя на немца. Немец отвечает взглядом прямым, даже вызывающим. – Я с люфтвафферами еще до войны на маневрах был. И с Миттермайером знаком лично, и с приятелем его разноглазым, фон Ройенталем, тоже имел честь поручкаться. Это не он. Это какой-то бюргер с плоскостопием.

Кто-то в заднем ряду хохотнул.

– Ванька, ты уверен? – с сомнением уточняет чернявый. – Я-то не ручкался, издали видел, но похож до чертиков.

Ванька еще раз меряет взглядом хозяина дома с ног до головы. Хозяин напряжен, как скрученная пружина.

– Уверен, – выносит вердикт летчик. – Идем, ребята, отсюда. Пускай он своему ребятенку сопли вытирает. Нас Берлин ждет.

Капитана слушаются. Невидимый с улицы ребятенок хнычет, и многие из красноармейцев вспоминают о своих сопливых пискунах. И Берлин ждет. И легким штурм не будет.

Крыльцо пустеет. Миттермайер закрывает дверь, но руки дрожат так сильно, что защелкнуть замок не получается. Он помнит капитана Конева по довоенным маневрам. И не узнать его Конев не мог. Он ничего не понимает и прислоняется мокрым от пота лбом к дверному косяку.

– Вольф? – доносится дрожащий голос жены. – Они ушли?

Ответить Миттермайер не успевает. Ручка двери поворачивается и на пороге вновь появляется капитан Конев.

– Уходите отсюда, – говорит он на ломаном немецком, не размениваясь на экивоки. – Срочно. Сейчас же. Берите жену, ребенка и уезжайте.

Он достает из-за пазухи карандаш и блокнот, вырывает листок и, пристроившись прямо в прихожей, на полочке для мелочей, пишет несколько строк.

– На запад. Там союзники. Как угодно. Найдете полковника Поплана. Он французский летчик и мой друг. Еще с Испании. Отдадите ему эту записку. Он что-нибудь придумает. О вашей семье позаботится в любом случае. Езжайте сейчас же.

Конев настойчиво сует записку в руки Миттермайеру. Тот не решается взять. Но капитан упрямее.

– Почему? – тихо спрашивает Ураганный Волк. – Варум?

Конев без улыбки качает головой.

– Мне брат написал о том, что вы сделали в Коневке, когда стояли там с эскадрильей на вынужденной. И как карателей не пустили, и как устроили показательный расстрел своих подчиненных, замеченных в насилии и грабежах. Мои родители остались живы только благодаря вам. И невеста. Присягу один раз дают, а вам просто не повезло с этой паскудой. С фюрером. Уезжайте, Вольф. Вы ему ничего больше не должны.

Капитан уходит быстрым шагом, не дожидаясь реакции. Он тоже расплатился по счету.

Миттермайер какое-то время стоит, покачиваясь и кусая губы.

– Вольф?! – жена на грани паники.

– Они ушли, Эва, – громко и бодро отзывается он. – Ошиблись. Собирайся и собирай Феликса. Только самое необходимое. Через десять мнут мы уезжаем.

Эванжелина начинает рыдать, но Вольф, прихрамывая, спешит к ней, целует, и она, как всегда, верит. Она сажает сына в кроватку и бежит укладывать вещи.

Когда она покидает детскую, Миттермайер чуть слышно воет сквозь зубы. Но малыш начинает дрожать губкой, и Волк улыбается.

Победа. 9 мая 1945 г.

Прехорошенькая девушка бьется в истерике. Редчайший случай – заплаканные глаза не портят прелести нежного личика.

– Дамочка, да вы не плакайте, – гудит пчелиным роем старший сержант Патричев и поглаживает ее по вздрагивающему плечу. – Я по-вашему ни бум-бум все равно, вы на пальцах покажите…

Девушка огромным усилием берет себя в руки и раз за разом повторяет несколько фраз. Медленно. Буквально по слогам. В дым пьяный, но более сведущий во вражеском языке майор Шонков с огромным трудом разбирает, что дамочка ищет врача, потому что ее младшему брату Райни совсем плохо. Зер кранк. Болеет, значит, сильно.

Приятели переглядываются. Искать врача на полустертых бомбами улицах Берлина – безнадежное дело. Чудо, что уцелел у этой фройляйн дом, где болеет братец Райни.

– Валька, может, Петровича ей приведем? – нерешительно предлагает Патричев.

– Федя, – проникновенно отвечает Шонков, – какой Петрович? Вот так он медсанчасть бросит к едрене фене и помчится пользовать какого-то немченка. Ра-а-асцветали яблони и груши, – немузыкально напевает он. У Валентина вообще-то отличный слух и приятный баритончик, но все это пропадает в процессе употребления горючих жидкостей.

Федя хмурится, признавая справедливость сказанного. Но осеняет его идея.

– А давай этого Райни самого к Петровичу принесем? Если принести, он поглядит, что там можно. Ребенка нельзя бросить.

Братец Райни волнует Шонкова слабо, но вот фройляйн хороша просто-таки до неприличия. Даже пьяный, майор не пройдет мимо такой красоты.

– Ладно, – кивает он.

Кое-как он объясняет идею золотоволосой девушке, и она соглашается. Она согласна на все, и это приятно волнует. Она говорит, что ее зовут Анне. Анюта, значит. Нюрочка.

Анне ведет друзей перекореженными переулками. Местных, считай, не видно, встречаются патрули и – реже – вот такие выпросившиеся погулять по захваченному чужому городу солдаты, как Шонков и Патричев. Конечно, гулять, пока комдива костерят в верхах за нарушение плана генштаба – нехорошо, но помочь Яну сейчас не может ни майор, ни сержант. А помогут ему железные факты: действуй комдив по утвержденному плану, потерь было бы вдвое больше, а Берлин – до сих пор не взят. Фрицы напоследок огрызались сурово. Так что формулировка «самоуправство» наверняка изменится на «гибкую трактовку приказов в боевых условиях».

Двухэтажный дом гордо высится среди развалин, зияя провалами выбитых окон. Второй этаж, скромная комната.

Братец Райни оказывается несколько старше, чем вообразили себе приятели, но это уже неважно. Все равно опоздали. Анне с плачем падает на кровать, где в измятых простынях лежит молодой парень, которому уже не нужен врач. Возможно, при жизни он был красив, как и его сестра, но смерть с Райни не миндальничала. Федор сочувственно кряхтит и тащит с головы пилотку. Валентин молча рассматривает офицерскую фуражку, лежащую на столе. Им жаль, что так случилось, но части Тринадцатой дивизии освобождали Майданек, и их трудно удивить некрасивой смертью. Наверное, уже невозможно.

– Идем, что ли? – Федор толкает Шонкова в бок. – Не поможем.

– Иди, – рассеянно отвечает майор. – Я еще побуду немного. Видишь, фройляйн нужно утешить.

Сержант мрачнеет еще больше. Анне плачет тихо и жалобно, трясет мертвого брата за плечи.

– Валька, ты пьяный. Идем отсюда.

– Да какой же я пьяный? Ты глянь на меня. Я пьяный?!

Да, Шонков кажется почти трезвым, но Федор знает, что это только кажется. Они дружат еще с рабфака и знают друг друга как облупленных.

– Валька, я знаю, сколько ты в себя влил. Про сто грамм даже не рассказывай. Ты дурной делаешься, ты что, забыл, как полковничьих звезд лишился? А тут не звезды, тут живая душа, горе у нее.

– Федька, не дури. Может, влюбился я. От чистого сердца утешить хочу, что я ей сделаю, а?

– Идем, Валя, проспишься – потом пойдешь утешать. Когда ты трезвый, я на тебя хоть склад оставлю, хоть дочку на выданье. А когда ты бухой…

– Федька, твою мать, убери руки!.. Я тебе что, сопляк безмозглый?!

– Валя, уймись, нашел время и место заводиться. Еще спасибо скажешь. Валя…

– Ах, ты!..

Что-то глухо щелкает, и выстрел звучит, как простой хлопок.

Патричев вцепляется в изголовье кровати и, стекленея взглядом, сползает на чистый пол. Он тяжел, и кровать наклоняется. Анне вскакивает с визгом, а мертвый Райни как огромная кукла съезжает вниз вместе со скомканными в агонии простынями.

– Федька, вставай, – тупо говорит Валентин, отстраненно рассматривая пистолет в своей руке. – Федька, ну хватит. Вставай.

Они лежат голова к голове, огромный крестьянин из-под Липецка и утонченный берлинский аристократ. Анне опускается на колени, затем ложится лицом вниз, обнимая за шеи их обоих. Она теперь молчит, только мелко дрожит узкая, затянутая в палевый шелк, девичья спина.

Майский радостный ветер врывается в комнату, только чуть порезавшись об осколки торчащих в раме стекол. Майский ветер приносит ликующий, выстраданный миллионами крик:

– Победа!

Бумажный солдат

Итак, Стив Роджерс - не могучий Капитан Америка, а щуплый астматик из Бруклина, который хочет защищать обиженных и сражаться со злом. Но что он может без почти волшебной сыворотки? Или всё-таки что-то может?.. Это один из самых странных моих фиков.

Он был бы рад – в огонь и в дым,

За вас погибнуть дважды…

Б. Окуджава

– Молодой человек, вы ещё не передумали служить родине?

Скрипучий голос выдернул Стива Роджерса из пучин чёрной тоски. Стив вздрогнул и обернулся. Сперва не увидел никого: он так привык смотреть на собеседников снизу вверх, что не сразу догадался опустить глаза. А когда догадался – постарался не слишком таращиться.

– Н-нет. Конечно, нет. Сэр, – выпалил Стив и торопливо спрятал за спину проклятую бумажонку с жирной, наглой и безнадёжной «F».

Рост окликнувшего его человека едва пересекал отметку в пять футов, зато толщина линз в роговых очках была не меньше двух дюймов. Из-за этого казалось, что пронзительные светло-серые глазки смотрят из глубоких стаканов. Приличный тёмно-синий костюм, кокетливо прикрытая жидкими прядками плешь, носорожьи крупные морщины и зеркально надраенные ботинки. Ну и тип! Если кто и мог быть меньше похож на военного, чем Стив, то только он.

Человек пригладил волосёнки и ехидно-понимающе усмехнулся, продемонстрировав неожиданно острые белые зубы.

– Ни мне, ни тебе на фронт не попасть, Роджерс, – скрипнул он, убивая последнюю надежду. – Этого никто не отменит. Чудес не бывает. Но и для нас есть работа на благо Америки.

Физически полноценные парни насмешливо косились на двоих недомерков, секретничавших у выхода из призывного пункта. А полуголый атлет с агитационного плаката смотрел просто-таки издевательски.

– Откуда вы…

– Энтони Дэвис, старший инспектор особого отдела Бюро. – Отработанный жест – и перед носом Стива возникло солидное удостоверение. Честь по чести. – Будем знакомы. Я попросил одного своего приятеля высматривать таких, как ты. Двоих уже поймал, в Квинсе и в Сохо. Третьим будешь?

– Таких, как я? – тупо повторил Стив, пытаясь успеть за полётом мысли Дэвиса.

– Как я. Упрямых. Никому не нужных. Любящих родину и готовых ради неё… на многое. Воевать-то можно по-всякому, Роджерс.

Он смотрел снизу вверх, но казалось – вровень. А то и сверху.

Такой же, как Стив. Упрямый и ненужный.

– Я готов, мистер Дэвис. Я попробую. Что нужно делать?

Дэвис взял его под локоть и подтолкнул к порогу. Ни он, ни тем более Стив не обратил внимания, каким тяжёлым взглядом проводил их невзрачный пожилой мужичок, терпеливо ожидавший под какой-то запертой дверью в общем коридоре.

***

Первый месяц на новой работе походил на магниевую вспышку. Нет, он длился двести лет. Каждый день – вечность, но Стив не успевал обрывать листки календаря, теряя недели и декады. Никогда раньше он так не уставал. Никогда раньше он не был так увлечён.

– Война – это большая контрольная работа, ребята, – говорил Энтони Дэвис, меряя шагами маленькую, прокуренную до мутной желтизны комнатку. – Для всех и для каждого. Она как бы показывает, что у человека в самой серёдке. Даёт возможность проявить себя. И в хорошем, и во всякой дряни. В дряни – особенно.

Стены пестрели схемами. В углу сиротливо притулилась карта боевых действий армии США.

– Ближе к делу, шеф, – развязно протянул Малыш Итон и выпустил в низкий потолок струю плотного дыма. Его длиннющие ноги занимали половину комнаты.

Малышу было категорически запрещено курить. Малыш не расставался с пачкой вонючих «Пэл Мэл». Стив подозревал, что таким нехитрым образом Малыш доказывает окружающим и своей эмфиземе, что ни хрена не боится в один прекрасный день выблевать лёгкие. Вообще-то, познакомившись с Итоном и его привычками, Стив думал, что вот тут ему и конец придёт. От такой дозы сизых душных клубов астма придёт в экстаз, и не успеют дотащить до больнички. Но, как ни странно, ничего плохого не случилось. Астма сидела за грудиной тихо-тихо, за что Стив был ей предельно признателен.

– Ближе некуда, Итон, – сказал Дэвис, и в привычном уже скрипе явственно прозвучала укоризна. – Одни воюют, рвут жилы, чтобы не пустить к нам гитлеровскую заразу, а другие греют руки на общей беде. И кто-то должен позаботиться, чтобы последних стало как можно меньше. Куда ближе-то, Итон?

Малыш скептически фыркнул, демонстративно скрестив жилистые руки на груди. Джонни Финч едва заметно изогнул бровь. Стивен в очередной раз восхитился, до чего изящно у Джонни получается любое движение. Просто манжету поправит – залюбуешься. И в целом Джонни красавец хоть куда: кудри цвета старого золота, зеленовато-голубые огромные глазищи… Откуда такие точёные кисти могли взяться в Квинсе – непонятно. Грация эльфа из сказки. Хотя насчёт последнего Стив знал: вся эта томная пластика – от больного сердца. Если Джонни дёрнется порезче, то мигом начинает хватать ртом воздух, как рыба на берегу. А если вот так, потихоньку, то и не заметно ничего.

А Дэвис, всё так же катаясь из угла в угол, говорил дальше.

– Каждый, кому хоть немного довелось покомандовать себе подобными, мнит себя Аресом, богом войны. Власть сама по себе – штука опасная, а власть военная – втройне. Командиру же нельзя сказать, что он выдал идиотский приказ, а надо просто выполнять. Нельзя поставить вопрос на голосование. На этом держится армия, ребята. Как только очередного умника не отдадут под трибунал за обсуждение приказа – всё, полный развал. И этим пользуются. Вы даже не можете себе представить, насколько пользуются. А ещё наше прекрасное военное ведомство…

– Это понятно, – протянул Джонни. – При чём здесь мы?

Дэвис нацелил на него свои нереальные линзы.

– Не перебивай, Финч. Я говорил о том, что наше военное ведомство не справляется со своей задачей, и между различными родами войск частенько нет согласованности. Я уже не говорю о соперничестве с Военно-морским ведомством. Президент очень обеспокоен этим. Поэтому начинается работа по созданию Управления национальной безопасности. Когда левая рука не ведает, что творит правая, войны толком не выиграть. Минута, Итон, и задашь свои вопросы. Но убедить Конгресс в том, что необходимо создать на деньги налогоплательщиков ещё одну чиновничью организацию, очень тяжело. Особенно сейчас, когда сами знаете, что с налогами творится. Поэтому надо сперва собрать доказательную базу, показать, насколько вредна раскоординированность силовых структур. Это и будет нашей работой, парни. И полномочий от президента лично у нас до… много. Курировать нас будет сам Джеймс Форрестол.

Пауза.

– Я-то думал, нас для каких-то опытов собрали, – усмехнулся Малыш. – Чтоб суперсолдат клепать, к примеру. Или отраву какую попробовать. Почему инвалиды, шеф? Неужели нет ребят покрепче?

Дэвис развернулся к свету так, что его очки вдруг превратились в две чёрные дыры. Это выглядело жутковато.

– Есть, – обычным голосом сказал он. – Конечно, есть. Но мне нужны были вы. Сироты, чтобы никакого давления на родню. Неизлечимо больные, явившиеся на призывные пункты. То есть знающие, что проживут недолго, не жалеющие себя ради родины. Высокий ай-кью. Риск, конечно, есть, но он есть всегда. Все профессионалы в этой области так или иначе повязаны с инспектируемыми, и, следовательно, ненадёжны. Нужны совершенно новые люди, на которых невозможно повлиять.

– Мы ничего не умеем, мистер Дэвис, – впервые с утра открыл рот Стив. – Это проблема.

– Это решаемая проблема. – Дэвис повернул голову, и дыры исчезли. – Я научу вас. Легко не будет, предупреждаю. – Он вдруг сдёрнул очки, сощурился, как крот. Изменил тон: – По прогнозам врачей я должен был умереть пять лет назад. Но пока у меня есть настоящее дело, я не могу себе этого позволить. Так вы со мной?

– Да, шеф, – ответил за всех Джонни.

Это был безумный месяц. От схем бухгалтерских проводок рябило в глазах. Тошнило от протоколов аудита. Ведомости… Порядок отчётности…

Каждый из них троих не раз обещал убить старшего инспектора Дэвиса. Не убил. И сами они всё ещё были живы к окончанию экспресс-учёбы.

К концу месяца шеф выдал им настоящие дела. Точнее, развёл по комнатам, до потолка заваленным документами. Как щенят с моста.

– Это только с тридцать восьмого, – небрежно обронил Дэвис, ехидно наблюдавший за округлившими глаза учениками, – когда стало ясно, что войны не избежать.

– Что ж тогда Пёрл-Харбор просрали, если всё заранее известно было? – буркнул грубиян Итон, запуская руки в жёсткие чёрные патлы.

– Вот и выяснишь, – припечатал шеф. – Военно-морские силы – твои.

Стиву достались летуны. Жаль. Он хотел сухопутные войска: именно в их рядах сейчас исполнял свой долг единственный друг Стива Баки Барнс. Но пехоту принял Джонни. Генерал маленькой бумажной армии должен был обобщать, сводить и просеивать всё, что нароют его солдаты. Битва обещала быть долгой.

***

Второй месяц службы напоминал не вспышку, а марафонский забег. Хитрый очкастый демон оказался совершенно прав: у троих списанных со всех счетов калек оказалось достаточно дыхания на такую дистанцию. И второе дыхание открылось, и третье. Конечно, сперва он их проверял. Были у Дэвиса наработки, какие-то контрольные точки, которые подопечные должны были заметить. Некие факты, на которые обязательно надо обратить внимание. Они отмечали и обращали, и даже больше. Потом перестал проверять, целиком погрузившись в анализ.

Дэвис поощрял командную работу и взаимопомощь, вопреки стратегии большинства боссов «разделяй и властвуй». Он корректировал их действия, да они и сами приноровились, и горы бумаг уже не пугали, а вызывали азарт.

И Стив был бы вполне счастлив, если бы не...

– Нельзя, – безапелляционно сказал Дэвис.

– Шеф, но это же беспредел, – повторил Стив, не веря собственным ушам. – Вы посмотрите, восемьдесят боевых вылетов! При норме пятьдесят. Полковник Кэткарт просто гробит свой полк. А по хозяйственным ведомостям, уходящим в военное ведомство, ротации проходят регулярно. Там ничего не сверяют, и он получает обмундирование и подъёмные на несуществующих новобранцев, тогда как его парни сходят с ума в этом аду без дембеля!

Дэвис нейтрально молчал, вороша сводные ведомости на столе. Давал понять, что его ждёт куча дел. Стив чувствовал, как собирается ниже кадыка чёртов привычный клапан, который пропускает воздух только внутрь, но не выпускает наружу.

– Это происходит сейчас, – сдавленно сказал он. – Не в тридцать восьмом. Сейчас творится дикая несправедливость, а вы говорите, что это нельзя прекратить.

– И повторю, Роджерс. Нельзя. – Дэвис устало потёр переносицу, и Стив невольно задумался, какую же тяжесть приходится таскать шефу на носу. – Мы собираем колоду козырей для большой игры. Кэткарт и его хитроумный подполковник Корн не будут тузами в этой колоде, но и шестёрками не назовёшь. Неплохая карта. А стоит просочиться слуху, что кормушку засекли, они мигом ликвидируют все следы. Это Италия, за океаном, пока доедет комиссия… Ещё месяц, Роджерс. Надо подождать месяц.

– За месяц, – прохрипела за Стива его болезнь, – могут погибнуть десятки, сотни тех, кому уже положено быть дома. Кто уже отвоевал и за себя… и за меня… и за вас… шеф!

Проклятое удушье подкатывало всё ближе, и слова вырывались отрывистые, как воронье карканье. Животная паника – вечный спутник астмы – заставила вытянуть шею и стиснуть кулаки, будто от этого воздух пройдёт лучше.

Дэвис молча метнулся к стенному шкафу, выдернул из его чрева сверкающий серебристый бокс… Игла впилась в плечо через рукав рубашки, и спустя минуту знакомая до дрожи мятно-холодноватая волна разлилась по телу, смывая спазм. Стив выдохнул и плавно осел на подставленный стул.

– Месяц, – как заводная игрушка, повторил шеф и положил маленькую жёсткую руку на его взмокший затылок. – И твой любитель пирогов и пышек получит своё.

– У вас всегда шприц с адреналином в шкафу? – прошептал Стив. Ватные колени ещё тряслись.

– И адреналин, и нитроглицерин, и ещё кое-что. – Дэвис вернулся за стол. – Позавчера вот Финчу пригодилось. Собственно, из-за него я запрещаю тебе до поры трогать Кэткарта и любую другую вычисленную сволочь. Даже мелкую сошку.

И замолчал, выверенными движениями артритчика листая конторскую книгу. Стив терпеливо ждал. Он уже знал: если шеф что-то захочет ему сказать, то скажет и так, а если нет – бесполезно сотрясать воздух.

– Финч нашёл систему, – всё-таки отверз уста Дэвис. – И это очень серьёзно. После обеда я выдам схему, будете с Итоном по ней проверять свои участки.

– Хотелось бы знать чуть больше, – намекнул Стив, подаваясь вперёд. Кажется, на этот раз он легко отделался.

– Будет и больше, – неожиданно покладисто согласился шеф. – Склеим общую картину, хотя бы вчерне, и можно будет о чём-то говорить. Возможно, создание министерства нацбезопасности окажется на втором плане…

Они вцепились в работу, как бульдоги. Так, чтобы кусок из челюстей можно было выдрать только вместе с зубами. Джонни, Стив и Малыш Итон забывали бы о сне и пище, не возьми Дэвис на себя функции Цербера. Они уже знали, что «систему Финча» зовут именем древнего многоголового чудовища. Следы зверя они находили повсюду, но ухватиться не могли ни за одну из сотни голов. Теракты и диверсии, хищения и убийства – намёки, оговорки в докладах и рапортах, скверно выправленная отчётность, наскоро замятые преступления и белыми нитками стёганые расследования. Каждый командир, понятное дело, старается выставить свою часть в наилучшем виде и скрыть всё хоть сколько-то сомнительное. Неохота и недосуг ему разбираться, облажался ли по дурости погибший лейтенант или это вовсе не несчастный случай, а чья-то злая воля.

Зато у особого отдела было время и желание разбираться. Росчерк пера президента давал им в руки оружие помощнее самой длинноствольной гаубицы. Они учились стрелять прицельно. Засекреченные под гриф запросы мчались по стране, и, чтобы доставить в Нью-Йорк пачку бумаг, иногда вылетал специальный самолёт. Дни плавали в дыму «Пэл Мэл».

Впервые за двадцать пять без малого лет Стив жил полной жизнью. У него были новые друзья, такие же, как он сам, только лучше и умнее. У него был обожаемый наставник, который почти всеведущ и никогда не забывает разогнать всех спать или на обед. Стив почти не помнил родителей и млел от такой заботы. Появилась настоящая, нужная работа, которая получалась у него день ото дня всё лучше. Он стал равноправным членом команды. У него даже обнаружились настоящие враги: полковник Кэткарт и древняя неуловимая тварь.

Полное счастье Стива Роджерса отравляли только две вещи: бессменный полк Кэткарта и невозможность написать Баки о своей работе. Очень хотелось рассказать, что он, Стив, больше не балласт, а защищает родину на бумажном фронте, на котором тоже кому-то надо воевать. Да, ещё немного было досадно, что некогда порисовать, но это как раз ещё успеется.

Второй месяц плавно катился к концу, оставалось чуть-чуть…

***

Дежурный на входе неодобрительно зевнул, но кнопку, открывающую дверь, нажал. Стив вывалился на улицу. Ночной Нью-Йорк встретил его зыбким городским мраком и сырым холодом: недавно закончился дождь.

Правый ботинок просил каши, и все встречные лужи торопились засвидетельствовать прорехе своё почтение. Левый с виду держался молодцом, но в нём хлюпало точно так же, как и в правом. Разве что потише, без экспрессии. И деньги есть, жалование им положили неплохое, да некогда сходить в обувной. Вот завтра обязательно надо сходить, уже и шеф ругал. Говорил, что они – приличная контора, а не сборище оборванцев. Завтра в обед – обязательно.

Стив примерился перепрыгнуть очередной водоём, определив его по слабым бликам тусклого фонаря. Прыгнул. Разумеется, не до…

Грязная вода, взметнувшись веером брызг, оросила брюки до колен.

– Хорошо скачешь, козлик!

Стив судорожно обернулся, чуть не упал. Он был уверен, что улица пуста…

Женщина стояла в трёх шагах от лужи. Высокая, прямая. Фонарный свет – скупой, как Шейлок, – позволял рассмотреть только силуэт.

– Простите, мисс, – промямлил Стив, неловко выбираясь из лужи и молясь господу всемогущему, чтобы подошва не отвалилась именно сейчас. – Я вас облил?

Господь внял, и внешне ботинок остался похожим на целый. Особенно в полумраке.

– Я не такая дура, чтобы подставляться, – хохотнула хрипловато смутившая его дама. Стив обратил внимание, что подол её пышной юбки коротковат по общепринятым стандартам. – Откуда так поздно, красавчик?

Она шагнула ближе, и последние сомнения растаяли. Губы намазаны так густо, что кажутся чёрными. Глаза обведены жирной каймой, которая только подчёркивает глубокие тени под нижними веками. Она единым взглядом исчислила его до последнего цента.

– Со службы, мисс, – учтиво ответил Стив. – Ненормированный рабочий день, знаете ли.

Проститутка снова коротко рассмеялась.

– Прям как у меня, красавчик, прям как у меня. Не желаешь ли проводить девушку? Почти коллегу, так сказать?

Стив замялся. Отшивать он не умел никого, да и никогда раньше не клеили его на улице. А уж как реагировать на «коллегу», он вообще не представлял.

Но женщина истолковала эту нерешительность иначе.

– Да понятно, мало у кого сейчас деньги водятся, – сказала она, беря его, растерянного, под руку. – Я же сходу такие вещи вижу. У меня другое.

– Какое? – невольно вырвалось у Стива. Он машинально тронулся с места, стараясь не слышать, как булькает в ботинках.

– Устала сегодня. – Женщина доверительно прижалась к его боку, и это было приятно. От неё пахло странно: смесью мускуса и ванили. Она была выше Стива, даже если вычесть каблуки. Она сложила губки бантиком: – А если вернусь без клиента, будут проблемы. Просто посидишь до рассвета в моей комнате, окэй? Поспишь. И я посплю. И никто ничего никому не должен.

Голова у Стива пошла кругом. Не должен?!

– Почему вы решили, что я…

Она дёрнула его за локоть, обрывая возмущённый спич.

– Я знаю людей, малыш, – сказала шлюха, улыбаясь, словно ангел. – А у тебя и вовсе на лбу написано. Ты не допустишь, чтобы леди страдала. Тем более, тебе это ничего не будет стоить.

– Не в деньгах дело, – по инерции препирался Стив, уже зная, что никуда не денется. И она это тоже знала. – Просто…

– Иди уже просто, – вздохнула она, снова не дав ему договорить. – Не пострадает твоя драгоценная репутация. Никто не узнает, дело ясное. У меня, знаешь ли, тоже репутация.

Об этом Стив не думал, но пока подбирал подходящую контраргументацию, уже пришли. Это всё потому, что мокрые ноги сильно мёрзли и мешали размышлять.

В её комнате оказалось неожиданно тепло и чисто. Только слабый, забитый ванильным ароматизатором, запах пота и похоти намекал, что чистота здесь – только снаружи.

– Снимай свою рвань, я тебе сухие носки дам, – сказала она, совсем по-домашнему развешивая в шкафу своё полупальто и куртку Стивена. Между делом стёрла помаду бумажной салфеткой. – На полочке возьми газет, набей в ботинки, а то до утра не высохнут. Сюда ставь, к паровому.

Стив слушался беспрекословно, полностью утратив волю к сопротивлению. Только сейчас он понял, как не хотел возвращаться в пустую свою, стылую комнату. Потому, наверное, и засиделся на работе до позднего вечера.

– Как тебя зовут? – спросил Стив, с наслаждением шевеля согревающимися пальцами ног в толстых вязаных носках.– А то неудобно как-то.

– Люсильда, – она кокетливо закатила глаза, одновременно зажигая газ в рожке, чтобы подогреть чайник.

– Да ладно, – ухмыльнулся Стив, окончательно растеряв остатки смущения. Без вульгарного кармина на пухлых губах его компаньонка на эту ночь стала своей в доску. – Я тоже из Бруклина.

Она засмеялась.

– Энни я, умник.

– Уже лучше. Я Стив.

Она стучала чайником, насыпала в тарелку печенюшки, искала сахар и преспокойно рассказывала, сколько у неё сегодня было клиентов, что она не любит кофе, какая сволочь бакалейщик, чтоб ему ни дна, ни покрышки, а квартирная хозяйка ещё хуже, какой щедрый господин попался у вокзала. Из-за этого господина она может себе позволить «пустую» смену со Стивом, есть чем рассчитаться с сутенёром. Стив тихо дурел, пил чай, на третьем слое сознания думая о бифштексе, порывался сказать, что на ботинки смотреть нечего, а деньги есть, если надо. Но не сказал, побоялся, что Энни не так поймёт, решит, что Стив претендует на её постель. Меньше всего ему хотелось менять божественный уют на деловые отношения.

– А ты чем на хлеб зарабатываешь? – спросила Энни, решив, видимо, что её гость уже достаточно подкован в проблемах жриц любви. – Если не секрет, конечно.

«Секрет», – подумал Стив, а вслух сказал:

– Рисую для журналов. Работы немного, но копейка-другая водится.

– Ух ты! – восхитилась Энни. – Слушай, а давай ты меня нарисуешь? Всегда хотела, чтоб нарисовали!

Стив энергично закивал, забросил в рот пару печенюшек, захлебал остатками чая и вытащил блокнот из внутреннего кармана пиджака. Ему действительно остро захотелось это сделать и стало даже слегка досадно, что не сам предложил.

Она села, как он велел, и замерла. Стив подточил карандаш и сосредоточился. Рисовал он всегда быстро, а сегодня вообще будто с цепи сорвался. Руки летали над бумагой, истосковавшись по карандашу, который, шурша грифелем, подсказывал, куда положить очередной штрих. Стив наслаждался, на время забыв о полковнике Кэткарте и Баки Барнсе.

Через пятнадцать минут предъявил набросок заказчице.

– Это я? – тихо спросила та. Тронула лоб нарисованного лица.

Стив ещё раз сверил. Да, очень похоже получилось, хорошая работа. Только сейчас он понял, что Энни не только выше его, но и старше.

– Мне тридцать скоро, – сказала она, словно подслушав мысли. – Я никогда не думала, что кто-нибудь может меня так увидеть…

Вскинула на Стива неестественно блестящие глаза.

– Нарисуй меня голой, Стив. Я хочу. Пожалуйста.

Он покраснел до кончиков ушей, не понимая, что случилось.

– Я н-не…

– Ну же, – перебила она грубовато. – Ты ведёшь себя как старая дева, хотя раздеваться буду я. А мне не привыкать.

Краснота перешла в какой-то бурый цвет, а в груди нехорошо, предупреждающе булькнуло. Дар речи Стив временно утратил.

Энни поняла его молчание по-своему. Сбросила жакет и взялась за пуговицы блузы. Вторую сверху оторвала – руки дрожали. Такие потрясающие кружевные бюстгальтеры Стив видел только на картинках, которые иногда приносил Баки.

– Только не начинай проповедь, ладно? – пробормотала она ожесточённо, сражаясь с застёжкой юбки. – Ненавижу эти вещи. Как такая красивая и добрая девушка стала проституткой? – просюсюкала, явно кого-то передразнивая.

Юбка полетела в угол. Чулки у Энни – нейлоновые, облегавшие стройные ножки, словно вторая кожа. Стиву пришла мысль, что она должна страшно мёрзнуть на улице в тонких чулках и короткой юбке. Эта мысль почему-то вывела его из шока.

– А и вправду – как? – просипел, откашлявшись.

– Жрать хотела, – фыркнула она, отщёлкивая кружевной – в тон бюстгальтеру – поясок. – Я ведь десять лет на панели, когда начинала, с работой даже для мужиков было туго. Жалостливым клиентам, – Энни внезапно оскалилась; подводка под глазами расплылась широкими полосами, – рассказываю о младших сестричках в Мэне, которым я отсылаю деньги, но тебе врать тошно. Одна я, как перст одна. Но жить тоже хочу.

На ней остались только трусики, и Стива снова затрясло.

– Это не жизнь, Энни. – О том, чтобы взять карандаш, речь не шла. – Это хуже смерти, такая жизнь. Сейчас разной работы полно, рук не хватает. И женщины…

– Клепальщица Рози, да! – истерично хохотнула она. Колыхнулись округлые груди. – Иди к чёрту, Стив. Ты их видел, этих клепальщиц. Они к тридцати пяти – полные развалины. Медленное самоубийство.

– Ладно, не надо на завод. Ты могла бы научиться, к примеру, стенографии.

– К нам сбежала одна стенографистка. Сказала, что быть шлюхой честнее. Платят больше и не надо делать вид, что ты что-то там записываешь.

Стив против воли прыснул. Энни подбоченилась:

– Так ты будешь меня рисовать, а?

Она была прекрасна. Стив отложил блокнот. Эту прелесть на бумагу перенести всё равно невозможно. Энни подошла вплотную, так, что её колени почти упёрлись в колени сидевшего на диване Стива. Он видел крошечный шрамик на белой коже чуть ниже пупка. Он слышал стук её сердца.

– Тогда я буду рисовать тебя. – Она склонилась, положила руки ему на плечи. Тёмно-розовый, в мелких морщинках, как пенка на молоке, сосок толкнул Стива в щёку. – Так, как умею.

– Не надо, Энни… – связность мыслей терялась стремительно. – Не надо… – Она провела губами по его виску, по брови. – Я… уродлив… ты не должна… не надо…

– Ты – уродлив? – тихо рассмеялась она, ероша его волосы. – Тебя просто никто правильно не нарисовал, малыш.

Энни рисовала Стива Роджерса почти до рассвета. Весь свой опыт, всё умение она вложила в эту картину. Так делают любимую работу для очень близких людей.

Она заснула перед утром, удовлетворённая результатом, а он лежал, не шевелясь, и пытался понять, что с ним случилось. Ему подарили чудо, чтобы тут же отобрать…

Нет, он не смирится. Скоро надо уходить, но вечером он вернётся. Поговорит с Энни ещё раз. Убедит и уведёт отсюда. Его жалования с лихвой хватит на двоих. Пусть сама выберет, кем ему, Стиву, быть: подругой или женой. Если возникнут проблемы с сутенёром, – у Стива есть дальнобойное удостоверение, подключить полицию… Не все же они продажные, в самом деле-то. Дэвис поможет, если сил не хватит, шеф поймёт, он всё понимает.

С этими мыслями Стив нежно поцеловал обнажённое плечо спящей девушки и очень осторожно выбрался из постели. Не потревожил, не разбудил. Подумал мельком, что вчера, скажем, у него такой фокус ни за что не получился бы. Что-нибудь опрокинул бы, грюкнул пружинами… Это Энни заставила его поверить в собственное тело.

Хотел написать записку, но не нашёл карандаш. Закатился куда-то. Ничего, вернётся вечером – найдёт.

В конторе скучал в одиночестве Малыш Итон. Судя по мятой рубашке, он здесь ночевал.

– Хэй, Стиви, – он выпустил в потолок табачный дым. – Что за дела? Где старик? Где Джонни?

Разумеется, Стив ничем помочь не мог. Ничего он не знал. Строя догадки и нервничая всё больше, провели они полтора часа. В половине одиннадцатого грохнула дверь, и в комнату влетел Дэвис. Задержавшиеся на его бугристой голове волосы не были, как обычно, приклеены пиксафоном к лысине, а стояли дыбом. Очки запотели в тёплой комнате, и глаз сразу разглядеть не удалось.

– Слава богу, шеф, – начал Итон, поднимаясь ему навстречу. – Мы уже невесть что надумали.

– Собирайтесь, – отрывисто перебил его Дэвис. Кажется, он не слышал, что ему говорили. – Едем в морг на опознание.

– Джонни? – непослушными губами выговорил Стив. – Сердце?

Это могло случиться с каждым из них в любой момент. Они были готовы. Нет. Ни хрена они не были готовы.

– Да. Джонни. Именно сердце. Девять грамм свинца в миокарде. Два часа назад, на пороге дома.

Он снял очки, достал платок, начал протирать стёкла. Изнутри тоже: вогнутые линзы были полны слёз.

Даже на цинковом столе, вымазанный ледяным светом белых ламп, Джонни остался красавчиком, эльфом из сказки. Спокойным, немного ироничным. Как всегда.

Какое-то время Стив не видел ничего, кроме единственного тёмного пятнышка на груди Джонни. Пытался сопоставить безобидную с виду точку и смерть. Они плохо сопоставлялись. Итон выдержал минуты три и вышел курить на улицу. Дэвис разговаривал с кем-то, наверное, важным, в задней комнате.

Стив остался. Потом только обратил внимание, что остался не в одиночестве. Чуть в стороне от прозекторского стола стоял немолодой полковник, чьё лицо напоминало завязанное узлом вафельное полотенце. Чёрные быстрые глаза. Выправка, какой у Стива никогда не будет.

Что он здесь забыл? Но если Дэвис не отреагировал, значит, полковник по делу.

Заметив пристальный взгляд Стива, он чуть заметно кивнул и подошёл ближе.

– Жаль парня, – сказал, словно они были знакомы лет сто. – Вас двоих, видать, господь уберёг. И возле твоего дома, сынок, и возле дома твоего приятеля были засады. Дэвиса, – полковник невесело усмехнулся, – так просто не засечь.

– Почему? – выдавил Стив. Несопоставляемых вещей прибавилось.

Полковник хмыкнул.

– Твой приятель, курильщик. Утром выяснили. Он отправил один запрос в министерство по собственной инициативе, не поставив в известность Дэвиса. Не зная ничего о дополнительных мерах безопасности, которые стоило принять. Два дня им понадобилось, чтобы вас найти.

– Итон? – недоверчиво переспросил Стив.

– Да. Даже не знаю, честолюбие взыграло или хотел сюрприз сделать… Потом расскажет.

– Он… Он же не мог знать!

– Он должен был думать. Я понимаю, что он не предавал. Но иногда глупость хуже предательства.

Стив выровнял дыхание, пока ещё это было можно сделать.

– Кто вы?

– Полковник Филлипс. Старый знакомец того очкастого чёрта, который сейчас беседует с министром Форрестолом. Тебя я знаю. С момента, как вы наткнулись на «систему Финча», по сути, вы работаете на мой отдел.

– Так вы вели нас последний месяц? – вдруг спросил Стив, набычившись.

– Я. – Кажется, полковник удивился. – А что?

– Вы знали, насколько опасна ГИДРА. Мы – только догадывались. Вы – знали. И что обыкновенной секретности мало, тоже знали. – От ярости подступивший было приступ сгинул без следа. – Но, чтобы не спугнуть крупную добычу, оставили нас без прикрытия, даже не предупредив толком. Вы знали, что мы – кроме шефа, разумеется, – недоученные сопляки и можем оступиться в любой момент. Держали нас в неведении, как… баранов!

– Ты ошибаешься, сынок, – мягко сказал Филлипс, но Стив уже завёлся.

– А Кэткарт?! Месяц! Он не состоит в ГИДРЕ. Он обыкновенный вор и сволочь. Месяц, полковник! Сколько ещё мертвецов вам надо?!

В висках бешено колотились какие-то птицы. Не дожидаясь ответа, Стив вылетел на улицу. Натолкнулся на Итона, вышиб нечаянно из его рук сигарету.

– Что? – дёрнулся Малыш.

– Нельзя ждать, – лихорадочно выпалил Стив, схватив Итона за отвороты куртки. – Ни месяц, ни до вечера. Понимаешь? Сейчас надо делать, потом может быть поздно.

Он рванул в переулок. Итон что-то крикнул вслед.

За ним вроде бы никто не гнался, но Стив немного попетлял проулками. Наверное, мало кто знал город лучше него. К дому Энни он вывернул совершенно не с той стороны, с какой его можно было бы ждать, молясь торопливо, чтобы она ещё не успела уйти на промысел. В боку ёкало, в бронхах булькало, в общем – в самый раз свататься. Мог бы и не хитрить: возле парадного стояла толпа извечных нью-йоркских зевак, и ещё на одного никто не обратил внимания. Он протолкался поближе, остановился возле здоровенного рыжеватого детины с сигарой в зубах.

Карета «скорой» у крыльца. Двое копов у её борта лениво переговаривались, и было видно, что ничего стоящего с их точки зрения здесь не случилось. Наверняка обокрали кого-нибудь, а скряге поплохело. Дело житейское. Стив подобрался для последнего рывка к лестнице, но тут собрание оживилось.

– Что произошло? – спросил он в пространство, хотя интуиция исходила криком, уверяя, что Стиву это знать незачем.

– Выносят, выносят, – азартно зашептали сзади, и от этого липкого любопытства тревога перешла в какую-то странную тоску.

Санитары вынесли из подъезда носилки. Тело на брезентовом полотне было накрыто простынёй желтовато-белой, как зубы Малыша Итона.

– Проститутка отравилась газом, – произнёс женский голос слева.

Стив вздрогнул: он был готов поклясться, что секунду назад слева стоял толстяк в котелке. Но нет, сейчас на его месте стояла прехорошенькая брюнетка. Тёмно-карие глаза смотрели на Стива в упор. Так наставляют оружие.

– Как… как её звали?

Брюнетка промолчала, и Стив отвернулся. Пусть стреляет в затылок. Ещё вчера он бы от такого внимания впал в ступор, но сегодня ему было всё равно.

Санитар поскользнулся на грязи, носилки тряхнуло, и из-под простыни вывалилась тонкая рука, мазнула пальцами по земле, и мир непоправимо изменился второй раз за сегодня. Это плечо счастливый Стив целовал утром. Заданный вопрос потерял смысл, и жутким диссонансом прозвучал ответ:

– Люсильдой, Дарлой, Марианной, Лулу, других я не знаю, – ухмыльнулся рыжеватый детина, не вынимая сигары из налитых губ. – Ты из её клиентов, парень? Могу порекомендовать замену. У нас, конечно, не Невада, но полно классных девочек посвежее, эта-то всё равно в тираж выходила, тридцатник разменяла…

Кулак Стива вколотил сигару в сочные губы. Ожога Стив не заметил, изнутри жгло сильнее.

Она была шлюхой. Она спасла ему жизнь, увела из-под пули. Она была циничной шлюхой, мечтавшей, возможно, захомутать неопытного паренька, потому что возраст, здоровье, квартирная сука-хозяйка… Она любила его искренне, иначе Стив узнал бы ложь, он всегда её узнавал, в любом обличии. Она заткнула щели и отвернула до упора газ, когда поняла, что он ушёл, не оставив этой проклятой записки.

Улыбающиеся губы лопнули с чавкающим звуком, и кровь брызнула на рукав заношенной куртки Стива.

От изумления детина даже не выругался. Стив ударил ещё раз, не так удачно, кулак только проехался по воротнику щегольского пальто. Вокруг них волшебным образом организовался круг из зрителей. Боковым зрением Стив увидел, как грузятся в карету «скорой» равнодушные полицейские.

– Я тебя не трогал, – прорычал сутенёр и демонстративно выставил открытые ладони. Сплюнул кровью: – Психопат.

Чего угодно ожидал Стив, только не этого. Отступил на шаг. И дальше бы отступил, но плотное скопление людских тел оказалось слишком близко. Опасностью тянуло именно сзади, но оборачиваться было нельзя.

– Дурачок, – сказал детина почти ласково, глядя поверх плеча Стива. Подмигнул кому-то. – На Большого Джека Кловердейла нельзя поднимать руку.

Стив всё понял. Что слишком поздно – тоже. Всё-таки собирался ответить, потому что на слова надо отвечать словами. Он уже открыл рот, чтобы выпустить десяток жалящих слов. Но единственное стальное жало – сзади, слева, где почка – оказалось быстрее. Стив задохнулся от боли.

Потом он плохо понимал. Кричали, кажется, все, а брюнетка – громче всех. Почему-то стоял, не падал. Смотрел с отстранённым любопытством. Дырявые ботинки впитывали обильную кровь, словно грязную воду из лужи. Стив смотрел себе под ноги, и из красного зеркала улыбалась Энни с его рисунка – такая, какой она могла бы быть, но никогда не будет.

***

Он должен был попасть в ад и он туда попал. За Энни и за Джона Финча, которых не сумел спасти. Он считал, что привычен к боли, но в аду быстро доказали, что эта уверенность – большая ошибка. Каждый сустав, каждый клочок кожи жгли, выкручивали, рвали и травили кислотой. Стив горел и плавился, и стискивал зубы, понимая: это уже навсегда. Отсюда не вернуться, это хорошо. Можно не думать, а только корчиться в невидимых тисках.

Он не знал, сколько это продолжалось, но страшно удивился, когда закончилось. Что-то зашипело, как змеиное кубло, и пришлось зажмуриться от хлынувшего в глаза света. По обнажённой коже прошлось холодком. Боль истаивала снежинкой на ладони.

– Живой, сынок?

Что полковник Филлипс может делать в аду?

– А вы?

Зрение возвращалось медленно, зато странно обострившийся слух уловил сдавленное хихиканье.

– И я.

Наконец-то получилось оценить обстановку.

Огромный зал. Он стоял, прижатый ремнями, в стальной конструкции, более всего напоминавшей поставленный на попа саркофаг, посреди этого зала. В руки впивались толстые иглы с трубками. Аппараты, каких Стиву ни разу не доводилось видеть, тянули к нему провода и шланги. И три человека – рядом, тревожно вглядывались ему в лицо.

Полковник Филлипс, красавица брюнетка, сверлившая его взглядом у дома Энни, и всклокоченный седоватый тип в белом халате, смутно знакомый. Тип деловито освободил Стива от игл и ремней, поманил, приглашая выйти из бокса.

– Что со мной?

Всё было не так, неправильно. Почему Филлипс стал ниже его ростом, был же выше? Лёгкость в теле, свободное дыхание, все чувства обострены до предела…

– Повезло, – флегматично ответил полковник. – Трижды. Во-первых, мисс Картер не дала тебе истечь кровью прямо на месте – она присматривала за тобой. За Финчем тоже следил мой человек, да вот встретить опоздал… Да. – Филлипс встряхнулся. – Во-вторых, доктор Эрскин, – кивок в сторону белохалатного, – согласился рискнуть единственной порцией сыворотки суперсолдата, а министр Форрестол по просьбе твоего шефа разрешил это сделать.

– Моё согласие не имеет с везением ничего общего, – встрял Эрскин. – Вас, молодой человек, я заприметил ещё на выставке Старк Экспо, хотел уговорить принять участие в этом эксперименте. Но вас тогда увели у меня прямо из-под носа. Представьте моё удивление, когда вас приволокли сюда скорее мёртвым, чем живым.

Стив вспомнил призывной пункт и терпеливого посетителя под запертой дверью. Удивительно, никогда не думал, что у него такая хорошая память.

– От судьбы не уйдёшь, – усмехнулся полковник. – Не мытьём, так катаньем, но ты здесь, сынок. И опять же повезло, что сыворотка сработала как надо.

– Кажется, я ничего не потерял бы, если бы она не сработала, – пробормотал Стивен, наконец-то обратив внимание на свой живот. Он рассматривал бугры мышц под атласной кожей отвлечённо, как анатомический муляж. Вытянул руку, напряг бицепс. Да, атлет с агитплаката мог вешаться от зависти. Но вся эта красота не радовала. Энни приняла его щуплым задохликом, кому всё это нужно?

– А Итона вы можете вылечить? – спросил он, встрепенувшись. – У вас ведь ещё есть такое лекарство?

Да что Итона?! Если можно исцелять смертельно больных… Это же чудо!

Доктор Эрскин замялся, а заговорила мисс Картер:

– Это не совсем лекарство, Роджерс. Это мощнейшее оружие. Вы скоро поймёте. Итон слишком несдержан, чтобы владеть им.

– Я тоже вёл себя… не самым умным образом, – пожал плечами Стив.

– Дэвис поручился за тебя, – с нажимом сказал Филлипс. – Не подведи его.

– А что от меня требуется?

– Служить Америке.

– А я не служил?

Полковник хмыкнул.

– Да, конечно. Всё то же самое, только без бумажек. Настоящий фронт. Ты ведь мечтал об этом?

Он мечтал.

Стив для пробы открутил от «саркофага» стальную плашку и согнул двумя пальцами. Скрутил в спиральку.

Новая жизнь. Новая судьба. Может, всё-таки доведётся повоевать вместе с Баки.

Наверное, это правильно. Ведь старая жизнь закончилась ещё до того, как подручный Большого Джека проколол ему почку. Стив не смог бы остаться прежним.

Пока неясно, кем теперь стал бывший бумажный солдат. Он знал только свою цель: защищать людей. Всех. Ведь на самом деле нет шлюх и порядочных, дураков и умных. Есть просто люди, и каждый стоит вселенной.

– Я не подведу, – сказал он. – Но у меня остались незавершённые дела на старой работе.

– Э, сынок, – полковник похлопал его по спине. – Забудь об этом. Ты теперь себе не принадлежишь.

– Почему? – удивился Стив. – Я не подписал ни одного документа, у вас нет даже моего устного согласия на эксперимент. Следовательно, я вам ничего не должен. Можно убить, наверное, но жалко же будет удачного образца, правда?

Он обаятельно улыбнулся. Лица собеседников вытянулись, и Стив понял, что убить будет проблематично. Очень проблематично.

– Мы спасли тебе жизнь, – укоризненно выцедил Филлипс.

– Я помню. И всё сделаю. Но мне нужны две недели, чтобы кое-что завершить и передать дела преемнику. После этого я весь ваш. Идёт?

Полковник проглотил несколько слов, явно неуместных в присутствии очаровательной девушки. Медленно кивнул. Мисс Картер неожиданно улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках, и подмигнула Стиву. Стив, разумеется, покраснел.

– Но несколько тестов мы проведём прямо сейчас, – решительно произнёс доктор Эрскин и пинком направил суперсолдата Роджерса к нагромождению приборов. Стив поднял руки жестом «сдаюсь» и поплёлся на тестирование.

***

Полковник Кэткарт спешно подал в отставку через неделю после удачного эксперимента доктора Эрскина. К сожалению, его не удалось привлечь к суду. Его полк был полностью переформирован.

О Большом Джеке Кловердейле больше не слышали ни полицейские, ни проститутки. Ни те, ни другие по этому поводу не горевали.

Доктор Эрскин был убит на улице в тот же день, когда полковник Кэткарт сбежал в отставку. Секрет сыворотки доктор унёс с собой.

Расширенный отдел Дэвиса вошёл в состав секретной организации Щ.И.Т.

Стив Роджерс, отгуляв отвальную в родном отделе, навсегда надел маску Капитана Америки. Но это уже совсем другая история…