Наступит завтра

Глава 1. Последствия.

Арина резко распахнула глаза — так резко, что в висках запульсировала тупая боль. Она судорожно втянула воздух, делая глубокий, рваный вздох, будто желая наполнить лёгкие до отказа, вытолкнуть из себя липкий, удушающий кошмар. Грудь вздымалась часто и неровно, словно после долгого бега, а сердце колотилось где‑то у самого горла, не давая прийти в себя.

Раньше она думала, что так от кошмаров просыпаются только в кино — в мгновенье ока, с криком и в холодном поту, с широко раскрытыми глазами, не сразу осознающими реальность. Думала, что ей в жизни такого не испытать: её сны в основном были тихими, безобидными, а пробуждения — плавными, почти незаметными. Но после аварии всё изменилось.

Почти каждую ночь ей снилось одно и то же: она снова тонет. Не просто падает в воду — а медленно, неотвратимо погружается в мутную речную глубь, чувствуя, как ледяная вода заполняет нос и рот, как горло сжимается в тщетной попытке вдохнуть. В этих снах она не могла пошевелиться — тело будто сковывал невидимый груз, утягивая всё ниже и ниже. В глазах темнело, а где‑то глубоко внутри нарастало отчаяние: жизнь утекала вместе с последними пузырьками воздуха, опускалась вместе с ней на самое дно — туда, где царила глухая, безмолвная тьма.

Лишь раз за всё это время Арина проснулась спокойно. Не ощутила, как по позвоночнику стекают капли ледяного пота, не схватилась судорожно за одеяло, пытаясь убедиться, что она в безопасности своей квартиры. В том сне, в самой глубине реки, вдали, на самой поверхности, мелькнул спасительный лучик света — слабый, дрожащий, но такой явственный, что даже во сне она поверила: ещё немного — и она выберется.

Она так и не узнала, кто спас её в реальности. Ни Рыжов, приехавший к месту аварии спустя пару минут после того, как автомобиль слетел с моста, не мог рассказать, как именно её вытащили. Ни врачи, вызванные на место случайным прохожим, не знали подробностей — только констатировали факт: девушка жива, хотя шансы были ничтожно малы. И теперь, просыпаясь среди ночи с колотящимся сердцем, Арина иногда думала: был ли тот свет во сне отражением чьих‑то рук, тянущих её наверх?

Дверь в её спальню, едва слышно скрипнув, приоткрылась — ровно настолько, чтобы в щель проскользнула немного встревоженная Инна Михайловна. Она замерла на пороге, прислушиваясь к неровному дыханию дочери, и лишь убедившись, что Арина не спит, бесшумно шагнула внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь. Инна Михайловна уже привыкла к этим ночным пробуждениям — к внезапным вскрикиваниям за стеной, к торопливым шагам по коридору, к тусклому свету ночника, который Арина забывала гасить после очередного кошмара. Но с каждым разом она всё меньше решалась входить, всё реже рвалась успокаивать дочь, укачивая в объятиях, как в детстве, и вновь укладывая спать. Не оставалась рядом до последнего, не следила за тем, как медленно и неуверенно смыкаются её веки, не ждала, пока дыхание станет ровным и спокойным. Она понимала: Арина уже не ребёнок, и навязчивая забота может только ранить. Но сегодня тревога перевесила осторожность. Инна Михайловна медленно присела на край кровати, опершись ладонью о матрас. Взгляд её, полный усталого волнения, скользил по лицу дочери.

— Ариш, тебе стоит обратиться к врачу, — тихо, но твёрдо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Так же невозможно жить.

Арина лежала неподвижно, уставившись в потолок, где плясали тусклые тени от уличного фонаря. Она медленно повернула голову к матери, и в полумраке её глаза блеснули — то ли от невыплаканных слёз, то ли от упрямого сопротивления.

— Всё нормально, мам, — протянула она, но голос предательски дрогнул, выдавая ложь.

— Не нормально, — возразила Инна Михайловна, и в её голосе впервые за долгое время прорвалась неприкрытая боль. — У тебя уже диагностировали посттравматическое расстройство, ты знаешь это. И ты… ты ничего не пытаешься с этим делать. Ни лекарств не принимаешь, ни к специалисту не идёшь. Я вижу, как ты мучаешься, вижу, что даже днём у тебя взгляд будто где‑то далеко. Ты живёшь в этом кошмаре — и не даёшь никому помочь тебе из него выбраться.

Она замолчала, сжимая пальцами край одеяла. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в коридоре да редким шорохом листвы за окном. Инна Михайловна ждала ответа — хоть какого‑нибудь, пусть даже гневного, пусть даже резкого. Но Арина молчала, отвернувшись к стене, и только её плечи едва заметно подрагивали — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от внутреннего спора, который она вела сама с собой.

Инна Михайловна тяжело вздохнула и в этом вздохе слышалась вся накопившаяся за месяцы тревога. Она медленно протянула руку и осторожно коснулась ноги Арины, накрыв ладонью край одеяла там, где угадывались очертания её коленей. Пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от сдерживаемых эмоций.

— Милая, — заговорила она тихо, но настойчиво, вглядываясь в профиль Арины, которая упорно смотрела в сторону, избегая материнского взгляда. — Я знаю, как мало ты делаешь для себя и как много — для других. Всегда для кого‑то, всегда на износ… Но хотя бы в этот раз, прошу тебя. Ради него.

Она сделала паузу, подбирая слова, которые не ранили бы, а достучались до сердца дочери.

— Ромке нужна здоровая мама. По-настоящему здоровая. Та, которая по-настоящему радуется жизни, а не через силу. Которая с восторгом бросается строить гараж для его машинок, помогает нарисовать облака в альбоме. Здоровая и счастливая мама, Ариш. Не та, что по ночам мечется в кошмарах, а наутро натягивает улыбку, будто ничего не было.

Голос Инны Михайловны дрогнул, но она продолжила, уже чуть твёрже:

— Он ведь чувствует. Чувствует, что что‑то не так. Думаешь, он не замечает, как ты замираешь, увидев на дороге машину, похожую на ту… — она осеклась, не договорив, но смысл и так повис в воздухе. — Он не спрашивает, но переживает. Дети всегда чувствуют, даже если не умеют назвать это словами.

Арина наконец повернула голову, и в тусклом свете ночника мать увидела блеск слёз в её глазах — не пролившихся, упрямых, готовых вот‑вот сорваться. Губы Гордеевой дрогнули, но вместо ответа она лишь тихо, почти беззвучно выдохнула:

— Мам, не надо…

В этом «не надо» было всё: и боль, и стыд, и страх признать, что мать права. Будто, озвучив проблему вслух, она станет слишком реальной — такой, с которой уже нельзя будет притворяться, что всё в порядке.

Инна Михайловна сжала пальцы на одеяле, словно удерживая себя от того, чтобы не притянуть дочь к себе, не обнять, не прошептать: «Всё обязательно наладится, и не с таким справлялись». Она знала — сейчас это не поможет. Сейчас нужно не утешение, а правда. И потому просто кивнула, убрала руку и, задержавшись ещё на миг, бесшумно вышла, оставив Арину наедине с её мыслями — и с тем, что так отчаянно хотелось спрятать даже от самой себя.

***

— Дим, пожалуйста, вот только ты не начинай, — попросила Арина, и в её голосе странным образом сплелись злость и отчаяние — будто она одновременно хотела бросить трубку и продолжить разговор.

Она отвернулась к окну, опираясь свободной рукой на подоконник. В голове мелькнула горькая усмешка: можно было и не надеяться, что после ночного разговора с матерью та не подключит ко всему этому и Рыжова. Инну Михайловну никогда не останавливали тонкие границы личного пространства — если речь шла о благополучии дочери, она задействовала все доступные ресурсы. А Дима… Дима был особенным случаем. Порой он оказывал на Гордееву такое влияние, какого не могли добиться ни уговоры, ни упрёки, ни даже прямые приказы начальства.

Хотя бы как друг — и это всегда было самым болезненным в их отношениях. Семь лет знакомства, сотни разговоров, взгляды, которые длились на секунду дольше, чем следовало бы… Их взаимная симпатия была очевидна любому, кто хоть немного умел читать между строк — разве что слепому она могла показаться простой дружбой. Но ни один из них так и не решился сделать тот самый шаг, переступить невидимую черту. То ли боялись разрушить хрупкое равновесие, то ли просто не находили нужных слов в нужный момент.

В другой ситуации Арине было бы даже приятно, что Дима за неё переживает. Приятно чувствовать, что кто‑то видит за её напускной бодростью и дежурными «всё нормально» настоящую тревогу, что готов вмешаться, предложить помощь, даже если его об этом не просят. Но сейчас… сейчас она боялась принимать любую помощь. Потому что тогда её проблема становилась ещё более очевидной — не только для окружающих, но и для неё самой.

А этого Арина допустить не могла. То, что Гордееву допустили к службе после похищения, страшной аварии и месячной реабилитации, уже казалось каким‑то невероятным чудом, подарком судьбы, который могли в любой момент отобрать. И если начальство осознает, насколько глубоки её проблемы, если поймёт, что ночные кошмары и приступы паники — не временная слабость, а серьёзное препятствие… Всё могло измениться в одночасье. Её могли отстранить, списать, признать непригодной — и тогда рухнуло бы всё: работа, уверенность в себе, ощущение, что она всё ещё контролирует хотя бы часть своей жизни.

— Я справлюсь, — добавила Арина уже тише, не оборачиваясь. — Правда. Просто… не надо меня спасать. Пока ещё не надо.

Дима молчал, и в этом молчании читалось больше, чем могли выразить любые слова: и беспокойство, и недоверие, и упрямая решимость не отступать. Он знал её слишком хорошо, чтобы поверить в эти бодрые уверения. И Арина это понимала. Именно поэтому ей было так страшно.

— Хорошо, — всё же произнёс он тихо в трубку, и в его голосе отчётливо слышалась борьба: желание настоять на своём боролось с пониманием, что сейчас любые уговоры только оттолкнут Арину. Пауза затянулась — он явно подбирал слова, взвешивал каждое, боясь либо недосказать, либо перегнуть палку. И всё же продолжил: — Просто помни… Я всегда рядом, если что‑то понадобится. Абсолютно в любой момент. Даже если тебе покажется, что проблема пустяковая или что ты зря меня беспокоишь.

Он замолчал, прислушиваясь к тишине на том конце провода — не к фоновым шумам, а к тому, как дышит Арина, как колеблется между желанием согласиться и привычным стремлением справиться в одиночку. Ему чудилось, будто он физически ощущает её внутреннее сопротивление.

— Я знаю, — ответила Арина после долгой паузы. Её голос звучал мягко, но в нём таилась какая‑то хрупкость, будто она балансировала на грани между признанием своей уязвимости и привычным защитным механизмом. — Спасибо тебе.

В этих простых словах было больше, чем благодарность: в них сквозила и неловкость от того, что она принимает заботу, и смутная надежда, и даже тень вины за то, что не может открыться до конца.

— Ладно, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы тон получился лёгким, но не фальшивым. — Держи меня в курсе, хорошо? И… береги себя.

— Хорошо, — повторила Арина машинально, почти рефлекторно. И прежде чем он успел добавить что‑то ещё, завершила звонок.

Она медленно перевела взгляд в окно — за стеклом собирались тяжёлые осенние тучи, налитые свинцовой серостью, предвещавшие скорый холодный дождь. Ветер нетерпеливо трепал пожелтевшие листья, срывая их с ветвей и кружа в беспорядочном танце. Арина невольно поежилась, будто от внезапного сквозняка, и, оторвавшись от завораживающего движения листвы, вернулась за рабочий стол.

Хвостов, как всегда, умчался на очередное «задание» — судя по его таинственному виду и торопливым сборам, оно вряд ли имело прямое отношение к работе участкового. Но Гордеевой сейчас было совершенно наплевать. Её мысли витали далеко от служебных интриг и странных вылазок коллеги.

На рабочем столе мигал индикатор нового письма — перенаправленное от Солнцевой сообщение с пометкой «Дело». Арина щёлкнула по нему, и на экране развернулся документ с сухими, безжалостными строками: информация о преступной группировке, которая летом похищала молодых женщин и переправляла их заграницу. Фотографии, схемы, показания свидетелей — всё это складывалось в чёткую, пугающую картину хорошо отлаженного механизма, где человеческие судьбы становились товаром.

Арина напряглась. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в горле встал тугой ком, который она нервно сглотнула, пытаясь унять внезапную дрожь. Перед глазами промелькнули обрывки воспоминаний: тёмный переулок, скрип тормозов, чужие руки, хватающие её за плечи… Если бы в тот роковой день она не смогла остановить похитителей — ценой собственной жизни и здоровья, ценой переломов, шрамов и месяца реабилитации — то могла бы стать одной из тех женщин. Тех, чьи имена теперь значились в графе «пропавшие без вести». Тех, кто так и не вернулся домой, оставшись где‑то за пределами страны, в чужой, враждебной реальности, из которой нет выхода.

Мысль обожгла так отчётливо, что Арина на секунду прикрыла глаза, отгоняя наваждение. В ушах зазвучали отголоски криков — не её, чужих, — и она резко тряхнула головой, возвращаясь в кабинет, к мерцающему экрану, к запаху бумаги и кофе, к реальности, где она всё ещё здесь, живая, на своей стороне баррикад.

«Спасибо», — отправила она ответ и откинулась на спинку стула, устало запрокинув голову.

Да, саму Арину официально попросили не лезть в это дело.

«Для твоего же блага, Гордеева», — так сказал подполковник, постукивая пальцами по столешнице с видом человека, который проявляет заботу.

Ей велели позволить коллегам разобраться самостоятельно — без её участия, без её внезапных визитов на места преступлений, без её бесконечных вопросов и догадок, которые всегда выбивались за рамки стандартного протокола. И только Марина согласилась тайком передавать ей информацию. Не официальные отчёты, конечно, а обрывочные детали, намёки, даты следственных действий. Просто чтобы Арина знала: дело не зависло в мёртвой точке.

Гордеева медленно выдохнула, сжимая и разжимая пальцы. Для неё уже всё закончилось, но осадок остался. Липкий, холодный, как капли дождя, уже начавшие стучать по подоконнику.

Глава 2. Недопонимание.

Среди вороха текущих дел, заполнявших рабочий стол Арины, незаметно затесалось одно — на первый взгляд рутинное, но оттого не менее важное. Речь шла о её подучётном, Белакове, известном в бандитских кругах под незамысловатой кличкой «Белый». Полгода назад он вышел из колонии — отсидев вместо шести лет лишь половину срока. С тех пор исправно отмечался у участковых: раз в две недели появлялся в опорном пункте, чтобы зафиксировать свой статус «ныне порядочного гражданина». Впрочем, визиты эти редко ограничивались формальной отметкой — чаще Белаков задерживался, чтобы перекинуться парой слов с Хвостовым, поболтать о жизни, о том, как непросто начать всё с чистого листа, когда за спиной — такой груз.

Но на той неделе он не явился.

Арина хмуро перелистала страницы журнала учёта — последняя запись датировалась прошлой средой. В голове крутились не самые радужные сценарии: взялся за старое? Или сорвался в запой из‑за того, что так и не смог найти работу? У Белакова, конечно, были навыки — руки золотые, если говорить о ремонте и стройке, — но клеймо бывшего зека и репутация человека, подставившего криминальную верхушку Охты, работали как невидимый барьер. Ни один работодатель не горел желанием связываться с тем, кто когда‑то работал на Ворона, а потом так сильно «накосячил», что Джокер по просьбе того же Ворона посоветовал ему срочно покинуть город.

Впрочем, уехать Белаков не успел — прямо в аэропорту его перехватили оперативники. Шесть лет колонии. Три — за хорошее поведение. Возвращение в город, но не под крыло Вениамина Сергеевича.

Шесть дней Арина ждала. Он же стал точкой невозврата — она отправилась к нему домой. Квартира встретила её тишиной и пылью. Соседи, пожилая пара из-за смежной двери, покачали головами: нет, не появлялся. Последний раз видели в ту самую среду, когда он должен был прийти на отметку.

Первым делом в голове Арины всплыл образ обладателя большой чёрной машинки. Хоть он и отказал Белому в дальнейшем сотрудничестве, мог ведь заехать по каким‑то своим причинам. А там — похищение, расправа, могила в лесополосе. Но версия рассыпалась, едва она опросила соседей: никаких «Геликов» поблизости не наблюдалось. Никто не видел чёрных машин, не слышал криков или шума.

Вернувшись в опорный пункт, Арина долго сидела за столом, перебирая в уме варианты. Другой недвижимости у Белакова не было, друзей — тоже. После того самого «косяка» он остался один, отрезан от прежних связей, без крыши над головой, кроме этой самой квартиры. И всё же он исчез.

Она ещё раз пробежала глазами по списку контактов, задержалась на одном имени и, не раздумывая дольше, нажала вызов.

— Здравствуй. Поговорить нужно, — сказала Арина, едва прервались длинные гудки.

— Окей, — раздался в ответ спокойный, но немного торопливый голос Комолова. — Мне в опорник подъехать?

— Да, — протянула она, хмурясь.

Взгляд невольно скользнул к окну, за которым неторопливо проплывали серые облака, будто подчёркивая её внутреннее состояние. Джокер мог оказаться в полиции лишь в двух случаях: либо добровольно, по какому‑то крайне срочному делу, либо под конвоем. Но никак не после простого «поговорить нужно», тем более в её исполнении. Более ожидаемо от него было что-то вроде: «Хотите поговорить, Арина Ильинична, — вызывайте повесткой». Эта мысль царапала сознание, словно заноза: слишком уж непривычно и подозрительно.

— Желательно... — продолжила она, решив уточнить, что чем раньше, тем лучше, но Комолов не дал ей закончить.

— Хорошо, через десять минут буду, — отрезал он и тут же бросил трубку.

Арина медленно опустила телефон, задумчиво постукивая пальцем по корпусу. В голове крутились вопросы: что могло заставить человека вроде Комолова так быстро согласиться на встречу? И почему именно сейчас? Она знала: Джокер не из тех, кто мчится по первому звонку, если звонок не от Ворона или хотя бы Шрама. Значит, либо у него тоже к ней какое-то дело, либо... либо есть другая причина, о которой она пока не догадывается.

Ровно через десять минут у входа в опорный пункт раздался звук подъезжающей машины. Арина невольно взглянула на часы: ни минуты опоздания.

— Привет, — бросил Джокер, ворвавшись в кабинет с непринуждённой стремительностью. Дверь за ним едва не хлопнула о стену, но он машинально придержал её ногой, не прерывая сосредоточенного движения пальцев по экрану смартфона.

Он рухнул на стул, даже не потрудившись положить телефон в карман — тот так и остался зажатым в ладони, словно продолжение его самого. Взгляд Комолова по‑прежнему был прикован к мерцающему дисплею: он что‑то активно набирал, время от времени хмурясь и стирая написанное резким свайпом.

— Только давай побыстрее, — произнёс он отрывисто, не поднимая глаз. — Мне Настю надо забрать.

— Кого? — переспросила Арина, слегка приподняв брови. В её голосе сквозило не столько недоумение, сколько привычное ожидание очередного сюрприза.

Джокер наконец оторвался от экрана, поднял взгляд на Гордееву — и на секунду в его выражении мелькнуло искреннее изумление, будто сама мысль о том, что кто‑то может не знать, о ком речь, казалась ему абсурдной. Он выдохнул с едва заметным раздражением, словно объяснял очевидное ребёнку, и повторил:

— Настю.

Причём повторил с такой интонацией, будто Арина была обязана знать каждую деталь его жизни — включая имена всех, кого ему сегодня предстояло куда‑то сопровождать. В этом коротком слове прозвучало всё: и нетерпение, и лёгкая досада, и негласное: «Ну как ты можешь этого не понимать?».

Арина невольно стала постукивать пальцами по краю стола. Мозг лихорадочно перебирал варианты. О какой ещё Насте идёт речь? Вполне возможно, у Комолова появилась очередная дама сердца — и Гордеева вроде как должна была об этом знать, или быть знакома с этой самой дамой. Первой в голову пришла дочка Коробицына, и Арина мысленно ужаснулась. Та, конечно, могла бы клюнуть на обаятельного бандита, который мастерски умел вешать лапшу на уши. Но вряд ли сам Джокер стал бы рисковать, встречаясь с дочерью майора, да ещё и в открытую, спокойно об этом рассказывая.

Солнцева не в счёт.

— Настя, — кивнула Гордеева, мысленно отмахнувшись от размышлений о Комоловских женщинах.

«В конце концов, — подумала она, — у каждого свои тайны».

— Ладно. Я хотела поговорить про Белакова.

Джокер во второй раз оторвался от телефона — на этот раз с явным усилием, будто отрываясь от какого‑то важного диалога. Он медленно поднял голову, и на его лице отразилось хмурое удивление, смешанное с лёгким недоумением, словно сам факт упоминания Белого казался ему странным. Он повернулся к Арине всем корпусом, откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал.

— Про Белого? — наконец произнёс он. — Так мы с ним давно не виделись.

Арина внимательно следила за его реакцией — за тем, как чуть сузились глаза, как напряглись скулы, выдавая работу мысли. Она знала: Джокер не из тех, кто говорит лишнее, но и не из тех, кто полностью замыкается. К тому же, раз он так сосредоточен на телефонном диалоге, значит к самой Гордеевой у него дела нет. Так что вряд ли станет молчать, раз уж согласился потратить на неё немного времени.

Нужно было подтолкнуть.

— Тогда, может, что‑то знаешь про его врагов? — спросила она, стараясь придать голосу ровное, деловое звучание. — Или где он может прятаться? Он должен был отметиться неделю назад, но так и не пришёл. Дома его нет.

Комолов хмыкнул.

— Надо же, даже о подучётных заботишься.

Глубоко вздохнув, вскинул голову. Взгляд его на миг стал отстранённым, будто он перебирал в памяти обрывки старых разговоров, имён и событий. Он задумчиво постучал пальцами по бедру — почти машинально, как делал довольно часто, размышляя над чем‑то важным.

— Ну... — протянул он, глядя в потолок. — Он до тюрьмы с девушкой встречался. У них очень серьёзные отношения были — чуть до свадьбы не дошло. Все говорили: вот, мол, Белый остепенится, завяжет с криминалом. Может, до сих пор отношения поддерживают — не знаю. — Джокер пожал плечами и слегка прищурился. — Девушка живёт где‑то на Шаумяна. Там у неё рядом с домом какая‑то кофейня. Она раньше проводницей работала, сейчас может тоже. Жанна зовут.

Арина быстро записала в блокнот ключевые детали: «Шаумяна, кафе рядом с домом, проводница Жанна». В голове уже складывался план — первым делом проверить эту версию.

— Понятно, — произнесла она, закрывая блокнот. — Спасибо. Это уже что‑то.

Комолов кивнул, снова уставился в телефон и коротко добавил:

— Только не думай, что я его покрываю. Я с Белым давно не в одной игре. И не хочу быть.

В его голосе прозвучала твёрдость, после которой вопросы отпадают сами собой. Арина лишь слегка приподняла бровь, но спорить не стала. Сейчас ей нужны были факты, а не выяснение отношений.

— Разумеется, — ответила она спокойно. — Я просто ищу человека. И буду благодарна за любую информацию.

Джокер едва заметно усмехнулся, но ничего не сказал. Поднялся со стула, бросив взгляд на часы.

— Ладно, мне пора. Не хочу, чтобы Настя под дождь попала.

И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив после себя едва уловимый запах дорогого одеколона и ощущение, что в его жизни куда больше загадок, чем мог предположить любой человек.

***

Спустя несколько часов, когда поиски Жанны и её адреса были наконец завершены, а с самой Жанной проведена короткая, но на удивление информативная беседа, Арина ощутила знакомое, досадное чувство — будто потратила драгоценное время впустую. Всё это время решение лежало на поверхности: стоило лишь сразу позвонить в больницу. И вот теперь, сидя в палате и выслушивая извинения Белакова, она с досадой осознала, насколько просто открывался этот «ларчик».

— Вы уж простите, Арина Ильинична, — бормотал Белый с натянутой, неестественной улыбкой. Он полулежал на больничной кровати, вытянув перед собой ногу, надёжно укутанную в толстый слой бинтов. Его лицо выглядело бледнее обычного, под глазами залегли тёмные круги, а в голосе сквозила какая‑то виноватая растерянность. — Я как‑то не додумался вам позвонить.

Арина сдержанно кивнула, хотя внутри закипала смесь раздражения и недоверия. Не додумался? Или не захотел?

— Как же вас угораздило? — вздохнула Гордеева, стараясь сохранить спокойный тон.

— Да на лестнице оступился, вот и... — Он неловко развёл руками, словно пытаясь оправдать нелепость ситуации. — Ступенька оказалась скользкой, а я не удержался. Ну и полетел вниз. Вот теперь лежу тут, как на карантине. — И в очередной раз, уже в третий или четвёртый, он рассыпался в извинениях, будто надеялся загладить своё молчание одними словами.

Пожелав ему скорейшего выздоровления — искренне, несмотря ни на что, — Арина покинула больницу. С неба уже вовсю лил дождь, плотный и холодный, барабаня по асфальту и лужам с монотонной настойчивостью. Она пожалела, что не захватила зонт, хотя погода с самого утра хмурилась, бросая косые взгляды свинцовых туч и намекая, что дождя сегодня не миновать.

Уже сидя в белой «Гранте» такси, Гордеева смотрела в окно, за которым расплывались огни уличных фонарей и силуэты прохожих, спешащих укрыться от непогоды. Мысли её крутились вокруг слов Белакова. На лестнице оступился... Звучало слишком просто, слишком обыденно. У Белого точно было достаточно врагов — людей, способных не просто навредить, но и угрозами заставить молчать. Или, что ещё вероятнее, заставить его выглядеть так, будто он просто упал с лестницы.

Мог ли знать об этом Джокер? Вполне. Он всегда был в курсе чужих слабостей, умел находить уязвимые места и давить на них с холодной расчётливостью.

Мог ли он быть тем самым человеком, кто организовал это «падение»? Тоже может быть. Комолов не раз демонстрировал, что для достижения цели не брезгует никакими методами. И если Белый вдруг решил по глупости создать Ворону дополнительных проблем — его молчание стоило пресечь. А несчастный случай — идеальный способ заставить человека замолчать, не привлекая лишнего внимания.

Арина плотнее закуталась в пальто, глядя, как дождь размывает очертания города. В голове роились вопросы, но ответов пока не было. Одно она знала наверняка: в этом деле случайностей не бывает. И если Белаков действительно пострадал не по своей неосторожности, значит, где‑то рядом затаился тот, кто умело дёргает за ниточки.

Джокер был одним из первых в списке тех, кто мог стоять за этим. А оказывая Арине помощь в поисках, он мог преследовать банальные цели — не дать стрелке подозрения повернуться в его сторону.

И всё же Гордеева не могла до конца убедить себя в том, что он причастен к случившемуся. Что‑то мешало ей поставить на нём однозначный крест — какая‑то неуловимая несостыковка, тень сомнения, прятавшаяся на периферии сознания.

Внутренний голос только и твердил:

«Всегда и во всём у тебя Комолов виноват. Потому что с Беловым знаком, потому что бандит, потому что вообще существует. Может, хватит уже?»

Арина выдохнула, сжала пальцами переносицу, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Дождь за окном превратился в плотную водяную завесу — дворники едва успевали сметать потоки воды с лобового стекла. Город за ними расплывался в сером мареве, словно отражение в кривом зеркале.

— Может, и хватит, — неосознанно пробормотала она вслух.

Она замерла на мгновение, прислушиваясь к себе. Где‑то глубоко внутри шевельнулось странное облегчение — будто она наконец озвучила то, что давно крутилось на краю сознания. Но следом за ним пришла и другая мысль, холодная и неумолимая:

«А если ты ошибаешься? Если сейчас, в эту самую секунду, пока ты сомневаешься, он делает следующий ход?»

Арина тряхнула головой, отгоняя двойственные размышления. Решение пришло само собой: она не станет слепо верить или слепо отрицать. Она проверит. Каждую деталь, каждое совпадение. И только тогда сделает вывод.

Глава 3. Незабываемое.

— Будь хорошей девочкой, — произнёс смутно знакомый голос за несколько минут до того, как Арину усадили на переднее сиденье внедорожника.

Интонация была до противного мягкой и оттого ещё более пугающей. В ней сквозила холодная уверенность человека, привыкшего получать желаемое без лишних слов. Арина невольно вздрогнула, но постаралась не выдать страха. Её руки уже были стянуты жёстким пластиковым хомутом, а в висках пульсировала тупая боль — видимо, от удара.

Из обрывков услышанного разговора она смогла уловить лишь несколько фраз:

— …остальных загружаем в «Форд»…

— …на точку к трём…

— …девок не кормить, чтоб не капризничали…

Смысл был ясен: её и ещё нескольких девушек собираются куда‑то вывезти. А уж куда — на смерть или в новую, беспросветную жизнь, где свобода станет далёким воспоминанием, — оставалось только гадать. Объяснять ей ничего не собирались, да и вряд ли кому-то из них вообще было дело до того, что пленницы могут испытывать страх, отчаяние или простое любопытство.

А Арина… Она даже не была уверена, что хочет знать подробности своей дальнейшей судьбы. Потому что ни один из потенциальных вариантов не радовал и не давал ни единой надежды на спасение. Найдут ли её свои, помешают ли планам тех, из-за кого списки пропавших без вести девушек становятся только больше? Ей отчаянно хотелось верить, что опера нашли зацепки по делу о похищениях. Особенно остро эта надежда вспыхнула, когда она сама могла стать одной из таких девушек: похищенных, переправленных за границу, отданных на растерзание тем, кто готов платить за чужую боль и страх.

В горле пересохло. Мысли метались, как загнанные звери. И тогда, словно луч света во тьме, всплыли образы тех, ради кого стоило бороться: сын и мама.

Ромка — непоседа с вечно испачканными ладошками и улыбкой, от которой у Арины щемило сердце. Как он будет жить без неё? Кто будет читать ему сказки перед сном? Кто обнимет, когда приснится страшный сон?

Мама… хрупкая, но стойкая женщина, которая и так пережила слишком много. Как она перенесёт потерю единственной дочери?

Эти мысли — о Ромке и маме — стали тем самым маяком, который привёл Арину к опасному решению. Риску, который тоже мог стоить ей жизни. Но иного выбора не было.

Сидя в движущейся тонированной машине, слушая мерный гул двигателя и чувствуя запах дешёвого освежителя воздуха, Гордеева приняла решение быстрее, чем позволяло себе биться её сердце.

Пристегнувшись, она не вызвала у своего похитителя ни единого подозрения. Тот, сидевший рядом, лишь мельком глянул на неё и отвернулся, вероятно решив, что со связанными руками она всё равно никуда не денется.

Но Арина знала: даже в самой безвыходной ситуации есть шанс. И она его не упустит.

В памяти всплыл эпизод из какого‑то кино, названия и сюжета которого Гордеева не вспомнила бы, даже если бы изо всех сил напрягла память. То ли боевик, то ли триллер, то ли какой‑то забытый детектив с банальным, но эффектным поворотом: героиня, оказавшись в заложниках, в решающий момент перехватывает управление машиной и устраивает контролируемую аварию.

Но сейчас, сидя на переднем сиденье мчащегося внедорожника, Арина помнила лишь один короткий момент: как та женщина резко дёргает руль, машина врезается в перила, кузов содрогается, но героиня успевает отстегнуться и выбраться почти без последствий.

Этот кадр, вырванный из контекста, идеально подходил к ситуации.

Арина не была уверена, что в реальности это сработает. В кино всё выглядело просто: чёткие движения, предсказуемая реакция похитителя, удачно расположенные перила. В жизни же любая мелочь могла обернуться катастрофой. Она понимала, что может погибнуть — разбиться при ударе, захлебнуться в ледяной воде, просто не успеть отстегнуть ремень. Но видела единственный шанс на то, что всё же сможет выбраться. Особенно теперь, когда до конца осознала: на помощь может никто и не прийти.

«Если не я, то никто», — пронеслось в голове.

Машина как раз выезжала на почти пустой мост через реку. Водитель немного снизил скорость. Этот миг — короткий, как вспышка, — Арина и выбрала.

Она дёрнулась влево, изо всех сил хватаясь за руль. Пальцы вцепились в обод, и она крутанула руль вправо — быстро, отчаянно, вкладывая в это движение всю свою волю к жизни.

Похититель, сидевший рядом, не ожидал от неё сопротивления. Он только и успел издать короткий, удивлённый возглас — что‑то среднее между ругательством и криком — и инстинктивно потянуться к рулю. Но было уже поздно.

Внедорожник вильнул, заскользил по асфальту, а затем с оглушительным скрежетом врезался в металлические перила. В кино на этом моменте машина бы остановилась, слегка помятая, но целая.

С Ариной же судьба обошлась куда более жёстко.

Перила не выдержали удара. Металл с визгом разорвался, как тонкая жесть, и внедорожник, накренившись, перевалился через край моста. Секунды полёта — короткие, бесконечные — и затем сокрушительный удар о воду.

Внедорожник, словно сломанная игрушка, беспомощно рухнул, постепенно погружаясь всё глубже. Холодная речная вода хлынула внутрь через разбитые стёкла, мгновенно промочив одежду до нитки. Ткань прилипла к телу, оттягивая вниз, а ледяной холод пронзил каждую клеточку, заставляя мышцы судорожно сжиматься.

В ушах звенело — протяжно, монотонно, будто кто‑то провёл ногтем по стеклу. Перед глазами плясали чёрные точки, то сгущаясь в непроглядную тьму, то рассеиваясь, открывая на долю секунды искажённый, перекошенный мир: мутная вода, слабый свет скрывшегося за тучами солнца, чьи-то далёкие крики.

Но Арина, превозмогая боль и головокружение, судорожно потянулась к ремню безопасности. Пальцы скользили по мокрому пластику, не слушались, но она стиснула зубы и вцепилась крепче. Щёлчок — и ремень ослаб, освобождая грудь от давящего захвата.

«Жива… пока жива…»

Время растянулось, превратилось в тягучую, вязкую субстанцию. Каждая секунда требовала усилий — дышать сквозь боль в рёбрах, двигаться, несмотря на онемевшие от холода руки, бороться, даже когда тело кричало о покое. Но она знала: если остановится хоть на миг, всё будет кончено. Вода заполнит салон, утянет машину на дно, а вместе с ней — и её жизнь.

И в этот момент Гордеевой особенно хотелось верить в везение. В то самое мимолётное, хрупкое везение, которое иногда решает исход самых безнадёжных ситуаций.

Её не посадили назад — значит, не пришлось пробиваться через спинку сиденья или бороться с запертыми дверьми. Не связали руки за спиной — видимо, похитители были уверены, что слабая, напуганная женщина никуда не денется. Они недооценили её. Недооценили ярость, с которой мать борется за шанс вернуться к сыну. Недооценили холодную, расчётливую ярость, что горела в груди Арины даже сейчас, когда вода уже доходила до пояса.

Эта недальновидность похитителей и стала её везением. И Гордеева была намерена воспользоваться им на полную.

Она развернулась и потянулась к двери. Та не поддавалась — заклинило от удара, металл деформировался, блокируя механизм. Арина дёрнула ручку ещё раз, потом ещё — безрезультатно. Паника на мгновение царапнула сознание, но она тут же отбросила её: страх — это роскошь, которую она не могла себе позволить.

Огляделась. Остатки стекла в окне поблёскивали в тусклом свете, острые, как ножи. Без колебаний Арина выбила их локтем — боль пронзила руку, но она не обратила на неё внимания. Одним из острых кусков она быстро, но аккуратно разрезала пластиковый хомут на запястьях. Кожа под ним горела от резкого прилива крови, но теперь руки были свободны.

С большим трудом Арина выбралась из машины через окно в двери. Тело, отяжелевшее от мокрой одежды, сопротивлялось каждому движению. В миг, когда она выскользнула наружу, на неё обрушилась вся тяжесть и холод воды — ледяные щупальца обхватили ноги, потянули вниз. Река оказалась глубже, чем она ожидала.

Внедорожник погружался всё глубже — его силуэт, тёмный и громоздкий, медленно тонул в мутной толще, унося с собой последние отблески света. Арина отчаянно заработала руками, пытаясь выбраться к свету, пробивающемуся сквозь водную толщу где‑то наверху. До последнего надеялась, что справится. Но сил оказалось куда меньше, чем она рассчитывала.

Мышцы рук и ног горели, отказывались слушаться. В глазах потемнело, тяжесть навалилась ещё сильнее — словно невидимые цепи обвивали тело, тянули вниз, к илистому дну. Ей начало казаться, что чьи‑то руки хватают её за лодыжки и настойчиво тянут на глубину. Был то похититель, уцелевший и решивший утащить её за собой, или игра отключающегося разума — она не знала.

Лёгкие горели, требовали воздуха, но вдохнуть было нельзя — только глотать воду. Глаза закрылись, поток ледяной воды хлынул в нос и горло, обжигая изнутри. Сознание затуманивалось, края реальности осыпались, как песок сквозь пальцы.

В один бесконечно длинный миг Арина поняла — это конец.

Не справилась.

Она уже почти отпустила волю к борьбе, позволяя течению унести себя в тёмную бездну, когда почувствовала внезапное облегчение и сквозь саму смерть услышала отчётливое:

— Гордеева! Твою мать…

***

Арина медленно открыла глаза, и взгляд её невольно скользнул к прикроватным часам. Цифры на дисплее горели тусклым голубым светом: 3:17. Ночь была в самом разгаре. В окне напротив виднелся ломтик луны — бледный диск, заливающий комнату призрачным светом. Тени от оконных рам ложились на стену геометрическими узорами и шевелились от лёгкого сквозняка, будто живые.

Протерев глаза, Гордеева откинула одеяло. Ткань с тихим шелестом скользнула в сторону, обнажив голубую простынь с белым узором. Она медленно села, опустив ступни на прохладный пол.

Очередной сон с рекой, тонущей машиной, отчаянием, сковавшим грудь. И этим голосом — хриплым, яростным, вырвавшим её из ледяной пучины в последний миг. Что-то в нём казалось Гордеевой смутно знакомым, но за эти месяцы она так и не смогла понять, кому он принадлежит.

Она глубоко вздохнула, сжала пальцы в кулаки, ощущая, как под кожей ещё дрожит отголосок пережитого ужаса. Сердце билось неровно, то замедляясь, то срываясь в галоп, будто напоминая: это было по‑настоящему. Не выдумка, не кошмар, рождённый усталостью. Это случилось. И останется с ней навсегда.

Арина провела ладонью по лицу и взъерошила волосы, смахивая остатки сновидения, но оно цеплялось за сознание. В ушах ещё звучал шум воды, в горле першило от речной горечи, а руки помнили, как дрожали, разрезая хомут осколком стекла.

«Это не пройдёт, — подумала она с горечью. — Никогда до конца не пройдёт».

Такие эпизоды не стираются из памяти. Они оседают в ней, как шрамы — иногда бледнеют, иногда ноют при смене погоды, но всегда остаются. Напоминают о себе в самые неожиданные моменты: в плеске воды из‑под крана, в скрипе металла, в резком повороте машины, когда тело на миг замирает в ожидании удара.

Она медленно встала и подошла к окну. За стеклом раскинулся ночной город — всегда шумный, но сейчас будто затихший специально для неё. Редкие огни окон мерцали в темноте, словно далёкие звёзды, случайно упавшие на крыши домов. Тёмные силуэты зданий вырисовывались на фоне неба, размытого молочной дымкой облаков. Улицы, обычно оживлённые даже поздним вечером, сейчас были пустынны — ни машин, ни случайных прохожих, ни даже бродячих собак. Всё казалось таким спокойным, таким обыденным. И так непохожим на ту реку, бурлящую, ледяную, на те секунды между жизнью и смертью, когда каждый вдох мог стать последним.

Арина прижалась лбом к прохладному стеклу. От её дыхания на поверхности остался лёгкий туманный след — круг, который медленно рассеивался, как воспоминания, ускользающие из памяти. Но некоторые следы не исчезают. Они остаются — глубокие, неизгладимые. Но именно эта обыденность сейчас была ей нужна. Как якорь, удерживающий на плаву. Как напоминание, что есть мир, где не нужно бороться каждую секунду, где можно просто дышать, стоять у окна, чувствовать холод стекла и знать: она здесь. Жива.

Она выдохнула, наблюдая, как новый след от дыхания расплывается на стекле, сливаясь с предыдущим. В голове крутились обрывки мыслей — о том, как близко она была к краю, о том, что могло бы быть, если бы… Но она резко оборвала этот поток. Нельзя зацикливаться. Нельзя позволять прошлому тянуть её вниз.

Да, этот эпизод её жизни останется в памяти навсегда. Он будет и дальше всплывать в снах, отзываться эхом в резких звуках, напоминать о себе в моменты, когда она меньше всего этого ждёт. Но это не значит, что он будет определять её будущее. Она не позволит.

— Мама права, — тихо пробормотала Арина, едва шевеля губами, будто боясь нарушить тишину комнаты громким голосом. — Мне нужно поговорить с врачом. Хотя бы ради Ромки…

Имя сына отозвалось в груди теплотой. Она представила его — взлохмаченные волосы, серьёзный взгляд из‑под бровей, когда он пытался выглядеть взрослым. Ради него стоило бороться не только с похитителями, но и с собственными демонами. Ради него стоило научиться снова спать без кошмаров, улыбаться без усилия, жить — по‑настоящему жить, а не просто существовать.

Арина выпрямилась и провела ладонью по стеклу, стирая следы дыхания. Ложась обратно в постель, Гордеева натянула одеяло до самого подбородка и свернулась калачиком, пытаясь вернуть себе ощущение защищённости. Усталость брала своё: веки тяжелели, мысли замедлялись, расплывались, как чернила в воде. И всё же, даже на грани сна, одна мысль оставалась кристально чёткой — ставшей уже привычной, въевшейся в сознание, как шрам.

Нужно выяснить, кто вытащил её из воды.

Не просто узнать имя — понять, кто этот человек. Почему он оказался там? Почему бросился спасать её, рискуя собой?

«Гордеева! Твою мать…»

Эти слова звучали в голове снова и снова, эхом отдаваясь в темноте. Голос был знакомым — в этом Арина не сомневалась. Но память, израненная шоком и болью, отказывалась выдавать имя. А голос — единственное, что у неё было.

Глава 4. Шаг вперёд.

Миссию «устроить Комолову допрос» Арина возложила на себя на следующий же день — с утра, едва переступив порог опорника, она уже прокрутила в голове десяток вариантов начала разговора. Решив испытать удачу ещё раз, она позвонила ему в начале двенадцатого. Телефон отозвался монотонными гудками — один, два, три… Восемь длинных гудков завершились роботизированным голосом, бесстрастно предложившим Гордеевой оставить сообщение после звукового сигнала.

Арина сжала телефон в руке, сдерживая раздражение. Губы невольно сжались в тонкую линию.

«Опять недоступен», — подумала она, глядя на погасший экран.

В голове тут же всплыли возможные причины: может, Комолов сейчас на очередных разборках — где‑то на окраине города, в промзоне или у реки, где тихие разговоры ведутся с нажимом, а аргументы подкрепляются не словами, а силой. Или, что ещё вероятнее, развлекает таинственную Анастасию, о которой он упомянул вчера с таким видом, будто её неведение просто недопустимо.

Вздохнув, она отложила телефон. Пока что попытки дозвониться откладывались — значит, нужно переключиться на другие дела. А затем, чуть позже, повторить попытку.

— Гордеева, ты это… Сходи прогуляйся, — неожиданно предложил Андрей Викторович, не отрываясь от подписания каких‑то бумаг. Он сидел за своим столом, склонившись над стопкой листов, и говорил так, будто действительно заботился о её здоровье.

В том, что эти бумаги к их текущей оперативной деятельности не имели никакого отношения, Арина даже не сомневалась. Слишком уж сосредоточенным был вид Хвостова, слишком старательно он избегал её взгляда.

«Опять удумал что‑то», — мгновенно пронеслось у неё в голове. Гордеева уже собралась ответить — уверенно, с лёгкой насмешкой, — что ему самому не помешает работа на свежем воздухе, пара кругов вокруг здания для бодрости духа. Но препираться сил и желания не было: усталость последних дней давала о себе знать, а мысли всё равно крутились вокруг одного — кто вытащил её из реки? Почему? И как найти этого человека? Ведь он наверняка знал, что она находилась в той машине. Может даже следил по каким-то своим причинам, потому и оказался рядом в самое подходящее время — когда шансов спастись самостоятельно у неё уже не осталось.

Поэтому Арина просто проигнорировала коллегу и с коротким смешком громче застучала пальцами по клавиатуре ноутбука, будто пытаясь этим звуком заглушить и его слова, и собственные сомнения.

Хвостову это явно не понравилось. Он замер на мгновение, поднял голову, бросил на неё короткий, колючий взгляд. Было очевидно: он хотел остаться в кабинете в одиночестве и заняться своими делами — теми самыми, о которых Арине знать совершенно не полагалось. Может, готовил какую‑то хитрую комбинацию, может, ждал звонка от своего загадочного источника, а может, просто планировал устроить себе внеплановый перерыв с бокалом кофе и пирожками из буфета.

— Ну и зря, — бросил Андрей Викторович, резко отодвинул стул, подхватил папку с фуражкой и направился к двери. — Погода отличная, солнце светит… Тебе полезно.

Он хлопнул дверью чуть громче, чем требовалось, — демонстративно, с намёком.

— Обиделся, — с лёгкой усмешкой протянула Гордеева, посмотрев на закрывшуюся дверь. Она покачала головой и снова повернулась к экрану ноутбука.

Когда посторонние раздражители сократились до минимума — затихли шаги в коридоре, смолкли голоса за стеной, а гул техники сменился блаженной тишиной, — Арина наконец выдохнула с облегчением и смогла приступить к делу, которое откладывала последние несколько дней.

Заперев кабинет на ключ — чтобы избежать внезапных свидетелей и непрошеных гостей, — она подошла к столу, присела и неторопливо выдвинула нижний ящик. Внутри, аккуратно перетянутая резинкой, лежала плотно набитая документами папка. Арина вытащила её и с лёгким стуком плюхнула на стол — тяжесть папки словно напоминала о тяжести той истории, которую она собиралась узнать.

Внутри её ждало собрание копий и распечаток данных, любезно предоставленных Солнцевой в обход всех запретов: фотографии с камер наблюдения, протоколы допросов, заметки, сделанные от руки на клочках бумаги, расшифровка телефонных разговоров и записей, сделанных на диктофон. Каждый лист хранил в себе частицу тайны, кусочек мозаики, которая могла сложиться в пугающую картину.

Став одной из жертв похитителей, Гордеева лишилась официального доступа ко всем этим данным — её отстранили от дела, «ради безопасности» и «восстановления», как сухо сообщили в приказе. Но через Марину она всё же смогла оставаться в курсе. Каждая страница здесь была добыта с риском, передана тайком, сохранена вопреки запретам.

Часть того, что находилось в папке, Арина уже просматривала — изучала, запоминала, сопоставляла. Сейчас она перешла на следующий этап: не просто сбор информации, а поиск связей, закономерностей, слабых мест в цепи, которая держала город в страхе.

В руках у неё оказалось несколько листов с распечатками телефонных разговоров, сделанных за неделю до того, как она угодила в лапы преступников. Строки текста казались безобидными, но за ними скрывалась леденящая кровь реальность: обсуждения очередного похищения, перевозки девушек, устранение какой‑то «блондиночки».

Арина вчиталась в строки, от которых кровь стыла в жилах:

«Эта блондиночка опять буянить начала. Пришлось подпортить, так что она не сгодится. Вывези её в наше обычное место, там пара ям оставалась».

Фраза, брошенная небрежно, как о сломанной вещи, заставила её содрогнуться. От осознания, что где‑то есть место — возможно, заброшенный склад, лес, берег реки, — куда преступники вывозили жертв и там от них избавлялись, становилось не по себе. Она невольно поёжилась, обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Но страх не остановил её. Сжав зубы, Арина продолжила просматривать данные — медленно, внимательно, вчитываясь в каждое слово, отмечая имена, даты, места.

Время потеряло смысл. Она скользила взглядом по строчкам, делала пометки карандашом, выстраивала цепочки событий в голове. Мир вокруг растворился — остались только цифры, имена, маршруты, складывающиеся в зловещую схему.

Она совершенно потеряла счёт времени и вздрогнула от неожиданности, когда раздался громкий стук в дверь, возвращая её в реальность. Сердце подскочило к горлу, пальцы непроизвольно сжались на листах.

— Минуту, — бросила Арина, поспешно собирая содержимое папки. Движения были быстрыми, но чёткими: листы выровнены, сложены, резинка натянута обратно. Она задвинула папку в ящик, щёлкнула замком и только тогда, сделав глубокий вдох, направилась к двери.

Ладонь на мгновение замерла на ручке. Арина закрыла глаза, посчитала до трёх и открыла дверь с самым невозмутимым видом, на какой была способна.

Следующие полтора часа Арина провела в суете, которая странным образом одновременно отвлекала от тревожных мыслей и напоминала о рутине её работы. Сначала — долгий разговор с молодой женщиной, нервно теребившей в руках носовой платок. Та пришла пожаловаться на соседей сверху, которые, по её словам, «постоянно устраивают ночной беспредел»: то громкая музыка до трёх ночи, то топот, будто там стадо слонов бегает, то крики и хлопанье дверьми. Арина терпеливо выслушивала, задавала уточняющие вопросы, делала пометки в блокноте — всё по инструкции, хотя в глубине души понимала: дело это мелкое, бытовых конфликтов в городе хватает, и вряд ли оно приведёт к чему‑то серьёзному.

Потом был визит к тем самым соседям — хмурому мужчине средних лет и его шумной компании. Разговор вышел коротким, но напряжённым: мужчина оправдывался, что «ничего такого не было», а друзья его демонстративно отворачивались и переглядывались. Арина строго предупредила о возможных последствиях, если жалобы продолжатся, и оставила женщине визитку — на случай, если ситуация повторится.

На обратном пути, уже чувствуя, как усталость накатывает волнами, она зашла в «Круассан» и заказала стаканчик горячего кофе. Аромат свежемолотых зёрен на мгновение отвлёк её, вернул к простым радостям жизни: тепло стаканчика в ладонях, сладость сиропа, вкус корицы на языке. Она сделала несколько глотков, стоя у окна, наблюдая за прохожими, и на миг позволила себе просто быть — без мыслей о деле, тревоги, вопросов, оставшихся без ответов.

Возвращаясь в опорный пункт, Гордеева почувствовала вибрацию телефона в кармане. На экране высветилось имя Марины.

— Арина, — раздался тихий, настороженный голос Солнцевой. Было ясно: та звонила по делу, о котором им нельзя было говорить открыто, особенно по телефону. — Тут Шрам приехал, привёз одного по нашему делу.

Гордеева тут же встрепенулась, но не из‑за возможных подвижек в расследовании, а из‑за упоминания Шрамова. Ведь где он — там и Комолов. И нельзя было упускать такой шанс с ним поговорить, раз не удалось дозвониться раньше. Теперь ей стало понятно, почему его телефон был недоступен: он был занят, возможно, прямо сейчас находился где‑то в здании РОВД.

— Я сейчас приду. Они ещё там? — быстро спросила она, уже разворачиваясь и ускоряя шаг в сторону отдела. Арина намеревалась как можно скорее разобраться с делом Белакова и поставить в списке задач хотя бы одну галочку «исполнено».

— Пока да. Шрам сейчас с Коробицыным разговаривает, — ответила Марина.

Быстрый шаг Арины вмиг замер, и она немного нахмурилась. Обычно в их паре за разговоры отвечал именно Комолов, и то, что сейчас он передал инициативу другу, показалось Арине странным. Почему Комолов остался в стороне? Что это — временная передача роли или что‑то большее?

— Комолов с ним? — напрямик поинтересовалась Гордеева, уже не совсем уверенная, что ей стоит идти в РОВД.

— Не знаю, — всё так же тихо ответила Марина. — Ну, я его не видела. А у машины Питон стоит.

Арина на мгновение замерла, обдумывая услышанное. Питон и Шрам приехали без Комолова? И где же он тогда? Ждёт где‑то внутри? Или вовсе не приехал?

Несколько секунд она стояла неподвижно, взвешивая варианты. В груди нарастало напряжение, но вместе с ним — и решимость. Она не могла позволить себе отступить. Ей просто необходимо убедиться в том, что Комолов не имеет отношения к сломанной ноге Белакова. Или всё же имеет…

— Задержи их, если сможешь. Я скоро буду, — твёрдо произнесла Гордеева, уже направляясь к зданию РОВД, ускоряя шаг.

Расстояние от «Круассана» до отдела ей удалось преодолеть за десять минут — Арина шла быстрым шагом, почти бежала, переходя на бег в узких переулках, и очень сильно надеялась, что Шрам не успел уехать.

Чёрный Гелендваген со знакомым номером «060» стоял рядом со зданием РОВД — массивный, внушительный, словно сторожевой пёс у ворот. Арина невольно замедлила шаг, разглядывая машину: царапины на крыле, едва заметные следы грязи на шинах, тонированные задние стёкла, за которыми ничего не разглядеть. Всё это мелочи, но она привыкла подмечать детали.

А неподалёку маячил Питон — высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, которая, казалось, была ему чуть велика. Он периодически поглядывал на часы, нервно постукивал ногой по асфальту. Взглянув на него, Гордеева сразу подумала, что они со Шрамовым куда‑то торопятся.

В голову пришла мысль: если с ними нет Комолова, то он наверняка их где‑то ожидает. И именно его ожидание заставляет Питона нервничать. Срочное дело или нет — Джокер опозданий не любил и сам всегда старался появиться вовремя, если сроки устанавливались конкретные.

Арина расправила плечи, сделала глубокий вдох и направилась к Питону.

— Здравствуй, — произнесла она, подойдя вплотную и мельком глянула в салон автомобиля. Внутри было пусто, только на заднем сиденье валялась папка с бумагами да пара пустых стаканчиков из‑под кофе. — Где начальство потеряли?

— Здравствуйте, Арина Ильинична, — поздоровался Питон вполне спокойно, но Гордеева не могла не заметить, как он нервничал: пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, взгляд скользил по её лицу, избегая прямого контакта. — У Джокера некоторые дела. Ничего криминального.

— Мне бы с ним поговорить. Где он сейчас? — настаивала Арина, стараясь говорить ровно.

— Ну… — Питон замялся, открыл рот, будто собираясь что‑то сказать, но так и не нашёл слов.

— Арина Ильинична, приветствую, — раздался голос за её спиной. Шрам вышел из здания РОВД, застёгивая куртку на ходу. — Нам ехать надо. Если что‑то по делу…

— Здравствуй. Хочу поговорить с Комоловым, — перебила Гордеева, не собираясь отступать. — Срочно.

Шрам переглянулся с Питоном. Всего на долю секунды — быстрый, многозначительный взгляд, но Арина успела его заметить. И по этим взглядам она поняла: что‑то явно не так. Что‑то скрывается за их сдержанностью, за этой спешкой, за нервным поведением Питона.

Пауза затянулась. Шрам задумчиво провёл рукой по подбородку, будто взвешивая варианты. Питон замер, ожидая его решения.

— Можем подвезти, — спустя какое‑то время ответил Шрам, хотя по голосу его можно было отчётливо заметить, что делать он этого не хочет. Или не уверен, что может. В его тоне слышалась настороженность, будто он пытался просчитать последствия любого своего шага.

Арина сжала кулаки в карманах пальто.

— Хорошо, — сказала она твёрдо. — Поехали.

Шрам открыл ей дверь, и Арина осторожно устроилась на заднем сиденье Гелендвагена, стараясь не задеть ничего лишнего. Пространство вокруг выглядело так, будто здесь уже не раз разворачивались напряжённые разговоры: кожа на сиденьях местами потрескалась, на полу валялись крошки, а на панели виднелись едва заметные царапины — следы долгих часов в пути и нервных пальцев, барабанящих по поверхности.

Она аккуратно отодвинула в сторону несколько пустых пластиковых стаканчиков. В салоне стоял густой запах: аромат свежесваренного кофе, ещё не успевший выветриться, смешивался с резким, навязчивым шлейфом дешёвого парфюма. Этот запах был слишком ярким — словно нарочито выставленным напоказ.

«Либо это принадлежит тому, кого они притащили в отдел, — подумала Арина, невольно принюхиваясь, — либо его специально распылили, чтобы перебить какой‑то другой запах…»

Мысль о задержанном на мгновение отвлекла её. Гордеева вдруг отчётливо поняла, что стоило с самого начала поинтересоваться у Марины, в каком состоянии тот человек. Но теперь было поздно что‑либо менять. Цель была отмечена моментально, и отступать от неё Арина не собиралась.

Шрам сел за руль, хлопнул дверью, и машина слегка качнулась. Питон устроился рядом, молча пристегнулся и бросил короткий взгляд прямо на Арину. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось что‑то вроде сдержанного любопытства: он явно пытался понять, насколько далеко она готова зайти в своих расспросах.

— Куда едем? — спросила Арина, стараясь говорить как можно более буднично, хотя внутри всё сжалось в ожидании ответа.

Шрам повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал, и салон наполнился низким, вибрирующим гулом. Он не сразу ответил — сначала проверил зеркала, потом слегка откинулся на спинку кресла, будто взвешивая слова.

— Туда, где ждёт Джокер, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь иронии и предостережения. — Если вы так уж жаждете с ним поговорить.

Питон хмыкнул, но тут же сделал вид, что закашлялся. Арина сжала пальцы на краю сиденья, но внешне осталась спокойной.

— Отлично, — кивнула она. — Тогда поехали.

Машина тронулась с места, плавно выруливая на дорогу. За окном поплыли размытые очертания домов, светофоры, редкие прохожие — город жил своей обычной жизнью. А Арина смотрела вперёд, стараясь унять волнение и приготовиться к тому, что ждёт её впереди.

Глава 5. Напряжение.

Ведя автомобиль по оживлённым дорогам, Шрам периодически отвлекался на телефон — тот звонко и вызывающе уведомлял о новых сообщениях вибрацией и коротким сигналом. Каждый раз водитель бросал короткий взгляд на экран, хмурился, быстро печатал ответ и возвращал аппарат в держатель. Его пальцы с едва заметными мозолями на подушечках двигались быстро и отрывисто — будто каждое сообщение требовало немедленного решения.

«Как Комолов», — невольно подумала Арина, вспомнив, как тот вчера практически прилип к гаджету, ни на секунду не выпуская его из рук. Джокер то и дело поглядывал на экран, то хмурясь, то усмехаясь, а потом снова начинал быстро печатать. Только Комолов общался с Настей — по крайней мере так думала Гордеева. А Шрам с кем?

Арина невольно подалась вперёд, пытаясь разглядеть хотя бы часть экрана, но угол обзора не позволял. В голове закрутились версии: может, он переписывается с самим Комоловым? Решил оповестить начальство, что приедет не только с Питоном, но и с участковой на хвосте? Она с лёгкостью смогла представить, как Джокер раздражённо печатает ответ — возможно, сидя где‑то в кафе или в чужой машине неподалёку. В воображении Арины возникла картина: Комолов хмурится, барабанит пальцами по столу, потом берёт телефон и строчит сообщение, в котором злится на Шрамова и требует высадить её где‑нибудь по дороге, чтобы не вмешивалась в дела, которые её не касаются. Конечно, Гордеева даже не сомневалась, что Джокер мог такое написать, но лишь с припиской «лучше бы», а не в приказном порядке. Потому что накликать на себя дополнительные подозрения вряд ли захотел бы. Он прекрасно понимал: после такого Арина с него точно не слезет.

Взгляд Арины скользнул по профилю Шрама. Он снова бросил взгляд на телефон, на мгновение отвлекшись от дороги, и что‑то пробормотал себе под нос — не то ругательство, не то содержание очередного сообщения. Питон, сидевший рядом, покосился на него, но промолчал.

И всё же с Комоловым никогда нельзя было заявлять о чём‑то с полной уверенностью. Слишком уж непредсказуемый. Возможно даже сам для себя.

Арина откинулась на спинку сиденья, стараясь скрыть волнение. В груди нарастало знакомое чувство — смесь тревоги и азарта.

Автомобиль уезжал всё дальше, петляя по улицам и сворачивая в тихие переулки. Гордеева вдруг подумала, что Джокер, возможно, ждал своих людей в посёлке — где‑то на окраине, в большом доме с видом на Финский залив. Представила, как он сидит за столом на террасе, попивая чай в компании Ворона и Леонида Дятлова, обсуждает дела, посмеивается над чем‑то — может даже над тем же Дятловым.

Мысль о посёлке заставила её задуматься и о другом: вряд ли её повезут обратно в город. Значит, придётся либо вызывать такси — что выльется в круглую сумму, учитывая удалённость места, — либо просить Диму забрать её. Арина поморщилась при этой мысли: неудобно в очередной раз отвлекать Рыжова от его сантехнических дел, заставлять бросать всё и мчаться на помощь. Но доверия к нему было куда больше, чем к любому другому человеку. Кроме самых близких, естественно. Дима был надёжным, умеющим хранить секреты. Он никогда не задавал лишних вопросов и почти всегда приезжал, когда она просила.

Однако с дороги, ведущей в посёлок, они свернули направо, рассеивая предположения Арины. Она невольно выпрямилась, сильнее вцепившись пальцами в край сиденья. Тревога усилилась, хоть Гордеева и знала, что ни Комолов, ни Шрам с Питоном ничего ей не сделают. И дело даже не в нежелании проходить подозреваемыми по делу об исчезновении или убийстве сотрудника полиции — это было бы слишком грубо, заметно и рискованно.

Иногда, но всё же Арина могла с уверенностью сказать, что Джокер всех подряд убивать не станет. Конечно, если «все подряд» не будут вставать у него на пути — или на пути Воронова. Вениамин Сергеевич не прощал ошибок, не терпел помех, не оставлял свидетелей, если те представляли угрозу. И Комолов это знал.

Шрам бросил взгляд в зеркало заднего вида. Их глаза на мгновение встретились. Арина не отвела взгляд — смотрела прямо, спокойно.

— Далеко ещё? — спросила она ровным голосом, стараясь, чтобы в нём не прозвучало ни тревоги, ни нетерпения.

Питон обернулся через плечо и коротко усмехнулся:

— Скоро будем. Терпение, Арина Ильинична.

Охтинский район остался позади — кварталы с привычными вывесками, знакомыми кафе и магазинами растворились в зеркале заднего вида. Гордеева даже не могла сориентироваться в пространстве, когда машина совершила очередной поворот. Они проехали между торговым центром с яркой, мигающей рекламой и каким‑то офисным зданием в серых тонах, с рядами одинаковых окон, за которыми, казалось, не происходило ничего живого.

Затем дорога сузилась, и они оказались на территории будущего жилого комплекса. Название было написано на большом баннере, прикреплённом к ограждению, но прочитать его Арина не успела — машина проехала мимо слишком быстро. Взгляд успел зацепиться лишь за крупные буквы и логотип строительной компании.

Комплекс находился в стадии строительства, но ей сразу показалось, что работы здесь не велись уже очень давно. Несколько кирпичных сооружений высотой как минимум в пять этажей стояли с незаконченными фасадами — местами виднелись обнажённые арматурные прутья, местами — неровные участки кладки, будто рабочие бросили всё на середине. Окна без стёкол зияли тёмными провалами, а вокруг валялись груды строительного мусора: мешки с цементом, куски фанеры, успевшие заржаветь трубы.

Тишина здесь была другой — не городской, а какой‑то глухой и вязкой. Даже шум двигателя казался слишком громким и неуместным.

«Чего он тут забыл вообще?» — задалась вопросом Гордеева, с недоумением рассматривая кирпичные сооружения. Она медленно обвела взглядом территорию, пытаясь найти хоть какой‑то намёк на причину их приезда. Ни машин, ни людей — только ветер гонял по асфальту обрывки бумаги и пластиковые бутылки.

Шрам, словно уловив её мысли, бросил через плечо:

— Приехали.

Арина помедлила, прежде чем открыть дверь. Она глубоко вдохнула, стараясь унять волнение, и вышла из машины. Холодный ветер тут же коснулся лица, заставляя плотнее запахнуть пальто. Где‑то вдалеке прокричала ворона, и этот звук эхом разнёсся над стройплощадкой.

Джокер появился внезапно — будто вырос из‑под земли. Арина заметила его появление только тогда, когда он заговорил, и от неожиданности едва заметно вздрогнула. Он стоял настолько близко, что она уловила лёгкий запах одеколона — терпкий, с древесными нотами, — и увидела мельчайшие детали: едва заметную щетину на подбородке, небольшой шрам на лбу, напряжённую линию губ. Казалось, до этого момента он прятался за машиной или за одним из бетонных блоков, выжидая, пока Шрам с Питоном приведут её сюда.

— Идите, я тут один разберусь, — произнёс он, глядя на Шрама с Питоном, и качнул головой в сторону одного из зданий.

Шрам кивнул и, бросив короткий взгляд на Арину, направился к строению вместе с Питоном. Их шаги глухо отдавались в тишине, а силуэты быстро растворились в полумраке проёма.

Когда мужчины удалились в указанном направлении, оставив их с Комоловым наедине, Арина сделала шаг вперёд. Она сунула руки в карманы пальто, привычно пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— И как тебя в чужой район занесло? — поинтересовалась она.

Джокер слегка приподнял бровь, словно удивляясь её прямоте, и на мгновение задумался, разглядывая её с каким‑то отстранённым интересом — будто пытался разгадать, что именно она задумала.

— Неважно, — коротко ответил он, ожидаемо не собираясь посвящать посторонних в свои дела. Его тон был ровным, почти безразличным, но Арина уловила в нём едва заметную настороженность. — Шрам сказал, что у тебя ко мне какое‑то срочное дело.

Он произнёс это без намёка на любопытство — скорее как человек, который вынужден выслушать то, что ему не слишком интересно, но правила приличия вынуждают проявить внимание.

Арина сглотнула, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Она пришла сюда не для пустых разговоров. И теперь, когда Комолов стоял перед ней, не собиралась терять ни секунды.

— Да, срочное, — ответила Гордеева, глядя ему прямо в глаза. — Нам нужно ещё раз поговорить по поводу Белакова.

Джокер нахмурился. На мгновение в его взгляде промелькнуло что‑то — не то раздражение, не то настороженность, — но тут же исчезло, сменившись привычной маской безразличия.

— Ещё раз? Мы вроде… — Он замолчал на полуслове, будто передумал заканчивать фразу, и коротко качнул головой. — Ладно. Что хочешь знать?

— Когда вы в последний раз виделись и знаешь ли ты, что с ним случилось?

— Незадолго до суда мы виделись, — ровно произнёс Комолов, хотя по нему хорошо было видно, что тема разговора ему очень не нравится. — Я его навестить приходил. Надо было убедиться, что он свои косяки осознал.

Гордеева невольно усмехнулась, хотя в этой усмешке не было ни капли веселья.

— И ты мне так спокойно об этом рассказываешь? — В её голосе прозвучало откровенное недоверие.

Джокер хмыкнул — коротко, резко, почти беззвучно.

— Арина Ильинична, — он слегка склонил голову, и в этом жесте читалась какая‑то насмешливая учтивость, — это дела давно минувших дней. Косяки Белого всем известны, в том числе и вашим. Наши дорожки разошлись ещё до того, как его повязали. Так что… — Он пожал плечами, нарочито небрежно отводя взгляд в сторону. — Где он и что с ним — мне совершенно не интересно.

На мгновение повисла тишина. Ветер, гулявший между недостроенными зданиями, подхватил обрывок газеты и швырнул его к ногам Арины. Где‑то вдали скрипнула ржавая арматура, и этот звук прозвучал почти зловеще.

Гордеева не отвела взгляда. Она изучала лицо Комолова. Что‑то здесь было не так. Слишком гладко, ровно, слишком… отрешённо. Он говорил так, будто речь шла о незнакомце, а не о человеке, с которым его связывало много лет совместной работы, сделок и общих секретов.

— Врёшь ведь, — твёрдо произнесла она. — Не верю, что ты к его ситуации руку не приложил.

Джокер на мгновение замер, потом медленно поднял брови, изображая удивление. Его губы дрогнули в усмешке, но глаза остались холодными.

— Как скажешь, Арина Ильинична, — протянул он, чуть растягивая слова, как делал всегда, когда пытался скрыть раздражение за показной вежливостью. — Верь во что хочешь. Только я его давно не видел и ничего ему не делал. Он сам себе проблемы находит — и сам с ними разбирается. Или не разбирается. Мне‑то что?

Верить Комолову на слово она не собиралась, но и бросаться обвинениями без доказательств тоже не могла. В голове промелькнула мысль: даже если он причастен, какие улики у неё есть? Никаких. Ни записей, ни свидетелей, ни прямых доказательств. К тому же никто не станет возбуждать дело из‑за того, что бывший заключённый у себя в парадной ногу сломал по неосторожности — если, конечно, это действительно была случайность.

А разобраться в этом очень хотелось. Отчасти и для того, чтобы прижучить Комолова хоть в чём‑то — слишком уж Арине не нравилось, что он мог выбраться сухим даже со дна глубокой реки.

От собственных мыслей её передёрнуло. Не к месту было думать о вещах, способных задеть так и не затянувшиеся раны. Воспоминание о холодной воде, о том, как она шла ко дну, о чьих‑то руках, вытащивших её в последний момент, — всё это вспыхнуло перед глазами, обжигая изнутри. Она сжала кулаки, стараясь отогнать наваждение, и глубоко вдохнула, возвращаясь в реальность.

— Белаков сломал ногу несколько дней назад, — зачем‑то сказала Гордеева, раскрывая карты. Слова вырвались сами собой, будто удерживать их внутри больше не осталось сил. — Сам он говорит, что случайно, но я сильно в этом сомневаюсь. Хочу понять, что на самом деле случилось. И кто в этом замешан.

Джокер глубоко вздохнул, на мгновение прикрыл глаза, будто взвешивая что‑то в уме. Затем отвёл взгляд в сторону постройки, в которой скрылись Шрам и Питон. Их силуэты мелькнули в проёме окна на втором этаже — похоже, они о чём‑то спорили. Ветер донёс обрывки фраз, но их было не разобрать.

— Твоё любопытство тебя погубит, — пробормотал он себе под нос, почти беззвучно, но Арина всё же смогла расслышать его слова. В них не было угрозы — скорее усталое предостережение человека, который видел, к чему приводят такие расследования.

Комолов снова посмотрел на неё — теперь его взгляд был серьёзным и тяжёлым.

— Ни я, ни мои люди Белого не трогали. Даю тебе слово. — Он сделал паузу, будто ожидая, что она усомнится, но Арина молчала, внимательно следя за выражением его лица. — Но если ему действительно кто‑то помог ногу сломать… Мой тебе совет — не лезь.

Он произнёс последнее слово твёрдо, с нажимом, и в этот момент Арина отчётливо поняла: он знает больше, чем говорит. В его тоне, в том, как слегка напряглись скулы, в едва заметном прищуре глаз читалось: за этой историей стоит что‑то серьёзное. Что‑то, чего лучше не касаться.

— Почему? — спросила она, не отводя взгляда.

Джокер усмехнулся, но улыбка вышла горькой, лишённой привычного сарказма.

— Потому что иногда, товарищ капитан, — медленно, почти по слогам произнёс он, — сломанная нога — это самое безобидное, что может случиться с человеком, который делает очень много неправильных вещей.

Где‑то за спиной скрипнула ржавая арматура, и этот звук эхом разнёсся по пустынной стройплощадке, нарушив напряжённую тишину. Воздух стал заметно холоднее, и Гордеева невольно поёжилась, но не от холода — от осознания, что она, возможно, стоит на пороге чего‑то гораздо более опасного, чем предполагала.

Комолов же сделал шаг назад, чуть отступая, и поднял взгляд наверх, где всё ещё мелькали силуэты.

— Питон! — позвал он, повысив голос так, чтобы его точно услышали. — Отвези Арину Ильиничну, куда скажет. И будь вежлив.

Питон обернулся, бросил короткий взгляд вниз, кивнул и что‑то коротко сказал Шраму.

Арина почувствовала, как внутри нарастает раздражение — она не любила, когда её вот так «отстраняли», выталкивая из игры. Но в то же время она отчётливо понимала: сейчас не время спорить. Джокер сказал достаточно, чтобы дать понять — дело куда серьёзнее, чем сломанная нога Белакова. И если она хочет докопаться до истины, нужно действовать осторожнее. Гораздо осторожнее.

Глава 6. Обет молчания.

Арина не могла вырваться из плена мыслей о словах Комолова, даже когда на горизонте замаячили знакомые дома на окраине Охты — серые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой, яркие вывески небольших магазинов и старая берёза у автобусной остановки. Всё это должно было бы успокоить, вернуть в привычную реальность, но фраза Джокера продолжала звучать в голове, словно заевшая пластинка:

— Потому что иногда, товарищ капитан, сломанная нога — это самое безобидное, что может случиться с человеком, который делает очень много неправильных вещей.

Она повторила эти слова про себя ещё раз, вслушиваясь в интонацию и вспоминая выражение его лица. Комолов тогда смотрел прямо на неё — не насмешливо и едко, как обычно, а серьёзно и предостерегающе. Он явно догадывался, кто мог навредить Белакову, — может, даже знал наверняка, — но не собирался делиться с ней предположениями. Беспокоился ли о ней? Или просто решил предупредить, чтобы избежать лишних проблем?

Вопрос даже звучал смешно. Если он о ком и мог беспокоиться всерьёз, так это о Вороне или ком‑то из своих ближайших людей — уж Арина не понаслышке знала, что Комолов ради своих и горы перепрыгнет, если потребуется. Он мог устроить целую операцию, чтобы вытащить кого‑то из передряги, мог пойти на риск, мог нарушить собственные правила — но только ради тех, кого считал «своими».

Её же, хоть и выручал периодически — то информацией поделится, то вовремя позвонит, предупредит о чём‑то, то до больницы подбросит, — в глубине души предпочёл бы просто предостеречь, чтобы не лезла в очередной раз куда не следует. Словно взрослый, который видит, как ребёнок собирается сунуть пальцы в розетку: можно схватить за руку, а можно просто строго сказать: «Не надо». И надеяться, что тот послушается.

«А если и лезла, — мысленно продолжила она свою мысль, — то с группой поддержки хотя бы в лице Рыжова».

Арина невольно улыбнулась, представив Диму в роли «группы поддержки». Он, конечно, не супергерой — сантехник с запачканными руками, музыкант, играющий по вечерам в ресторане Воронова, любящий отец, который помогает дочери — да и всей полиции в целом — расследовать преступления. Но в нём было что‑то такое… надёжное. Он никогда не задавал лишних вопросов, не пытался учить Гордееву жизни, а просто делал то, что нужно, и был рядом, когда это требовалось.

Она жалела лишь о том, что их чувства так остались где-то в глубине души.

Машина плавно затормозила у кафе «Круассан», куда Гордеева попросила её подбросить. Молчаливый Питон бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и спокойно произнёс:

— Приехали, Арина Ильинична.

Та кивнула, открыла дверь и вышла. Порыв холодного воздуха тут же подхватил полы пальто и забрался под воротник, заставив поежиться. Она затянула пояс потуже, подняла ворот и на пару секунд замерла, вдыхая городской воздух. Гордеева посмотрела на окна кафе: за толстыми стёклами кипела уютная, вкусная, ароматная жизнь. За столиками сидели посетители: кто‑то листал книгу, кто‑то оживлённо беседовал с другом, кто‑то просто задумчиво смотрел в окно, держа в руках дымящуюся чашку. В воздухе словно витал сам дух тепла и комфорта — то, чего ей сейчас так не хватало после разговора с Комоловым.

Хотелось кофе. Сильно и неотвратимо — настолько, что Арина готова была отстоять огромную очередь, лишь бы заполучить чашку американо или чего‑нибудь сладкого. Не до скрипа сахара на зубах, а приятно сладкого — такого, чтобы с первого глотка настроение поднималось, а усталость отступала. В воображении тут же всплыл идеальный заказ: карамельный раф с нежной пенкой и лёгким ароматом ванили или шоколадный капучино, в который она попросила бы Мишель добавить две порции сиропа, а не одну, как в рецепте. Может, прихватить к нему медовик с рассыпчатыми коржами или муравейник с хрустящими крошками — чтобы уж точно восполнить уровень глюкозы в крови и дать мозгу сигнал: «Всё хорошо, можно расслабиться минут на десять». А перед уходом взять пару пирожных с собой — маме и Ромке. Она так давно их не радовала.

Арина сделала шаг к двери, но вдруг остановилась. В голове снова прозвучали слова Джокера:

«Сломанная нога — это самое безобидное…»

Напряжение вернулось и стиснуло виски. Разговор с Комоловым оставил после себя тяжёлый осадок — ощущение, будто она стоит на краю обрыва и вот‑вот сделает шаг в неизвестность. И кофе, каким бы заманчивым он ни был, вряд ли сможет это исправить.

Но потом Арина тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли.

«Десять минут, — решила она. — Всего десять минут тепла, кофе и сладкого. А потом — снова в бой».

Она толкнула дверь, и её окутал густой аромат свежемолотых зёрен, корицы и ванили. Звон дверного колокольчика возвестил о её приходе, а Мишель, заметив Гордееву, тут же улыбнулась и кивнула:

— Арина Ильинична, bienvenue.

Гордеева улыбнулась в ответ.

— Здравствуй, Мишель.

Арина повесила пальто на вешалку, села за столик у окна и уже собиралась уверенно заказать капучино и медовик в прикуску, но взгляд зацепился за меню, обновлённое и аккуратно вложенное в прозрачную папку. Четыре новые позиции, одна из которых — сырный раф с нотками мускатного ореха.

«К такому надо чизкейк заказывать для сырного передоза», — подумала Арина, невольно хмыкнув. Мысль показалась ей настолько абсурдной и в то же время заманчивой, что она замерла, представляя этот дуэт: нежную текстуру чизкейка и бархатистый вкус сырного рафа.

Через пару минут, поддавшись порыву, она всё‑таки озвучила официантке именно эти две позиции, словно в насмешку над собственными мыслями.

Та удивлённо приподняла бровь, но лишь улыбнулась:

— Отличный выбор. Сейчас будет готово.

Пока ждала заказ, Гордеева рассеянно листала меню, разглядывала обновлённый декор зала — деревянные панели на стенах, живые цветы в небольших вазах, картины с кофейными мотивами. Всё это создавало ощущение домашнего уюта. Когда перед ней поставили чашку с ароматным напитком и тарелку с чизкейком, она сделала первый глоток и на пару секунд закрыла глаза, наслаждаясь вкусом. Сырный раф оказался неожиданно гармоничным: не слишком резким, с деликатной солёной нотой, идеально сочетавшейся с нежнейшим чизкейком. Арина отделила вилкой кусочек десерта и отправила в рот, позволяя себе несколько минут просто быть здесь и сейчас — без мыслей о Комолове, Белакове, расследованиях и «деле». Только тепло чашки в руках, приятный вкус на языке и тишина внутри.

Выходя через полчаса из «Круассана», Арина всё ещё ощущала это послевкусие спокойствия. Она достала телефон, машинально поправила пояс и быстро набрала номер матери.

— У нас есть сливочный сыр и молоко? — спросила она, и в голосе её впервые за последние месяцы прозвучала лёгкая, почти детская радость.

***

Проводив автомобиль и помахав на прощание рукой — с привычной ехидной улыбкой, — Комолов до последнего делал вид, что Гордеева своим появлением ничуть не помешала его планам. Он стоял, сцепив руки за спиной, слегка покачиваясь с носков на пятки, и смотрел, как машина скрывается за поворотом между недостроенными домами. Лишь когда звук двигателя окончательно стих, его лицо на мгновение утратило напускное спокойствие — на нём промелькнуло что‑то вроде задумчивости и тревоги, — но тут же сменилось привычной маской невозмутимости.

— Джок, — произнёс Шрам, подходя ближе и слегка понижая голос, будто опасался, что их могут подслушать даже здесь, среди бетонных блоков и ржавой арматуры, — извини, что я её сюда притащил.

— Да всё нормально, — с тем же спокойствием ответил Комолов и посмотрел на друга. — Я ж сам разрешил. Повезло, что она не стала докапываться, что мы тут забыли.

Виталя кивнул, взъерошил коротко стриженные волосы и бросил осторожный взгляд в сторону машины, которая теперь была лишь тёмной точкой на горизонте.

Комолов усмехнулся и обернулся, посмотрев на недостроенное здание позади них. Это было пятиэтажное строение с незаконченными проёмами окон, торчащей арматурой и грудами строительного мусора у основания. Именно оттуда он наблюдал за их появлением — стоял на втором этаже, скрытый тенью бетонных перекрытий, и следил, как Арина выходит из машины, как озирается по сторонам, как пытается понять, куда её привезли.

— Знаешь, — тихо произнёс Джокер, и голос его прозвучал серьёзно и напряжённо, — не нравится мне, что она так упорно вокруг Белого въётся. Если он реально из-за чьего-то пинка ногу сломал, то…

Он покачал головой, не закончив фразу, но Шрам уверенно сделал это за него, словно они мыслили в унисон:

— То если Гордеева всё раскопает, ей сломают не только ногу.

— Да уж.

— Чё делать будем? — Шрам скрестил руки на груди, взгляд его стал жёстче, а на скулах заиграли желваки. Он невольно огляделся по сторонам — пустая стройплощадка, серые бетонные блоки, ржавые конструкции, — но ощущение, будто за ними кто‑то наблюдает, не отпускало.

— Мы? Ничего. А вот Рыжов… — Комолов замолчал на мгновение, и в глазах его мелькнула хитрая искорка, почти незаметная, но Виталя её уловил. Он знал этот взгляд — Джокер уже всё продумал.

— Хочешь вынудить его за Гордеевой присматривать? — догадался Шрам, чуть приподняв бровь.

— Ну что ты, друг мой, — Джокер усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли добродушия. — Никаких вынуждений. Просто сделаю так, что он добровольно вызовется стать её круглосуточным телохранителем. Будет следить, чтобы она не сунулась туда, куда не надо. Ну а мы вернёмся к своим баранам.

Виталя понимающе кивнул и повернул голову в сторону въезда на территорию комплекса. Он словно опасался, что Гордеева где‑то неподалёку — выскочила на полном ходу из машины и вернулась, чтобы всё‑таки их прижучить. В воображении Шрама даже возникла картина: участковая решительно шагает через стройплощадку, глаза горят, в руке — то ли блокнот, то ли диктофон, чтобы допрашивать их до тех пор, пока не получит ответы.

— Так и не скажешь ей ничего? — уточнил Шрам, слегка понизив голос.

— Нет, — Комолов покачал головой, и на несколько секунд лицо его стало задумчивым. — А то объяснять слишком много придётся. И вопросов у Арины Ильиничны ко мне будет непочатый край, уж не сомневайся.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Виталя, невольно улыбнувшись. — Просто интересно, сколько у неё времени уйдёт, чтобы всё понять. Она ж упрямая. Если вцепится — не отпустит.

— Надеюсь, что хоть в этом деле она не разберётся, — ответил Джокер. Голос его прозвучал непривычно тихо.

Он был отчасти даже рад, что Гордеева не помнит, что вытащил её из реки, и сейчас совершенно не хотелось, чтобы она догадалась — или, что ещё хуже, вспомнила. Эта мысль тяжёлым грузом давила на плечи, заставляя нервничать даже больше, чем все текущие дела вместе взятые. Потому что тогда у неё появилось бы не только чувство благодарности, но и множество ненужных вопросов, на которые Комолов отвечать не собирался.

Узнай Гордеева всё с самого начала… Может, ничего бы этого и не было.

Джокер тяжело вздохнул и направился к зданию — массивной бетонной громаде с зияющими проёмами окон и торчащей арматурой, которая словно застыла в вечном недострое. Если прислушаться, откуда‑то из‑под земли доносились приглушённые крики о помощи. Но он шёл туда не ради спасения кого‑то, а ради справедливости — такой, какой её понимал.

Ведь для кого‑то торжество справедливости — это убийство неугодного члена общества.

Шрам постоял ещё несколько секунд, глядя в спину удаляющемуся другу. Затем глубоко вдохнул, поправил куртку и последовал за Комоловым.

Спустившись по лестнице, они оказались у запертой двери, из-за которой и доносились крики — отчаянные, надрывные, полные боли и страха.

— Продолжим, — нараспев произнёс Джокер, и его губы растянулись в улыбке, от которой даже у Шрама мурашки побежали по спине. В ней не было ни веселья, ни иронии — только расчёт и пугающая отстранённость.

Порой Шраму казалось, что жестокость Комолова не просто не притупилась с годами, предоставив место хладнокровию, а лишь усилилась, но стала скрываться под маской. Под маской спокойного человека, привыкшего действовать чётко и без лишних, ненужных эмоций. То, с каким спокойствием он был способен расправиться с человеком, и рядом не стояло с той прошлой версией Джокера — вспыльчивой, импульсивной, готовой разнести кабак вдребезги, в упор пустить пулю в лоб или наехать толпой на кого‑нибудь из неприятелей Ворона, устроив тому настоящую Варфоломеевскую ночь. Тогда всё решалось грубо и откровенно: кулаки, биты, выстрелы — всё на виду, всё по‑честному. В те дни Джокер был как шторм — яростный, разрушительный.

А теперь он действовал иначе. Просчитывал шаги наперёд, выстраивал ловушки, использовал слабости других, играл на чувствах и страхах. И делал это так хладнокровно, что становилось по‑настоящему страшно. Потому что если раньше можно было предугадать его реакцию — ярость, гнев, месть, — то теперь он мог улыбнуться тебе в лицо, похлопать по плечу, а через час ты оказывался в такой ситуации, из которой не было выхода. Он стал как подводное течение — незаметное, тихое, но способное утащить на глубину без единого всплеска.

Но Витале не было не по себе. Напротив, он испытывал давнее предвкушение от грядущего кровавого веселья, которое происходило за запертыми дверями. В груди разливалась знакомая горячая волна азарта, мышцы слегка подрагивали от нетерпения. Это было их с Джокером дело — тайное, отдельное от Ворона. Здесь, в этом забытом богом подвале, они были сами по себе, и никто не узнает, что тут творится. Никаких отчётов, никаких докладов «наверх» — только они двое и те, кто осмелился перейти им дорогу.

Комолов достал ключ, вставил его в замок и провернул с тихим, но отчётливым щелчком. Тот прозвучал в напряжённой тишине почти торжественно, как сигнал к началу представления. Дверь медленно приоткрылась, и крики стали громче. Они смешивались с тяжёлым запахом сырости и металла.

Джокер сделал шаг вперёд, обернулся к Шраму и бросил через плечо:

— Идём. У нас ещё много работы.

Его голос звучал буднично, словно они собирались не допрашивать связанных пленников, а просто обсудить планы на вечер.

Виталя кивнул и вошёл следом за другом. В помещении было темно, лишь пара тусклых ламп раскачивалась под потолком, отбрасывая дрожащие тени на стены. Воздух казался густым и осязаемым.

— Ну что, — усмехнулся он, глядя на двоих изуродованных мужчин в петлях, подвешенных под потолком. Их тела слегка покачивались, лица были в ссадинах и кровоподтёках, одежда порвана. Один из них застонал, второй поднял мутный взгляд, полный отчаяния. — Кто тут у нас участковую обидел?

Шрам сделал шаг ближе и переглянулся с Комоловым — тот лишь слегка приподнял бровь, давая понять, что теперь ход за Шрамом. Виталя потёр руки и улыбнулся шире. Игра началась.

Глава 7. Рассуждения и наказание.

Несмотря на предостережение Комолова, Арина не могла оставить это дело. Даже если бы весь отдел хором заявил ей, что Белаков не стоит того, чтобы лезть неизвестно куда, она бы не отступила. Просто потому что не могла — и не столько из‑за чувства долга или служебного рвения, сколько из‑за упрямой внутренней установки: раз уж взялась, доводи до конца.

Да, Белаков — преступник и бывший заключённый. Человек с тёмным прошлым, сомнительными связями и целым списком нарушений за плечами. Но для Арины каждый её подучётный — почти как подопечный. Она помнила почти всех: и тех, кто искренне пытался встать на путь исправления, и тех, кто раз за разом срывался, и даже тех, кто откровенно плевал на все предупреждения. В какой‑то момент она сама для себя решила: пока человек находится под её надзором, она несёт за него определённую ответственность. И пусть это не было прописано в должностных инструкциях — для Гордеевой это стало негласным правилом.

«Ой, да конечно», — усмехнулся внутренний голос, и Арина не могла ничего ему возразить. Разумеется, не ради каждого она бы так впрягалась. Были среди её подопечных и откровенные мерзавцы, кто годами издевался над системой, и кому она сама в душе желала поскорее снова оказаться за решёткой.

Но сейчас ситуация была другой. Белаков в последнее время вёл себя тихо, почти безобидно. Выполнял все требования, отмечался вовремя, не ввязывался в сомнительные дела. И вот — пострадал на её территории. Это уже становилось личным: кто‑то нарушил порядок здесь, на её участке, и оставил человека с переломом ноги, возможно, специально, чтобы тот не смог говорить или дать показания.

Арина остановилась на тротуаре, подняла воротник пальто, прячась от порывистого ветра, и посмотрела вдаль, туда, где за многоэтажками скрывалась больница, в которой лежал Белаков.

Бросить всё и махнуть рукой на то, что на него — наверняка, без сомнений — напали, Гордеева и не подумала. Наоборот, теперь она была ещё больше уверена в том, что должна разобраться.

До опорника она добиралась быстрым шагом, чтобы успеть оказаться в тепле до того, как с неба обрушится очередной поток воды. Осенью погода в Питере «радовала» частыми дождями — то моросящими, то внезапными ливнями, способными за пару минут промочить до нитки. Тучи над городом становились всё темнее, сгущались, нависали низко, почти касаясь крыш многоэтажек. Где‑то вдалеке прозвучал раскат грома.

А ведь с утра солнышко светило…

В детстве Арина пасмурную погоду очень любила. Помнила, как после школы, когда начинался дождь, она бежала домой, скидывала мокрые ботинки у порога и сразу же забиралась на диван с ногами. Мама приносила чашку горячего чая с лимоном, а она укутывалась в тёплый плед с полосатым узором, который пах домом и уютом. Под шум дождя, стучащего по подоконнику, Арина доставала книгу и погружалась в другой мир — где пираты бороздили моря, волшебники творили заклинания, а детективы разгадывали хитроумные загадки.

Мама, конечно, ругалась.

— Арина, глаза испортишь!

— Да я нормально вижу, мам, правда!

— Темнота, дождь за окном — конечно, ты «видишь»…

Но Арина всё равно читала, чуть ли не уткнувшись носом в страницы, пока не начинала различать буквы всё хуже и хуже. Тогда она откладывала книгу, но не расстраивалась — ведь завтра будет новый день, и, может, снова пойдёт дождь.

На удивление и радость, с серьёзными проблемами со зрением она так и не столкнулась — по крайней мере, до определённого возраста. Очки никогда не носила, что в семье считали чуть ли не чудом: мол, детская страсть к чтению в полутьме не навредила.

Сейчас, стоя под первыми крупными каплями, которые уже начали падать чаще и тяжелее, Гордеева улыбнулась этим воспоминаниям. Плед, чай, книга — всё это казалось таким далёким и в то же время таким близким. Но сейчас не до ностальгии: дождь вот‑вот разойдётся не на шутку.

Она прибавила шагу, почти перешла на бег. И когда первые тяжёлые струи обрушились с неба, Арина уже вбежала под козырёк опорника, отряхивая с плеч капли и улыбаясь. Успела. Но, переступив порог здания и стряхнув с себя остатки дождя, она почувствовала, как лёгкость момента улетучивается — её ожидало не самое приятное известие, скрывающееся за дверью кабинета.

— Гордеева, тебя где носит? — бросил Хвостов, не отвлекаясь от компьютера. Рука на мышке, взгляд прикован к экрану, пальцы нервно постукивают по столу в такт какому‑то неизвестному Арине ритму.

— Ну вы же сами мне прогуляться предлагали, — напомнила она, вешая пальто на вешалку. Арина аккуратно расправила рукава и провела ладонью по ткани, проверяя, насколько сильно та промокла.

Андрей Викторович цокнул языком, наконец оторвался от монитора и бросил на неё недовольный взгляд. Его брови сошлись на переносице, а губы сложились в тонкую линию — классический вид человека, которому срочно нужно на кого‑то наехать, чтобы почувствовать себя значимее.

— Так тогда солнце светило, а сейчас что?!

— Ну так я потому и вернулась, что перестало, — усмехнулась Гордеева, проходя к своему столу. Она неторопливо поправила стопку папок, проверила, все ли ручки лежат в подставке, и только потом села на стул, слегка откинувшись назад и скрестив руки на груди.

Она бросила короткий взгляд в сторону Хвостова — в стеклянной дверце шкафа, стоявшего за его спиной, отражался экран компьютера. На нём красовалась раскладка какой‑то карточной игры: яркие масти, расплывчатые цифры, виртуальный зелёный стол.

«Не удивительно», — подумала Арина. Она даже не сомневалась, что её коллега занимается чем угодно, но только не работой. Невольно всплыли воспоминания о предыдущих случаях: то он играл в «косынку», то устраивал онлайн‑турниры в шахматы, то просто листал новостные ленты, делая вид, что изучает оперативную обстановку. А однажды она застала его за просмотром кулинарного шоу — он так увлёкся рецептом запечённой утки, что не заметил её прихода. Вот это стало для Арины самым неожиданным.

Хвостов, поняв, что Гордеева его раскусила, моментально переключил игру на другой экран — она только заметила строки на белом фоне, какие обычно бывают в документах или таблицах. Он кашлянул, поправил галстук и попытался придать лицу максимально сосредоточенное выражение.

Арину редко напрягало присутствие Хвостова в кабинете — скорее раздражало его поведение и то, что он, как и его предшественник, скидывал большую часть работы на неё, а сам ссылался на какие‑то свои очень срочные дела, из‑за которых на исполнение прямых обязанностей участкового времени не оставалось. Особо часто эти «срочные дела» касались Воронова или попыток подзаработать на сомнительном крышевании и шантаже мелких преступников, опасающихся человека в форме. Она не раз слышала, как он намекал торговцам с местного рынка, что «защита» от проблем с законом может обойтись дешевле, если платить регулярно.

Сейчас же Гордеевой очень сильно хотелось, чтобы он свалил куда подальше. Ей нужно было позвонить Диме и посоветоваться с ним насчёт Белакова и разговора с Комоловым — обсудить детали, которые не стоило обсуждать при посторонних. Мысли путались, а на языке вертелись вопросы: что имел в виду Джокер, когда говорил о «самом безобидном»; кто мог напасть на Белакова и почему именно сейчас?

Конечно, можно было и самой переместиться из кабинета в другое место — выйти в коридор, подняться в буфет или даже рискнуть и вернуться под дождь, чтобы поговорить на улице. Но так не хотелось бродить по опорнику, натыкаясь на любопытные взгляды коллег, или снова мокнуть под осенним небесным водопадом. Гордеева вздохнула, незаметно сжала кулаки под столом и бросила ещё один взгляд на Андрея Викторовича. Тот уже вовсю стучал по клавиатуре, изображая бурную деятельность, и даже слегка кивал головой, будто вникал в какие‑то сверхважные данные.

Арина тихо фыркнула, открыла блокнот и сделала вид, что погрузилась в записи. У неё уже складывался план: дождаться, пока Хвостов отправится на свой традиционный «перекур», и тогда — только тогда — достать телефон и набрать номер Рыжова.

***

— Арин, я, конечно, не думал, что когда‑нибудь такое скажу, но я полностью согласен с Джокером, — сказал Дима, помешивая ложечкой кофе. Он поднял взгляд на Арину, и в нём можно было прочесть привычную серьёзность.

Созвониться и встретиться удалось только после работы: день у обоих выдался насыщенным, звонки откладывались, сообщения оставались без ответа, пока наконец они не договорились пересечься в «Круассане». Теперь они сидели за тем же столиком, за которым Арина была днём. Гордеева заказала себе второй за сегодня сырный раф, осознавая, что он станет её любимчиком на ближайший месяц. Она сделала небольшой глоток, согревая ладони о тёплую чашку.

Она рассказала Рыжову всё: и о визите в больницу к Белакову, и о разговоре с Комоловым на стройке, совершенно ничего не скрывая. Описала и состояние Белакова — бледного, измождённого, с гипсом на ноге и тревожным взглядом, — и предостережение Джокера. Не утаила и своих подозрений: Комолов знает о нападении на своего бывшего подчинённого куда больше, чем говорит. Только вот, ожидаемо, знаниями своими делиться не собирается.

Дима, как и всегда, молча выслушал, не перебивая, позволив завершить рассказ. Он сидел напротив, облокотившись на столик, внимательно следил за её лицом, иногда слегка кивал, отмечая что-то для себя. Когда Арина закончила, Рыжов ещё несколько секунд помолчал, задумчиво разглядывая свой американо. Затем поднял глаза и выдал то, чего Арина, в общем‑то, и ожидала:

— Ты права, тут пахнет чем‑то серьёзным, — произнёс он тихо, не для посторонних ушей. Дима слегка наклонился вперёд, словно очерчивая невидимый круг приватности вокруг их столика. В кафе как раз заиграла лёгкая мелодия, и этот ненавязчивый фон помог скрыть их разговор. — Джокер не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он предупредил — значит, есть причина. Судя по всему, Белаков твой во что‑то вляпался.

Он сделал паузу, задумчиво почесал щёку, провёл пальцами по краю чашки, будто подбирая слова. Взгляд его на мгновение устремился куда‑то вдаль, за окно, где уже сгущались сумерки и фонари отбрасывали дрожащие круги света на мокрый асфальт.

— Так что тебе действительно одной лучше туда не лезть, — продолжил Рыжов, снова посмотрев на Арину. — Да и вообще, если Белаков тебе ничего не расскажет, вряд ли можно будет что‑то выяснить. А если и можно — времени уйдёт вагон.

Арина молча кивнула, машинально помешивая ложечкой остывающий раф. Пена уже почти исчезла, но сливочный сырный аромат всё ещё чувствовался — тонкий и едва уловимый, как и нить, за которую она пыталась ухватиться в этом деле. Она подняла глаза на Диму и, немного погодя, задумчиво сказала:

— И всё же… не могу я не думать о том, что Комолов ко всему этому как‑то причастен. Ну серьёзно.

В то, что Джокер предостережениями мог проявлять к ней заботу, Гордеева верила ещё меньше, чем в существование единорогов. Хотя, возможно, то и не было проявлением заботы — неискренним и наигранным, — а лишь попыткой предупредить Арину, чтобы лучше не лезла в Его дела. Чтобы не путалась под ногами, не задавала лишних вопросов. Иначе и ногу сломает, и руку, и шею — по нарастающей.

Она представила лицо Комолова в тот момент: спокойное и безразличное, но с едва заметной искрой в глазах — будто он уже просчитал все возможные варианты её действий и подготовил ответные ходы.

— Думаешь, он сам как‑то связан с тем, что случилось с Белаковым? — уточнил Дима, слегка понизив голос. — Или просто знает, кто за этим стоит?

Арина пожала плечами, отпила глоток кофе и поморщилась — он уже не казался таким восхитительным, как в самом начале.

— Не знаю, — призналась она. — Но чувствую: если я хочу докопаться до истины, придётся идти прямо через Комолова.

Дима кивнул, постучал пальцами по столу, затем решительно сжал губы:

— Значит, будем идти. Вместе.

Арина улыбнулась — впервые за весь разговор. В груди потеплело: несмотря на всю мрачность ситуации, она была не одна. И это многое меняло.

***

— Ладно, брейк, — коротко бросил Джокер и махнул рукой, обрывая очередной замах Шрама. Тот как раз занёс кулак для нового удара, но вовремя остановился, опустил руку и отступил на шаг, тяжело дыша.

В отличие от Витали, Комолову экземпляр достался куда менее крепкий — отключился уже после восьмого удара и безвольно повис в петле, так что пришлось оперативно его опускать, чтобы не откинулся раньше времени. Проверив для надёжности хомуты на запястьях, Джокер взял стоящее рядом ведро с холодной водой и выплеснул содержимое на голову пленника. Тот не пришёл в сознание, но признаки жизни стал подавать чуть активнее: мычал, кашлял, дёргал головой, будто пытался стряхнуть с себя оцепенение. Мычание и кашель, конечно, сложно было назвать активными признаками жизни, но хоть что‑то.

Пока Шрам занимался своим пленником, Комолов стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, лишь наблюдал за процессом как режиссёр за репетицией. Время от времени он бросал короткие взгляды на часы, отмечая, сколько минут можно ещё поразвлекаться, прежде чем приступить к основной сцене.

Виталя глубоко вздохнул и сделал пару шагов назад, рассматривая результаты своих трудов и переводя дыхание. Пот стекал по виску, футболка прилипла к спине, а мышцы рук гудели от напряжения. Физическая нагрузка за день выдалась та ещё: сначала долгая погоня на машине, потом пешая через промзону, короткая перестрелка у старого склада и парочка мордобоев.

Самому Шраму тоже досталось, но в разы меньше, чем тем, кого они с Питоном притащили к Джокеру. Он провёл рукой по рёбрам — там уже наливался синяк, но боль была терпимой, скорее напоминанием о том, что день был насыщенным.

— Посиди пока, отдохни, — разрешил Комолов, бросив короткий взгляд на Шрама.

Виталя кивнул, отошёл к стене и прислонился к ней спиной, вытянув ноги. Он достал из кармана пачку сигарет, но, покосившись на Джокера, передумал курить — тот не любил, когда в помещении воняло табаком во время допроса. Вместо этого Шрам просто сжал пачку в кулаке.

Тем временем Джокер подошёл ко второму пленнику — тому, кто всё ещё стоял на ногах, хоть и едва держался. Он сплёвывал кровь на пыльный пол сооружения — капли алели на сером бетоне, смешиваясь с грязью и мелкими осколками кирпича. Тихо хныкал, смотря на своих мучителей с неприкрытым ужасом — он понимал: от того, что скажет сейчас, зависит его дальнейшая судьба.

Комолов остановился в паре шагов от него и медленно, с расстановкой, произнёс:

— Ну а теперь поговорим. Рассказывай, кто вам приказал на нашей территории девушек воровать, так ещё и участковую прихватил?

Пленник сглотнул, нервно облизнул разбитые губы, из которых сочилась кровь, и бросил взгляд на своего подельника — тот так и валялся без сознания. Грудь едва заметно вздымалась, но он не подавал признаков того, что вот‑вот очнётся.

— Мы… — голос пленника дрогнул, сорвался на хрип. Он перевёл взгляд обратно на Джокера, и в его глазах мелькнула отчаянная надежда на то, что правда — или хотя бы её подобие — поможет ему избежать новых ударов и сохранить жизнь. — Мы… Мы не знали, что она мент…

Джокер слегка наклонил голову, изучая собеседника, будто рассматривал насекомое. Губы дрогнули в холодной усмешке.

— Врёшь ведь, — сказал он тихо, но так, что в этом тихом голосе прозвучала угроза, от которой у пленника по спине пробежал ледяной пот. — Хочешь сказать, что просто на улице её сцапали, как и остальных? Я нашу участковую знаю, она постоянно под ногами вертится. Наверняка вышла на вас, вот вы и решили из неё очередной товар сделать.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию.

— Думаешь, я поверю, что вы случайно схватили участковую? — продолжил Комолов, и его голос, тихий и ровный, прозвучал страшнее любого крика. — Да вы, ребята, либо совсем безмозглые, либо слишком самоуверенные. И то, и другое плохо кончается. Так что давай без этих сказок про «не знали». Кто отдал приказ? Куда отвозят девушек и где те, кого ещё не успели перевезти?

Пленник задрожал сильнее — его плечи мелко тряслись, зубы начали стучать, выдавая панику, которую он не мог контролировать. Взгляд заметался по помещению: на ржавые балки под потолком, на пустые окна, на тёмные углы, где клубилась пыль и тени. Он снова облизнулся — на разбитой нижней губе выступила капля крови, скатилась по подбородку. На мгновение закрыл глаза, глубоко вдохнул через нос, будто пытаясь собрать остатки воли, а затем выдохнул:

— Я… я правда не всё знаю… Но я могу сказать, где держат остальных. Только… только не бейте больше, — голос его дрожал, срывался, слова вылетали торопливо, сбивчиво, как у ребёнка, который надеется, что признание избавит его от наказания. Пленник судорожно сглотнул, его плечи и колени подрагивали, но он старался не рухнуть — не хотелось, чтобы петля на шее затянулась, приблизив жизненный финал.

Джокер хмыкнул — коротко и сухо, и в этом звуке была лишь холодная оценка услышанного. Он сделал шаг ближе, так что теперь мог разглядеть лицо пленника до мельчайших деталей: капли пота на висках, подрагивающие ресницы, расширенные зрачки, в которых читался животный страх.

— Ну давай, говори. А то Шрам тебя до состояния овоща доведёт, — голос его прозвучал спокойно, но улыбка не предвещала ничего хорошего. — И учти: если соврёшь, вернёмся к тому, с чего начали.

— С удовольствием, — отозвался Виталя со смешком, потягиваясь и демонстративно разминая кулаки. Он не двинулся с места, ожидая приказа или того, что пленник заговорит без дополнительного физического воздействия. В глазах отражалась смесь скуки и предвкушения — будто Шрам размышлял, стоит ли тратить силы на ещё один удар или лучше поберечь их для дороги.

Сам Комолов даже не сомневался, что дополнительно кровь пролита не будет. Если только случайно во время транспортировки — когда придётся поднимать этого труса на ноги и тащить к машине, попутно роняя через каждые пару метров. Он скрестил руки на груди, давая понять, что теперь всё зависит от слов пленника.

Тот нервно сглотнул и поморщился — видимо, от боли в теле. Он обвёл взглядом помещение, словно ища поддержки хоть в чём-то, затем снова уставился в пол.

— Босса не знаю, — начал, запинаясь. — Он с нами через одного из своих людей связывался. Тот его Фрэндом называл, но больше ничего. А девушек… Девушек мы привозили к старым ангарам в сторону Мурманска. Там, за лесополосой, сразу после поворота на старую дорогу. Последнюю партию… три дня назад. Их ещё не должны были переправить — обычно ждут неделю или две, пока соберут полный груз.

Он замолчал, тяжело дыша, и поднял глаза на Джокера, смотря с надеждой: «Я сказал достаточно? Теперь вы меня отпустите?»

— Что ж, отлично, — произнёс Комолов, чуть склонив голову набок и изучая пленника, словно решая, стоит ли тому верить. Он заметил, как дрожит его тело, как часто он моргает — признаки паники, которые трудно подделать. Да, похоже, на этот раз информация правдива. Качнув головой, переключился на Шрама: — Проверь, вернулся ли Питон, и будем выдвигаться.

Виталя молча кивнул, поднялся на ноги и направился к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом полуподвальном помещении, эхом отражаясь от бетонных стен и усиливая ощущение гнетущей тяжести, висевшей в воздухе. Когда дверь за Шрамом закрылась, Комолов достал телефон из кармана и быстро набрал номер. Пальцы двигались уверенно, без малейших колебаний.

После пары гудков на том конце ответили. Джокер слегка прищурился, усмехнувшись — хищно, предвкушающе.

— Здравия желаю, товарищ майор, — в его голосе звучало почтительное уважение, но с едва уловимой иронией, заметной лишь тому, кто знал Комолова достаточно хорошо. — Ну что, у меня для вас ещё один подарочек. На этот раз даже покруче. Вам понравится.

Глава 8. Кролик.

У Арины от Рыжова не было никаких секретов — по крайней мере, так она всегда думала. Он знал о ней абсолютно всё: и про детские страхи, и про первую любовь, и про то, как она в юности мечтала стать ветеринаром, пока не поняла, что не вынесет вида страдающих животных. Гордеева доверяла ему как другу — искренне, безоглядно, без задней мысли.

Но всё же было то, о чём она ему не говорила. Об этом не знал никто. Кроме его дочери.

Конечно, Арина всего лишь следила за делом о похищении девушек, в котором и сама стала жертвой, но Дима наверняка стал бы убеждать её не лезть туда. А если бы узнал, что Марина ей информацию сливает — и дочери бы на уши присел, чтобы завязывала с этим.

Нельзя было отметать и того варианта, что Рыжов предложил бы свою помощь. И тогда дело пошло бы гораздо быстрее и продуктивнее — у него были опыт, навыки, которых ей порой не хватало. Но…

Арина не рассказала. И не собиралась рассказывать, решив не привлекать его.

Поэтому, когда Марина снова позвонила, пока Гордеева сидела в машине её отца по дороге к дому, Арина напряглась, не уверенная, стоит ли отвечать прямо сейчас или дождаться, когда приедет домой, и уже тогда перезвонить в более спокойной обстановке. Экран телефона мерцал, имя «Марина» светилось ярко, настойчиво. В груди защемило от противоречивых чувств: с одной стороны — жажда информации, с другой — страх, что Дима что‑то заподозрит.

С мамой в этом плане было гораздо проще — можно было просто сказать, что это по работе, и не ожидать лишних вопросов. Разве что причитать начнёт, что нужно больше отдыхать, а лучше вообще уволиться и заняться чем-нибудь более спокойным. Но Дима… Он слишком хорошо её знал.

— Всё в порядке? — поинтересовался Рыжов, когда Арина не ответила на звонок, а лишь отключила звук и убрала телефон в сумку. Его взгляд на мгновение скользнул с дороги на неё, брови чуть приподнялись в немом вопросе.

— Да, в порядке, — подтвердила она, придавая голосу ровности. Хотелось верить, что её напряжение не лежит как на ладони. А ведь это Дима — он ничего не упускает. Она поймала его короткий взгляд и внутренне сжалась: в его глазах читалось что‑то вроде «Я тебе не верю, но пока промолчу».

Арина отвернулась к окну, наблюдая, как за стеклом мелькают огни вечернего города. Фонари расплывались в мокрых разводах на стекле, вывески магазинов вспыхивали и гасли, отбрасывая цветные блики на асфальт. В голове крутилась одна мысль: скорее оказаться дома и поговорить с Солнцевой.

Возможно, Марина звонила и не по вопросу их дела — могла просто спросить, как дела или предложить встретиться. Но чутьё Гордеевой подсказывало: точно по нему. Мысли путались. Арина машинально теребила край рукава, пытаясь унять лёгкую дрожь в пальцах. Она представляла, как поднимется на свой этаж, захлопнет дверь, включит чайник и наберёт Марину — и тогда всё станет яснее. Главное — успеть до того, как любопытство или тревога заставят её перезванивать сразу, не дожидаясь безопасной обстановки.

Когда машина Жилкомсервиса остановилась напротив парадной, Арина поспешно выскочила из неё и махнула Диме рукой на прощание, поблагодарив за то, что подвёз.

— Спасибо, Дим! — сказала она чуть громче, чем нужно, будто пытаясь добавить словам убедительности.

Мельком она заметила, что Рыжов открыл рот, собираясь что‑то сказать, но в последний момент передумал. Вместо этого он тоже просто махнул рукой и бросил короткое:

— Пока.

Двигатель тихо заурчал, и машина медленно тронулась с места, оставляя Арину на тротуаре под тусклым светом фонаря. Она проводила её взглядом, чувствуя укол вины. Сама бы она на месте Димы точно заподозрила неладное: внезапный звонок, поспешное прощание, нервозность в движениях…

Арине и самой собственное поведение показалось бы подозрительным, а Диме — тем более. Он слишком хорошо её знал, замечал малейшие изменения в настроении, улавливал интонации, которые она сама порой не контролировала. И сейчас, наверняка, он уже прокручивает в голове возможные причины её спешки, строит версии, почему она так резко попрощалась.

Повезло, что он не стал останавливать её и расспрашивать, просто постоял недолго перед домом, будто решая, стоит ли вернуться и уточнить что‑то, а потом всё‑таки развернулся и уехал. Арина смотрела вслед удаляющимся красным огням задних фар, пока они не скрылись за поворотом, и только тогда выдохнула.

Она подняла голову к своему окну на шестом этаже — там, за шторами, горел свет: мама ещё не легла. Это немного успокоило: дома её ждали привычные звуки, запах свежезаваренного чая, ощущение защищённости. Теперь можно было достать телефон, набрать Марину и наконец узнать, что же та хотела сказать.

Гордеева поправила сумку на плече и направилась к парадной, стараясь идти ровно и не оглядываться. Оказавшись в подъезде, Арина на мгновение замерла, прислушиваясь к гулкому эху собственных шагов по бетонным ступеням. Лифт ехал мучительно медленно — она считала секунды, пока кабина поднималась на шестой этаж. Наконец, щёлкнул замок, дверь открылась, и в нос ударил знакомый домашний уют: запах полированной мебели, едва уловимый аромат лаванды от маминых саше и что‑то ещё — тёплое, успокаивающее, что всегда напоминало о безопасности.

В квартире она сразу услышала голос матери, доносящийся из комнаты Ромки:

— Арина, рагу на плите. Сыр с молоком купила.

— Спасибо, мам, — ответила Гордеева, снимая пальто и вешая в шкаф. Она задержалась перед зеркалом в прихожей, поправила волосы, провела ладонями по рукавам формы.

На кухне и в коридоре стоял чудесный аромат горячего ужина — тушёное мясо с картофелем, морковью и луком, свежий хлеб, — но Арине было не до того. Желудок сжался в тугой узел, аппетит пропал без следа. Она прошла мимо кухни и направилась к себе, чтобы переодеться.

В комнате она на секунду замерла у окна. За стеклом раскинулся вечерний город: огни окон, частые прохожие, спешащие домой, силуэт детской площадки с играющими ребятишками, чей смех разносился по всему двору. Арина глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, затем достала телефон и набрала номер Солнцевой.

Та ответила спустя несколько гудков — в трубке послышался приглушённый шум улицы, будто Марина стояла где‑то на открытом пространстве.

— Извини, говорить не могла. Рядом твой отец был, — начала было оправдываться Арина, невольно понизив голос.

— Ничего, всё нормально. Сейчас можешь говорить? — голос Марины звучал напряжённо, но чётко.

— Да. Что у тебя? — Арина села на край кровати, прижимая телефон плечом к уху.

— В общем, — Марина сделала короткую паузу, и Арина почти физически ощутила, как коллега взвешивает каждое слово, — Коробицыну Комолов два раза звонил. Первый раз Коробицын его за что‑то очень хвалил, а потом упомянул фамилию того, кого Шрам привёз сегодня. Полчаса назад Комолов опять звонил. Они поговорили, потом Коробицын запряг Скворцова, и они уехали куда‑то.

На какое‑то время в трубке застыла тишина, нарушаемая лишь отдалённым городским шумом, затем Марина продолжила:

— Я подозреваю, что Комолов причастных к нашему делу отлавливает.

Арина закрыла глаза, пытаясь осмыслить услышанное. А ведь днём, когда ехала на разговор по поводу Белакова, она даже не думала о том, что Джокер и его люди занимаются тем, что ловят похитителей девушек и доставляют в полицию. Не задумалась и о том, что поймали первого чисто случайно — может, по приказу Ворона чем‑то занимались, а он попался на глаза Комолову и как‑то себя выдал. В тот момент для Гордеевой было куда важнее разобраться с тем, кто толкнул Белакова с лестницы, и потому даже не возникло мысли поинтересоваться: с чего бы вдруг бандиты опять полиции помогают?

«Или у них очередной договор с Завьяловым?» — мелькнула мысль. Арина представила подполковника Завьялова — его спокойное, чуть хмурое лицо, привычку постукивать пальцами по столу во время разговора. Мог ли он договориться с Вороновым, который запряг Джокера для решения вопроса? И если да, то на каких условиях?

В памяти всплыли недавние события: предупреждение Комолова, его странный тон, почти забота, которая тогда показалась Арине подозрительной. Теперь всё обретало новый смысл. Возможно, он не пытался её запугать — а предупреждал, чтобы она не мешала? Чтобы не путалась под ногами, пока он сам наводит порядок на «своей» территории? Пусть и её вопрос с его действиями никак не были связаны.

— Поняла, — тихо произнесла Арина. — Держи меня в курсе. Если что — сразу звони.

— Конечно, — коротко отозвалась Марина. — Я буду на связи.

Арина нажала «отбой» и положила телефон на тумбочку. Экран погас, отразив на мгновение силуэт комнаты: край кровати, книжную полку с потрёпанными корешками старых томиков, настольную лампу с кремовым абажуром. Взгляд невольно упал на фотографию в рамке — она, мама и Ромка на море. Все смеются, солнце слепит глаза, волосы развеваются на ветру, а за спиной — бескрайняя голубая гладь, уходящая к горизонту.

На мгновение она словно ощутила тепло того дня, солёный запах моря, смех сына, который с визгом убегал от накатывающей волны. Вспомнила, как мама обняла её за плечи и сказала: «Вот видишь, всё хорошо. Главное — мы вместе». Арина закрыла глаза, впитывая эти ощущения — они были как глоток свежего воздуха посреди всей этой тьмы, что окружила её сейчас.

Она провела пальцем по стеклу, слегка задев уголок рамки. Поверхность была чуть пыльной — надо будет протереть как-нибудь. Затем поднялась, расправила плечи. В груди закипала решимость, что всегда помогала ей идти до конца, несмотря на страх и сомнения.

— Ладно, — произнесла она вслух, меняя форму участковой на пижаму, — завтра будем думать, а сейчас… нужно хотя бы поужинать. И выспаться.

— Ариш, — снова раздался голос Инны Михайловны. Она показалась в дверном проёме: в домашнем однотонном костюме, с полотенцем, перекинутым через плечо, с привычной заботой во взгляде. — Ужин остынет. Я Ромку покормила, он сейчас мультики смотрит. Говорит, без тебя не ляжет, так что…

Арина невольно улыбнулась. В этом был весь Ромка — упрямый, как маленький осёл, но такой родной и любимый.

— Иду, — ответила она, делая шаг к двери. Перед тем как выйти, бросила ещё один взгляд на фото из отпуска. Море на снимке казалось таким спокойным, таким безопасным.

«Завтра, — мысленно повторила она. — Завтра я разберусь во всём. А сегодня — семья. Сегодня — дом».

Она выключила свет в комнате, оставив фотографию в полумраке, и вышла в коридор. Из комнаты сына доносилась приглушённая песенка из мультика, а из кухни запах тушёного мяса с картошкой — домашний, напоминающий, ради чего она борется. Сделав глубокий вдох, Арина направилась на кухню, чувствуя, как тяжесть последних часов чуть отступает, уступая место простому человеческому теплу.

***

Арина нахмурилась, щёлкая автоматической ручкой — раз, другой, третий, — будто этот ритмичный звук мог помочь ей упорядочить вихрь мыслей. Она смотрела на экран ноутбука, где мерцала таблица с данными по уже раскрытым в этом квартале делам, но взгляд был расфокусирован, а сознание витало далеко от строчек и столбцов. Из головы не выходили слова Солнцевой: «Я подозреваю, что Комолов причастных к нашему делу отлавливает». Фраза крутилась, как заевшая пластинка.

И надо же, как интересно получалось: полиция смогла поймать только одного человека за все пять месяцев расследования серии летних похищений. Один подозреваемый — и тот дал показания лишь после трёх недель допросов, да и то расплывчатые, почти бесполезные. А Комолов со своими людьми всего за день притащил в руки Коробицына аж троих — утром Марина позвонила и рассказала, что в камере прибавилось два избитых до полусмерти субъекта. По словам Солнцевой, оба едва стояли на ногах, а лица были так изуродованы, что дежурный сначала даже не смог пробить их по базе.

«Почему так?» — мысленно спрашивала себя Арина.

Нет, Гордеева не собиралась обвинять Джокера в том, что он ко всему этому как‑то причастен — сама мысль казалась ей абсурдной. Зачем ему организовывать похищения, а потом самому же их раскрывать? Это не имело логики. Но как тогда объяснить такую эффективность? Откуда у него информация, которой нет у полиции?

— Тебя саму это не нервирует? — пробился в её раздумья голос Хвостова.

Арина дёрнулась и посмотрела на коллегу. Он сидел по правую руку, откинувшись на спинку стула, и внимательно изучал её. На столе перед ним лежали несколько тоненьких папок, чашка кофе и наполовину съеденный бутерброд.

— Чего? — переспросила она, всё ещё находясь где‑то между мыслями и реальностью. Взгляд на мгновение задержался на лице Хвостова, пытаясь сфокусироваться, а потом снова скользнул в сторону — к окну, за которым серое октябрьское небо нависло над городом тяжёлой пеленой.

Хвостов покачал головой, пододвинул к себе очередную папку и вздохнул так громко, что этот вздох, казалось, поглотил весь воздух в кабинете.

— Понятно, — протянул он, откидываясь на спинку скрипучего стула. — В отпуск тебе надо, Гордеева.

Та фыркнула в ответ, но без злости — скорее машинально, по привычке парировать.

— А вам, Андрей Викторович, лишь бы от меня избавиться, — бросила она с лёгкой усмешкой. В его заботу в свой адрес Арина верила ещё меньше, чем в заботу Комолова — проявления участия от него казались чем‑то чужеродным, будто он случайно надел чужую маску.

— Вот так и заботься о них, — с напускным недовольством проворчал Хвостов, уткнувшись в какие‑то документы. Он нарочито шумно перевернул страницу и демонстративно поёрзал на стуле, устраиваясь поудобнее.

Надпись на папке Арина не разглядела и понятия не имела, что решил поизучать коллега: отчёт по какому‑то рядовому делу о краже велосипеда или мелком хулиганстве, а может, и вовсе какую‑то личную переписку, спрятанную между страниц. Да и спрашивать не стала, не испытывая никакого интереса к его занятиям. Её мысли всё ещё были заняты словами Марины.

«Вот бы с ним ещё раз поговорить, — подумала Гордеева. — Хотя вряд ли расскажет, зачем ему это».

Она перевела взгляд на окно. Город жил своей жизнью: гудели машины, спешили люди, звенели колокольчики над дверьми магазинчиков, разнося по улице весёлый перезвон. По тротуару бежали дети, разбрызкивая лужи, пожилая пара медленно шла, держась за руки, а у киоска с кофе толпилась очередь из офисных работников — все они казались частью какой‑то большой, непрерывной симфонии городской жизни.

Когда пришло обеденное время, Арина без лишних раздумий накинула пальто и вышла из кабинета. На удивление, никаких срочных дел у неё не было. Ни вызовов, ни срочных запросов, ни необходимости мчаться на другой конец района, чтобы разогнать какую‑нибудь шайку или пригрозить парой ночей в камере нарушителям покоя. Впервые за долгое время можно было просто… остановиться. Передохнуть. И, что важнее, разобраться с одним семейным делом.

Ромка на прошлой неделе увидел машинку в магазине — ярко‑красную, с большими чёрными колёсами и открывающимся капотом. Он стоял перед витриной, заворожённо разглядывая её, и так трогательно просил: «Мам, смотри! Почти как настоящая!» Но тогда у Арины не было возможности ему её купить. А пару дней назад зарплату выдали, и теперь можно было позволить себе эту маленькую радость — потратиться на игрушку для сына. Гордеева улыбнулась, представив, как загорятся глаза Ромки, когда она принесёт ему эту машинку.

Заскочив в пекарню неподалёку, она взяла кусочек яблочного пирога и чашку горячего чая. Устроившись у окна, Арина ела, наблюдая за прохожими. Пирог оказался удивительно вкусным — с хрустящей корочкой и кисло‑сладкой начинкой, — но она почти не замечала вкуса, погружённая в мысли о том, как пройдёт вечер. Наверное, они с Ромкой устроят гонки по полу, а потом он попросит рассказать какую‑нибудь историю про супергероев.

Доев, Гордеева допила чай, расплатилась и направилась в магазин игрушек. Дверь приветливо звякнула, впуская её в царство ярких красок и детского восторга: тут были плюшевые медведи ростом с саму Арину, наборы конструкторов, куклы в пышных платьях, полки с настольными играми.

Оказавшись внутри, Арина сразу направилась к стеллажам с машинками, внимательно осматривая каждую модель. Она помнила, какая именно понравилась Ромке. Гордеева медленно шла вдоль ряда, проводя пальцами по гладким поверхностям игрушечных автомобилей, пока наконец не нашла её — точно такую же, как в витрине. Яркий цвет, аккуратная сборка, наклейка с логотипом производителя.

Арина уже собралась идти на кассу, довольная, что так быстро справилась с задачей. Но вдруг застыла на месте, шокированно уставившись на знакомый профиль в ряду с мягкими игрушками.

Арина уже собралась идти на кассу, довольная, что так быстро справилась с задачей. Она аккуратно положила красную машинку в небольшую корзинку, которую взяла у входа, и сделала шаг в сторону кассовой зоны. Но вдруг застыла на месте, шокированно уставившись на знакомый профиль в ряду с мягкими игрушками.

Комолов стоял у стеллажа, слегка склонив голову набок, и внимательно рассматривал голубого вязаного кролика. Его пальцы осторожно потрогали бежевый бантик на левом ухе игрушки. В этой сцене было что‑то настолько неожиданное и человеческое, что Арина на мгновение потеряла дар речи. Комолов, которого все знали как жёсткого и расчётливого Джокера, стоял посреди детского магазина и выбирал игрушечного зверя с такой сосредоточенностью, будто решал судьбу целого города.

— Вот уж неожиданно, — хмыкнула Гордеева, подходя ближе. Её голос прозвучал чуть громче, чем она планировала, выдавая скрытое изумление.

Комолов обернулся — его глаза на долю секунды расширились от неожиданности, но уже через мгновение на лице появилась привычная ухмылка, хотя в ней не было привычной колючести.

— Что, не могу в магазин игрушек зайти, товарищ капитан?

— Можешь, — Арина всё ещё не могла прийти в себя. Она перевела взгляд на кролика в его руках — тот действительно был необычным. Не из глянцевого плюша, как большинство игрушек, а словно связанный вручную: аккуратные стежки, выпуклые пластиковые глаза с большими зрачками и белыми бликами, бантик, пришитый с трогательной тщательностью. — У меня в детстве такой был.

Комолов замер, удивлённо приподнял бровь и снова посмотрел на игрушку, словно увидел её впервые.

— Серьёзно? — он слегка отвёл голову назад, изучая кролика под другим углом. — Не подумал бы, что этот кролик настолько винтажный.

— Ой, иди ты! — Арина не смогла сдержать смешок. Напряжение, которое часто возникало при встрече с Джокером, начало понемногу рассеиваться. — Он у меня лет двадцать продержался, пока окончательно не расползся.

— Значит, качественный, надо брать, — произнёс он, разглаживая лапку кролика. — Настя как раз такого хотела.

Снова услышав о таинственной Насте, Гордеева на мгновение замерла. Вопрос «Кто это?» уже вертелся на кончике языка — лёгкий, естественный, какой задаёшь, когда слышишь имя незнакомого человека. Но она вовремя вспомнила взгляд Комолова из их прошлой встречи в кабинете: тогда он посмотрел на неё так, будто она обязана была знать, о ком речь, и это явно не подразумевало лишних расспросов. Арина прикусила губу и промолчала. Вместо этого она перевела взгляд на кролика — тот и правда выглядел добротным.

Она хотела было сказать что‑то ещё, но слова застряли в горле. В голове крутились совсем другие вопросы — те, что не стоило задавать здесь и сейчас: о похищениях, о «подарках» Комолова для полиции, о том, зачем он вообще ловит этих людей и передаёт их Коробицыну. Но магазин игрушек с его яркими витринами, детским смехом и запахом пластика был явно не тем местом, где стоило поднимать подобные темы.

Вместо этого Арина кивнула на кролика:

— Хороший выбор. Думаю, она обрадуется.

— Надеюсь, — Комолов слегка улыбнулся — не насмешливо, как обычно, а по‑настоящему, — и на мгновение задумался. — Хотя она у меня… сложная. То ей один кролик нужен, то вдруг передумает и захочет медведя. А потом опять кролика, но другого цвета.

Арина невольно рассмеялась:

— Знакомая история. Мой Ромка тоже так: вчера мечтал о машинке, сегодня уже хочет робота, а завтра, глядишь, попросит лошадку‑качалку.

Комолов бросил на неё короткий взгляд, в котором мелькнуло что‑то вроде понимания.

— Дети, — коротко бросил он, и в этом слове прозвучало больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд.

Арина кивнула, чувствуя, как между ними на мгновение возникает что‑то вроде хрупкого взаимопонимания — не как между участковой и бандитом, а просто как между двумя людьми, которые знают, каково это — выбирать подарки, стараясь угадать детские желания.

— Ладно, время убегает, и я побегу, — сказал Комолов и направился к кассе. — Хорошего дня, Арина Ильинична.

— И тебе, — ответила Арина, глядя ему вслед. Она ещё несколько секунд стояла на месте, провожая взглядом его фигуру. Она смотрела, как он встаёт в очередь к кассе, как передаёт кролика кассиру и достаёт кошелёк. И тут она застыла, уставившись перед собой, в миг осознавая ситуацию.

У Комолова же нет детей!

Глава 9. То ли девочка, а то ли виденье.

Арина и подумать не могла, что новость о том, что у Комолова есть ребёнок, не только повергнет её в шок, но и заставит забыть обо всех делах, прокручиваясь в мыслях раз за разом, пока не начнёт болеть голова. Она стояла посреди магазина игрушек, сжимая в руке красную машинку для Ромки, а перед глазами всё ещё стоял Комолов, бережно рассматривающий голубого кролика для какой‑то Насти.

Казалось бы, её и вовсе этот факт не должен волновать — мало ли кто потомством обзавёлся, пусть хоть вся его банда. Но в представлении Гордеевой Джокер и дети даже рядом не стояли. Он всегда казался ей тем человеком, кто живёт по своим законам, где нет места семейным заботам и детским капризам. Конечно, учитывая то количество женщин, что у него было, кто‑то из них и мог родить Комолову дочь, но…

Роль сыграла не только неожиданность, но и само его отношение к девочке. То, как он говорил о ней — не небрежно, не сквозь зубы, а с мягкой интонацией, тёплой. То, как выбирал игрушку: не просто «купим что‑нибудь», а именно того кролика, которого Настя хотела. Без раздражения и видимости того, что вынужден купить ребёнку то, что он хочет, а как будто бы даже с искренним желанием порадовать. И ещё этот момент у кассы, когда он чуть улыбнулся, скорее всего представляя, как девочка обрадуется подарку… Всё это не укладывалось в привычный образ.

И всё же Арине никак не давало покоя понимание, что с точки зрения Комолова она должна была знать о существовании Насти. Почему? Откуда эта молчаливая уверенность, что она в курсе?

«Может, не дочь, а племянница, — подкинул вариант внутренний голос, почему‑то по интонациям напомнивший Рыжова. — Или дочка Ворона. Сына же недостаточно, пусть и дочь будет, ещё и названная в честь погибшей жены. А ты жизнью Ворона особо не интересуешься, вот и не знала».

Глядя в потолок, Арина издала короткий смешок. Предположение, что у Джокеровского отчима внезапно появился ещё один ребёнок, казалось одновременно абсурдным и вполне имеющим место быть. Только вот Гордеевой показалось немного странным, что сын‑студент был воспринят Комоловым в штыки — она знала об их напряжённых отношениях и явном нежелание Джокера иметь с дело с Леонидом Дятловым, — а дочь, выходит, стала любимицей, вызывающей улыбку и желание угодить.

Она перевернулась на бок и уставилась в окно. На ночном ясном небе горели звёзды — яркие, словно кто‑то рассыпал горсть бриллиантов по чёрному бархату. Полная луна заливала комнату холодным серебристым светом. Внизу город продолжал жить своей жизнью: сигналили машины, доносились приглушённые голоса любителей ночных прогулок, мигали вывески круглосуточных магазинов.

Но Арина не видела этого пейзажа — перед глазами снова и снова возникал Комолов с голубым кроликом в руках. Его сосредоточенное лицо, когда он рассматривал игрушку, лёгкая улыбка, промелькнувшая в момент, когда он говорил о Насте… Всё это никак не укладывалось в образ, который сам же Джокер годами и демонстрировал.

«Вот уж действительно человек‑неожиданность, — мысленно усмехнулась она. — Что ни день — то сюрприз. То людей в полицию сдаёт, то игрушки детям покупает…»

Арина подтянула согнутую ногу к себе и глубоко вздохнула. Она пыталась выстроить логическую цепочку, найти объяснение, связать все разрозненные фрагменты — жёсткость и заботу, хладнокровие и нежность, криминальные дела и выбор мягкой игрушки. Но каждый раз упиралась в одно и то же: Комолов оказался сложнее, чем она себе представляла.

В памяти всплыли детали их последней встречи, когда он смягчился, говоря о Насте, и аккуратно вертел кролика в руках.

«Он ведь даже не пытался это скрыть от меня, — вдруг осознала Арина. — Просто взял и сказал — Настя хочет кролика. Будто это что-то совершенно для него обычное».

И это открытие тревожило её куда сильнее, чем хотелось бы признать. Потому что если Комолов способен на такую искренность — пусть даже в мелочах, — значит, где‑то там, за маской Джокера, скрывается человек с настоящими чувствами, привязанностями и слабостями. А если так, то и его действия в делах, которые её интересовали, могли диктоваться не только корыстью или расчётом.

Она перевела взгляд на дверь своей комнаты и с мягкой улыбкой вспомнила, как несколько часов назад вручила Ромке машинку, увидела его сияющие глаза и услышала восторженное:

«Спасибо, мам!»

В тот момент Арина почувствовала себя по‑настоящему счастливой. Ей вдруг остро захотелось понять: а что чувствует Комолов, когда дарит подарки Насте? Такие же радость и трепет?

Арина вдруг поймала себя на мысли: а что, если эта неожиданная человечность Комолова — не слабость, а новый вид оружия? Что, если он сознательно показывает ей эту сторону себя, чтобы сбить с толку, заставить сомневаться, изменить отношение?

Она резко села на кровати и провела ладонью по лицу в надежде отогнать эти мысли.

«Слишком много вопросов, — подумала она. — Слишком много «если». Но одно ясно точно: пока я не расколю этот орешек, покоя мне не будет».

Арина откинулась на подушку, но сон не шёл. Она пыталась сосредоточиться на чём‑то простом: ровном дыхании, мерном тиканье часов на тумбочке, жизни ночного города за окном. Но каждый раз её сознание возвращалось к одному и тому же — к Комолову, Насте и тому странному моменту в магазине игрушек.

Оказалось, мысли действительно материальны — если не в реальности, то во сне точно. Арина не видела Настю и понятия не имела, как та выглядит: похожа на Комолова или нет, унаследовала ли его черты лица или взяла что‑то от матери. Конечно, если она всё же его ребёнок. Но приснившаяся ей девочка носила имя «Анастасия», будто кто‑то специально прошептал его в тишине ночи.

Во сне Настя была лет восьми: хрупкая, с тёмными, слегка вьющимися волосами до плеч и большими карими глазами — в них было чистое, детское любопытство. Она стояла посреди залитой солнцем комнаты, босиком на мягком ковре, и держала в руках того самого голубого кролика, что выбрал Комолов. Точно такого же, с которым сама Арина провела большую часть детства. Тот же нежно‑голубой цвет, аккуратный бантик на левом ухе, даже крошечная петелька на спине, за которую можно было подвесить игрушку на рюкзак, была на том же месте. Идеальная копия с разницей в несколько десятилетий.

Девочка подняла взгляд на Арину и улыбнулась — открыто и доверчиво.

— Он теперь мой лучший друг, — сказала она звонким, чистым голосом. — Папа сказал, что он будет меня охранять, когда я сплю.

— Папа? — переспросила Арина во сне, чувствуя, как что‑то внутри неё сжимается.

— Ну да, — Настя кивнула, прижимая кролика к груди. — Он всегда знает, что мне нужно. Даже когда я сама не знаю.

Арина хотела спросить ещё что‑то, но сон начал расплываться и таять. Комната, девочка, кролик — всё стало терять чёткость, растворяться в белёсой дымке. Последнее, что она запомнила, — это взгляд Насти, в котором было столько тепла и благодарности, что на мгновение Арине показалось, будто она видит не чужого ребёнка, а кого‑то очень близкого.

Она проснулась и села на кровати, глубоко дыша. В комнате было тихо, только за окном едва слышно шумел ветер, шевеля ветви деревьев. Луна всё так же светила в окно, отбрасывая длинные тени на пол.

«Ну всё, — подумала она. — Докатилась».

Образ девочки с кроликом никак не хотел уходить из памяти — он выглядел слишком реальным и детализированным для обычного сновидения.

Она повернулась на другой бок, подтянула одеяло повыше и закрыла глаза, но знала, что теперь уже не заснёт. В голове один за другим возникали вопросы: кто такая Настя? Почему Комолов так о ней заботится? И почему именно этот кролик — точная копия её собственной детской игрушки?

***

— Арин, только не задерживайся, пожалуйста, — в очередной раз повторила Инна Михайловна, провожая дочь на работу. В её голосе звучала привычная настойчивость, чуть смягчённая надеждой — будто на этот раз всё сложится иначе.

— Мам, я всё помню, — повторила в ответ Гордеева, набрасывая пальто поверх тёмно‑синей формы. — Обещаю, что успею до начала.

Инна Михайловна тяжело вздохнула. Как много раз она слышала это — почти дословно, с теми же интонациями, с той же уверенностью, которая так легко разбивалась о реалии полицейской работы. Арина чаще говорила, что хотя бы постарается успеть: за Ромкой в садик, на утренник с песенками про осень, в театр на детский спектакль, на встречу с Александром Сергеевичем или с каким‑нибудь потенциальным кавалером, которого Инна Михайловна считала «подходящей партией». И в большинстве случаев работа задерживала её не меньше чем на час. А то и вовсе вынуждала нарушить обещание — звонок в последний момент, короткое «Мам, прости, срочное дело» — и вот уже Инна Михайловна ведёт Ромку одна, а тот спрашивает:

«А почему мама опять не пришла?»

Но сегодня всё должно было быть иначе. Арина твёрдо решила: она пойдёт с мамой и сыном в цирк. Представление начиналось в шесть вечера, так что она обязана была успеть вовремя. Она даже заранее согласовала график дежурств, попросила Хвостова подменить её на пару часов — понадеялась на ненадёжного человека, но тот всё же согласился. Мысль о том, как Ромка будет хлопать в ладоши при виде акробатов, а мама будет улыбаться, глядя на его восторг, согревала её изнутри.

— Всё, я побежала, — сказала Арина.

Поцеловав Ромку и попрощавшись с мамой — та лишь кивнула, не говоря больше ни слова, но в её взгляде читалась благодарность за эту попытку, — Гордеева выскочила из квартиры и через пару минут оказалась на свежем воздухе.

Октябрь не радовал теплом — асфальт под ногами был холодным, а дыхание вырывалось лёгким паром. Но хотя бы солнце светило на ясном небе. Ни ветра, ни туч, ни предзнаменований непогоды — чудесно. Вдохнув полной грудью, Арина почувствовала, как внутри разливается надежда. Она поправила воротник пальто, затянула пояс и направилась в опорный пункт, стараясь не думать о возможных вызовах, срочных делах и звонках, которые могли всё испортить.

— Андрей Викторович, вы же помните, да? — спросила она у Хвостова, едва перешагнув порог кабинета и застав его на рабочем месте.

Редкий раз Арина приходила на работу позже коллеги. Обычно она появлялась первой, но сегодня пришлось задержаться: нужно было убедиться, что Ромка позавтракал, надеть на него три слоя одежды — «чтобы не замёрз по дороге в садик», — и ещё раз напомнить маме, что билеты на цирк лежат в верхнем ящике комода.

Хвостов сидел за своим столом, склонившись к монитору. Он не поднял головы сразу, лишь махнул рукой в её сторону, продолжая тыкать пальцем в клавиатуру.

Хотя вполне возможно, что он и не уходил на ночь. Но окна в кабинете были закрыты наглухо, жалюзи опущены до самого низа, а в воздухе не витал ни запах алкоголя, ни аромат освежителя, ни намёки на то, что недавно по помещению гулял свежий воздух. Потому Гордеева решила, что если Хвостов и бухал где‑нибудь неподалёку, то хотя бы не на месте несения службы.

Хоть на это совести хватило.

— Да помню, помню, — буркнул Андрей Викторович и громко ударил по столу кулаком, когда быстрое и упорное тыканье пальчиком в одну кнопку на клавиатуре не увенчалось успехом. Хвостов вздохнул, потёр переносицу, потом поправил воротник рубашки, сложил руки на столе и с улыбкой а‑ля «когда же ты от меня уже отвяжешься» добавил: — Цирковое представление. Будто тебе на работе цирка не хватает.

Он наконец поднял глаза на Арину — в них читалась смесь раздражения и насмешки.

— Наш цирк сыну не покажешь, — с лёгкой язвительностью сказала Арина. Она поставила сумку, сняла пальто и аккуратно повесила его на вешалку у входа. — Там, знаешь ли, клоуны не стреляют в воздух из травмата, чтобы привлечь внимание публики, а гимнасты не прячут ножи под трико.

Хвостов усмехнулся, откинулся на спинку стула и покрутил головой, разминая затекшую шею.

— Ну да, ну да, — протянул он. — У нас тут всё по‑серьёзному. Без попкорна и воздушных шариков. Зато клоунов хватает.

— Вот уж действительно, — усмехнулась Арина, и её улыбка на мгновение стала шире.

Немного расслабившись от того, что Андрей Викторович не забыл о своём обещании «подменить» — и, что важнее, не отмахнулся от неё с привычной фразой «сама разбирайся», — Гордеева прошла к своему столу и села, включая ноутбук. Устройство загудело, медленно просыпаясь к жизни, а Арина машинально поправила стопку папок.

Надо же, порой даже на Хвостова можно было положиться — на человека, который, казалось, думает только о себе. И всё же он согласился взять на себя часть её работы, чтобы она смогла пойти с сыном в цирк.

Пока ноутбук загружался, Арина оглянулась на коллегу. Хвостов сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах ручку. Его брови были слегка нахмурены, будто он решал в уме какую‑то сложную задачу.

И вдруг Гордеева озвучила то, что вертелось на языке последние сутки — вырвалось почти непроизвольно:

— Кстати, а вы знаете, сколько лет Насте Комолова?

Хвостов повернул голову в её сторону. Переключив внимание на Арину, он ещё больше нахмурился, но в этот раз с выразительным удивлением — брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, изучающим.

— Настя? — переспросил он. — Не знал, что у Джокера есть какая‑то Настя.

Тут Арина удивилась ещё больше. Получается, по мнению Комолова она должна знать, кто такая эта Настя, а Хвостов — человек, работающий на Ворона и, казалось бы, более посвящённый в их дела, — ни о какой Насте и не слышал? Конечно, он не так давно работает на Ворона, но всё равно как будто ближе к их незаконной деятельности, чем она.

— Вы про Настю не слышали? — с усмешкой поинтересовалась Арина, невольно подавшись вперёд. В груди шевельнулась смесь любопытства и досады.

Хвостов фыркнул, закатывая глаза, и отложил ручку.

— Ой, Гордеева, я в его личную жизнь не лезу и не собираюсь, — отрезал он. — У Джокера дел по горло, связей как блох на бродячей собаке. Подружка, сестра, бывшая одноклассница. Мне‑то что?

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что тема закрыта.

Арина решила не продолжать, но вопрос так и завис в атмосфере — незримый, но ощутимый. Она повернулась к экрану, открыла папку с делами, но мысли всё равно возвращались к Насте.

Навязчивый образ ребёнка, ставший словно самой главной загадкой.

Глава 10. Не одна.

Джокер медленно открыл глаза и сел, уставившись на диск луны, освещающий спальню холодным светом. Часы на тумбочке отмерили половину третьего — значит, поспать ему удалось от силы пару часов. И не то чтобы его пугали проблемы с недосыпом — за годы жизни по правилам криминального мира привык к рваному графику, бессонным ночам и тому, что сон порой приходится ловить в перерывах между исполнениями приказов Ворона. Но всё же хотелось чувствовать себя бодрым без дополнительной порции кофеина. Энергетики со временем перестали его устраивать: вкус начал казаться слишком химозным, эффект — слишком резким и недолгим, да и, вроде как, не по возрасту уже. В последние несколько месяцев кофе для Джокера стал постоянным спутником — крепким и горьковатым, без добавок в виде молока и сахара. Комолов был не очень сильно рад этому: одно дело, когда пьёшь кофе ради удовольствия, наслаждаясь каждым глотком. И совсем другое — когда чашка за чашкой идут в ход из необходимости, чтобы просто не рухнуть от усталости посреди дня, не успев найти поверхность поудобнее.

— Вряд ли мне мешаешь ты, но… — произнёс Джокер, обращаясь к луне, и откинул одеяло в сторону, намереваясь зашторить окно и вернуться ко сну.

С одиннадцатого этажа район, в котором Комолов обитал уже больше года, казался как на ладони: многоэтажки с редкими огоньками в окнах, детские площадки, тихий сквер, не осквернённый среди ночи бомжами и алкашами, и двухэтажный торговый центр. За всё время жизни в этой квартире он был там лишь дважды: в первый раз купил пару футболок, во второй — заскочил в аптеку за обезболом, способным спасти от головной боли. Сейчас, посмотрев именно на него, Джокер хмыкнул — вывеска с названием центра мигала неровно уже очень давно, и пора бы уже было это исправить.

— Надо бы телефон прикупить, — пробормотал он, словно напоминая себе, что старый гаджет после некоторых событий начал барахлить. Четыре месяца продержался, периодически подводя хозяина: то зависал в самый неподходящий момент, то отказывался сеть ловить, то разряжался в два раза быстрее обычного. Пришло время отправить его на покой в ящик стола или на мусорку и предоставить место более надёжному.

«Давно пора», — думал Комолов. Но ворох дел, подкинутых обожаемым отчимом и собственной внезапной инициативностью, и обычное нежелание заморачиваться не позволяли выкроить пару часов на покупку и разборки с новым телефоном. Всегда находилось что‑то важнее, а телефон… телефон мог подождать. Ещё день или два.

Он зашторил окно, отсекая лунный свет, и вернулся в кровать.

Впервые за долгое время желание «молниеносного засыпания» и реальность удачно совпали, и Джокер отключился за считанные минуты. Обычно после пробуждения посреди ночи сон уходил прочь, и приходилось ворочаться как минимум час, даже если уровень усталости всеми доступными способами намекал на то, что Комолов уснёт быстрее, чем кто‑то рядом щёлкнет пальцами. Он мог лежать с закрытыми глазами, считать овец или идиотов с лицами Колымы и Зайцева, пытаться выровнять дыхание до абсолютного покоя — всё без толку. Мозг продолжал перебирать незавершённые дела и задавать глупые вопросы — иногда глупые, иногда умные. Например, что за «Фрэнд» стоит за похищениями и откуда он вообще взялся на их территории?

Но сегодня всё было иначе. Тело расслабилось почти мгновенно, и сознание плавно погрузилось в сон без лишних сопротивлений.

Только и в этом была проблема — чёртовы сновидения.

Ему снова снилась река. И машина, которая со всплеском уходила под воду. Попытка спасти обрывалась в самом начале: он не мог пошевелиться, чтобы предпринять хоть что‑то. Тело словно окаменело — руки не поднимались, ноги приросли к земле, а горло сдавило так, что даже крикнуть не получалось. Оставалось лишь наблюдать, как мутная вода поглощает автомобиль вместе с Ариной и тем, кто был за рулём. Лобовое стекло в последний раз отразило солнечный свет, автомобиль покачался на поверхности ещё пару секунд, а затем начал опускаться на дно. Пузыри воздуха поднимались к поверхности и лопались, оставляя после себя лишь круги на воде.

Во сне Комолов видел, как Арина била ладонями по стеклу, как её лицо исказилось от страха. Она смотрела прямо на него, и в глазах читался немой вопрос:

«Почему ты не помогаешь?»

Время растянулось бесконечно. Он видел, как машина окончательно скрылась под водой, а поверхность реки стала гладкой и обманчиво безмятежной. Лишь редкие пузыри ещё какое‑то время всплывали на поверхность, напоминая о случившемся.

Джокер сделал глубокий вдох и открыл глаза, чувствуя, как ровное дыхание контрастирует с быстрым биением сердца.

После пробуждения он никак не мог понять, почему видит всё это из ночи в ночь. Ведь он добрался до неё — нырнул следом, вытащил на поверхность, вызвал скорую, дождался в отдалении, пока медики окажут помощь, и убедился, что с ней всё будет нормально.

Хотя бы нормально.

Тогда почему?

Почему подсознание раз за разом возвращает его в тот момент, когда всё висело на волоске? Почему через сны пытается убедить, что он не справился?

«Может, с чем‑то и не справился», — подумал Комолов.

Не с физическим спасением — тут он сделал всё, что мог. А с чем‑то другим. Может, с необходимостью отпустить. Или с внутренней борьбой: рассказать или нет. Молчание победило.

Он снова глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Внутри разрасталось чувство необъяснимого тепла, связанного с Ариной. Он спас ей жизнь, но, возможно, упустил шанс открыться и начать разговор, который мог бы изменить многое.

«Когда-нибудь расскажу. Но сейчас ещё не время».

Только вот Джокеру казалось, что лучше Арине об этом не знать. Ведь появилось бы так много вопросов «почему», на которые он не смог бы ответить, не сказав больше, чем стоило.

***

Повлиял на это цирк с морем впечатлений или просто хорошее завершение дня — так спокойно Гордеевой уже давно не спалось. Никаких кошмаров, никаких девочек, кажущихся слишком знакомыми, чтобы быть чужими, никаких расследований или тяжёлых воспоминаний, что обычно подстерегали во сне.

Арине снился тот же цирк — шумный и волшебный, каким он запомнился ей и Ромке. Во сне, как и в реальности, она видела клоунов с размалёванными лицами, акробатов, парящих под куполом, и лошадей — грациозных, с блестящей шерстью, от которых Ромка испытал особый восторг. Во сне представление закончилось овациями, громкой музыкой и финальным поклоном артистов. И, как и в реальности, после шоу Рома очень захотел поздороваться с клоунами — яркими и весёлыми, с воздушными шариками и накладными красными носами.

Арина вместе с мамой и сыном прошли за кулисы. На удивление, им легко удалось попасть в гримёрку — добродушный администратор узнал в ней участковую, которая когда-то ему помогла, и махнул рукой: «Проходите, только не мешайте».

Как и в реальности, Гордеева немного переживала, что впечатление может немного испортиться, если Ромка увидит клоунов без грима. Она боялась, что для маленького ребёнка они станут совершенно не теми людьми, что вызывали улыбку и смех. Что волшебство рассеется, стоит только увидеть усталые лица за слоем краски. Но Рома их узнал, даже когда костюмы и носы остались в стороне, и перед ними оказались двое взрослых мужчин в спортивных костюмах.

И всё же не могло не быть отличий между явью и сновидением. Сон причудливо переплёл воспоминания с фантазией, раскрасил их новыми деталями, добавил то, чего не было. Стоило им открыть дверь после короткого стука, как подсознание подбросило Арине весьма неожиданный поворот, который отчасти даже ещё больше поднял настроение. На стуле перед зеркалом с лампочками по‑турецки сидел человек в штанах и футболке, стирая грим с лица. Когда он обернулся на стук и скрип двери, Гордеева с огромным удивлением узнала в человеке… Джокера.

Тот посмотрел на них с привычной ухмылкой и перевёл взгляд на Ромку, ставя ноги на пол.

— О, Роман Всеволодович. Заходи.

Ромка широко улыбнулся и поразил Арину ещё больше, бросившись к Комолову как к родному. Он уверенно вскарабкался на колени к Джокеру, словно делал это постоянно, и тут же затараторил:

— Ты видел, как они кувыркались? А лошадки! А шарики!

— Видел, видел, — ответил тот, кивнув, и взъерошил Ромке волосы. — Отличное представление вышло, да?

— Арина Ильинична, Инна Михайловна, приветствую, — раздался из угла знакомый голос Шрама. Тот переодеться ещё не успел — или пока не планировал, — потому сидел на диване всё ещё в образе клоуна: в пёстром костюме, с размалёванным лицом и красным носом. — Ну что, юный зритель, понравилось представление?

Ромка обернулся, увидел его и снова засмеялся:

— Очень! Вы такой смешной!

Шрам подмигнул:

— Это хорошо.

Арина застыла на пороге, пытаясь осмыслить происходящее. В реальности за кулисами были совсем другие люди — уставшие артисты, суетящиеся рабочие. Но сон переписал картинку, внедрив в неё тех, кто, видимо, занимал больше места в её мыслях, чем она готова была признать.

Инна Михайловна взяла её за локоть и подтолкнула вперёд.

— Ариш, ты чего встала? Проходи. Смотри, как Ромке весело.

Гордеева кивнула, сделала шаг вперёд и улыбнулась, погружаясь в абсурдность происходящего. Она всё ещё не до конца верила своим глазам: Джокер сидел с Ромкой на коленях и с серьёзным видом обсуждал, что с программе было самым интересным, а Шрам корчил рожицы и показывал фокусы с монеткой — она исчезала в его кулаке и появлялась за ухом у Ромки, отчего тот заразительно хохотал.

Проснувшись утром, Арина почувствовала себя невероятно легко и счастливо, будто сбросила с плеч весь накопившийся груз. Возможно, потому что сон добавил веселья к вечернему празднику. Не каждый день увидишь двух бандитов в образе клоунов — с их то репутацией. И раз уж в реальности такой возможности не представится, то хотя бы во сне подсознание подарило ей этот нелепый, но внезапно трогательный момент.

Стоило ей только встать с постели и накинуть халат, как в комнату ворвался Ромка — взлохмаченный и переполненный энергией нового дня. Он с разбегу запрыгнул на кровать.

— Мам, а мы ещё пойдём в цирк? А можно сегодня? Или завтра? А клоуны будут? А лошадки? А шарики?

Его глаза горели от нетерпения.

— Конечно, — кивнула Гордеева, обнимая сына. — Когда‑нибудь обязательно пойдём ещё.

Мысленно она сказала себе, что отдала бы всю зарплату, чтобы посмотреть, как по арене будут скакать Джокер со Шрамом — в ярких пиджаках с огромными пуговицами, красными носами и в полосатых штанах. Представила, как они неуклюже пытаются повторить акробатические трюки, как Ромка будет хохотать до слёз, а она сама — улыбаться, забыв обо всех проблемах хотя бы на пару часов.

— Только сначала надо подождать, — добавила она вслух, целуя сына в макушку. — Пусть клоуны отдохнут, а лошади наберутся сил.

— Ладно, — с готовностью согласился Ромка. — Но не очень долго, хорошо?

— Договорились, — рассмеялась Арина.

Этот день начинался так, как редко начинались другие — с улыбки, детского смеха и мечты о том, чтобы волшебство цирка повторилось. И пусть это была всего лишь фантазия — она дарила надежду, что в реальности тоже есть место для чуда.

Глава 11. Совпадение?

Попасть на цирковое представление им удалось только спустя две недели — две долгих недели, в течение которых жизнь шла своим чередом, наполненная служебной рутиной и домашними заботами. Ромка не дёргал Арину каждый день с вопросами о цирке, хотя она прекрасно видела, что он ждёт этого момента с нетерпением. Сын старался быть терпеливым: иногда бросал взгляды на афишу у остановки рядом с садиком, а однажды даже нарисовал целый цирк цветными карандашами — разноцветный шатёр, парочку животных и много шариков.

Арине и самой безумно хотелось развеяться и ненадолго отключиться от работы, преследовавшей её днями и ночами. Бумажная волокита с отчётами, которые нужно было перепроверять по три раза; почти ежедневные обходы территории с осмотром подозрительных закоулков; разборки с хулиганьём, алкашами и мелким криминалом, который так называться будто даже права не имел — всё это выматывало, отбирало силы и не давало расслабиться. Но мысль о том, как счастлив будет Ромка, вновь увидев клоунов и лошадей, помогала держаться.

И вот наконец этот день настал. Арина сидела вместе с сыном на пятом ряду — близко к арене, но не слишком, чтобы не пугать ребёнка внезапными трюками. Она с большим удовольствием смотрела на гимнасток, кружащихся на полотнах над ареной. Ромка же сильнее всего ждал полюбившихся ему клоунов — ярких, весёлых и заводных.

Гордеева жалела лишь о том, что Инна Михайловна не смогла пойти с ними, решив остаться дома и дождаться их с ужином. Мама так уверенно говорила, что ей и одного представления достаточно, что лучше уж дома посидит под ароматы запечённой курицы, что Арина невольно задумалась: а нет ли у матери совсем других планов, о которых она просто не хочет рассказывать?

«Уж не встреча ли у мамы с Даниловым?» — подумала Гордеева, вспоминая, как в последнее время мама загадочно улыбалась, получая сообщения, и как невзначай упомянула, что «нужно бы обновить причёску». Но вслух она ничего не сказала и не задавала лишних вопросов.

Настаивать тоже не стала, потому в цирк они пошли вдвоём с Ромкой.

После представления они зашли в небольшую кондитерскую неподалёку — уютную, с запахом корицы и витриной, уставленной булочками, пирожными и тортами. К вечеру сладости уже не выглядели такими свежими, как утром, но всё ещё очень аппетитными — особенно для тех, кому хотелось получить хотя бы немного радости. Арина выбрала несколько лакомств: безе с миндальными лепестками для мамы, песочную корзиночку с кремом и фруктами для Ромки, а себе взяла обычную, но любимую «Картошку» — рассыпчатую, с шоколадным кремом.

Вечер проходил прекрасно и беззаботно — Гордеева не думала ни о чём, кроме увиденного представления, пирожных в бумажном пакете и ужина с мамой, которая ждёт их дома. Ромка рядом оживлённо пересказывал самые яркие моменты шоу: как клоун пытался поймать бабочку, как гимнасты кружились под куполом, как лошади кланялись публике. Арина слушала, улыбалась, кивала в нужных местах и понимала, что последний день перед выходным удался на все сто.

Но одна незначительная деталь добавила — или даже вернула — ещё одну мысль в голову. Мимо проехал чёрный «Гелендваген»: не Комолова, с другими номерами и наклейкой в виде пары неприличных жестов на задней дверце. Машина пронеслась, взметнув опавшие листья, упавшие на проезжую часть, и Арина задумалась о Джокере.

О том, что он знает про Белакова и тех, кто на него напал. О том, почему решил предупредить её не расследовать дело о нападении — даже не посоветовал, хоть и обозначил именно так, а настоятельно порекомендовал. Почему помогает полиции — пусть и неофициально — и ловит людей, связанных с похищениями? В его действиях чувствовалась логика, не совпадающая ни с законом, ни с криминальными понятиями. Что им движет? Личные счёты? Или он выполняет приказ Ворона?

Не смогла не вспомнить и про Настю. Может, Комолов и правда когда‑то говорил о том, что у него есть дочь, просто Арина этого не запомнила? Но она тут же отмела это предположение — такое даже мимо ушей пропустить не получится, не то что забыть. Ведь Джокер никогда не производил впечатление человека, который будет возиться с детьми: устраивать праздники, выбирать игрушки, ходить в парк, кататься на каруселях. Скорее схватил бы первого попавшегося плюшевого медведя, отдал и забыл, даже не спросив, нравится ли он ребёнку.

Подумала Гордеева и о той, кого видела во сне. Настю ли? Подбросило ли подсознание образ из забытого воспоминания? Может, Арина когда‑то видела дочь Комолова — мельком, на какой‑то встрече, в толпе, — но голова была настолько забита другими делами и заботами, что Гордеева просто её забыла? Она попыталась вспомнить, не мелькал ли где‑то рядом с Джокером ребёнок, но в памяти всплывали только знакомые лица его окружения: Шрам, Ворон, кто-то из его людей, но никаких детей.

Свернув во двор, Арина заметила знакомый автомобиль, отъезжающий от подъезда. Улыбнувшись, покачала головой:

— Права я была, — тихо произнесла она.

По дороге между машин прошуршали колёса, увозя крёстного прочь от дома. Гордеева проводила его взглядом, не уверенная, что Данилов вообще заметил её в свете уличного фонаря. Она вздохнула и повела сына к подъезду.

Инна Михайловна встретила их как ни в чём не бывало — в домашнем костюме, с полотенцем в руках, будто только что вышла из кухни.

— Ну, рассказывайте! — весело воскликнула она. — Что сегодня интересного было?

Ромка тут же бросился делиться впечатлениями, размахивая руками, а Арина лишь улыбнулась. Она и не стала рассказывать, что знает больше, чем матери хотелось бы. Пусть это останется маленькой тайной.

Ужин прошёл в уютной, домашней тишине. Когда Ромка переключился на детскую передачу, которую почти каждый день смотрел перед сном — с яркими мультяшными героями и задорной песенкой в начале, — Арина устроилась на диване с фотоальбомом.

Альбом был большой, старый, в потрёпанном переплёте — его несколько лет назад привезла Инна Михайловна из Мурманска. Внутри хранились фотографии из самого детства Арины — от первых неуклюжих шагов до тех времён, когда она впервые устроилась на работу в полицию. Самые значимые и ценные моменты: детский сад с нарядной ёлкой и Дедом Морозом в синей шубе, школьные линейки, выпускной, первые успехи на службе.

Гордеева с улыбкой и трепетом рассматривала кадры, которые не видела уже очень давно — последний раз она брала альбом в руки, когда ещё не переехала в Санкт‑Петербург. Пальцы скользили по страницам, останавливаясь на каждом снимке. И на многих фотографиях она была с тем самым голубым кроликом — мягкой игрушкой с длинными ушами, большими глазами и бантиком на левом ухе.

— Таких и сейчас продают, кстати, — сказала Арина, когда в гостиную вошла Инна Михайловна. Мать плавными движениями втирала крем в кожу рук, и ягодный аромат расплылся по комнате.

Та присела рядом и посмотрела на фото.

— Здорово, — улыбнулась Инна Михайловна. Только улыбка вышла какая‑то грустная, будто за ней пряталось что‑то тяжёлое.

Гордеева немного нахмурилась, взглянув на мать.

— Ты чего?

В ответ та покачала головой.

— Да так, ничего. Просто… Вспомнила, как он у тебя появился.

Нахмурившись ещё сильнее, Арина переключилась на фото. Ей было около шести лет. Одетая в зелёное цветастое платье и сандалики, с двумя хвостиками на макушке и широкой улыбкой, маленькая Арина крепко обнимала любимую игрушку. Тот день она не помнила, как и многое из детства. Не помнила и то, откуда этот кролик вообще взялся. Но в те годы родители ей часто игрушки дарили, ещё и от Данилова перепадали платья, куклы и сладости, потому Гордеева и не задумывалась — чьим презентом стал кролик.

— А вот я не помню, — честно призналась она матери.

Та тяжело вздохнула и провела по фотографии кончиками пальцев, будто хотела стереть невидимую пыль или коснуться прошлого. Было видно, что говорить ей об этом не хотелось, даже об упоминании пожалела. Но понимая, что молчать уже поздно — начало положено, — Инна Михайловна произнесла:

— Когда тебе около годика было, у Антона, брата Ильи, младшая дочка пропала. Пошла с подружками гулять после школы и не вернулась. Все вернулись, а она нет. Девочки говорили, что Настя раньше всех домой ушла, но… — Она запнулась, опустив голову, а Арина почувствовала, что внутри всё перевернулось. Холодная волна пробежала по коже мурашками.

— Настя? — тихо переспросила она.

— Да, — Инна Михайловна кивнула. — Она с тобой нянчиться приходила иногда. Всегда приносила с собой игрушку и отдавала тебе. Как раз вот этого кролика.

Арина почувствовала, как задрожали руки. Альбом чуть не соскользнул с колен, и она вцепилась в него покрепче.

— Так это… Настя мне его подарила?

— Не совсем, — мать вздохнула ещё глубже, будто собиралась с силами. — Настю несколько лет искали, но так и не нашли. В день, когда ей должно было исполниться двенадцать, Антон к нам пришёл и принёс этого кролика. Сказал, что Настёнка была бы рада, если он у тебя останется. Вот и остался.

Инна Михайловна поджала губы и мягко похлопала дочь по руке, лежавшей на странице альбома.

— Ты уж прости. Не перед сном такие истории рассказывать. Отдыхай, у тебя завтра выходной.

И она ушла, оставив их с Ромкой в гостиной. А Арина осталась сидеть на диване с альбомом на коленях, пытаясь переварить услышанное. На фоне засмеялся Ромка, подпевая собачке из детской передачи, но Гордеевой было не до того. Смех показался далёким, будто из другого мира.

Голубой кролик, пропавшая сестра Настя. Казалось, её не должно так сильно поразить сходство в имени — банальное совпадение. Только вот Арине словно внутренний голос не позволял всё свалить на случайность, подбросив мысль, что есть в этом какая‑то мистика.

«Совпадение, а не мистика», — без особой уверенности ответила ему Гордеева, но слова прозвучали неубедительно даже для неё самой.

А затем, неожиданно даже для себя, она стала быстро листать страницы альбома в обратном направлении — в самое начало, где хранились кадры первого года её жизни. Того, где вполне могла присутствовать Настя. Пальцы дрожали, переворачивая листы, а сердце билось всё чаще и чаще.

Первая.

Вторая.

Третья…

Рядом с кроваткой с маленькой Ариной стояла девочка лет восьми. Русые волосы, на макушке немного растрёпанный хвост с большим бантом, белая рубашка и синий сарафан, будто она прибежала прямо со школьной линейки. И до ужаса знакомое лицо, явившееся к ней во сне.

Получается, Арине снилась не дочь Комолова, а её собственная пропавшая сестра, которую она даже не помнила?

Гордеева напряжённо покачала головой, вглядываясь в фотографию. В такое она поверила куда охотнее, чем в то, что подсознание подкинуло ей лицо Насти Комолова. Ведь сестру Арина всё же когда‑то видела. Да, в слишком маленьком возрасте, чтобы осознанно запомнить, но видела.

Она провела подушечкой пальца по изображению Насти.

«Так это ты мне снилась», — подумала Арина, чувствуя смесь утраты и обретения.

Арина перевернула ещё несколько страниц, надеясь найти другие снимки с Настей, но больше её нигде не было. Словно после того момента, запечатлённого на фото, она просто исчезла — сначала из альбома, а потом и из жизни семьи. И Гордеева никак не могла понять, почему мама рассказала ей о Насте только сейчас? Почему никто из родителей и родственников за столько лет вообще ни разу о ней не упомянул? Траур остаётся в прошлом, жизнь идёт дальше, но память о человеке не исчезает вместе с ним.

Сквозь размышления пробился голос Ромки:

— Мам, закончилось. Можно ещё мультик посмотреть?

Арина вздрогнула и подняла взгляд на сына.

— Конечно, Ром, — с улыбкой ответила она, закрывая альбом. — Иди выбирай.

А сама осталась сидеть, думая о сестре, которую потеряла ещё до того, как научилась помнить.

Глава 12. Голос.

— Выходной не удался? — с усмешкой поинтересовался Хвостов, бросив короткий взгляд на Арину.

Та сидела за столом, уткнувшись в ноутбук, и выглядела так, словно вообще не отдыхала: синяки под глазами скрыты заметным слоем косметики, волосы собраны в неаккуратный хвост с парой выбившихся мелких прядей, реакции заторможены. Гордеева даже не сразу ответила, словно вопрос дошёл до неё с опозданием. Повернула голову, посмотрела на Хвостова, нахмурилась — то ли размышляя над ответом, то ли пытаясь осознать, чего от неё хотят — и только спустя полминуты сказала:

— Да… Не выспалась.

Голос прозвучал с лёгкой хрипотцой, будто она со вчерашнего дня вообще не разговаривала, и Арина тут же прочистила горло, возвращая привычное звучание.

Она действительно не выспалась. Снова снилась авария, мутная река, спасение. Человек со знакомым голосом, который она за столько месяцев так и не смогла распознать. Но в этот раз во сне была и Настя — смотрела на Арину с заднего сиденья, прижимая к груди кролика. Но стоило Гордеевой обернуться, как девочка исчезла, растворившись как призрак в дымке.

Арина снова проснулась с резким вздохом, за несколько секунд заполняя лёгкие таким необходимым кислородом. Как и всегда, сон вышел слишком реальным, создавая ощущение, что она и правда тонет.

Весь день Гордеева пыталась прийти в себя, раз за разом мысленно себе напоминая, что она куда сильнее, чем кажется — и морально, и физически. Что пора перестать зацикливаться на сновидениях и мрачных воспоминаниях, что пора бы уже двигаться дальше. Подумала, что стоит и вовсе бросить то дело. Пусть опера разбираются, а Арина, как и сказал Завьялов, не лезет в то, что делает ей только хуже постоянными напоминаниями. Расследование движется, в том числе и благодаря Комолову, да. Но сама Арина застыла на месте. Смотрит на происходящее, наблюдает из тени и ждёт, когда виновные понесут наказание, а все те, кого ещё можно спасти, окажутся на свободе и вернутся к своим семьям.

Ей безумно хотелось, чтобы справедливость восторжествовала. И впервые ей было всё равно, если это торжество отправит кого-то в мир иной.

— Ты только на совещании не усни, — протянул Хвостов и, моментально переключив внимание на стол перед собой, хлопнул по нему рукой, пытаясь прибить муху.

Арина вздрогнула и поёжилась, но не от громкого хлопка, а от осознания, что через три часа у них встреча в кабинете Завьялова. Изначально подполковник ждал всех утром, но из-за срочного визита в главк перенёс совещание практически на полдня вперёд. Об изменениях Гордеева узнала от того же Хвостова — он бросил это как что-то незначительное, а на ожидаемый интерес Арины «зачем вызвали», замялся и заявил, что ей об этом знать совершенно не обязательно.

Информации Гордеева не получила, но слова Андрея Викторовича стали для неё доходчивым ответом — из-за тех самых похищений.

Порой Арине казалось, что она слишком зациклилась на тяжёлом прошлом, ставшем частью её жизни. Что у полиции и без того достаточно дел в производстве, над которыми бьются всем отделом. Что та точка, которую давно нужно было начать прорабатывать, невольно стала центром, вокруг которого вертелась сама Арина, не в состоянии зацепиться за что-то другое. Конечно, она занималась работой, проводила время с сыном, развлекалась по мере возможного, но не отпускала. Хотела отпустить, но не могла, каждый раз убеждая себя, что это не так просто. Забыть похищение, аварию и тот миг, когда она чуть не рассталась с жизнью.

Вместе с воспоминаниями приходила и мысль о том, что Арина не просто могла утонуть, но и остаться на дне реки навсегда. Смогли бы её найти? Вытащить, отдать матери, похоронить?

От этой мысли стало дурно, и Гордеева подскочила с места, распахивая окно и впуская в кабинет прохладный октябрьский воздух.

— Эй, ты чего?! — воскликнул Хвостов, но не с возмущением, а скорее с настороженностью — словно прочувствовал её состояние. Или просто понимал больше, чем Арина предполагала.

Восполняя недостаток кислорода глубокими вдохами, Гордеева даже не обратила внимание на вопрос. Голова кружилась, в висках стучало, она ничего не видела и не слышала вокруг себя, сосредоточившись лишь на осознании, что задыхается. С панической атакой Арина столкнулась лишь дважды в своей жизни: в момент опасности, которая чуть не стоила ей жизни, и когда украли Ромку. И сейчас ей казалось, что пришла третья — стало невероятно страшно, захотелось забиться в угол и спрятаться ото всех, словно каждый мог причинить ей боль.

На плечо легла рука, и Арина вздрогнула, моментально обернувшись. Перед ней стоял Хвостов с напряжённым взглядом и и стаканом воды. Выдохнув, Гордеева почувствовала, что немного отпустило — значит всё же не паничка.

— Так, ты это… — заговорил Андрей Викторович с заметной неуверенностью. — Успокойся. Водички попей.

Он протянул ей стакан, и Гордеева приняла его дрогнувшей рукой. После пары глотков стало полегче.

— Спасибо, — тихо произнесла Арина с искренней благодарностью — забота и Хвостов всё ещё казались ей вещами совершенно несовместимыми, но что-то внутри не давало усомниться в этом моменте. Возможно, чутьё — она так сразу и не поняла.

Андрей Викторович кивнул.

— Слушай, Гордеева… Тебе бы в таком виде не идти к Завьялову.

— Это ещё почему? — не поняла она. Арина не думала, что временный выход из колее как-то повлияет на её появление на совещании. Тем более обсуждение текущих дел позволит ей отвлечься от тревожных мыслей, оказывающих слишком сильное влияние на эмоциональное состояние.

Но ответ Хвостова показался Арине вполне логичным, хоть и неприятным:

— Потому что он увидит, насколько ты нестабильна. Хочешь, чтобы тебя вообще от работы отстранили? А там и обследование у психотерапевта с проверкой на профпригодность не за горами.

Он развернулся и направился к своему столу, а Гордеева осталась стоять у окна. Взглянув на чистое небо и слегка пожухлую листву на деревьях, поняла, что есть правда в словах Андрея Викторовича. Завьялов вполне мог сделать всё озвученное и добавить сверху. И тогда она не доберётся до правды ни в своём деле, ни в деле Белакова.

— Ладно. Я пройдусь немного.

Накинув пальто и подхватив сумку, Арина покинула кабинет. Внутри теплилась надежда, что небольшая прогулка поможет привести мысли в порядок и перестать думать о том, что если бы не неузнанный знакомый, она ушла бы на дно речное. В голове прозвучало «Гордеева! Твою мать…», но она так и не смогла понять, чей это голос.

Под ногами шуршали опавшие листья, воздух охлаждал кожу, солнце освещало улицу — погода выдалась прекрасной, и только это принесло Арине хоть немного успокоения. Хотелось купить стаканчик горячего кофе и просто прогуляться, наслаждаясь жизнью и не думая о том, что скоро придётся возвращаться к работе и идти на совещание. Отстраниться от всего, что забивало голову не давало нормально дышать.

Просто быть без вынужденных действий.

Но вместо кофе Арина взяла чай с земляникой и персиком, а прогулку заменила скамейка напротив выключенного в конце сентября фонтана. Мимо проходили люди, гуляли мамы с колясками, и Гордеева вспомнила себя с Ромку в те времена, когда он был ещё совсем крошечный. Тогда всё казалось проще, ярче и спокойнее, а переживания и мысли были лишь о сыне и о том, как там работа без неё работается.

Арина улыбнулась.

Воспоминания о таких моментах были как лучики солнца во тьме. Благодаря ним становилось легче, а в жизни появлялся смысл.

— Надо же, — раздался со стороны голос с лёгкой, беззлобной усмешкой, — какие люди средь бела дня.

Повернув голову, Гордеева увидела Комолова, идущего в её сторону с небольшой крафтовой коробкой в руках. Шаг плавный и ровный — он явно никуда не спешил. Подойдя ближе, сел рядом на скамейку, положив коробку между собой и Ариной.

— Только одиннадцать, а ты не в кабинете штаны просиживаешь.

Гордеева фыркнула и глотнула приятного вкуса чай, задумавшись о том, что последнее время общается с Комоловым скорее как с приятелем, чем с человеком, которого все годы знакомства хотела посадить в тюрьму за все его бесчисленные грехи. И в какой только момент они начали относиться друг к другу не просто по-человечески, а… почти хорошо? Ответ Арина за пару секунд найти не смогла.

— А надоело мне штаны просиживать, — с такой же усмешкой протянула она, — вот и вышла свежим воздухом подышать.

— Ну да, на свежем воздухе штаны просиживать куда полезнее.

В ответ Арина не смогла сдержать улыбку и короткий смешок. Она всё больше осознавала, что с Комоловым можно нормально взаимодействовать.

«Вообще-то и раньше можно было», — отозвался внутренний голос с ноткой осуждения, будто Гордеева слишком невнимательная, чтобы замечать положительное в лицах тех, кто ей не нравится. Как минимум своим поведением и деятельностью, а как максимум… Арина застыла на несколько секунд, пытаясь придумать, что ещё ей в Комолове не нравится. Казалось, одной его причастности к криминалу уже достаточно, чтобы вызывать у неё неприязнь, отвращение и желание увидеть Джокера за решёткой. Но сейчас почему-то захотелось найти что-то ещё.

Только зачем?

Арина вздрогнула, увидев перед глазами руку Комолова и услышав щелчок пальцев.

— Отомрите, товарищ капитан.

Хмыкнув, она недовольно нахмурилась и отвернулась, но тут же поняла, что со стороны это может выглядеть слишком по-детски.

— Просто пытаюсь понять, почему ты нормальный, — буркнула Арина, допивая чай.

Комолов бросил на неё вопросительный взгляд.

— Так я и не дисишный Джокер, чтобы быть ненормальным. Да и отбитость где-то в юности затерялась.

С этими его словами Арина не могла не согласиться. В первый год, когда она только переехала в Санкт-Петербург и встретила Комолова, он действительно показался её «отбитым», хотя подобные слова Арина тогда ещё не использовала. Взъерошенный, хамоватый, агрессивный и совершенно непредсказуемый, Джокер вызывал неприязнь и едва ощутимый страх. Гордеева не сомневалась — если бы не Рыжов, Комолов задушил бы её, не моргнув и глазом. Если не насмерть, то до потери сознания точно, лишь бы угомонилась и не лезла. О самообороне с его стороны не шло и речи.

Теперь же рядом с ней сидел совершенно другой человек: от внешнего вида до поведения. Спокойный, вежливый, готовый прийти на помощь — иногда, но всё же.

«Люди не меняются», — утверждало подсознание.

«Не меняются, — соглашалась Арина. — Просто играют или показывают то, что скрывали изначально».

— То есть ты и не отрицаешь, что был отбитым?

— А какой смысл отрицать очевидное?

Гордеева собиралась ответить что-то вроде «ну да», но заметила, как Комолов взглянул на часы и поднял голову, смотря куда-то за неё. На лице появилась широкая улыбка, от которой у Арины что-то дрогнуло внутри. Она видела у Джокера жестокую улыбку, ехидную или ту, что говорила «я держусь из последних сил, чтобы не высказать всё, что я о тебе думаю», но эта… Искренняя и радостная, как у человека, который в этот момент по-настоящему счастлив.

Комолов махнул рукой и поднялся:

— Настёнка!

Арина обернулась, в ожидании увидеть наконец-то ту самую Настю, которую она вроде бы никогда не видела, но обязана была знать — по мнению Комолова так точно. Может сейчас Гордеева встретит её и хлопнет себя по лбу, осознав, что действительно знает Настю. Просто забыла…

Пустой стаканчик выпал из рук, когда Арина увидела бегущую к ним девочку. Русые волосы, растрёпанный хвост на макушке, белая рубашка и синий сарафан под растёгнутой нараспашку курткой.

Прохладный октябрьский воздух стал густым и невероятно тяжёлым. Дышать стало невозможно. Арина почувствовала, как не только земля уходит из-под ног, но и окружающий пейзаж начинает терять очертания, превращаясь в темнеющее, размытое пятно. Она медленно поднялась со скамейки, не отводя взгляда от Насти, и за пару ничтожных мгновений повалилась назад, теряя связь с реальностью.

— Гордеева! — услышала она голос Комолова, подхватившего её.

И в последние секунды сознания поняла:

«Это был он…»

Глава 13. Анастасия.

Арина даже представить не могла, что девочка из далёкого прошлого — безумно далёкого, скрытого за пеленой младенческих воспоминаний — вдруг окажется в настоящем. Словно сошедшая с фотографии, сделанной тридцать три года назад. С тем же именем, той же светлой улыбкой и белым бантом на голове, чуть сдвинутым набок.

Мысли путались, рождая новые версии. Самая очевидная — и в то же время до нелепости сомнительная — идея возникла первой: а что, если сестра Арины не исчезла бесследно? Что, если она тогда, много лет назад, каким‑то чудом оказалась в Питере, выросла, встретила Комолова и родила от него дочь?

Арина попыталась представить эту картину. Взрослая Настя — с теми же ямочками на щеках, что и на старом фото. Но тут же отмела эту мысль. Нет, не сходится. Воспоминания о сестре были настолько призрачными, что даже лицо её Арина не могла воссоздать. Она была совсем младенцем, когда Настя пропала, — слишком маленькой, чтобы сохранить в сознании живые воспоминания.

Затем она подумала о том, что Комолов мог удочерить Настю, названную в честь матери. Но эта версия рассыпалась ещё быстрее. Не похоже это на знакомого ей Джокера. В его жизни нет места серьёзным отношениям и неожиданным детям. Даже на пять процентов в это предположение она не поверит.

Оставалась лишь одна, пусть и не слишком стройная, но более-менее адекватная мысль: возможно, в юности Комолова потянуло на даму постарше, закрутился роман, появилось дитя — и вот теперь он его воспитывает. Арина мысленно усмехнулась собственной фантазии. Звучит, конечно, как сюжет дешёвого сериала, но в жизни порой случаются и не такие совпадения.

Лёжа на больничной койке и уставившись в потолок с едва заметными трещинами, Арина думала не только о дочери Комолова. Как много в этой жизни совпадений — случайных, мимолётных, а порой пугающе точных…

Арина глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди нарастает странное волнение. Возможно, эта девочка, Настя Комолова, — ниточка, которая поможет распутать клубок давней тайны. Ниточка, ведущая к сестре.

«Ещё одно», — с грустью и усталостью подумала Гордеева, сжимая пальцами край одеяла. Похищения, Белаков, а теперь ещё и Настя… Голова шла кругом от количества событий, навалившихся разом, будто кто‑то специально собрал их в одну кучу, чтобы проверить Арину на прочность.

Если бы мама не рассказала ей об исчезновении сестры тридцать лет назад, дополнительная головная боль не прибавилась бы. Но нет, конечно, Арина не винила Инну Михайловну за то, что она заговорила про Настю — хорошо, что заговорила. Благодаря этому Гордеева узнала о своей семье чуть больше, приоткрыла завесу над тем, что долгие годы оставалось для неё неизвестной переменной. Странно лишь, что история про Настю всплыла только сейчас, спустя столько лет. Словно кто‑то нажал невидимую кнопку, запустив цепочку событий.

Просто у Арины и так голова раскалывалась от всего происходящего — похищения, расследование, постоянная тревога. А тут ещё и дочка Комолова как две капли воды похожа на пропавшую сестру Гордеевой. Совпадение?

— Надо во всём разобраться, — вяло, но уверенно протянула Арина и рывком села, тут же пожалев об этом.

Перед глазами всё поплыло, палата закружилась, словно карусель, и она тут же рухнула обратно на подушку, тяжело дыша. В висках застучала кровь, а в памяти всплыли последние мгновения до обморока. И голос Комолова — искажённый сознанием, приглушённый, но всё же узнаваемый. Та же фраза и тот же голос, что Арина услышала тогда.

Гордеева издала тихий болезненный стон, а затем неожиданно рассмеялась — коротко, хрипло, почти истерично. Это выглядело так абсурдно и так странно. Столько лет она знала Комолова, так часто слышала его голос: вживую, по звонку, на записи. Чуть ли не во всех возможных вариациях — когда он сердился, шутил, был серьёзен или задумчив. А в тот день не узнала. Так ещё и столько времени пыталась понять, кто вытащил её из воды после аварии, кто оказался рядом в самый страшный момент.

Нескольких ничтожных секунд оказалось достаточно, чтобы в груди вспыхнула и разгорелась злость. Она обожгла изнутри, вытеснив остатки слабости и растерянности. Злость не только на себя — за то, что сразу его не узнала, проглядела, упустила момент истины, — но и на Комолова тоже. Сколько времени прошло? Почти пять месяцев? Целая вечность, наполненная страхом, догадками, бессонными ночами. А он не то что не рассказал ничего — даже не намекнул на то, что спас Арине жизнь. Вёл себя как обычно, будто ничего не произошло.

Почему? Зачем скрывал? Боялся её реакции? Считал это незначительным эпизодом в череде своих опасных дел? Или просто не видел в этом ничего особенного — для него, бандита с многолетним стажем, спасение чьей‑то жизни могло быть всего лишь минутным порывом, не стоящим упоминания?

В этот момент, то ли намекая на очередное пугающее совпадение, то ли иронично подчёркивая благородство одного весьма неоднозначного бандита, дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в палату заглянул Комолов.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался он обычным, ровным тоном, будто пришёл навестить старую знакомую после лёгкого недомогания.

Гордеева успела только заметить наброшенный на плечи больничный халат и то, как привычно он держит себя: спина прямая, взгляд спокойный, чуть насмешливый. В следующий миг, несмотря на слабость, гудящую боль в висках и пелену перед глазами, Арина приподнялась на локтях и, собрав остатки сил, швырнула в Джокера подушку.

Он увернулся с лёгкостью, будто только этого и ждал. Подушка впечалалась в дверь и упала на пол у его ног.

— Ясно, — коротко сказал он и, ничуть не изменившись в лице, нагнулся и поднял её. Движение ленивое, но в глазах мелькнуло что‑то — не раздражение, а скорее… понимание того, что этот взрыв эмоций был неизбежен.

— Ты почему молчал? — тут же накинулась Арина с обвинениями, голос дрожал от злости и обиды. Она говорила громко, почти кричала, хотя прекрасно понимала, что Комолов в данной ситуации заслужил совершенно другого — благодарности, признательности, может быть, даже восхищения. Но вместо этого — гнев, чистый и необузданный. — Почему не сказал? Всё это время… Всё это время я гадала, кто меня спас! А это был ты…

Она замолчала, задыхаясь от собственных слов, и только сейчас заметила, как дрожат её руки — мелко, нервно, как от внутреннего разряда тока. Дыхание сбилось, в горле пересохло, а в груди всё ещё бушевала буря противоречивых чувств: злость смешивалась с облегчением, обида — с запоздалой благодарностью.

Комолов положил подушку на кровать, аккуратно разгладил край простыни. Потом посмотрел на Арину — не с насмешкой, а с каким‑то новым, непривычным выражением. Будто впервые увидел её настоящую: не стойкую и собранную, какой она обычно старалась казаться, а уязвимую, растерянную и отчаянно нуждающуюся в ответах. В его взгляде мелькнуло что‑то, напоминающее сочувствие, — редкое и оттого ещё более заметное.

Хмыкнув, он ухватился за спинку стула и придвинул его к кровати, садясь. Поза вышла расслабленной, но в глазах читалась настороженность — он явно готовился к долгой беседе.

— Гордеева, — начал он негромко, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, — у меня нет привычки напоминать, что и кому я сделал. И я не идиот, который ничего не замечает, потому сразу понял, что ты ничего не помнишь. И зачем тогда что‑то говорить? Чтобы ты благодарить меня начала? Мне это не надо.

Он сделал паузу посмотрел в окно, за которым уже давно стемнело.

— Вот и решил: вспомнишь — хорошо. Нет — ну и ладно.

Арина слушала, ловя каждое слово, и постепенно злость в ней угасала, уступая место пониманию. Она впервые увидела в Комолове человека, который поступил так, как считал правильным, не ожидая ни наград, ни признательности. Но всё же не могла до конца принять его решение. В груди всё ещё теплилось что‑то колючее и обидное — будто её лишили права знать правду.

— Но ты мне жизнь спас, — тихо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — А это не мелочь.

— Не мелочь, — согласился Комолов, чуть склонив голову. В уголках губ мелькнула усмешка. — Но не мог же я подойти и просто сказать: «Слушай, Гордеева, я тут тебе утонуть не дал, так что с тебя косарь и похвальная грамота».

Он коротко рассмеялся, звук получился неожиданно искренним. Арина невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как последние остатки напряжения растворяются.

— Да и потом, — добавил он уже серьёзнее, — если бы я тогда об этом заговорил, ты бы начала задавать вопросы. А я не был готов на них отвечать.

В палате снова повисла тишина, но теперь она уже не казалась тяжёлой. Где‑то в глубине души Арина поняла: Комолов не просто скрывал правду — он оберегал их обоих. От лишних слов, от неловкости, от того, что могло всё усложнить. И, возможно, в этом был свой смысл.

Арина глубоко вздохнула и перевела взгляд на окно. За стеклом медленно кружились первые снежинки, оседая на подоконнике. В голове всё ещё звучали слова Комолова — простые, но отчего‑то задевшие за живое. Она вдруг отчётливо поняла: вот сейчас всё же стоит поблагодарить его. И за прошлое спасение, о котором она только что узнала, и за то, что сегодня доставил в больницу после потери сознания. А с остальными вопросами разобраться позже — если вообще получится в них разобраться.

Джокер был прав. Если бы она знала всё с самого начала, то сначала рассыпалась бы в благодарностях, а потом устроила настоящий допрос с пристрастием: как он оказался на том мосту в нужный момент? Почему не дал ей утонуть, рискуя собой? Как вообще узнал, что в той машине надо кого‑то спасать? Сейчас же подобный расспрос казался неуместным и… неловким, что ли. Слишком много всего навалилось, слишком хрупким было установившееся между ними понимание. Потому Гордеева ничего не стала спрашивать. Лишь тихо произнесла:

— Спасибо…

— Всегда пожалуйста, — с коротким кивком ответил Джокер и машинально посмотрел на наручные часы. Его жест был будто машинальным и не имевшим особого значения, но Арина уловила его мгновенно.

В тот же миг она решила, что он торопится, хоть и выглядит так, словно у него в запасе уйма свободного времени, которое он может потратить и на неё, просто сидя рядом. Но зачем? Что заставляет его оставаться здесь, вместо того чтобы заняться своими делами — наверняка куда более важными и срочными?

— Сколько сейчас? — спросила Гордеева, когда он опустил рукав пальто, прикрывая часы.

— Половина второго, — произнёс Комолов так спокойно, будто время не перевалило за полночь, а только приблизилось к полудню. Его голос звучал без усталости, хотя ночь уже давно вступила в свои права.

Арина моментально всполошилась — и не только из‑за Комолова. В голове будто щёлкнул выключатель: она вдруг осознала, как много всего могло случиться за время её обморока.

— Чёрт… — Она закрыла лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. — Я собрание пропустила.

Джокер усмехнулся с лёгкой иронией над ситуацией.

— Ну да. Коробицын звонил. Я ему сказал, что ты в больнице.

Вздрогнув, Гордеева резко вскинула голову и удивлённо посмотрела на Комолова. Её глаза расширились от неожиданности — она не ожидала, что он возьмёт на себя такие хлопоты. Он же продолжил, невозмутимо поправив манжету:

— И мама твоя звонила. Я сказал, что из‑за переутомления ты упала в обморок. Обещал вернуть тебя домой, так что, если очухалась, поехали.

Арина замерла, переваривая услышанное. В груди что‑то дрогнуло — то ли благодарность, то ли смущение, то ли странное, непривычное ощущение тепла, которое никак не вязалось с Комоловым. Получается, пока она лежала без сознания, он успел не только вызвать скорую или самостоятельно привезти её в больницу, но и уладить все эти звонки, успокоить близких, придумать правдоподобную историю… И всё это — не ожидая даже простого «спасибо».

Он ведь наверняка даже не понял, почему Гордеева на самом деле потеряла сознание. Да и сама она не планировала признаваться, что увидела в его дочери свою пропавшую сестру и лишилась чувств от переизбытка шока.

Она открыла рот, чтобы что‑то сказать, но слова застряли в горле. Так Джокер был рядом, потому что пообещал маме Арины привезти её домой?

— Да, поехали, — наконец произнесла Гордеева, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Она быстро кивнула и откинула одеяло, поднимаясь с кровати и осматриваясь в поисках своих вещей. Взгляд скользнул по вешалке у стены — там аккуратно висело пальто, рядом на полу стояли ботинки.

Но едва она сделала шаг, как в памяти вспыхнула картина: Настя, девочка с бантом, так похожая на пропавшую сестру… Арина вдруг снова занервничала, осознавая, что совсем забыла о ней в суматохе последних минут.

— Погоди, а Настя где? — спросила она, оборачиваясь к Комолову. Голос прозвучал чуть громче, чем она рассчитывала, выдавая беспокойство. — Или ты её домой отвёз?

Комолов, который уже успел подойти к двери и взяться за ручку, обернулся и посмотрел на Арину с явным недоумением. Его брови слегка приподнялись, а в глазах мелькнуло что‑то вроде растерянности — довольно редкое для него выражение. Он замер, словно пытаясь осмыслить вопрос.

— Какую Настю? — переспросил он с искренним непониманием, чуть склонив голову набок.

Арина почувствовала, как по спине пробежал холодок, а пальцы невольно сжались в кулаки. Она уставилась на Комолова, пытаясь понять: играет ли он с ней, разыгрывая спектакль, или действительно не понимает, о ком идёт речь?

— Девочка, — медленно произнесла Арина. Она сделала шаг вперёд, словно надеясь разглядеть в его взгляде намёк на шутку. — Твоя дочь. Ты её Настёнкой назвал. Я видела её перед тем, как… перед тем, как потеряла сознание. Где она сейчас?

Комолов замер, затем медленно отпустил дверную ручку и сделал несколько шагов к Арине. Его походка, обычно уверенная и слегка развязная, сейчас казалась осторожной, будто он ступал по тонкому льду. Подойдя ближе, он остановился в паре шагов от Гордеевой и пристально посмотрел на неё.

— У меня нет дочери, — произнёс он неспешно, будто от его слов у Гордеевой мог начаться приступ психоза. — И никогда не было.

И оказался почти прав. Потому что Арина ощутила, как сердце вновь заходится в бешеном темпе, а перед глазами темнеет. Дыхание сбилось, в висках застучала кровь, и на мгновение ей показалось, что она снова теряет сознание. Она снова села на кровать.

«Но как же так? Он же сам не раз говорил про Настю…»

Воспоминания всплывали одно за другим: вот Комолов что-то печатает в телефоне и бросает: «Только давай побыстрее. Мне Настю надо забрать»; вот он выбирает для неё кролика в детстком магазине. Всё это было! Или… или это просто игра её измученного сознания?

— Но я же слышала… — прошептала Арина, чувствуя, как голос дрожит. — Ты говорил о ней. Я точно помню.

Комолов помолчал, изучающе глядя на неё, и в его взгляде читалась искренняя тревога. Он сделал ещё один шаг вперёд и тихо произнёс:

— Гордеева, ты была без сознания полдня. Возможно, тебе просто приснилось.

Арина покачала головой, цепляясь за последнюю ниточку уверенности:

— А кролик? Голубой кролик? Кому ты его покупал?

Комолов слегка нахмурился и присел перед Ариной на корточки:

— Я не покупал никакого кролика. Честно. И в детских магазинах много лет не был.

Она открыла рот, но не нашла слов. В голове царил хаос: воспоминания казались такими реальными, такими осязаемыми. Но теперь, столкнувшись с категоричным отрицанием Комолова, Арина вдруг усомнилась в собственной памяти.

«Что, если я действительно всё придумала? — пронеслось в голове. — Что, если это последствия травмы, шока, переутомления?»

Она подняла глаза на Комолова.

Он видел растерянную, напуганную девушку, которой нужна помощь.

Глава 14. В поиске реальности.

Наблюдая за спящей под воздействием успокоительного Гордеевой, Джокер ощущал непривычный для себя уровень беспокойства — такой, от которого хотелось то ли закурить, то ли пройтись быстрым шагом по коридору, чтобы стряхнуть это липкое напряжение. И дело было не только в обмороке, после которого она начала говорить про какую‑то Настю, и даже не в том, что она всё же его вспомнила. Саша осознал, что последствия аварии оказались куда серьёзнее, чем он думал. Куда глубже, чем просто ссадины, синяки и переломы, которые со временем заживают.

Арина, конечно же, ничего не показывала. Как обычно, демонстрировала себя как сильную и независимую личность — лезла туда, куда не следовало и не просила помощи. Эта её упрямая гордость была одновременно и восхищающей, и чертовски раздражающей. Она будто нарочно проверяла, сколько выдержит, прежде чем сломается. А Джокер всё же не был идиотом, который ничего не замечает. Он прекрасно видел, что ей куда тяжелее, чем прежде. Не был рядом каждую минуту, но следил — через Хвостова и Марину. Солнцева за последние несколько месяцев чуть ли не лучшей подружкой для Арины стала, пусть и по большей части только в рамках работы. Но именно эта «рабочая» близость давала ей возможность замечать то, что Арина старательно скрывала от остальных: внезапные паузы в разговоре, когда взгляд уплывал куда‑то далеко; короткие приступы паники, которые она списывала на переутомление; и те моменты, когда ей просто нужно было выйти на улицу, чтобы снова почувствовать землю под ногами.

Через Андрея он и узнал, что Гордеева «чуть паничку не словила и пошла проветриться». Хвостов тогда коротко, без лишних эмоций, обронил эту фразу, но в ней прозвучало столько скрытого напряжения, что Джокер сразу понял: дело серьёзное. Он отчитался перед Вороном, что должен по одному делу отъехать, и понёсся следом, чтобы убедиться, что Арина не свалится где‑нибудь на стрессе. Не зря понёсся — стоило им встретиться и заговорить про свежий воздух и нормальность самого Джокера, как она внезапно подскочила, будто её ударило током, и рухнула к нему на руки как подкошенная.

До больницы он Арину довёз — в этот раз довёз, — врачам передал, а сам остался сидеть в коридоре под мигающей лампой, которая раздражающе щёлкала каждые несколько секунд. Сидел там до самой темноты, пытаясь понять, насколько с Гордеевой всё плохо. Он не привык к такому бессилию — к тому, что нельзя решить проблему деньгами, связями или угрозой. Здесь не было врага, которого можно было бы устранить, не было плана, который можно было бы просчитать. Только хрупкая человеческая психика, которая, казалось, держалась на истончившихся ниточках.

Время тянулось невыносимо медленно. Мимо проходили медсестры, шуршали бумагами врачи, но Джокер почти не замечал этого. Он смотрел на двери палаты, за которыми лежала Арина, и чувствовал, как внутри ворочается беспокойство. Настоящее, тяжёлое, от которого не отмахнуться.

«Надо будет поговорить с врачами, — думал он, машинально постукивая пальцами по колену. — Узнать, что там с её головой, чтобы ничего не спровоцировать».

Когда Гордеева пришла в себя и устроила ему сцену — с упрёками, дрожащим голосом и вспышкой обиды из‑за того, что он скрыл правду о её спасении из холодной реки, которую не согрело даже лето, — Саше как‑то полегче стало. Пусть злится — плевать. Зато она была в сознании, смотрела на него живыми, реагировала, спорила — а значит, держалась.

Но напряжение вернулось почти сразу, стоило ей заговорить о какой‑то Насте, да ещё и назвать её дочерью Комолова.

Арина не упала в обморок, не закатила истерику, но врачи всё же оставили её до утра, настояв на приёме успокоительного. Он же, вопреки ожиданиям Арины, даже из палаты не вышел. Не потому, что боялся, что она снова потеряет сознание, и не потому, что должен был остаться. Просто… не смог уйти.

Усевшись на подоконник, он переводил взгляд с Гордеевой на побелевшую от первого снега улицу.

«Рановато, — подумал он, чуть хмурясь. — Даже октябрь не закончился».

В палате было тихо. Только изредка Арина тяжело вздыхала во сне, и каждый такой вздох заставлял его чуть приподнимать голову, чтобы проверить, всё ли с ней в порядке.

Саша скользнул взглядом по её спокойному лицу. Сколько раз он видел её собранной, готовой к бою, и сколько раз она, не прося ни о чём, всё равно получала помощь? Теперь же она нуждалась в чём‑то другом. Не в прикрытии, связях или решении проблем силой. Даже не в Рыжове, который был её основной подстраховкой. А в чём — Комолов пока не понимал. И это непонимание грызло изнутри.

Тихо завибрировал телефон, нарушив зыбкий покой. Звук показался непропорционально громким, будто кто‑то уронил на кафель металлический предмет. Саша дёрнулся, потом, спохватившись, посмотрел на экран — «Ворон». Он тут же ответил, понизив голос настолько, что сам едва слышал собственные слова:

— Да?

— Саш, три часа, — с небольшим упрёком произнёс Вениамин. По голосу было заметно, что он уже на грани: ещё немного — и отправится в кровать, но пока не спешит этого делать. — Где тебя носит?

— Я в больнице, — ответил Комолов и поспешил добавить, чтобы Ворон не начал нервничать: — Присматриваю кое за кем. Мне тут надо быть.

Последние слова прозвучали одновременно как оправдание своего отсутствия и просьба позволить остаться.

Вениамин на том конце провода тяжело вздохнул.

— Завтра к одиннадцати ты мне понадобишься, — сказал он уже спокойнее. — Постарайся не выглядеть как зомби.

— Я буду, — уверенно сказал Саша, хотя насчёт второго пункта сильно сомневался. Если он просидит здесь всю ночь, глядя на то, как Арина спит, то к назначенному времени приедет к Ворону именно как зомби — с красными глазами, тяжёлой головой и мыслями, которые будут цепляться за всё подряд, кроме дела.

— Хорошо, — снова вздохнул Вениамин и зевнул. Но перед тем, как завершить разговор, добавил: — Арине Ильиничне привет.

Саша замер на несколько секунд, пальцы крепче сжали телефон, словно пытаясь удержать не только корпус, но и внезапно нахлынувшее ощущение чего‑то неуловимо важного. В груди шевельнулось странное, колючее чувство — смесь удивления и… почти гордости, что ли. Как Ворон вообще догадался, что Джокер сейчас именно с Гордеевой? Менты сдали? Шрам проболтался — Саша ему сообщил, что поехал участковую проведать? Или, как обычно, сам сообразил, потому что знал больше, чем все они вместе взятые?

Эта способность Воронова видеть то, что другие старательно прятали, всегда слегка пугала. Не тем, что он мог прижать к стенке, а тем, что замечал детали, которые, казалось, вообще никого не должны интересовать.

Как бы там ни было, отрицать своего присутствия рядом с Ариной Джокер не собирался. Не видел в этом смысла. Да и не хотел. Пусть знает.

— Передам, — коротко ответил он.

Экран погас, и палата снова погрузилась в тишину — теперь она казалась ещё гуще, плотнее, будто сама темнота стала тяжелее. Саша убрал телефон, положив на подоконник экраном вниз, и снова посмотрел на улицу, где снег медленно укрывал город, стирая привычные очертания, делая всё вокруг чужим и немного нереальным. Точно так же, как в голове Арины стирались границы между реальностью и тем, что подсознание подкидывало ей в моменты слабости.

«Завтра, — пообещал он себе. — Завтра поговорю с врачами. С самого утра».

И впервые за долгое время он думал не о том, как выйти сухим из воды, а о том, как удержать кого‑то на поверхности.

***

Стресс.

Это слово, простое и будничное, будто специально придуманное, чтобы прятать за собой тонны боли, снова сыграло свою неблагоприятную роль. Арина даже под действием успокоительного не смогла полностью расслабиться — её тело, измученное напряжением, лишь притворялось покорно сдавшимся, а сознание, едва погрузившись в сон, тут же сорвалось в тёмную воронку тревоги.

Её пятичасовой сон пропитался въедливой тревогой и кошмарами — не теми расплывчатыми видениями, что забываются сразу после пробуждения, а чёткими картинами, от которых по коже бежали мурашки.

Снова та же машина, тот же массивный мост, а под ним — бурлящая река, способная поглотить не только глубиной, но и тьмой — густой, непроглядной, словно сама вода была соткана из чужих страхов. Ледяная вода, остуженная несколькими бессолнечными днями июля, казалась не просто холодной — она была враждебной, живой, жаждущей затянуть глубже.

В кошмаре Арина снова и снова переживала тот момент: тщетные попытки вырваться, судорожные движения, которые лишь утягивали её вниз, и этот бесконечный, оглушающий шум воды, забивающий уши, не дающий услышать даже собственный крик. А где‑то рядом, в этой же мутной глубине, тонула девочка — её слёзы и крики растворялись в воде, становясь частью этого водяного хаоса. И уходящий на дно голубой кролик, неуместный в этом кошмаре.

Никакого спасения. Только бессмысленные попытки вырваться на свободу — и каждый раз печальный, страшный финал, повторяющийся с тяжкой неотвратимостью.

И даже понимая где‑то в глубине сознания, что это всего лишь сон, Арина испытывала животный ужас и яркое осознание того, что подводная темнота сильнее течения.

Она просыпалась на долю секунды — хватала ртом воздух, как после настоящего погружения, чувствовала, как сердце колотится где‑то у самого горла, а кожа покрывается липким холодным потом. Но стоило глазам закрыться, как её снова затягивало обратно — в ту же сцену, с теми же деталями, с той же безысходностью.

Когда Арина окончательно вынырнула из кошмара, в палате уже брезжил тусклый рассвет — сероватый, безрадостный, похожий на отголосок подводной тьмы. Она лежала, не шевелясь, и пыталась отделить реальность от кошмара: прислушивалась к тихому гулу больничных коридоров, к собственному дыханию, которое постепенно выравнивалось.

Перед глазами всё ещё стояла картина: девочка и уходящий на дно голубой кролик. Образ был таким ярким, таким настоящим, что Арина невольно протянула руку, будто хотела схватить его, удержать, не дать исчезнуть. Но пальцы сомкнулись в пустоте.

«Это просто сон, — повторяла она про себя, стискивая одеяло. — Просто кошмар».

Услышав лёгкое шевеление сбоку, Гордеева резко обернулась — и на мгновение задержала дыхание, а потом выдохнула с таким облегчением, будто только сейчас по-настоящему поверила, что выбралась из воды. Рядом, на стуле сидел Комолов. Он смотрел на неё, нахмурив брови, — взгляд был пристальным и колючим, но даже так от Арины не ускользнуло то, что он беспокоится. Не показушно, а по-настоящему.

— Ты у врача наблюдаешься после… того случая? — спросил он, не отводя взгляда.

Джокер не стал говорить всего напрямую, не стал произносить вслух «после аварии», «после того, как ты чуть не утонула», «после того, как тебя чуть не продали или не убили» — не хотел бередить, но всё и так было понятно. Как понятно и то, какого именно врача он имел в виду: того, кто разбирается в том, что творится в голове, когда реальность начинает рассыпаться на куски.

Арина замешкалась, взвешивая, стоит ли прятаться за привычным «да всё нормально», но тут же одёрнула себя. Ей казалось, что после всего, что Комолов для неё сделал — привёз в больницу, со всеми поговорил, остался сидеть в палате, пока за окном падал снег, — она может отплатить ему хотя бы честностью.

— Нет, — тихо призналась она, глядя ему прямо в глаза. — Не наблюдаюсь.

Комолов усмехнулся от досады и покачал головой:

— Не мне тебя жизни учить, но хреновый ты выбор сделала.

Он знал этот мир: здесь слабость не прощают, а помощь принимают как должное. Но также знал, что иногда самое опасное — это делать вид, что с тобой всё в порядке, когда внутри всё трещит по швам.

Арина хотела было возразить, но слова застряли в горле. Потому что тоже это знала. Понимала, что держаться только на упрямстве и гордости — это и правда плохой выбор. Но признать это вслух было почти так же страшно, как снова окунуться в ледяную воду из кошмара.

Она опустила взгляд, провела ладонью по одеялу, разглаживая невидимые складки, и тихо произнесла:

— Просто… не хотела признавать, что мне нужна помощь.

Комолов тихо выдохнул и, немного смягчив голос, сказал:

— Дура ты. По работе почти за любую помощь ухватишься и за других впишешься, а о себе даже сама не заботишься.

Арина не обиделась. Не потому, что привыкла к его резким словам, а потому что в них не было злобы. Она слабо усмехнулась:

— Говоришь почти как моя мама.

— Ну… Тут гением быть не надо, — хмыкнул он, слегка пожимая плечами. — Просто надо тебя знать лет этак восемь. Видел, как ты из последних сил держишься, чтобы никому не показать, что устала. К тому же я не против объединиться с твоей мамой. Будем вместе пинать тебя до кабинета какого‑нибудь психотерапевта. Хоть в очередь встанем, если понадобится.

В его шутке прозвучала такая откровенная забота, что Арина невольно улыбнулась — на этот раз по-настоящему, пусть и совсем чуть‑чуть. И эта улыбка была не от веселья, а от того странного, почти забытого чувства, когда кто‑то рядом признаёт твоё право быть неидеальной, не всесильной, просто… живой.

За окном по-прежнему падал снег, укрывая город ровным, спокойным покрывалом, будто старался заглушить все тревоги и страхи, спрятать их под белым слоем тишины. В палате было тихо — не та звенящая пустота, которая давит на виски, а уютная, почти домашняя тишина, в которой можно было позволить себе выдохнуть.

Арина снова посмотрела на Комолова — на его нахмуренные брови, на усталые, но внимательные глаза, на то, как он старается выглядеть небрежно, будто всё это — просто случайный разговор, не имеющий особого значения. Но она видела: для него это важно. И от этого становилось немного легче.

— Ладно, — тихо сказала она, сама удивляясь тому, как легко согласилась. — Может, и правда… стоит сходить.

Комолов кивнул.

— Вот и умница, — произнёс он спокойно. — Отдыхай пока. А я с врачом и Коробицыным перетру. Отпуск тебе выбить не обещаю, конечно, но пару выходных попробую.

И, прежде чем Гордеева успела открыть рот, чтобы возразить, что она и так справится, что не надо никому ничего выбивать, он поднял руку и ткнул в неё пальцем, останавливая на полуслове:

— И лучше сразу заткнись, а то знаю я тебя.

Арина чуть не вспыхнула от его безапелляционности, поджимая губы, но поняла, что сил на сопротивление нет. Да и… не хотелось сопротивляться. Возможно, потому что заботливый Комолов, особенно к посторонним, — явление такое же редкое, как пролетающая над Питером комета.

Она чуть улыбнулась — устало, но искренне — и откинулась на подушку.

— Ладно, — повторила она уже совсем тихо, закрывая глаза. — Спасибо.

Джокер ничего не ответил. Только ещё раз кивнул, будто принимая это «спасибо» как дополнительное разрешение.

Глава 15. Переговоры.

— Николай Степанович, дело жизни и смерти! — провозгласил Джокер, врываясь в кабинет оперов с привычной бодростью. Он даже не удосужился постучаться — то ли решил, что его по шагам издалека узнают, то ли плевать хотел на чужую занятость и условности.

Коробицын, сидевший за столом и уткнувшийся в кипу бумаг, резко поднял голову, будто его дёрнули за невидимую нитку. Лицо майора тут же исказилось знакомой гримасой усталости и раздражения, которая появлялась всякий раз, стоило Комолову переступить порог РОВД по собственной инициативе.

— Как же ты меня достал, Комолов, — выдохнул Николай Степанович, откидываясь на спинку стула и потирая переносицу. — Чего тебе опять надо?

— Пару отгулов для Гордеевой, — спокойно бросил Джокер, усаживаясь на стул, будто пришёл не выбивать поблажки, а просто поболтать.

Позади него что‑то тихо зашуршало, и тут же раздался неуверенный голос Марины:

— Я пойду… Мне там… кое‑что нужно сделать.

Саша не обернулся, но по звукам понял, что она начала собирать вещи в сумку. Звякнула вешалка — Солнцева стянула с неё пальто, — хлопнула дверь. Джокер мысленно поблагодарил её за тактичность и понимание: сейчас тут будет разговор, где лишние уши ни к чему. Он снова перевёл взгляд на Коробицына и, не давая майору шанса вернуться к бумагам, одарил его широкой улыбкой, которая могла одинаково легко и обезоружить, и взбесить.

— А лучше сразу отпуск, — добавил он, чуть наклонив голову, будто предлагал не немыслимое одолжение, а самую разумную вещь на свете.

Николай Степанович смотрел на него с таким недоумением, что на секунду даже перестал хмуриться — лицо его застыло в странном выражении, словно он всерьёз заподозрил слуховую галлюцинацию. Потом моргнул, будто проверяя, не спит ли, и понизил голос до шёпота:

— Чего?

— Отпуск для Гордеевой, — так же шёпотом ответил Джокер, слегка наклоняясь вперёд. При этом в его тоне мелькнула лёгкая, привычная издевка.

Коробицын медленно опустил руки на стол, сцепил пальцы в замок и уставился на Комолова так, будто перед ним сидел не криминальный элемент и периодически полезный союзник, а инопланетянин, говорящий на непонятном языке.

— Ты серьёзно? — наконец выдавил он. — У Гордеевой график как у спецназа, дела висят, народ на ушах стоит, а ты мне про отпуск? И чё ты вообще так за неё переживаешь?

Саша уставился в окно, подбирая слова. В голове мелькнуло: «Мы в ответе за тех, кого из реки вытащили», — но произносить эту полуфилософскую фразу вслух было бы слишком пафосно, да и не в курсе майор. Вместо этого он спокойно ответил:

— Есть у меня причины. И вообще… — Он демонстративно достал из внутреннего кармана пальто сложенную бумажку, развернул её одним резким движением и шлёпнул на стол перед Николаем Степановичем. — У вашего «спецназа» моральное и физическое истощение. С такими нагрузками ребёнок Гордеевой сиротой останется. Вы этого хотите?

Произнеся это, Саша внутренне поморщился: фраза вышла жёстче, чем хотелось, но именно эта жёсткость, как он надеялся, должна была пробить броню логики. Он очень рассчитывал, что липовость справки никто не станет проверять всерьёз, как и не станут копаться в том, каким образом документ оказался у него. Подкуп доктора со стороны Комолова был делом быстрым и аккуратным: доктор, не задавая лишних вопросов, отметил, что Гордеевой отпуск нужен больше, чем мнение Завьялова всему отделу, и поставил печать.

Коробицын взял в руки справку и уставился на текст широко распахнутыми глазами, словно ему только сейчас сообщили, что Арина Ильинична вообще‑то апгрейд до робота первого класса не проходила, и вообще она из плоти и крови, и эта плоть имеет свойство уставать.

— Это из‑за вчерашнего, что ли? — тихо спросил он, не отрываясь от изучения диагноза и рекомендаций, хоть и мало что в них понимал. Голос его звучал уже не так твёрдо, в нём проскользнуло беспокойство.

— И из‑за этого тоже, — подтвердил Джокер, не сводя с майора внимательного взгляда. — Майор, ты же сам всё понимаешь. Реабилитацию она прошла, конечно, но это же от последствий не избавляет.

Коробицын тяжело вздохнул, положил справку на стол и провёл ладонью по лицу, словно желая стереть с него не только усталость, но и необходимость принимать это решение. Он помолчал, взвешивая в голове все «за» и «против», и пробормотал:

— Пару дней, — произнёс он, глядя куда‑то мимо Саши, будто разговаривал не с ним, а с собственной совестью. — Пару дней дам. Но чтобы она отдыхала, а не делала вид как обычно.

Джокер чуть заметно кивнул, стараясь не выдать облегчения. Он не стал спорить или просить больше — сейчас и это было победой.

— Обязательно, — коротко ответил он, убирая бумажку обратно в карман. — Спасибо, товарищ майор.

— Не благодари, — буркнул Коробицын. — Осталось только Завьялову это объяснить.

— Я в вас верю! — бросил Саша на ходу, выскакивая из кабинета так быстро, что Николай Степанович даже сказать ничего не успел.

В коридоре он наткнулся на Марину. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, и смотрела на дверь кабинета так, и что‑то подсказывало Саше, что она вовсе не ушла по каким‑то срочным делам, как сказала. Просто покинула комнату и устроилась в коридоре, чтобы в случае чего оказаться рядом. Подумал Джокер и передумал, когда Солнцева сделала шаг в его сторону.

— Как там Арина? — спросила она с искренним беспокойством.

Саше хотелось выдать что‑то бодрое по типу «всё под контролем», «держится», «скоро будет в строю». Но он знал, что перед Мариной можно не играть.

— Пока держится. Но ей надо отдохнуть. Вот, выбил пару деньков.

Марина слегка кивнула.

— Хорошо, — сказала она просто. — Где она сейчас?

— Пока в больнице. Сейчас съезжу и отвезу её домой, — Джокер невесело усмехнулся и потёр ладони друг о друга. — Осталось ещё кое‑что сделать.

— Что? — поинтересовалась Солнцева, и по её взгляду было понятно, что она действительно волнуется. И готова помочь — даже если помощь будет заключаться только в том, чтобы выслушать.

— А вот этого не скажу. Хорошего дня.

Он махнул рукой и направился дальше по коридору, не оборачиваясь. Отчасти он доверял Марине — не зря ведь именно её попросил присматривать за Гордеевой. Но рассказывать ей обо всех своих планах не собирался. Планы у него были масштабные, и он был уверен на сто процентов, что Арине они не очень понравятся.

***

— Ты как это сделал? — с искренним удивлением спросила Арина, глядя на Сашу так, будто пыталась разгадать какой‑то сложный фокус. Она и правда не ожидала, что Комолову удастся раздобыть ей хоть какие‑то выходные. Да, он обронил, что поговорит с Коробицыным, но между «поговорить» и «добиться результата» лежала целая пропасть — особенно когда речь шла о графике участкового, где каждый день был расписан по минутам. Даже если Саша уже сделал для неё столько, сколько от него никто не ждал, она всё равно не могла до конца поверить, что и на этот раз у него получится.

— Через боль, пот и слёзы, — серьёзно произнёс Саша, выдерживая паузу ровно столько, чтобы она успела представить себе эпическую битву, а потом добавил с лёгкой усмешкой: — Коробицына.

Арина фыркнула и не смогла сдержать короткую, но тёплую улыбку.

Путь до её дома занял немного времени, и за эти каких-то пятнадцать минут она получила звонок от Завьялова с подтверждением того, что Комолов слово выполнил. А подполковник, несмотря на выбитые у Николая Степановича «пару дней», подписал приказ на полноценный недельный отпуск, удивив и Арину, и Сашу.

«Гелендваген» проехал мимо внушительной лужи, подняв небольшую волну, и плавно припарковался напротив подъезда, где жила семья Гордеевой. Арина потянулась к ручке, собираясь открыть дверь, и уже открыла рот, чтобы в очередной раз поблагодарить Сашу. Но не успела: Комолов чуть ли не рявкнул: «Сидеть!» — и выскользнул из машины первым. Арина вдруг вспомнила Рыжова, который в такие моменты обычно мягко удерживал её за руку, чтобы чуть больше побыть джентльменом. И даже не сразу решила — какой вариант ей нравится больше.

Не теряя ни секунды, Саша обошёл автомобиль, распахнул дверь и протянул ей руку.

— Моё о тебе мнение уже изменилось, — бросила Арина, спускаясь на асфальт. — Можешь так сильно не стараться.

Саша фыркнул, но ничего не сказал, но это молчание буквально кричало упрямством: «Раз уж взялся сопровождать — доведу до двери, и нечего мне тут сильную и независимую из себя строить».

Следующим сюрпризом для Арины стало то, что Джокер не уехал, едва выпроводив её из машины. Вместо этого он молча пошёл рядом, довёл до подъезда, потом до самой квартиры. Но и тогда Комолов не ушёл.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Инна Михайловна — в домашнем костюме, с лёгкой улыбкой, в которой сразу угадывалась материнская настороженность напополам с искренней радостью.

— Добрый день, — произнёс Саша и кивнул в сторону Арины. — Как и обещал, доставил в целости и сохранности. И мне надо с вами немного поболтать.

— О, конечно, — Инна Михайловна кивнула. — Проходите, пожалуйста, Саша. Можно ведь вас так называть?

— Можно, — легко разрешил Джокер, переступая порог, и задержался на несколько секунд, чтобы разуться.

Арина снова попыталась что‑то сказать — открыть рот, вставить хоть слово, напомнить, что она, вообще‑то, взрослая женщина и не нуждается в том, чтобы её «доставляли» и «обсуждали» за спиной. Но он её перебил — не грубо, но твёрдо и с намёком, что спорить бессмысленно.

— Так, врач сказал, что тебе надо больше отдыхать, — отрезал он, качнув рукой, будто физически отгонял любые возражения. — Иди.

— Комолов! — возмутилась было она, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста: терпеть не могла, когда с ней обращались как с ребёнком.

Но Джокер остался непреклонен.

— Я тридцать лет Комолов, а у тебя отпуск, — спокойно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Есть и спать. Давай!

Арина замерла, стиснув зубы, и вдруг поняла, что сил на настоящий спор у неё просто нет. Да и… в его словах не было желания её унизить. Было что‑то другое: грубоватая забота, которая не просила разрешения, но казалась правильной.

Она тяжело вздохнула, сдаваясь, и, снимая пальто и ботинки, тихо буркнула:

— Ладно. Но если начнёте обсуждать меня — я вам устрою.

Саша едва заметно усмехнулся, но ничего не ответил — только чуть склонил голову, будто принимая её условие.

Инна Михайловна проводила Арину взглядом, пока та не скрылась в комнате, и только когда за дочерью тихо щёлкнула дверь, повернулась к Саше. Чуть понизив голос, будто боялась, что Арина услышит даже шёпот, она сказала:

— Спасибо, что привезли. Она у меня… упрямая. И не любит показывать, когда тяжело.

Джокер кивнул, не пытаясь ничего приукрасить. Он знал об упрямстве Гордеевой не по рассказам.

— Знаю, — коротко ответил он. — Потому и привёз.

Инна Михайловна чуть склонила голову. На её лице мелькнула благодарная улыбка — возможно за то, что Комолов видит её дочь как живого человека, которому бывает тяжело.

— Идёмте на кухню, — мягко предложила она, делая приглашающий жест. — Я как раз пироги испекла, пока вас ждала. Там и поговорим, пока Арина переодевается.

Саша прошёл за ней, сам себе удивляясь: как спокойно его пустили в дом. Он не привык к такой безоговорочной доверчивости и теперь он не мог понять: это знак благодарности за заботу об Арине, или Инна Михайловна просто не знает, кто он такой, и не в курсе его репутации? Внутри шевельнулась неловкость, будто он не имеет права сидеть за столом, пить чай, обсуждать судьбу Арины с её матерью. Но взгляд Инны Михайловны был таким спокойным и лишённым осуждения, что он шагнул дальше, переступил порог кухни и позволил себе немного выдохнуть.

Кухня встретила их запахом тёплого теста и корицы. На столе уже стояли дымящийся чайник и большая тарелка с румяными пирогами.

— Садитесь, — сказала Инна Михайловна, указывая на стул у окна. Она взяла две чашки, наполнила их чаем и поставила одну перед Комоловым. — Так о чём вы хотели поговорить?

Саша сел и медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Ему не хотелось говорить дежурными фразами и прятать правду за обтекаемыми словами.

— О том, что ей надо отдыхать, — ответил он прямо и сделал глоток горячего чая — тот обжёг язык, но этот миг помог собраться. — И к врачу. К психологу. Или психиатру — я тут не разбираюсь.

Инна Михайловна слушала, не перебивая.

— Я Гордееву сразу предупредил, — продолжил Комолов, — если надо, я с вами за компанию её к врачу засуну. Потому что это не дело.

На этих словах Инна Михайловна едва заметно кивнула — не в знак согласия с методами, а что услышала главное: он не собирается бросать Арину один на один с её бедой.

— Спасибо, — тихо произнесла она, опуская взгляд на чашку, будто пряча за этим движением слишком много накопившихся чувств. Инна Михайловна подвинула к нему тарелку с пирогами.

— Съешьте хоть один, — сказала она чуть твёрже, возвращаясь к простой, будничной заботе. — Вы тоже не железный. И пока Арина не пришла, нам с вами надо решить, как сделать так, чтобы она не сорвалась обратно в работу на второй день.

Саша посмотрел на пирог, потом снова на Инну Михайловну.

— Ладно, — кивнул он, беря тот, что лежал сверху. — Давайте решать.

Глава 16. Благодарность.

Выйдя из комнаты уже в мягкой, уютной пижаме, Арина замерла в дверном проёме, не сразу поверив своим глазам. На кухне сидели мама и Комолов — попивали чай, ели пироги и о чём‑то тихо, сосредоточенно говорили. Их голоса звучали не как встревоженный шёпот, а как спокойный разговор людей, которые нашли общий язык ради чего‑то важного. Она не забыла, что Джокер собирался остаться, чтобы поговорить с Инной Михайловной, но в глубине души рассчитывала, что за те полчаса, что она переодевалась и пыталась собрать мысли в кучу, он успеет высказать всё, что хотел, и уйдёт. В конце концов, обещание он выполнил: довёз её до дома, сдал с рук на руки — дальше‑то зачем задерживаться? Да и о чём можно так долго разговаривать двум людям из совершенно разных миров, которых ничто не связывает?

Разве что сама Арина.

Или Саша и правда решил всерьёз объединить усилия с мамой, чтобы устроить ей курс лечения, консультации, принудительный покой — всё сразу? Мысль была одновременно и нелепой, и правдоподобной. Впрочем, от Джокера шуток такого масштаба ждать не стоило. Он мог язвить, подначивать, но не устраивать многоходовые комбинации из заботы и давления. Значит, этот разговор с мамой был ему по-настоящему важен.

— Ариш, ты готова? — Инна Михайловна первой заметила дочь, тут же встала из‑за стола, чуть нахмурившись, будто пыталась на глаз определить, сколько сил у Арины осталось. — Садись, поешь немного. Ты, наверное, сегодня ещё и не завтракала толком.

— Она последний раз вчера в обед чай пила, — моментально сдал её Комолов, растягивая губы в широкой и беззаботной улыбке. Но в его взгляде не было насмешки — только бескомпромиссное нежелание прикрывать её. Он смотрел на Гордееву с молчаливым: «Я твою голодовку покрывать не стану».

Арина на несколько секунд прикрыла глаза, чувствуя, как от этого простого, но такого безапелляционного разоблачения внутри поднимается привычное раздражение — мол, ну вот, опять её выставляют неспособной о себе позаботиться. Но раздражение быстро осело, не превратившись в настоящий протест. В его словах явно не было желания её унизить.

— Ну спасибо, информатор, — буркнула она, стараясь вложить в интонацию побольше язвительности, чем чувствовала на самом деле, и прошла к столу.

Инна Михайловна ничего не сказала, только пододвинула к ней тарелку с тёплыми пирогами, поставила рядом чашку с чаем и накрыла её ладонь своей — коротко, без лишних слов. Этот жест был старше любых нотаций, сильнее любых «ты должна», и Арина поняла, что сопротивляться этому теплу сейчас выше её сил.

— Ладно, — выдохнула она, опускаясь на стул и беря печёный пирог с начинкой. — Только не смотрите на меня, как на безнадёжного пациента.

Саша хмыкнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, будто специально старался выглядеть как можно более непринуждённо — чтобы не давить, не напоминать лишний раз, что он тут не просто так, что пришёл не ради чая и пирогов.

— Не буду, — пообещал он, но тут же добавил, не давая ей шанса снова уйти в оборону: — Но если через пятнадцать минут тарелка не будет пустой — заберу и сам съем. У меня ночь тяжёлая была.

Арина хотела было снова огрызнуться, но вместо этого лишь фыркнула. Она откусила кусочек: тёплый, с лёгкой кислинкой, с хрустящей корочкой — и на пару мгновений закрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать вкус, не думая ни о делах, ни о том, что ждёт её завтра.

— Так, может, останетесь у нас отдохнуть? — вдруг предложила Инна Михайловна, и в этой фразе не было ни кокетства, ни неловкой вежливости — только простое, искреннее желание отплатить добром за заботу. Человек помог, привёз дочь, выбил ей отпуск, настоял на отдыхе — так пусть хотя бы посидит, поест, немного придёт в себя.

Предложение повергло Арину в лёгкий шок. Мама определённо не знала, кто такой Джокер. Иначе даже в знак благодарности не стала бы ему такое предлагать. И от этого контраст между тем, как видела Сашу мама, и тем, что знала о нём Арина, резанул по нервам — будто два разных мира наложились друг на друга.

Арина уже открыла было рот, чтобы если не возразить, то хотя бы мягко намекнуть, что Комолову будет куда комфортнее отдыхать у себя. У него и квартира побольше, и кровать нормальная, а на их жилплощади ему удастся выделить разве что диван — потому что все кровати заняты. Да и незачем постороннему человеку находиться в квартире, где есть маленький ребёнок.

Открыла — и закрыла обратно. Слова застряли где‑то в горле, не найдя опоры.

Перед внутренним взором будто снова встал тот самый Комолов: наглый, резкий, временами пугающе холодный — бандит, способный пристрелить почти любого без зазрения совести и даже не поморщившись. И тут же следом — другой Комолов: тот, кто спас ей жизнь почти пять месяцев назад; тот, кто вчера привёз её в больницу, когда она потеряла сознание; тот, кто выслеживал людей, причастных к массовым похищениям девушек, одной из которых стала она сама. Пусть он делал это не только ради неё, пусть в его мотивах всегда было что‑то своё, но он делал. И он же был тем, кто снова и снова просил её не лезть, куда не следует, и быть поосторожнее.

Из‑за всего этого у Гордеевой язык не повернулся сказать, что Комолову пора идти. Не сейчас. Не после того, как он столько сделал, не прося ничего взамен.

— Да нет, спасибо, — ответил Джокер после небольшого промедления. Он будто и сам удивился такому предложению и не сразу его осознал. В этой заминке сквозила настороженность человека, который давно отвык от простого человеческого участия — и теперь не знал, как правильно на него реагировать, чтобы не выглядеть неблагодарным.

— Почему бы нет, — одновременно с ним произнесла Арина, и сама удивилась, насколько твёрдо прозвучали эти слова. Они вырвались сами, без предварительного обдумывания, будто её усталое сознание решило за неё: пусть останется. Посидит ещё немного, выпьет ещё чашку чая, просто побудет здесь.

— Я всё же воздержусь, — остался на своём Саша, хоть в его голосе и прозвучала лёгкая неуверенность, которую Гордеева трактовала по‑своему: Комолов не то чтобы был сильно против остаться, просто сомневался, что это действительно того стоило. Будто боялся, что его присутствие будет лишним, нарушит уют дома, добавит хлопот там, где и без него хватало забот.

Конечно, если Джокер в принципе мог такого бояться.

Инна Михайловна не стала настаивать и смущаться из‑за неловкости момента. Она просто кивнула, будто приняла его отказ как должное — не как отвержение её доброты, а как особенность его характера, с которой нужно считаться.

— Ладно, — мягко сказала она, чуть склонив голову. — Тогда хотя бы чаю ещё выпейте. Пока тёплый.

Саша поколебался ещё мгновение, а потом всё же взял чашку и сделал небольшой глоток.

Арина наблюдала за ним краем глаза, стараясь не выдать своего внимания. Ей хотелось сказать что‑нибудь простое, чтобы снять эту неловкость — но в то же время она опасалась разрушить тишину, которая установилась между ними.

— Спасибо, что не ушёл сразу, — тихо произнесла она, глядя не на него, а на свою чашку, будто так было проще произнести эти слова.

Саша чуть приподнял бровь, будто не ожидал таких слов, но ничего не ответил.

За окном стоял ясный полдень: косые солнечные лучи ложились на пол золотистыми прямоугольниками, а пылинки медленно кружились в столбах света.

В соседней комнате тихо шевельнулся Ромка, послышался короткий, сонный вздох — и этот звук, такой обычный и в то же время бесконечно уютный, будто закрепил ощущение: здесь можно было не держать лицо, не прятать усталость, не притворяться, что всё под контролем.

Инна Михайловна встала, собрала со стола лишние тарелки, убрала их в сторону, оставив только чашки и тарелку с пирогами — как знак того, что спешить некуда.

— Посидим ещё немного, — сказала она спокойно, усаживаясь напротив дочери. — А потом ты приляжешь. В больнице всё же кровать не такая удобная, как дома.

Арина устало кивнула. Впервые за долгое время она действительно хотела просто лечь и закрыть глаза хотя бы на час, зная, что кто‑то посидит рядом, присмотрит, не даст сорваться обратно в круговорот множества задач.

Комолов допил чай, поставил чашку на стол и снова посмотрел на Гордееву.

— Я поехал, — произнёс он, поднимаясь. — Телефон не отключай. Если что — я на связи.

Он на секунду задержался, словно хотел добавить что‑то ещё, но потом лишь переключился на Инну Михайловну:

— Потом спишемся. Спасибо за чай.

— Спасибо вам за Арину, Саша, — искренне поблагодарила Инна Михайловна.

Она пошла его провожать, и пока в коридоре слышались их приглушённые голоса, Гордеева осталась сидеть за столом. Кухня всё ещё хранила аромат корицы и теста, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, рисовал на полу неровные золотистые полосы, словно сама квартира старалась укутать её в тепло.

Дверь тихо щёлкнула за Джокером, и в квартире сразу стало тише. Арина посидела ещё немного и подняла глаза на маму, когда та вернулась. На губах младшей Гордеевой мелькнула слабая, но настоящая улыбка.

— Пойду к Ромке загляну ненадолго, — тихо сказала она. — Пусть увидит, что я дома. А потом сразу прилягу. Честно.

Инна Михайловна кивнула, принимая это маленькое условие как часть того, что нужно дочери, чтобы расслабиться.

— Конечно, — мягко ответила она. — Он ведь тоже переживал. Только под утро задремал.

Арина встала и на пару секунд оперлась ладонью о край стола, проверяя, не подгибаются ли ноги.

— Ладно, — выдохнула она. — Сначала к Ромке. Потом спать.

***

Конечно, ожидаемо — как минимум для самого себя — ни на какой отдых Комолов не поехал. Выехав со двора дома, где жила семья Гордеевых, он не стал искать укромного места, чтобы хоть на час перейти в спящий режим. Вместо этого Саша привычно крутанул руль, и «Гелендваген» плавно взял курс в сторону офиса Ворона.

Несмотря на то, что он не спал уже больше суток, а тело отзывалось на каждое движение усталостью, Комолову надо было заглянуть к Вениамину и закрыть пару неотложных вопросов. Ещё вчера Ворон просил заехать и забрать папку с документами, чтобы отвезти её одному из партнёров: «Не к спеху, но чем раньше, тем лучше». Саша, конечно, курьером работать не нанимался, но пару лет назад сам познакомил отчима с этим человеком, потому стал практически связующим звеном. Даже если требовалось просто перевезти документы из точки А в точку Б. Только из‑за случайной встречи с Гордеевой и её внезапного обморока планы Джокера изменились на сто процентов. Сначала — больница, потом — договориться об отпуске, потом — довести до дома, убедиться, что её встретили, поговорить с Инной Михайловной. И только теперь — назад, в привычную колею, где спрашивают, что успел сделать.

С отчимом он с ночи не разговаривал — только коротко предупредил, что находится в больнице с Гордеевой, и больше не выходил на связь. Не сообщил и о том, что скоро подъедет. Потому, оказавшись в кабинете, Саша сразу поймал на себе удивлённый взгляд Ворона.

— Я уж и не надеялся, — спокойно произнёс Вениамин, ставя на стол белую чашку с блюдцем. Из чашки поднимался лёгкий пар, но аромат Саша издалека не уловил и мысленно поставил на чай.

— А я взял и нарисовался, — усмехнулся Джокер, подходя ближе и опускаясь в кресло напротив. Только теперь, с близкого расстояния, он почувствовал едва заметный шлейф — кофе, смешанный с коньяком. Саша мысленно усмехнулся: сам себе проиграл в этой маленькой, никому не нужной догадке.

В углу кабинета, устроившись в низком кресле, с каким‑то журналом на коленях сидела Василиса. Появления Саши она то ли не заметила, то ли сознательно не стала обращать внимания: даже головы не подняла, не говоря уже о приветствии.

Джокер и не думал настаивать на формальностях. Он лишь скользнул по ней коротким взглядом, как по непривычному объекту в стенах кабинета. С Василисой он обычно пересекался в ресторане или в загородном доме, а здесь, в офисе, её присутствие казалось неуместным, как яркая деталь в чёрно‑белой картине.

— Как там Арина Ильинична? — поинтересовался Вениамин, и на его губах мелькнула хитрая улыбка, будто он уже успел придумать целую историю и теперь ждал подтверждения. Неудивительно: Саша провёл с Гордеевой полдня, всю ночь и прихватил ещё и утро.

Джокер даже ответить не успел. Услышав про Гордееву, Василиса моментально отвлеклась от своего журнала.

— Участковая? — удивлённо переспросила она, переводя взгляд с Ворона на Сашу. — А откуда Саше знать, что с ней?

Комолов чуть прищурился, оценивая этот всплеск интереса — не столько искреннего беспокойства, сколько жадного любопытства, которому не терпелось найти объяснение тому, чего объяснить не хотелось. Он не собирался выкладывать подробности, не хотел превращать чужую слабость в тему для обсуждения.

— Отвёз домой, — коротко ответил он, намеренно убирая из фразы любую эмоциональную окраску. — Сейчас отдыхает. Под присмотром.

Василиса приоткрыла рот, явно собираясь задать ещё десяток вопросов, но под спокойным и немного тяжёлым взглядом Ворона осеклась. Тот едва заметно качнул головой — не приказ, не упрёк, а лишь сигнал: не стоит.

— Понятно, — протянула Василиса, снова опуская глаза. Теперь она смотрела не в журнал, а просто в одну точку, чтобы скрыть разочарование от того, что лакомый кусочек сплетен ускользнул прямо из‑под носа. Она положила журнал на столик и встала, будто внезапно вспомнила о каком‑то срочном деле — или просто искала повод уйти, сохранив лицо. — Ладно, я пойду. У меня встреча с Ирой.

Дверь закрылась за ней, и в кабинете повисла тишина.

Ворон откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и посмотрел на Сашу так, словно видел не только его внешнюю собранность, но и усталость, которая залегла в углах глаз и тянула плечи вниз.

— Молодец, — сказал он без иронии. — Я рад, что ты её не бросаешь. Но подумай: нужны ли тебе ещё одни отношения с ментовской?

Джокер вскинул брови — не от удивления, что Вениамин что‑то заметил, а от того, как точно тот попал в самую суть. Саша и сам не планировал ничего подобного. Может, где‑то в глубине души и хотел, но понимал, что не каждое желание стоит вытаскивать на свет и превращать в план действий.

С Солнцевой всё было иначе: сначала приказ, потом какая‑то слабенькая искорка, за которой последовала попытка сотворить из спектакля что‑то реальное. С Ариной же Саша уже много лет периодически ловил себя на мысли, что она ему нравится, но тут же запихивал эти мысли на самое дно, куда не добирались лучи света. Он считал эти чувства совершенно неправильными и неуместными. Потому что Арина знала его куда лучше и дольше, чем та же Солнцева.

Саша чуть наклонил голову, подбирая слова так, чтобы они звучали без оправданий.

— Я это не ради каких-то призрачных отношений делаю. Просто действую по обстоятельствам.

Ворон помолчал, будто оценивая ответ Джокера по уровню честности.

— Ладно, — спокойно сказал он, опуская руки на стол и чуть подаваясь вперёд. — Главное, чтобы ты сам не запутался.

Комолов не стал спорить и уверять, что всё под контролем. Он коротко и сдержанно кивнул как человек, который и сам не до конца разобрался в собственных мотивах, но готов отвечать за свои поступки.

— Я разберусь, — произнёс он ровно.

Вениамин чуть усмехнулся.

— Верю. — Он выдвинул из стопки бумаг тонкую папку. — А пока давай к делу. Раз уж ты здесь, отвези документы.

Саша взял папку, привычно проверил застёжку, убедился, что всё на месте.

— Сделаю, — сказал он, её папку под мышку. — Ещё что‑то?

Ворон на секунду задержал взгляд, будто хотел добавить что‑то ещё, но в итоге лишь склонил голову — достаточно, чтобы Саша понял: разговор не закончен, просто отложен.

— Держи ухо востро, — произнёс он негромко, но так, что эти слова прозвучали весомее любого приказа. — Похищения прекратились, но расслабляться нельзя. Мне поступила пара наводок, где могут находиться ещё причастные. Так что проверь.

Саша не стал сыпать вопросами, не пытался вытянуть подробности раньше срока. Он знал, как устроена эта цепочка: сначала — проверенные люди, потом — адреса, потом — действия. И знал, что после первой на сегодня задачи ему придётся сгонять именно к этим людям.

— Понял, — коротко бросил он. — Буду на связи.

Он уже повернулся к двери, шагнул вперёд, когда Вениамин добавил, будто между прочим, но с интонацией, которую Саша научился слышать сквозь любые маски:

— И найди время поспать. Ты нужен мне полным сил.

Устало усмехнувшись, Джокер обернулся.

— Будет сделано.

Город снова брал его в свои жёсткие объятия, возвращая в ритм, где не было места долгим разговорам, сомнениям и усталости. Но где‑то на краю сознания всё ещё держался запах домашней кухни, солнечный свет на полу и Аринин усталый, но живой взгляд — как напоминание, что есть и другая сторона жизни. И что, возможно, когда‑нибудь он позволит себе задержаться в ней чуть дольше.

Глава 17. Разговоры о настоящем.

Ромка радовался отпуску Арины, пожалуй, даже больше, чем она сама. Для него эти семь свободных дней были не просто паузой в привычном ритме с частым отсутствием мамы, а целой вселенной возможностей. Получив целых семь дней, чтобы расслабиться и снова почувствовать себя полноценным человеком, Арина в первый же вечер поймала на себе его сияющий взгляд — и поняла: теперь ей предстоит не просто отдыхать, а заново учиться видеть мир глазами пятилетнего мальчика, для которого даже обычный поход в кондитерскую мог стать событием.

Она могла хоть каждый день водить сына в цирк — и, как оказалось, именно это и стало их первым планом. После двух представлений Ромка настолько проникся атмосферой арены, что не только начал рисовать клоунов и лошадей, но и загорелся идеей побывать на ипподроме. В его голове уже складывалась целая история: он будет сидеть верхом, а лошадь послушно пойдёт туда, куда он скажет, — и всё вокруг будут смотреть и восхищаться.

Инна Михайловна, наблюдая за этим восторгом, подкинула идею: можно записаться на конную прогулку. Но не на обычных лошадях — для пятилетнего детсадовца они и правда казались слишком большими, почти сказочными великанами, рядом с которыми легко растеряться. А вот пони — совсем другое дело: невысокие, дружелюбные, они будто созданы для того, чтобы дарить детям первое ощущение свободы и силы.

Арина и ответить ничего не успела — слова просто застряли в горле, потому что Ромка уже подхватил эту мысль и понёсся с ней дальше, как с самым важным делом на свете. Он упрашивал её целый день — не капризно, не со слезами, а с искренним воодушевлением, которое невозможно игнорировать. Он притаскивал альбом, показывал свои рисунки, тыкал пальцем в пони и горячо шептал: «Мам, ну пожалуйста, мы же можем, правда?»

И Гордеева сдалась. Не сразу, не в ту же секунду — ей нужно было чуть больше времени, чтобы убедиться, что она действительно готова к маленькому, но очень важному путешествию. Она присела перед сыном на корточки, заглянула в его блестящие от предвкушения глаза и мягко сказала:

— Ладно, договорились. Но чуть позже. Сначала мы с тобой какой-нибудь мультик про лошадей посмотрим, а потом обязательно съездим. Я тебе обещаю.

Ромка в ту же секунду обхватил её за шею, крепко прижался и выдохнул прямо в ухо:

— Ты лучшая, мам!

Арина улыбнулась, уткнулась носом в его волосы, пахнущие шампунем и чем‑то неуловимо детским, и почувствовала себя гораздо лучше, чем последние несколько месяцев. Пусть не навсегда, пусть только на неделю, но она была не участковой и человеком, который должен держать удар, а просто мамой, которой достаточно одного детского объятия, чтобы почувствовать, что она на своём месте.

Инна Михайловна стояла в дверях, наблюдая за ними, и в её глазах отразилось облегчение.

— Тогда я ещё немножко порисую, — объявил Ромка, отстраняясь и тут же снова загораясь новой идеей. — Хочу нарисовать нас на лошадках!

Он убежал в комнату, шурша страницами альбома, а Арина осталась сидеть на полу. Она посмотрела на маму полным благодарности взглядом, и Инна Михайловна лишь тихо усмехнулась и пошла на кухню ставить чайник. Она знала: после таких разговоров лучше всего помогает чашка горячего чая и несколько минут тишины.

В тот же день состоялось очередное представление, и, когда они вышли из‑под купола цирка, Ромка всё ещё светился от восторга — ничуть не меньше, чем в прошлые разы. Его будоражило не только само выступление, но и мысль о том, что совсем скоро он увидит лошадок не издалека, а совсем близко — сможет протянуть руку, погладить тёплую шерсть и, если разрешат, даже покататься.

Арина же, глядя на сына, подумала о том, что стоит поговорить с Соней.

После цирка они заскочили в кофейню — погреться и взять по порции горячего шоколада. Октябрь подходил к концу, и воздух уже тянул зимней сыростью: снег, выпавший позапрошлой ночью, успел растаять, оставив после себя лужи и вязкую слякоть под ногами. В тепле кофейни ненадолго забывалось, что город готовится к холодам, и даже пар от чашки казался маленьким островком уюта.

Уже у выхода, когда Арина придерживала дверь, чтобы Ромка первым шагнул на улицу, она услышала незнакомый детский голос:

— Тётя Арина, Ромка!

Гордеева обернулась, и в ту же секунду сердце застучало вдвое быстрее. К ним по тротуару бежала Настя, чьё появление в прошлый раз выбило землю у неё из‑под ног. За Настей неспешно шёл Комолов, и на его лице играла лёгкая, спокойная улыбка. Первого потрясения хватило с лихвой, и теперь Арина не теряла сознание, но внутри всё равно зародилось острое непонимания. Она видела Настю позавчера, а вчера Саша прямо сказал, что никакой Насти в его жизни нет и никогда не было. И вот теперь девочка бежит к ним, называет её «тётей», а он идёт следом — расслабленный, уверенный, без вполне себе объяснимой и оправданной неловкости. Если он солгал, то почему держится так спокойно? Если встреча тогда была случайной, то после фразы «у меня нет дочери и никогда не было» он должен был хотя бы как‑то прятать Настю, избегать лишних пересечений. А вместо этого он будто не видел в этом никакого противоречия. Или он играет с ней? Пытается сбить с толку? Нет, в насмешку Арина поверить не могла. Не после всего, что он для неё сделал. Такие шутки не вяжутся с тем, как он настоял на отпуске, как довёз до дома, как смотрел на неё в те минуты, когда Гордеева едва держалась на ногах.

— Настя! — вдруг радостно воскликнул Ромка и бросился к ней, и этот порыв выдернул Арину из водоворота мыслей.

«Я ничего не понимаю…» — пронеслось у неё в голове. Как такое могло быть, что её собственный сын знает о существовании этой девочки, а она сама ни сном ни духом? Это не укладывалось ни в одну из версий, которые Гордеева успела себе накрутить.

Она с натяжкой могла допустить, что Комолов всё же жестоко подшутил над ней, сказав, что не знает Настю, а потом подговорил саму Настю делать вид, что она знакома и с Ариной, и с Ромкой. Но как тогда объяснить, что и сам Ромка знает Настю? Откуда у них вообще есть общая точка соприкосновения — настолько естественная, что он кидается к ней, как к лучшей подруге?

Пока Арина пыталась собрать разрозненные детали в хоть сколько‑нибудь логичную картину, Ромка уже тащил Настю за руку, тараторя без остановки:

— А мы с мамой в цирке были! Клоун упал прямо в корзину, а она перевернулась, и оттуда вылетели шарики! А лошадь кружилась, кружилась — я думал, у неё голова закружится! А мама обещала, что мы поедем на пони! Ты бы хотела? Поехали вместе, там пони такие… ну, небольшие, и у них глаза добрые!

Настя смеялась, кивала, пыталась вставить хоть слово, но Ромка не давал ей шанса — он выплёскивал впечатления, как будто боялся пропустить что-то очень важное. В этом потоке слов светилась радость, которая требовала немедленного отклика.

Арина смотрела на них, и от простого, искреннего детского счастья её собственные тревоги словно теряли остроту. Но не исчезали, а просто отступили на задний план, уступая место необходимости держать лицо и не показывать сыну и остальным, что внутри всё сжимается от непонимания.

Саша подошёл ближе, остановился в шаге от неё.

— Приветствую, Арина Ильинична. Так вы тоже в цирке были? — спросил он тихо.

Арина хотела ответить резко — так, чтобы сразу обозначить: она не любит сюрпризов, особенно тех, что заставляют сомневаться в собственных выводах. Но слова не прозвучали, потому что рядом продолжали болтать дети, и в их мире всё было предельно просто: цирк, клоуны, пони, дружба. Там не было места подозрениям и двойным смыслам.

Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух скользит по коже.

— Ну да. Ромка цирк полюбил, — произнесла она, надеясь, что не выдала интонациями внутреннюю неразбериху. — Раз уж встретились, может, пройдёмся? Ромка всё равно не успокоится, пока не расскажет всё по десять раз.

Саша слегка кивнул, принимая предложение.

— Тут парк недалеко, — спокойно сказал он. — Скамейки должы быть сухими. Посидим, послушаем.

Ромка тут же ухватил Настю за руку и потянул вперёд, не дожидаясь окончательного решения взрослых.

— Пошли! — выкрикнул он.

И они пошли — дети впереди, болтая и перебивая друг друга, а Арина и Саша следом, сохраняя между собой небольшую дистанцию, словно каждый из них понимал, что сейчас важнее не выяснять, кто и что скрывал, а просто дать этим двоим прожить их маленький праздник.

В парке было тише, чем на улицах, и даже ветер, гулявший между голыми ветвями, казался не таким резким. Скамейки и правда оказались сухими, и Ромка тут же забрался на одну, потянув Настю рядом с собой.

Арина присела на край скамейки, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь куртку, но не делая попытки отодвинуться. Она смотрела на сына, на его горящие глаза, на то, как он старается передать каждое мгновение, каждую деталь, и понимала: ради этого взгляда можно было на время отложить все вопросы.

Саша остался стоять, слегка опершись на спинку скамейки. Он не вмешивался, не пытался направлять разговор, просто был рядом — как молчаливая опора, которая не бросается в глаза, но даёт ощущение, что земля не уйдёт из‑под ног.

И в этот момент Арина вдруг осознала: она действительно не готова сейчас требовать объяснений. Не потому, что ей всё равно, а потому, что есть вещи, которые важнее разгадывания чужих тайн. Есть минуты, когда нужно просто сидеть, слушать, как ребёнок взахлёб рассказывает про клоунов и лошадей, и позволять себе верить, что в этом шуме и суете есть что‑то настоящее и правильное.

Она чуть наклонилась вперёд, оперлась локтями о колени и улыбнулась — не широко и радостно, а так, будто наконец позволила себе немного расслабиться.

— Ну, рассказывай дальше, — сказала она, глядя на Ромку. — Про шарик. Ты говорил, он укатился…

Ромка тут же подхватил эту фразу, снова закружился в своём рассказе, и на несколько минут весь остальной мир — с его загадками, недоговорённостями и тревогами — отошёл на второй план.

***

Вернувшись домой, Арина сразу отправила Ромку спать. За вечер он так наговорился, что силы у него окончательно иссякли: он уже едва удерживал голову, а глаза то и дело закрывались сами собой. Она помогла ему переодеться, подоткнула одеяло, посидела рядом, пока дыхание стало ровным и глубоким, и только убедившись, что он крепко спит, тихо вышла из комнаты.

Благо Комолов подвёз их до самого подъезда — иначе Арине пришлось бы тащить уже довольно тяжёлого сына на руках, а сил на это почти не осталось. Сама она устроилась на кухне за чашкой горячего чая. Спать не хотелось: тишина квартиры, которая днём казалась уютной, теперь будто подталкивала к тому, чтобы разложить по полочкам всё, что случилось за день. Стоило остаться в одиночестве, как все недоговорённости и странности снова навалились разом, требуя объяснений, которых не находилось.

«Серьёзно, — подумала она, отхлёбывая чай, — я совершенно ничего не понимаю. Выглядит как полнейший бред, но у меня же не настолько большие проблемы с психикой, чтобы видеть то, чего нет. Или я просто отказываюсь замечать очевидное?»

— Ты чего не спишь? — раздался голос Инны Михайловны. Она заглянула на кухню, слегка щурясь от света, и выглядела сонной — будто уже успела прилечь, задремать на какое‑то время и вышла из комнаты просто попить воды.

Арина бросила взгляд на часы и с удивлением осознала, что уже почти полночь. Время как будто проскользнуло мимо, пока она пыталась удержать в голове все детали этой странной встречи.

— Да так, — пробормотала она. — Засиделась немного.

Инна Михайловна слегка улыбнулась, подошла к шкафчику, достала вторую чашку и налила себе чаю.

— Ромка так быстро уснул, — сказала она мягко, садясь напротив.

Арина кивнула и провела кончиками пальцев по краю чашки.

— Да. Мы по дороге домой С… — она запнулась, словно язык сам не хотел произносить нужное имя, и быстро поправилась: — Комолова встретили с Настей. Ромка ей все уши прожужжал про представление, вот у него энергия и закончилась.

— Понятно, — отозвалась Инна Михайловна. — Как она там? Давно её уже не видела.

Гордеева внутренне содрогнулась. Слова матери прозвучали так естественно, будто в этой встрече не было ничего необычного. А значит, получалось, что и её мама тоже знала о существовании Насти. И от этого понимания поднимался новый вопрос, который Арина не сразу решилась задать.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, глядя в тёмное окно, где отражался свет кухни. — Настя в порядке.

Она помолчала несколько секунд и всё же заставила себя произнести:

— Кстати, она тебе никого не напоминает?

Инна Михайловна чуть нахмурилась, будто пыталась сравнить Настю со всеми, кого знала, потом пожала плечами.

— Да вроде нет. А должна?

От этого простого, спокойного ответа у Арины кольнуло внутри. Да неужели? Неужели мама не заметила стопроцентного сходства с собственной племянницей, пропавшей тридцать лет назад? С той самой девочкой Настей, чью фотографию она совсем недавно показывала дочери. Сходство было настолько очевидным, что казалось почти невозможным его не увидеть.

Арина хотела было сказать об этом прямо, вывалить всё разом: и про фотографию, и про то, как черты лица совпадали до мелочей. Но что‑то удержало её. Может, страх показаться нелепой, если окажется, что она просто накрутила себя. А может, нежелание тревожить мать воспоминаниями, которые и без того давались нелегко.

— Нет, ничего. — Она слегка тряхнула головой. — Показалось. Просто устала.

Инна Михайловна посмотрела на неё чуть дольше обычного, словно пыталась разглядеть за этими словами что‑то ещё, но не стала настаивать.

— Бывает, — согласилась она, отставляя чашку и немного потягиваясь. — Иди ложись. Уже поздно, а у тебя отпуск. Он для отдыха создан, если ты не знала.

Арина снова кивнула и улыбнулась максимально правдивой шутке.

— Сейчас пойду.

Когда Инна Михайловна ушла, Гордеева посидела ещё какое‑то время, глядя, как остывают последние капли чая, а потом медленно поднялась, выключила свет и пошла в комнату. В коридоре было темно, только из‑под двери в детскую пробивалась тонкая полоска света — ночник, который она оставила для Ромки. Подойдя ближе, она заглянула внутрь: сын спал, свернувшись калачиком, одной рукой обняв подушку.

Арина постояла так несколько минут, вдыхая едва заметный запах детского шампуня, и решила. Завтра она во всём разберётся. Или хотя бы попробует. А сейчас нужно просто дать себе право отдохнуть. Не зря же Саша старался.

Глава 18. Граница.

Несмотря на стойкое желание не просто уснуть, а полноценно выспаться, провалявшись в кровати до полудня и сбросив с себя весь накопившийся груз, Арина до начала третьего так и не смогла сомкнуть глаз. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как в подъезде хлопают дверью, как лифт перемещается сверху вниз и обратно, будто отсчитывая минуты, которые она никак не могла использовать по назначению.

А мысли были одни и те же: «Либо я схожу с ума, либо все вокруг пытаются отправить меня в психушку».

От Хвостова, с его вечными подколками и привычкой списывать любую нестандартную реакцию на нервы и глупости, подобное отчасти можно было ожидать. Но от мамы — точно нет. Инна Михайловна если и предлагала сходить к врачу, то осторожно, как предлагают тёплый плед в промозглый вечер, чтобы немного согреться. Комолов тоже будто всеми силами её оберегал и помогал: подвозил, выслушивал, не требовал больше, чем она могла дать. От него ожидать какой‑то подлянки, тщательно замаскированной под заботу, не хотелось. И именно эта искренность в его поведении делала картину ещё более нескладной. Если никто не играет против неё, не строит заговоров, значит, проблема внутри. Значит, это у неё с головой всё не в порядке.

Главной деталью, которая размывала границу реальности, стала Анастасия. В сознании Арины она существовала сразу в двух ипостасях: то Настя была её сестрой, пропавшей больше тридцати лет назад, — девочкой, чью фотографию мама недавно показывала. То она оказывалась дочкой Саши — и, что пугало сильнее всего, примерно того же возраста, в каком исчезла Настя из прошлого. Совпадение было настолько точным, что от него становилось не по себе: не просто похожая девочка, а будто один и тот же человек, перенесённый из одной жизни в другую.

Арина пыталась разложить это логически: может, мозг просто вытащил из памяти забытое и добавил в настоящее, чтобы что-то прояснить. Других объяслений не было, но чем больше она их искала, тем сильнее чувствовала, что логика здесь не помогает. Реальность будто расслаивалась, и между этими слоями проступали другие варианты, в которых всё могло быть иначе.

Понимая, что в подсознании сплелись две реальности и она уже не может уверенно отличить одну от другой, Арина пришла к выводу, который дался тяжелее всего: ей действительно стоит обратиться к врачу. Не потому, что она готова сдаться, а потому, что нужно вернуть себе способность ясно видеть. Как говорил Саша. Как до этого говорила мама. Их слова, сказанные в разное время, по одному поводу, теперь складывались в одно напоминание: помощь — это не признание слабости, а способ снова научиться стоять ровно.

Она повернулась на бок, подтянула одеяло, пытаясь укрыться не только от холода, но и от мыслей, что не желали утихать. Завтра нужно будет что‑то решить. Позвонить, записаться, просто сказать вслух: «Мне нужна помощь». Мысль об этом не приносила облегчения, но хотя бы давала ощущение, что она не плывёт по течению, а пытается взять управление в свои руки. Даже если пока это управление было шатким и неуверенным.

За стеной тихо посапывала Инна Михайловна, в детской ровно дышал Ромка, и от этого соседства, от ощущения, что рядом есть те, за кого она отвечает, становилось чуть спокойнее. Пусть она не может сейчас разобраться со всем сразу, пусть реальность пока ускользает, но есть вещи, которые остаются неизменными: семья, спокойная жизнь и необходимость утром встать, сварить кофе и сделать хотя бы первый, самый маленький шаг.

И Арина решила, что этим шагом будет звонок. Не завтра, так послезавтра. Когда появится хоть немного сил говорить о том, что пугает. А пока она просто лежала, смотрела в темноту и уговаривала себя: ещё немного. Ещё несколько минут, чтобы собрать мысли, чтобы дать себе право на эту слабость — на то, что сегодня она не обязана всё понимать.

***

— Мы его нашли.

Слова Питона ударили по нервам, как резкий разряд тока, и Джокер вылетел из квартиры, будто за ним гнались демоны. Торопливо щёлкнул замком, дёрнул ручку, проверяя, точно ли заперто, и, уже сбегая по лестнице, тихо выругался себе под нос. Руки подрагивали от злости и нетерпения.

Эта новость стала чуть ли не лучшей за последние несколько дней. Почти пять месяцев они всей командой шли по следу, проверяли десятки адресов, стучались в закрытые двери и выслушивали сомнительные отговорки. Саша уже начал привыкать к мысли, что этот ублюдок растворился в городе, как дым. Надежда потихоньку тускнела, но не гасла до конца — потому что ещё в самом начале Ворон чётко обозначил задачу: изловить всех, кто был причастен к похищениям на Охте. Правда, у самого Джокера личная мотивация была куда жёстче. Он хотел наказать тех, кто посмел тронуть Гордееву. За оскорбления и физическое насилие они бы и так получили сполна, но речь шла о похищении, о плане вывезти её за границу, о самой её жизни. Ворон прямо запретил рвать их на куски — и Комолов умел держать слово. Но это не значило, что он собирался сдать их полиции в идеальном состоянии.

Он обязательно передаст похитителей и их главаря в руки правосудия — это не обсуждалось. Но перед этим сделает так, чтобы эти люди надолго запомнили встречу с ним. Настолько попортит им шкурку, что, возможно, их не узнают собственные матери. Коробицын с Завьяловым, конечно, будут недовольны внешним видом «доставки» — для них важен был протокол, порядок, чистая папка с доказательствами. Но, может, и поймут. В их мире тоже бывали моменты, когда закон и справедливость шли не совсем параллельными дорогами.

Садясь в машину, Джокер чувствовал, как разгорается предвкушение. Исполнители, те, кто своими руками хватал, волок, запирал, — для него они были делом важным, но всё же вторым. А вот заказчик… Загадочный «Фрэнд», о котором не было известно ровным счётом ничего. Только это странное прозвище, которое звучало почти издевательски — как будто он нарочно выбрал что‑то безобидное, чтобы скрыть свою суть. Он связывался, давал задания, иногда даже намечал жертв, которых необходимо украсть. Холодный, расчётливый, осторожный — и оттого ещё более опасный.

Была ли среди таких «заказов» Арина? Комолов не знал. Но если была… Если этот Фрэнд сознательно выбрал её, зная, что она участковая, понимая, что это усложнит игру и поднимет ставки, — то это уже не просто преступление. Это был вызов. А вызовы Джокер не привык оставлять без ответа.

«Гелендваген» рванул с места, растворяясь в ночной темноте. Улицы, обычно забитые машинами, сейчас казались почти пустыми. На телефоне, брошенном на соседнее сиденье, высветилось «03:27». Время, когда нормальные люди спят, а у таких, как он, только начинается самая плотная работа.

Фрэнда удалось найти только благодаря Конюхову. Тот помогал Саше втайне даже от Рыжова. Очевидно, именно он и сообщил кому‑то из людей Джокера, где искать цель. И теперь Фрэнда держали на одном из старых складов, принадлежащих Ворону. Склад стоял без дела уже несколько лет, использовался только для таких вот «временных решений», когда нужно было где‑то спокойно поговорить с человеком, который не горел желанием идти на диалог.

До места Саша добрался за полчаса. Он не гнал бездумно, но и не терял ни секунды: выбирал маршрут так, чтобы объехать редкие патрули и камеры, держать скорость ровно на той грани, где не привлекаешь лишнего внимания, но при этом не теряешь времени. Затормозил между машинами Шрама и Питона, вылетел из салона, хлопнув дверью, и рванул к складу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Показывай, — бросил он Витале, едва успев переступить порог. Но тут же притормозил, заметив его напряжённый и даже какой‑то нервный вид, будто он сам не до конца верил в то, что сейчас произойдёт. — В чём дело?

— Сейчас поймёшь, — протянул Шрам, чуть помедлил, словно давая Саше шанс подготовиться к правде, и толкнул одну из дверей, за которой горел тусклый свет.

В помещении на стуле сидел связанный человек. Одежда на нём была порвана, на лице темнели свежие ссадины, руки туго стянуты за спинкой стула. Он не пытался дёргаться или угрожать — просто сидел, слегка наклонив голову.

Джокер узнал его мгновенно, и это тяжёло ударило, от чего сбилось привычное хладнокровие.

Он замер на пороге, позволяя себе несколько мгновений, чтобы уложить увиденное в голове. Перед ним был не просто очередной преступник, не безликий исполнитель, которого можно было допросить, получить нужные сведения и передать дальше по цепочке. Это был человек, на которого Комолов никогда бы не подумал — ни в контексте похищений, ни тем более в том, что он способен причинить вред Арине. Всё, что Саша знал о нём раньше, все сложившиеся представления теперь рушились, рассыпаясь на куски, и вместо них появлялось что‑то уродливое, несовместимое с прежней картиной.

— Твою мать, — не сдержался он. Голос прозвучал практически без эмоций, но в нём отчётливо проступила растерянность, которая у Джокера появлялась крайне редко. Он резко обернулся к Шраму, словно искал в его лице подтверждение, что это какая‑то ошибка, нелепая путаница, которую сейчас быстро исправят. — Вы вообще уверены, что это он?

Шрам коротко кивнул, не отводя взгляда.

— Да. Он его по номеру вычислил, — ответил Виталя, намеренно не называя имени Геры при Фрэнде. Обычная мера предосторожности: не светить источники, не давать лишних зацепок, если вдруг ситуация пойдёт не по плану. — Один из исполнителей разговаривал с ним по телефону, вот и смогли выйти на точку.

Джокер медленно качнул головой, словно пытался сбросить наваждение и вернуть себе привычную ясность мышления. Но ясность не возвращалась. Перед глазами всё ещё стоял этот человек — знакомые черты, тип поведения. И теперь всё это оборачивалось другой стороной, превращаясь в доказательство вины.

У Джокера увиденное просто не укладывалось в голове. И в этот момент в сознании вспыхнула одна единственная мысль, острая и безжалостная: «Если Арина узнает — её это убьёт».

Глава 19. Предатель.

— Даже ничего не скажешь?

Джокер отстранённо смотрел перед собой в невидимую точку, где всё ещё держалась прежняя, понятная картина мира, не испорченная этой новостью. Он пытался переварить реальность, подавить внутреннее отрицание, которое не давало ни думать, ни говорить. Слова застревали в горле, и на вопрос Фрэнда он даже не отреагировал — словно не услышал, хотя на самом деле слышал отчётливо.

С другими участниками похищений он разговаривал без малейшей жалости, держа их ровно на той грани, где страх делал их разговорчивыми. Для него они были мразями — и он не видел нужды скрывать это ни от себя, ни от них. Избивал, если ситуация требовала жёсткости, делал это без удовольствия, но и без угрызений совести: считал это частью работы, способом ускорить признание. А потом с таким же ровным, деловым спокойствием передавал их в руки полиции и отчитывался перед Вороном об успешно закрытой задаче.

С Фрэндом же всё оказалось иначе. Если в самом начале Саша горел желанием найти того, кто стоял за похищениями и торговлей девушками, чтобы предать его суду и отомстить за Гордееву, то сейчас от максимальной растерянности и искреннего недоумения у него буквально опустились руки. Это не укладывалось в привычные рамки: не получалось просто применить к нему ту же схему, что и к остальным. Хотелось одного — сдать его полиции, оформить всё по правилам, чтобы дальше с ним разбирались те, у кого на это есть полномочия. А потом как‑то аккуратно, подбирая каждое слово, рассказать всё Арине, заранее готовясь к её реакции: к истерике, к шоку, к тому, как её представление об этом человеке рухнет, утянув за собой части её прошлого и доверия к миру.

С другой стороны, Джокер отчётливо понимал: если провести с Фрэндом ещё немного времени наедине, то просто не сдержится. Начнёт бить и не сможет остановиться, пока у того не перестанет биться сердце.

— Так и будем… — вновь заговорил Фрэнд, растягивая слова, словно пытался нащупать уязвимое место и пробить тишину. Но в этот момент Саша немного пришёл в себя, встряхнулся и собрался, чтобы не сорваться. Он перебил, глядя на Фрэнда с ледяной яростью, в которой едва удерживались последние крупицы старания удержать себя в руках.

— Ты же наверняка знал, что Гордееву твои люди тоже схватили. Не мог не знать. Но при этом ничего не сделал? Или её ты тоже заказал, как и других?

Фрэнд усмехнулся с заметной издёвкой.

— Ты слишком сильно переживаешь за Арину, Джокер. С чего бы вдруг?

— О близких людях переживают, если ты не в курсе, — ответил он, пожалуй, впервые вслух признаваясь постороннему человеку, что Арина что‑то для него значит. Пусть это прозвучало грубо, но честно. Даже если их отношения, какими бы они ни были, в итоге окажутся такой же ошибкой, как и история с Солнцевой. Даже если они по-прежнему по разные стороны — это не отменяло того, что Арина была для него важна. И именно поэтому он не мог позволить Фрэнду уйти от ответа.

Тот снова усмехнулся, покачивая головой, будто участвовал не в серьёзном разговоре, а наблюдал за нелепой сценой, которая его слегка забавляла. Он не раскаивался и явно не боялся последствий, только пытался извернуться, хоть и наверняка понимал бессмысленность этого.

— Ну да, ну да. Переживают, заботятся. Конечно. Только наша Арина Ильинична отфутболит тебя так же, как и меня. И я почти тебе сочувствую… — Фрэнд сделал такое лицо, что, будь у него свободны руки, наверняка приложил бы их к груди в нарочито искреннем жесте. Только искренность была насквозь фальшивой и состроенной специально, чтобы уколоть посильнее.

Саша скрипнул зубами, но сдержался — не стал бросаться словами, которые только дадут Фрэнду повод считать, что он попал в цель. Сейчас важнее было не дать ему ни капли удовлетворения от того, что он сумел задеть.

— Тогда у тебя слишком идиотские способы добиться внимания любимой женщины. Просто убийственные. Шрам!

Дверь за его спиной распахнулась почти мгновенно, будто Виталя всё это время стоял вплотную, готовый среагировать на любой сигнал. Он появился на пороге с хмурой морщинкой меж бровей и собранным взглядом, без лишних вопросов: он ждал только указаний для дальнейших действий.

Джокер коротко кивнул в сторону Фрэнда.

— Тащите его в машину. А я пока ментам позвоню.

Пока Виталя вместе с ещё одним из людей Джокера подцепили Фрэнда и повели к выходу, Саша достал телефон. Он замер, глядя на светящийся экран и собираясь с мыслями, и спустя несколько долгих минут всё же набрал номер дежурной части.

Ему ответил знакомый сонный голос — усталый и раздражённый, как у человека, которого в очередной раз за ночь выдернули из приятного сновидения.

— Слушаю.

— Комолов, — обозначил себя Джокер, хотя и не сомневался, что его узнают и без лишних представлений. Голос он держал ровным, не напирал, но всё же давал понять, что необходимо отнестись к звонку серьёзно. — Из начальства кто‑нибудь на месте есть?

— Издеваешься? — ответили ему устало и недовольно, будто и в самом деле решили, что Саша шутит. — Четыре часа утра, нормальные люди ещё спят.

— Тогда надо, чтобы были, — чуть громче, но без перехода на крик произнёс Джокер. Не просьба — констатация факта, который нельзя игнорировать. — Мы поймали заказчика по делу о похищениях, где одной из жертв была Гордеева.

***

Когда чёрный Гелендваген остановился у здания РОВД, Саша ненадолго задержался в салоне, отмечая про себя, насколько быстро дежурный связался с начальством и доложил о случившемся. На парковке их ждал не только Коробицын с конвоем — даже Завьялов приехал и теперь стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, будто не мог найти себе места. Все осознавали — ещё немного, и дело будет раскрыто, а все виновные отправятся за решётку на очень долгие годы.

Саша дал короткий знак своим людям и первым вышел из машины. Остальные так и остались внутри, ожидая разрешения выйти и передать Фрэнда в руки полиции. Оказавшись на свежем утреннем воздухе, он быстро направился к майору с подполковником.

— Где он? — сразу шагнул к нему Завьялов, не тратя время на приветствия. Голос прозвучал с нетерпением, смешанным с ожиданием чего‑то важного.

— В машине, — ответил Джокер и качнул головой себе за спину.

— Тогда чего ждём? — не понял Роман Евгеньевич, слегка нахмурившись. — Выводите, нам его допросить надо.

— Погодите минуту, — остановил его Саша и снова почувствовал неуверенность, что не отпускала его с того самого момента на складе. Она не была связана с сомнениями в доказательствах — они были железными. Это было нечто другое: внутреннее неприятие самого факта, словно он до конца так и не поверил в новость о том, кто на самом деле всё это время называл себя «Фрэндом».

Коробицын удивлённо нахмурился, переводя взгляд с Джокера на машину и обратно.

— В чём дело? Вы его вырубили, что ли?

— Нет, сдержались, — ответил Джокер, не меняя выражения лица. Этим, пожалуй, он и привёл полицейских в ещё большее недоумение: от него подобные фразы без привычной усмешки слышать почти никому не доводилось. — Просто хочу кое‑что объяснить.

— Ну давай, рассказывай, — поторопил его Роман Евгеньевич и поймал на себе взгляд Саши, который говорил лишь одно: «Просто поверьте, даже если это покажется вам невозможным».

Сделав глубокий вдох, Саша заговорил, тщательно подбирая слова, чтобы изложить всё максимально чётко, без лишних деталей, но так, чтобы картина сложилась целиком:

— Предупреждаю сразу: ошибкой это быть не может. Когда мы только узнали о существовании Фрэнда, сразу вышли на человека из банды, который поддерживал с ним связь. Всё это время мы за ним следили с помощью… одного известного вам поисковика. В общем, этой ночью у них состоялся диалог, и в процессе этого диалога мы вычислили местонахождение Фрэнда с точностью до десяти метров. Как только мои люди получили информацию о точке, сразу приехали и схватили его. И, как дополнительное доказательство…

На последних словах он достал из внутреннего кармана пальто мобильный телефон, на экране которого при разблокировке появилась фотография Арины.

— В нём все переписки.

Завьялов с Коробицыным застыли, глядя на фото, и на несколько секунд вокруг будто стихли все звуки — привычный городской шум, дыхание, ветер. Первым в себя пришёл подполковник. Он медленно поднял голову и со злостью посмотрел на Джокера — не с обвинением, а с готовностью действовать, немедленно и жёстко.

— Давай его сюда. Хочу посмотреть в глаза этой мрази.

Саша кивнул и, обернувшись, махнул рукой своим людям. Шрам вышел с водительского места и шагнул к задней двери, распахивая её. Следом вышел Питон и выдернул за собой того самого человека, в чьё участие в этой истории без доказательств никто и никогда бы не поверил. Даже теперь, при свете фонарей и под взглядами полицейских, это не сразу укладывалось: приличный и почти честный человек, вдруг совершивший такое.

Посмотрев на полицейских, Джокер со внутренней усмешкой узнал в них себя. Недоумевающие, шокированные, полностью растерянные, они стояли, словно у них за секунду весь мир перевернулся и продолжал раскачиваться, не позволяя найти опору для устойчивости. Саша даже невольно подумал:

«Хорошо, что телефон им ещё не отдал, а то валялся бы сейчас на асфальте в раздолбанном виде».

— Это как же… — пробормотал Роман Евгеньевич, чья злость, только что горевшая в глазах, ушла на задний план, сменившись тяжёлым непониманием.

Коробицын дышал тяжело и глубоко, втягивая воздух так, словно каждым вдохом пытался удержать себя в рамках дозволенного. Словно сдерживался из последних сил, чтобы не подлететь к Фрэнду и не придушить его собственными руками — за похищенных, проданных и погибших девушек, за Арину и то, что ей пришлось из‑за него пережить, за то, с чем она не справилась до сих пор и что, возможно, ещё долго не сможет отпустить. Но вместо действий он с напускным спокойствием, выстроенным усилием воли, произнёс:

— Роман Евгеньевич, разрешите отвести его в отдел и допросить.

Подполковник в ответ только кивнул, но так и не смог ничего произнести. Его шок был куда сильнее, хотя именно Завьялов был тем человеком, кто всегда говорил всем «держись», «соберись», кто умел держать лицо даже в самых тяжёлых делах, подталкивал к действиям. Сейчас же эта привычная броня дала трещину, и он просто стоял, позволяя себе быть не твёрдым и непреклонным начальником, а обычным человеком, которому тяжело принять правду.

— Поверить не могу, — наконец произнёс Завьялов. — Неужели Гордееву тоже по его приказу похитили?

— Увы, — с тяжестью подтвердил Джокер и снова протянул подполковнику телефон, давая понять, что слова тут ничего не стоят без доказательств. — Об Арине там тоже есть переписки. И о похищении, и о вывозе.

Завьялов взял телефон, но не сразу стал искать сообщения — несколько секунд просто держал его в руке. Потом всё же опустил взгляд, пролистал диалоги и пробежался глазами по строчкам. На лице медленно проступила горькая ясность, когда последние сомнения рассыпались.

— Он ведь так долго её добивался, — тихо проговорил Роман Евгеньевич, будто разговаривал не с Джокером. — Столько делал для неё и её семьи. А потом просто взял и похитил?

Саша не стал спорить и не пытался подыскивать объяснения там, где их не было. Он знал, что любые теории сейчас будут звучать как оправдание, а оправданий тут быть не могло.

— Я бы мог притянуть за уши версию, что он хотел увезти её под прикрытием всех этих похищений, замаскировав под исчезновение просто одной из всех. Всё же и раньше этого хотел, только с согласия Арины. Но это никак не вяжется с тем, что он столько лет делал вид, что хочет её счастливой сделать. — Джокер глубоко вздохнул. — Ладно. С мотивами вы и без моих предположений разберётесь. У меня же осталось самое трудное…

Он не договорил, но Завьялов понял без слов. Кивнул с принятием задачи, которую никто из них не хотел бы брать на себя.

— Понимаю, — покачал головой он. — Нужно каким‑то образом сообщить Гордеевой, что она чуть не погибла из‑за отца собственного ребёнка.

Джокер поднял голову и посмотрел на небо. Оставалось только действовать: найти способ донести до Арины правду так, чтобы она смогла её выдержать.

Глава 20. Неприятная история.

К Гордеевой Джокер явился с самого утра — не с раннего, когда город ещё только просыпается и улицы кажутся непривычно тихими, а ближе к десяти, когда день уже уверенно набирал обороты. Доставив Дружинина в полицию и убедившись, что его передали в руки следствия, Саша вернулся к себе домой, но уснуть так и не смог. Все его мысли были полностью заняты Ариной: какие подобрать слова, чтобы рассказать ей столь неприятную правду. Он не сомневался, что она не поверит, если в лоб сказать, что её похищение и похищение десятков других девушек связано с отцом Ромки. Что именно Дружинин назвался «Фрэндом» и ступил на неправильную дорожку. Тот самый человек, который делал ей предложение, ради неё и сына переехал в Питер, хотел увезти их в другую страну ради хорошей и счастливой семейной жизни — теперь оказался в центре самой грязной и жестокой схемы, какую только можно было представить.

Гордеева была из тех людей, кто повидал многое и умел держать удар. Она вполне могла спокойно обозначить что‑то вроде «ничего удивительного и нового», если бы подобное произошло с другими. Саша даже мысленно слышал её голос: «Как бы близки вы ни были, вы никогда не можете знать наверняка, что в голове у другого человека». И в этом была горькая, неудобная правда: ты почти с лёгкостью способен принять подобное, если оно не касается тебя лично. Но сейчас касалось. Прямо и безжалостно.

Арина открыла дверь и посмотрела на него с лёгким удивлением, будто не ожидала увидеть его у себя на пороге в этот день, да ещё и с таким видом, будто он сам не до конца понимал, зачем пришёл.

— Привет… Неожиданно. Проходи, — сказала она, чуть отступая в сторону и освобождая проход.

Саша вошёл в квартиру, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится ощутимее. Он протянул ей коробку с корпусными пирожными, перетянутую тонкой ленточкой — такой обычно повязывали торты в магазинах. Он специально зашёл в кондитерскую по дороге, чтобы не приходить с пустыми руками. Конечно, пирожные не были способом сгладить будущий разговор, хотя где‑то в глубине души ему хотелось просто порадовать её хоть чем‑то, подарить несколько минут обычного тепла. Пусть даже эти минуты потом растворятся в том, что ему предстояло сказать.

Арина задержала взгляд на коробке, потом снова посмотрела на Сашу — уже чуть внимательнее, будто в этом маленьком жесте увидела что‑то большее, чем просто угощение.

— Спасибо, — тихо сказала она и, не став сразу открывать коробку, отставила её на тумбочку. — Ты какой‑то… не такой. Что‑то случилось?

Саша глубоко вдохнул, будто набираясь воздуха не для того, чтобы говорить, а чтобы выдержать сам момент, когда слова сорвутся с языка и уже не смогут быть взяты обратно. Он опустил взгляд, задержался на узоре паркета у себя под ногами, потом снова поднял глаза на Арину. В её взгляде не было страха, пока ещё не было — только насторожённое ожидание, готовность услышать что угодно, но точно не готовность принять самое худшее. И именно это делало предстоящий разговор ещё тяжелее.

Он понял, что тянуть долго не получится: каждая лишняя секунда молчания только растягивала напряжение. Нельзя было вываливать правду прямо здесь, в коридоре, где всё казалось слишком близким и личным. Ему хотелось, чтобы рядом не было ни стен, ни закрытых дверей, ни ощущения ловушки — чтобы у неё была возможность просто идти, дышать, смотреть куда‑то вперёд, а не упираться взглядом в его лицо, пытаясь угадать, что он сейчас скажет.

— Давай прогуляемся, — произнёс он ровно. — Мне надо с тобой поговорить.

Арина чуть нахмурилась. В глазах мелькнуло что‑то среднее между недоумением и предчувствием: она не испугалась, но уже поняла, что речь пойдёт не о какой‑то мелкой неприятности.

— Прогуляемся? — повторила она и после короткого кивка, подтверждающего предложение, кивнула в ответ. — Ладно. Сейчас только куртку накину.

Пока она отходила в комнату, Саша прикрыл глаза, давая себе ещё немного времени, чтобы собрать мысли в кучу. Он знал: скоро всё изменится. И ему оставалось только надеяться, что слова прозвучат не так разрушительно, как могли бы в замкнутом пространстве квартиры.

Всю дорогу до пустой аллеи Джокер молчал, хоть и замечал, как Арина нетерпеливо посматривала на него, ожидая, когда же начнётся разговор, из‑за которого он вытащил её из дома, оторвав от дел. Её взгляд то и дело скользил по его лицу, будто она пыталась угадать по мимике, что за новость он собирается ей сообщить, но Саша оставался непроницаемым. Он не спешил, понимая, что они ещё не добрались до подходящего места: того, где не будет ни чужих ушей, ни чужих взглядов, ни случайных прохожих, которые могут ненароком сбить с нужного пути.

Когда Гордеева поняла, что он ведёт её подальше от людей, она напряглась ещё больше — не резко и демонстративно, а так, как напрягаются, когда не знают, чего ждать, и держат себя в готовности к любому повороту. В осанке появилась собранность человека, привыкшего быть настороже. Ему даже показалось, что она в самом деле оценивает маршрут, прикидывая, успеет ли сорваться с места и убежать, если ситуация выйдет из‑под контроля. В другой ситуации он, пожалуй, даже посмеялся бы над этим, но настоящее не располагало даже к наигранному веселью: шутка сейчас прозвучала бы фальшиво и только добавила бы неловкости.

— Если ты хотел поговорить наедине, могли бы в комнате это сделать, — произнесла Арина, натянутая как струна. В тоне мелькнуло раздражение от неопределённости и того, что её выдернули из привычной обстановки и ведут куда‑то, ничего не объясняя.

— Там твои родные, — коротко прокомментировал Саша, не пытаясь ничего приукрасить. — Так что не самое подходящее место.

— И ты решил притащить меня в безлюдное место как маньяк какой‑то, — усмехнулась она, всё же идя рядом с ним и не пытаясь отказаться. Она явно пыталась вернуть себе контроль над ситуацией хотя бы через иронию.

Конечно, они оба прекрасно понимали, что это лишь способ немного сбросить напряжение, но всё же Джокеру показалось, что в этот момент Арина в самом деле видит в нём человека, который уводит её в тихое место, чтобы навредить без свидетелей. И от этого ему стало не по себе — не из‑за того, что она могла его бояться, а из‑за самого факта, что сейчас, перед тем как сказать главное, между ними встало недоверие, словно они вернулись в самое начало своих отношений, когда были больше врагами, чем просто людьми с противоборствующих сторон.

Хмыкнув, он покачал головой со спокойным отрицанием.

— Тебе и без меня маньяков в жизни хватает, — произнёс он на полном серьёзе. Не насмешка, а констатация факта, который они оба знали слишком хорошо.

Уходя всё дальше от оживлённых дорог, Саша всё сильнее ощущал её нервозность. Она не проявлялась очевидными способами — жестами, частыми оглядываниями, попытками держаться на расстоянии. Но он чувствовал её в едва заметных деталях: в том, как чуть жёстче стала её походка, как она время от времени слегка приподнимала плечи, будто готовясь к удару, как её взгляд скользил по пустым скамейкам и редким кустам, оценивая пространство. Аринина насторожённость не ускользнула от него — он слишком хорошо умел замечать такие вещи.

Когда рядом совсем не осталось людей, а шум города сменился далёкими голосами и шелестом ветра, он указал на одну из скамеек.

— Давай присядем.

Арина осмотрелась, словно и правда искала поддержки со стороны или пыталась вычислить подвох, просчитать, что именно он собирается ей сказать. Но всё же она села, опустившись на край скамьи, будто была готова в любой момент встать и уйти. И Джокер не стал бы обижаться, если бы она и правда так поступила.

Саша устроился рядом, но на небольшом расстоянии, давая Гордеевой пространство — не столько из вежливости, сколько из понимания, что сейчас любая попытка сократить дистанцию будет воспринята как давление. А он не хотел, чтобы она чувствовала себя загнанной в угол.

— Так о чём ты хотел поговорить? — спросила Арина, сунув руки в карманы куртки. Было довольно прохладно, и Джокер заметил, как она поёжилась.

Он немного помедлил, сделав глубокий вздох. Хотелось отложить этот момент, найти более мягкие слова, чем те, что уже сложились в мысленном сценарии. Но мягких слов для такой правды не существовало.

— По поводу того, что случилось летом.

Саша не стал упоминать ни похищение, ни аварию, ни спасение, но всё это было максимально очевидно и без дополнительных пояснений. Для них обоих лето было не просто временем года — оно стало точкой, после которой многое в их жизни пошло по иначе, и теперь ему предстояло добавить к этой картине ещё один неприятный штрих.

— Подозреваю, Марина тебе рассказывала, что я ищу людей, которые тебя и других девушек похитили, — продолжил Джокер, глядя на Арину немного серьёзнее, чем обычно. Конечно, он не обвинял Солнцеву в том, что она информирует Арину по делу, от которого ей как одной из жертв нужно держаться подальше. Гордеева и без помощи коллеги добралась бы до информации при большом желании, так что взваливать на кого‑то ответственность было бесполезно — да и незачем.

Арина же замялась, будто её Коробицын с поличным поймал, а не Саша просто высказал предположение.

— Я сама её попросила, — попыталась оправдаться она, хотя это было совершенно не обязательно. Гордеева вдруг почувствовала себя подростком, которого застали за чем‑то, что взрослые считают неуместным.

— Не сомневаюсь, — Джокер качнул головой, не давая этой неловкости разрастись. Он не собирался её ни в чём упрекать — сейчас важно было не разбирать, кто и что ей рассказал, а донести до неё суть. — Тогда ты, наверное, в курсе, что почти всех поймали. Один из похитителей сообщил, что главным у них был некто по кличке Фрэнд, и связь с ним поддерживал только один человек.

Арина нахмурилась, смотря немного в сторону от Саши, переваривая кусочек полученных сведений.

— Этого я не знала… — тихо произнесла она с лёгким потрясением от того, что часть истории, касавшаяся её напрямую, оставалась скрытой.

Джокер только качнул головой, никак это не комментируя. Знала ли об этом Марина — неизвестно. Может, до этой части она не добралась, потому Гордеевой ничего и не рассказала. Или просто решила не озвучивать, посчитав, что лишние детали только добавят тревоги. В любом случае сейчас это не имело значения.

— Фрэнд занимался документами для переправки девушек через границу, а также подбирал тех, кого именно нужно было похитить, — продолжил Саша, тщательно подбирая слова, чтобы не звучать излишне сухо, но и не нагнетать. Он хотел, чтобы она услышала факты, а не эмоции.

Арина вздрогнула и перевела взгляд на Джокера —движение резкое, словно её внезапно ударили по самому уязвимому месту.

— Так… моё похищение не было случайным? — спросила она, и голос дрогнул.

— Не было, — неохотно подтвердил Комолов. Он не хотел произносить эти слова, но и скрывать правду не собирался — всё же именно ради этого он и вытащил её из дома. — Он прекрасно знал, кто ты, и выбрал тебя. Возможно, решил, что его всё равно не поймают. Но мы его нашли.

Глаза Гордеевой широко распахнулись — она была поражена не только тем, что Джокер разобрался с делом раньше полиции, но и тем, что это вообще случилось. Она осознала, что всё это время была не просто жертвой обстоятельств, а конкретной целью. И одновременно во взгляде читалась другая эмоция — облегчение от того, что есть тот, кто помог докопаться до истины.

— Как? — выдохнула она, будто этот единственный слог вместил в себя все вопросы, которые она не могла сформулировать.

— Конюхов помог, — коротко ответил Саша. — Пока Фрэнд вёл переписку со своим человеком, за которым мы наблюдали, Конюхов его и отследил.

Арина отвела взгляд и невесело усмехнулась от горькой иронии.

— Фрэнд… Что же это за «Друг» такой, если подобным занимается? — произнесла она, пытаясь понять, как в одном коротком прозвище может уместиться столько лжи и жестокости.

— Тут дело скорее в фамилии, — пояснил Джокер. — Хотя, было бы слишком палевно, если бы он выбрал полную форму.

Глубоко вздохнув, Гордеева покачала головой, словно в попытке вернуть себе способность мыслить ясно.

— Так и… что это за человек? — снова посмотрела она на Сашу с необходимостью понять, с кем она имела дело, и кто стоял за тем кошмаром, который она пережила. — Кто‑то из бывших уголовников?

«Скорее просто из бывших», — подумал Джокер, имея в виду не криминальное прошлое, а то, что этот человек был тем, кому можно доверять. Но вслух этого не произнёс, потому что шуткам в их разговоре места не было.

— Нет, — произнёс он. — Насколько знаю, к криминалу он вообще никогда причастен не был. И… тебе не понравится, что я скажу.

— Мне всё это вообще не нравится, так что вряд ли станет хуже, — ответила Арина со смирение человека, который уже приготовился к худшему и просто хочет, чтобы всё поскорее закончилось.

— Станет, — уверенно и огорчённо сказал Саша. Он не пытался смягчить удар, не искал обходные формулировки, прекрасно понимая, что любые попытки сгладить углы только добавят фальши в и без того невыносимую правду. И он озвучил то, что оттягивал до последнего: — Это Дружинин.

На несколько секунд между ними повисло тяжёлое молчание. Ветер в кронах деревьев будто стал громче, подчёркивая тишину. Джокер ожидал, что Арина воспримет его слова как-то, чего просто не может быть. Он бы и сам, скорее всего, так подумал, не будь у него на руках доказательств, которые не оставляли ни малейших сомнений в причастности Дружинина. Ожидал и того, что она вскочит со скамейки, бросит ему в лицо что‑нибудь резкое — банальное «больше не смей об этом говорить!» или «не подходи ко мне!» — и уйдёт, не оглядываясь.

Но Гордеева, застывшая на это время, показавшееся Саше вечностью, вдруг издала короткий, неестественно звонкий смешок. А затем разразилась хохотом, закрывая лицо руками, будто пыталась спрятать за этим смехом всё то, что не могла вынести.

— Плохая шутка, — сказала Арина, немного успокоившись, — ты можешь лучше.

Только Саша прекрасно видел, что ей ни капли не весело. Он хорошо знал, как иногда выглядит истерика — не крики и не слёзы, а судорожная попытка выдать невыносимое за нелепое. Видел, что защитная реакция, когда мозг отказывается принимать реальность. Он понимал, что Гордеева просто не может поверить в то, что отец её сына заказал её похищение, что он вообще стоял за всем этим кошмаром.

Саша всё видел и всё понимал. Особенно то, что в данный момент именно он причиняет ей боль. Не Всеволод Дружинин, сделавший то, что сделал, а сам Джокер — тот, кто принёс весть, положил её перед ней, как предмет, который невозможно не заметить. И от этого ему становилось только тяжелее: он чувствовал себя тем, кто наносит удар, хотя хотел лишь избавить её от неизвестности. Но другого выхода просто не было — она имела право знать, даже если эта правда ломала её изнутри.

А смех Арины постепенно стих, сменившись тихими, сдавленными всхлипами. Она опустила руки, и по её щекам потекли слёзы. В действительности слова Саши она шуткой не считала. Ужаснейшей ошибкой — возможно. Трагическим недоразумением, которое вот‑вот рассеется, — может быть. Но не шуткой.

Она медленно покачала головой.

— Не может быть, — прошептала она, глядя мимо Саши в пустоту аллеи. — Он ведь… он столько всего делал. Для меня. Для Ромки. Как он мог…

Саша не стал сыпать сухими формулировками и пытаться свести всё к протокольным фразам. Он понимал: никакие «установленные факты» сейчас не заглушат то, что творилось у неё внутри.

— Я не знаю его мотивов, — произнёс он. — Но ваши со всем разберутся.

Арина резко вскинула голову, и в её взгляде мелькнула решимость, которая появляется, когда боль уступает место необходимости что‑то сделать.

— Мне надо с ним поговорить, — бросила она и подскочила со скамейки, явно намереваясь прямо сейчас ехать в РОВД и требовать у начальства встречи с Дружининым. В её порыве явно чтталась потребность услышать объяснение, которое смогло бы вернуть всё на свои места.

Джокер быстро поднялся следом и не раздумывая схватил её за руку, моментально останавливая, не давая сделать и шагу.

— Арин, ты же и сама понимаешь, что тебя к нему не пустят, — сказал он спокойно. — В этой ситуации ты не участковая. Ты потерпевшая.

Она замерла, будто только сейчас осознала, что её привычный рычаг — звание, опыт, право задавать вопросы — здесь не сработает. Арина почувствовала самое ненавистное чувство — беспомощность: когда от неё ничего не зависит, когда решения принимают другие, а ей остаётся только ждать.

— Но я должна что‑то сделать! — почти выкрикнула она с отчаяние. — Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто‑то там будет разбираться! Я хочу сама выяснить правду у него! Пусть скажет мне в лицо, почему он всё это делал!

Голос её сорвался, и вместо слов вырвался сдавленный всхлип. Слезы хлынули сильнее, обжигая щёки, размывая очертания аллеи и фигуры Саши. Истерика накатывала волнами: Арина дёргала рукой, пытаясь вырваться из его хватки, но ноги дрожали, а тело становилось чужим, непослушным.

— Пусти! — крикнула она, но тут же сама вцепилась в его рукав. — Я должна… я должна всё сама…

Саша, не колеблясь ни секунды, крепко обнял её, становясь опорой. Он не шептал пустых обещаний, не твердил, что «всё будет хорошо» — он знал, что сейчас такие слова прозвучали бы как издевательство.

— Не должна. Позволь другим во всём разобраться. Ты обязательно узнаешь всё, что захочешь, клянусь. А сейчас позаботься о себе. Или дай о себе позаботиться.

Арина, продолжая плакать, судорожно вцепилась в его пальто, сжимая так, что побелели костяшки. Она уткнулась лицом ему в плечо, пряча слёзы, и рыдания стали тише, но не прекратились — теперь они шли изнутри, тяжёлые, горькие, выталкивающие из груди всю ту боль, которую она до этого пыталась держать в себе.

— Он обещал… — прошептала она сквозь слёзы. — Обещал, что защитит нас… что Ромка будет в безопасности… Как он мог всё это делать и при этом смотреть мне в глаза?

Саша только крепче прижал Арину к себе, давая возможность выплакаться, выпустить тяжесть, которая давила на грудь и мешала дышать. Он молчал, понимая, что никакие слова сейчас не заменят простого ощущения, что рядом есть кто‑то, кто не отвернётся.

Постепенно её хватка ослабла, пальцы разжались, но она не отстранилась — напротив, будто нашла в его молчании опору, которой так отчаянно искала. Ветер по-прежнему шевелил листву, где‑то вдалеке проехала машина — город жил привычной жизнью, но здесь, на пустой аллее, для Арины существовали только несколько метров пространства и человек, который не отпустил её в момент, когда земля ушла из‑под ног.

Глава 21. Очертания.

Несмотря на то, что кое‑как ему удалось успокоить Гордееву после новости, вызвавшей у неё очень сильное потрясение, она всё ещё была не в том состоянии, чтобы нормально взаимодействовать с семьёй. Любой неловкий взгляд, любая заминка в ответе на самый простой вопрос — что‑то обязательно выдало бы её, и тогда волна вопросов от матери спровоцировала бы новую истерику. Саша не хотел этого. Ему нужно было дать ей хотя бы несколько часов, когда никто не будет требовать от неё объяснений.

Размышляя, что делать дальше и как помочь Арине прийти в себя и принять отвратительный факт того, что Дружинин оказался одной из самых главных тварей её жизни, Саша решил, что для начала ей нужно принять успокоительное и немного поспать. Он не держал дома аптечку с набором седативных, но в бардачке машины нашлась одна таблетка, оставшаяся ещё с тех времён, когда он сам пару ночей подряд почти не спал из‑за бесконечных выездов. Арина приняла её без возражений, даже не спросив, что это, просто поднесла к губам, запила водой и опустила голову.

«Сон — лучшее лекарство», — мысленно повторил он фразу, которую слышал десятки раз за жизнь. Джокер хоть и сомневался, что в случае с Гордеевой это сработает, но решил попробовать. Везти её в гостиницу казалось немного странным, да и лишняя суета с заселением, вопросами администратора и оформлением документов сейчас была бы только помехой. Вот и остановил выбор на своём доме.

Сама же Арина моментально согласилась, вяло качнув головой — Саша даже не был уверен, что она до конца осознала, что он предложил, полностью погружённая то ли в принятие, то ли в отрицание правды. В её взгляде была лишь пустота, появляющаяся, когда перестаёшь сопротивляться обстоятельствам и просто позволяешь другим принимать за тебя решения.

К моменту, когда машина остановилась у многоэтажки, Арина уже дремала. Её голова чуть склонилась набок, дыхание стало ровным и глубоким, а плечи, до этого напряжённые, наконец расслабились. Аккуратно, насколько это было возможно, Джокер достал её из машины, придерживая за спину и под колени. Она не открыла глаз, только дёрнула бровями, хмурясь, и снова расслабилась.

Квартира на одиннадцатом этаже встретила их тишиной и теплом, ярко контрастировавшим с холодным октябрьским днём. Ветер на улице гудел в щелях, швырял сухие листья по тротуарам и заставлял прохожих кутаться в шарфы, а здесь воздух был неподвижным и спокойным. Гордеева проснулась от хлопка двери, закрывшейся за спиной Саши, но практически моментально вновь уснула.

Джокер отнёс её в спальню, осторожно опустил на кровать и, стараясь не тревожить, кое‑как стянул ботинки и куртку, чтобы ей было удобно лежать. Потом укрыл одеялом и ненадолго задержался у кровати, глядя, как её лицо во сне теряет напряжённую складку между бровями, ставшую больше за последнее время.

Выйдя из комнаты, он прикрыл дверь немного и постоял в коридоре, прислушиваясь к тишине. Потом прошёл на кухню, поставил чайник и сел на стул, поставив локти на столешницу. Он не собирался ложиться спать — просто посидит, подождёт, пока чайник закипит, потом сделает себе крепкий чёрный чай без сахара и…

Слух поймал вибрацию телефона, и Джокер тут же обернулся. Не его. Звук шёл из коридора, из кармана куртки Арины.

— Твою ж… — тихо выдохнул он, вставая и быстрым шагом направляясь к вешалке.

Он быстро достал телефон из кармана куртки. На экране высветилось «Мама», и Саша замер, чувствуя лёгкую неуверенность. Конечно, он успел наладить отношения с Инной Михайловной — не до дружеских, но до товарищеских точно, ради помощи и поддержки Арины. Они не раз обсуждали, как лучше подстраховать Гордееву, как не дать ей сорваться, когда становилось совсем тяжело. Но всё же он не был уверен, что она правильно поймёт тот факт, что Гордеева сейчас спит в его квартире.

Впрочем, он ведь мог не вдаваться в подробности. Пусть Арина сама решит, когда и что рассказать маме и сыну. Ему не хотелось лезть не в своё дело, не хотелось, чтобы потом Арина злилась, что он слишком много болтал, будто пытаясь решать за неё. Выдохнув, Саша ответил на звонок:

— Здравствуйте, Инна Михайловна. Это Саша Комолов. Я попозже Арину домой верну. Она сейчас спит, — шёпотом произнёс он, на пару секунд заглянув в спальню, чтобы убедиться, что Гордеева не проснулась. Он осторожно прикрыл дверь, стараясь не скрипеть петлями. Задержал руку на ручке ещё на пару секунд, проверяя, надёжно ли та встала на место, и только потом отступил на шаг, чтобы не потревожить тишину, в которую погрузилась Арина.

— Саша… А почему она у тебя? Что‑то случилось? — голос Инны Михайловны стал заметно встревоженным и тоже тихим, может, из‑за того, что рядом был Ромка.

Саша прикусил губу, подбирая слова так, чтобы не соврать, но и не вывалить всю правду. Он не любил врать тем, кто заслуживал хотя бы немного уважения. Но и выкладывать всё по телефону, когда за стеной спит Арина, он не собирался.

— Извините, не могу подробно объяснить, а то Арина меня прибьёт за то, что слишком много болтаю, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Пусть пока поспит. А потом сама расскажет, когда будет готова.

В трубке повисла короткая пауза — Инна Михайловна явно пыталась оценить, насколько серьёзной была ситуация, стоит ли давить или лучше довериться тому, кто сейчас был рядом с Ариной.

— Ладно, — наконец тихо сказала она с вынужденным принятием: она доверяла Саше даже больше, чем достаточно для того, кто вращался в тех кругах, где обычные правила не работали. — Только… если вдруг станет хуже, сразу звони. И пусть она не тянет, если ей нужна помощь.

— Обязательно, — коротко ответил Джокер. — Я за ней присмотрю.

Он нажал кнопку отбоя, положил телефон обратно в карман куртки Арины и на глубоко вздохнул, опустив голову. Он знал, что Инна Михайловна не до конца ему верит — и правильно делает. Он и не ждал слепого доверия. Но сейчас ей хватило того, что он не стал прятаться и придумывать нелепые отговорки, а честно дал понять: Арина в безопасности, и он не отпустит её, пока она сама не будет готова встать на ноги.

Саша снова посмотрел в сторону спальни, потом перевёл взгляд на чайник — вода бурлила, стекло подсвечивалось приятным зелёным светом. Он не стал торопиться с чаем. Сначала нужно было ещё раз пройтись по мыслям, разложить всё по полочкам: что уже сделано, что ещё предстоит. Джокер не собирался стоять в стороне. И сейчас, когда Арина спала за стеной, он чувствовал ответственность не как долг, а как личный выбор: он ввязался в это, и теперь будет держать ситуацию под контролем, даже если для этого придётся балансировать между своими связями и её репутацией, между правдой и тем, что лучше было бы пока оставить в тени.

***

— Тётя Арина, тётя Арина… — услышала Гордеева тихий голос сквозь сон.

Первое время было спокойно: таблетка подействовала быстро, и Арина провалилась в сон без сновидений — глубокий, вязкий, словно высасывающий из тела всё напряжение. Но потом в эту успокаивающую пустоту прорвались мысли о Всеволоде, о его причастности к её бедам и событиям, что месяцами подпитывали её ночные кошмары. И покой закончился, сменившись ощущением, что она снова стоит на краю обрыва, а выбраться самостоятельно не получается.

Только настойчивый голос, пробивавшийся сквозь тьму, помог вынырнуть.

Арина распахнула глаза и сделала глубокий вдох, чувствуя, как из уголков глаз к вискам катятся слёзы. Она не сразу поняла, где находится: комната была чужой, но не враждебной — тёплой, с приглушённым светом ночника, запахом чего‑то карамельного и мягкостью одеяла.

— Тётя Арина, у вас всё хорошо? — снова раздался взволнованный детский голос.

Гордеева повернула голову. Рядом с ней на кровати сидела девочка — Настя. В первый миг сознание подбросило нелепую мысль: то ли дочка Комолова, то ли призрак её собственной сестры из безумно далёкого прошлого. Но уже через секунду Арина поняла: это просто ребёнок, живой и настоящий, в пижаме с единорожками, с двумя косичками, лежащими на плечах, и с тревогой во взгляде.

— Всё в порядке, — ответила Арина, натянуто улыбнувшись, и быстро смахнула слёзы, стараясь не показывать, насколько ей тяжело. Она неосознанно протянула руку к Насте и заправила прядку волос ей за ушко — жест, вырвавшийся сам собой, ведь так же Гордеева поправляла волосы Ромке, когда он не мог уснуть.

Настя в этот момент не была ни призраком, ни совпадением. Она была просто девочкой, которая испугалась чужих слёз и пришла проверить, всё ли в порядке.

— Я тебя напугала? — тихо спросила Арина, старательно придавая голосу спокойствие, чтобы не добавить ребёнку тревоги.

Настя покачала головой, но как‑то не совсем уверенно, будто она сама не знала, правильно ли поступила, что пришла сюда.

— Нет. Просто я услышала, как вы плачете, а папы дома нет, — прошептала она, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы.

Гордеева тут же осмотрелась, лишь сейчас до конца осознав, где находится. Она вспомнила: днём сама согласилась поехать к Комолову, потому что не могла вернуться домой — ноги не держали, а в голове гудело от обрушившейся правды. За окном было очень темно и почти тихо — значит, уже глубокая ночь. Неужели она проспала столько времени?

— А… куда папа ушёл? — спросила Арина, медленно подтянувшись на руках, чтобы сесть.

Настя качнула головой в сторону окна.

— Там дедушка приехал, и папа вышел поговорить. Наверное, скоро вернётся.

Гордеева тоже перевела взгляд к окну, хотя с такого расстояния, да ещё с одиннадцатого этажа, ничего бы не смогла рассмотреть. Но она сразу поняла, что приехал именно Ворон. При этом Арине показалось довольно странным, что Ворон приехал сам, а не вызвал Джокера в офис или посёлок — на место, где обычно и происходили все их серьёзные разговоры. Но она тут же осознала, что мысль эта чрезвычайно глупая: у Саши дочка, на дворе наверняка уже за полночь, как же он оставит её одну? Да и не повезёт же Настю с собой посреди ночи только ради встречи с Вениамином.

От Насти мысли метнулись к Ромке. Как он там? Как мама? Она ведь даже не предупредила, что идёт на прогулку с Сашей, и уж тем более не сказала, что поедет к нему. В груди неприятно кольнуло настойчивое чувство вины, как напоминание, что, пока она пыталась справиться с собственной болью, другие продолжали жить, не зная, где она и что с ней.

Волнение отразилось на лице Гордеевой, она не успела его спрятать. И Настя словно мысли её прочитала.

— Папа поговорил с Инной Михайловной и рассказал, что вы у нас, — тихо сказала она. — Он сказал, что вы устали и будете спать. И что он потом вас привезёт.

Арина замерла, переваривая простые, но очень важные слова. Значит, мама знает. Ромка не переживает, не ждёт её звонка. Внутри стало немного легче — достаточно, чтобы можно было снова сделать глубокий вдох и не чувствовать, что мир разваливается на части.

— Спасибо, что сказала, — тихо произнесла Арина и попыталась улыбнуться, чтобы Настя не видела, как дрожат уголки губ. — Прости, что я тут… разбудила тебя своими слезами.

Настя слабо пожала плечами, будто это вообще не имело значения.

— Ничего. Я всё равно не спала. Когда папа ушёл, стало неуютно, — призналась она, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы. Она не жаловалась и не пыталась вызвать к себе жалость — просто сказала как есть.

Арина молча кивнула. Ей хотелось сказать что‑то правильное, взрослое, такое, что сразу бы сняло у Насти чувство неловкости и пустоты, но нужные слова не находились. Вместо этого она просто протянула руку и легонько коснулась Настиного плеча — не обняла, а именно коснулась, чтобы показать: это не пустяк.

— Понимаю, — сказала Гордеева без лишней мягкости, которая иногда звучит как снисхождение. — Когда кто‑то уходит, даже ненадолго, тишина будто становится громче.

Настя подняла на неё глаза, и в них мелькнуло что‑то вроде облегчения — будто ей было важно, что её слова признали: да, неуютно, да, тревожно, и в этом нет ничего стыдного.

— А потом я услышала, как вы плачете, — тихо добавила она. — И мне стало ещё страшнее. Я подумала: вдруг вам очень плохо, а папы нет, и я должна что‑то сделать.

У Арины сжалось сердце. Она вспомнила, как в детстве сама боялась ночных звуков, как прислушивалась к шагам в коридоре, пытаясь угадать, всё ли в порядке с теми, кто ей дорог. И как редко взрослые замечали эту тревогу, списывая её на капризы или на то, что «просто привиделось». Возможно, будь рядом с ней старшая сестра, было бы легче — кто‑то, кто просто посидел бы рядом в темноте и сказал: «Я тут, ничего не случится».

— Ты всё правильно сделала, — сказала она, глядя Насте прямо в глаза, чтобы та точно поверила. — Если страшно — лучше не оставаться одному. И ты молодец, что не стала сидеть и ждать, а пришла. Мне правда стало легче, когда я тебя увидела.

Настя улыбнулась краешком губ, постепенно переставая бояться.

— Тогда давайте пить какао, — предложила она. — Папа недавно купил, там ещё много осталось. Он сказал, что я могу пить, сколько хочу.

Арина широко улыбнулась. Казалось, какао в полночь было самым идеальным решением. Он бы не стёр случившееся, но подарил пару минут тишины, чтобы перевести дух.

— Давай, — кивнула Арина. — Ты пока доставай всё, а я сейчас подойду.

Настя быстро слезла с кровати и убежала из отцовской спальни на кухню — лёгкая, стремительная. В коридоре мелькнули косички, потом хлопнула дверца шкафа, звякнула посуда, и через мгновение донёсся её голос:

— Кастрюльку я нашла! И ложку! Сейчас всё будет!

Арина вышла следом и остановилась в дверном проёме, оглядывая пространство. Гостиная плавно переходила в кухню, посередине высился просторный остров с гладкой столешницей, рядом стояли высокие стулья — Настя наверняка забиралась на них с трудом. На стене висели часы с тихим ходом, на полках — пара десятков книг в строгих обложках и столько же детских, на холодильнике — магниты из разных городов и стран, на одном из которых надпись: «Воплощай мечты в реальность». Уютно, чисто, со вкусом. По одному лишь этому пространству становилось понятно: хозяин квартиры не гнался за показной роскошью, но умел обеспечить комфорт, чтобы людям рядом было спокойно.

Настя уже стояла у плиты, деловито наливала молоко из коробки в кастрюльку.

— Тут главное не кипятить, — пояснила Настя, будто это был самый важный секрет во вселенной. — Папа говорит, если закипит — будет невкусно. Надо греть, пока не станет горячим, и всё время мешать.

Арина не стала поправлять и брать инициативу на себя. Вместо этого она подошла к шкафу, достала две чашки, поставила их на стол, нашла ложки и выложила на блюдце пару печений — не потому, что хотелось есть, а потому, что к какао всегда хочется чего‑то сладкого, даже если нет аппетита. Простые действия помогали не думать о том, что творится внизу, у подъезда, где Саша сейчас говорил с Вороном.

— А можете ещё одну чашку достать? — попросила Настя, на пару секунд обернувшись от плиты. Её глаза были сосредоточены, но в них уже не было тревоги. — Вдруг папа тоже захочет, когда вернётся. А дедушка какао не пьёт. Он, когда приходит, сразу чайник ставит и заваривает чёрный чай. Он только крепкий пьёт и без сахара. А я без сахара не люблю, мне так не очень вкусно.

Арина молча достала третью чашку и поставила её рядом с остальными. Мысль о том, что Саша вернётся и, возможно, возьмёт эту чашку, странным образом придавала происходящему весомость: словно этот предмет на столе был знаком, что его ждут.

— Ты молодец, — сказала Арина, не желая отвлекать Настю от пузырьков, которые нельзя пропустить. — Так внимательно всё делаешь. У тебя уже почти как у взрослого получается.

Настя чуть покраснела от похвалы, но не оторвала взгляда от молока.

— Папа говорит, что я уже большая, — пробормотала она, водя ложкой по кругу. — И что надо уметь делать какао себе и другим, чтобы стало теплее.

У Гордеевой сжалось сердце. Она подумала о том, как странно устроена жизнь: в одних домах детям говорят, что они должны быть сильными и самостоятельными, а в других — что им вообще не нужно знать, как устроен этот мир. И где‑то посередине, в этой квартире на одиннадцатом этаже, росла девочка, которая уже понимала: забота — это не громкие слова, а кастрюлька на плите и умение не кипятить молоко, чтобы не испортить вкус.

— У тебя очень хороший папа, — тихо и с искренней улыбкой произнесла Арина. Фраза прозвучала ровно, как факт, который нельзя оспорить.

Ещё недавно она вообще не могла назвать Комолова хорошим человеком. Тот, кто совершил очень много плохого, априори не может быть хорошим или хотя бы нормальным — так она думала раньше. Но сейчас, глядя на девочку, которую он воспитывал, на то, как он относится к самой Арине — не бросает, не отмахивается, а реально помогает, спасает, прикрывает, когда это нужно, — на эти простые слова, которые Настя повторяла как выученный урок доброты, Гордеева осознала, что с самого начала оценила всё не так, как следовало. Что и бандит может быть надёжным, добрым и отчасти правильным. Не в смысле закона, а в смысле того, что держит слово и не предаёт тех, кто рядом.

А может, она поняла это ещё тогда, когда он впервые предложил ей помощь — не как один из вариантов, а как единственный. Протянул руку, подставил плечо, как один из немногих, но ставший одним из самых ценных. И сейчас, когда он говорил с Вороном, это было продолжением того же самого: Джокер не убегал, не прятался, не скидывал ответственность. Он просто делал то, что должен, чтобы в этой квартире кто‑то мог верить, что всё будет нормально.

— Да, — подтвердила Настя, не поднимая глаз от кастрюльки, но с такой интонацией, будто защищала самое дорогое. — И я его очень люблю. Он со мной играет, помогает делать уроки и никогда не ругается. Даже когда я что‑то проливаю или забываю. Поэтому я хочу, чтобы он мной гордился.

Арина молча кивнула. Ей не хотелось говорить громких слов, обещать, что папа обязательно будет гордиться. Она просто взяла ложку, тихо постучала ею о край блюдца, привлекая внимание, и кивнула на третью чашку, которую они оставили для Саши.

— Знаешь, — спокойно сказала она, — иногда гордость — это не про пятёрки, а про то, что ты сейчас делаешь. Готовишь какао, думая, что папа тоже захочет, и ставишь для него чашку. Он это заметит. Обязательно.

Настя улыбнулась, радуясь, что справляется.

Когда на поверхности молока появились первые мелкие пузырьки, девочка тут же сняла кастрюльку с плиты. Движения стали чуть увереннее, будто теперь она точно знала, что делает всё правильно. Она аккуратно разлила горячее молоко по чашкам, добавила какао, старательно размешала каждую и поставила одну перед Ариной. Третью чашку она чуть подвинула дальше от края стола — так, чтобы она стояла по центру, специально для папы.

— Вот, — тихо сказала Настя, снова опустив взгляд. — Теперь можно пить. Тёплое помогает.

Арина обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно проникает сквозь кожу, разгоняя внутреннюю дрожь, что не отпускала с самого утра. Она сделала маленький глоток — какао оказалось чуть сладковатым, с лёгкой горчинкой, совсем не таким, как она привыкла, но именно поэтому оно казалось таким, каким о должно быть.

— Вкусно, — сказала Арина, и это тоже было правдой.

Настя наконец подняла глаза и улыбнулась — так, как улыбаются, когда сделали что‑то важное.

Они посидели несколько минут в тишине, нарушаемой только вялым шумом города за окном и тихим стуком ложки о край чашки, когда Настя мешала какао, чтобы не осела пенка. И Арина почувствовала, что может дышать. Дышать так, чтобы хватало воздуха на следующий шаг, на новый день, и на то, чтобы потом встать и сделать то, что нужно.

А ещё через несколько минут щёлкнул замок, открылась и закрылась входная дверь. Арина обернулась и увидела Сашу, вошедшего в квартиру. Лишь на долю секунды она смогла поймать хмурое и усталое выражение его лица — тяжесть разговора с Вороном и напряжение оставили свой отпечаток. Но оно моментально изменилось: усталость уступила место удивлению, а удивление — лёгкой, чуть кривой ухмылке, в которой было столько привычного и узнаваемого, что у Арины отлегло.

— А вы чего не спите? Ночь на дворе, — сказал он, словно это был самый естественный упрёк, какой только можно было произнести.

— Мы какао решили сделать, — ответила Настя, с широкой улыбкой покачивая ножками. Она выглядела как человек, совершивший нечно очень важное. — И тебе тоже сделали. Будешь?

— Буду, конечно, — без раздумий ответил Джокер. Он оставил ботинки у входа, повесил куртку на крючок и прошёл на кухню. Прежде чем сесть на стул рядом с дочерью, он обнял её со спины и чмокнул в макушку. — Спасибо, золотце, — тихо сказал он, и значило куда больше, чем обычная благодарность за какао. Признательность за то, что она не растерялась и сумела удержать спокойствие, пока он разбирался с делами, от которых у взрослых сжимаются челюсти.

Глава 22. Очередное «интереснейшее» дело.

Раньше Арина ни за что в жизни бы в этом не призналась — ни себе, ни другим. Даже мысль о том, что присутствие Джокера может её успокаивать, казалась абсурдной и предательской по отношению к собственным принципам. Но последнее время всё перевернулось. Нестабильность происходящего, резкие перепады, когда Настя то будто растворялась в общей суете, то внезапно становилась дочерью Комолова, о которой знал чуть ли не каждый второй в городе, только подчёркивала одну вещь: сам Саша оставался деталью реальности, на которую можно было опереться.

Его помощь и поддержка, о которых ещё год назад и подумать было странно, теперь стали важной составляющей её жизни — опорой, за которую Гордеева хваталась, как утопающий за соломинку. Только соломинка была крепкой, надёжной, способной удержать и не дать уйти на дно. Почти за два месяца Саша стал ей гораздо ближе, чем Рыжов за все годы знакомства. Он появлялся в самый нужный момент и давал возможность прийти в себя, хоть немного расслабиться, даже если ситуация казалась безнадёжной, а отдых — невозможным.

Да и в целом отношения между ними стали… другими.

— Сашенька, — протянула Арина, надеясь хоть так оторвать его внимание от экрана и переключить на себя. Он всё ещё держал телефон в руках, пальцы бегали по клавиатуре. Наверняка писал Насте — Гордеева совершенно не была против этого. Она искренне ценила, каким Комолов был отцом: внимательным, ответственным, не прятавшимся за делами, если речь шла о дочери. Но сейчас был совершенно неподходящий момент для переписки. Ей нужно было его полное внимание, пусть даже на пять минут.

— Чего? — никак не отреагировал он, продолжая что‑то печатать. Голос прозвучал ровно, словно он одновременно делал два дела и оба считал одинаково важными.

Гордеева нахмурилась. Она ожидала, что на такое непривычно мягкое, почти ласковое обращение Джокер хотя бы удивлённо приподнимет бровь. Или хмыкнет, или посмотрит так, будто пытается понять, шутка это или что‑то серьёзное. Но вместо этого — полное спокойствие, будто Арина постоянно его так называет. Либо сразу распознал лёгкую издёвку и решил, что реагировать на неё — себя не уважать.

— Ты можешь хотя на пять минут телефон убрать?

Джокер закатил глаза, будто его отвлекли от чего‑то жизненно важного, и повернулся к Гордеевой. Взгляд смягчился, стоило ему внимательнее посмотреть на неё. Саша, кажется, заметил, что дело не в желании просто поболтать.

— Ладно, мам, — бросил он с нарочитой небрежностью, переводя всё в шутку, чтобы Арина перестала так сильно сжиматься. — Чего тебе?

Арина на несколько секунд застыла, переваривая это «мам». Из его уст это звучало скорее как домашнее обращение, чем насмешка, которым пользуются, когда между людьми уже есть приятная история. И от этого стало немного легче, ведь рядом есть тот, кто готов отложить даже самое срочное, если видит, что ей нужно просто, чтобы его глаза смотрели на неё, а не в экран гаджета

Гордеева глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и сказала уже спокойнее:

— Вообще‑то я тебя позвала, потому что помощи хотела попросить в одном деле.

Брови Комолова приподнялись, и она почти услышала его мысли:

«Серьёзно? У меня? Не у Рыжова?»

Стало даже немного неловко. Складывалось впечатление, словно она годами бегала за помощью именно к Диме, а теперь вдруг решила сменить ориентир на Сашу. Только дело было не в капризе и не в смене предпочтений. Помощь Рыжова и помощь Комолова — это два совершенно разных инструмента: один действовал по большей части в рамках закона, другой — в рамках связей, понимания, где искать и кого спрашивать, и умения сделать так, чтобы двери открывались даже там, где по всем правилам их вообще быть не должно.

Отбросив неловкость в сторону, Арина продолжила, глядя прямо на Джокера:

— Мне нужно попасть в один закрытый клуб.

Саша удивился ещё больше. Телефон, который до этого он не выпускал, скользнул в карман. Руки тут же легли на стол, локти упёрлись в столешницу, и он чуть подался вперёд, сокращая дистанцию между ним и Гордеевой.

— Это что же за клуб такой, в который твои корочки тебе дверь не откроют? — поинтересовался он, прищурившись.

Арина слабо усмехнулась, но не с лёгкостью, присущей человеку с обширными возможностями, а скорее с принятием факта, к которому давно привыкла.

— Саш, ну ты же понимаешь, что удостоверение — это не пропуск везде и всюду, — сказала она, слегка наклонив голову. — Есть места, где на корочку смотрят как на повод не пускать и молчать в тряпочку. Особенно если клуб держат люди, у которых полиция… не вызывает восторга, так сказать.

Джокер хмыкнул, будто услышал не объяснение, а подтверждение собственных выводов. Он откинулся на спинку стула и ненадолго прикрыл глаза, потом снова посмотрел на Арину.

— И ты хочешь, чтобы дверь, которую ты не сможешь открыть, я выбил с ноги, — произнёс он, как один из рабочих вариантов. Не дожидаясь ответа, хлопнул ладонью по столу, и Арина невольно вздрогнула. Тут же уголки его губ дрогнули в привычно дерзкой, но беззлобной ухмылке. — Я в деле! Куда едем?

Гордеева не стала тянуть. Она достала из кармана сложенный листок, развернула его и придвинула по столу к Саше.

— Вот адрес, — сказала Арина, постучав пальцем по бумаге. — Вход со двора, через служебную дверь. Фейс‑контроль жёсткий: не пускают, если знают, что ты из полиции. Но если прийти с кем‑то, кто…

Гордеева замялась, подбирая слова так, чтобы прозвучать не оскорбительно и в то же время предельно ясно. Ей не хотелось играть в дипломатию, но и резать правду в лоб тоже было ни к чему.

Джокер не стал ждать, пока она подберёт формулировку. Он поймал её взгляд и коротко кивнул.

— Кто‑то, кто не особо чтит закон, — спокойно закончил он за неё. — Хорошо. Что от меня требуется?

Арина выдохнула с облегчением от того, что не пришлось объяснять очевидное.

— Мне нужно твоё сопровождение, — сказала она прямо. — Не чтобы ты заходил и всё решал, а просто чтобы был рядом. Чтобы на входе увидели, что я пришла не как представитель закона, а как человек, которого ты привёл. Этого хватит, чтобы пропустили без лишних вопросов. А дальше я сама.

— Окей, без вопросов, — произнёс Саша. — Когда за тобой заехать?

— Сегодня, — ответила Арина, не колеблясь. Она заранее знала, что тянуть нельзя: чем дольше она будет думать, тем больше шансов, что внутренний голос начнёт предлагать причины не идти. — Лучше ближе к девяти. В это время там уже собирается нужная публика, но ещё не слишком плотно.

Джокер снова кивнул, достал телефон и быстро ткнул в часы, проставляя отметку.

— В восемь сорок пять буду у твоего подъезда, — сказал он, убирая гаджет.

Арина слегка улыбнулась. Было в его словах и движениях что‑то успокаивающее — не пустое обещание, что всё будет хорошо, а простая, рабочая уверенность: есть задача, есть срок, есть человек, который не подведёт. Никаких пафосных клятв — просто чёткие рамки, в которых можно действовать.

— Хорошо. Как раз успею с дресс‑кодом разобраться, — сказала она, но тут же чуть поморщилась, будто сама себе не верила. Ей предстояло выглядеть так, чтобы в элитном клубе её приняли за свою, а не за случайную гостью, которая заблудилась по дороге из соседнего кафе. Гордеева хоть и имела в гардеробе несколько вещей, в которых было не стыдно сходить в ресторан, но клуб был совершенно другим местом — почти элитным, если не брать в расчёт контингент, что собирался там по вечерам.

Хмыкнув, Саша поднялся со стула, слегка потянулся, возвращая мышцам тонус после короткого практически обездвиженного отдыха, и бросил с привычной небрежностью:

— Только слишком не наряжайся. А то соблазнишь весь клуб, ещё и ревновать тебя потом.

И ушёл, оставив Гордееву шокированной и смущённой. И на неё это было совершенно не похоже. Прежде Арина бросила бы ему вслед что‑нибудь раздражённое или насмешливое, а может, и тяжёлое — степлер как вариант. Но в этот момент всё подобное просто вылетело из головы, растворившись в неожиданной неловкости. Она даже не успела ничего ответить.

«Какая ещё ревность?!» — пронеслось у неё в голове, когда дверь за ним уже закрылась. Арина замерла, потом тряхнула головой, сбрасывая это странное чувство, и вернулась к столу.

Следующие несколько часов она провела в привычной рутине: листала протоколы, сверяла адреса, отвечала на звонки, фиксировала обращения. Всё было доведено до автоматизма, и эта рутина работала лучше любого успокоительного: не позволяла снова и снова возвращаться к фразе Саши и к тому, как странно она на неё отреагировала. Время текло ровно, и к семи часам Арина наконец закрыла последнюю папку и посмотрела на часы. Пора было собираться.

Она закрыла опорный пункт, проверила, всё ли на месте, и вышла на улицу. Вечер уже успел опуститься на город: фонари горели ярче, воздух стал холоднее к середине ноября. По дороге домой Арина мысленно перебирала вещи в шкафу, пытаясь прикинуть, что подойдёт лучше.

Квартира встретила её тишиной. Мама с сыном уехали к подруге Инны Михайловны на несколько дней, с запасом печенья и книжек, с обещанием звонить каждый вечер. Арина улыбнулась, представляя, как Ромка листает комиксы, а мама тихонько ворчит, что пора бы уже ложиться спать. В квартире было непривычно пусто, но в этот вечер тишина не давила, а давала возможность собраться без суеты и лишних вопросов.

Гордеева прошла на кухню, налила стакан воды, сделала пару глотков, потом решительно направилась в спальню. Открыла шкаф, сдвинула вешалки, рассматривая платья и костюмы. Строгие и слишком будничные варианты она отбрасывала сразу: ей нужно было слиться с обстановкой, а не выделиться из неё.

В глубине шкафа она нашла чёрное облегающее платье, которое надевала однажды на концерт, куда её приглашала подруга. Ткань была плотной, но пластичной: она не подчёркивала каждую деталь, а мягко ложилась по фигуре, не выглядя при этом вызывающе. Рядом лежали туфли на устойчивом каблуке — не шпилька, но достаточно изящные.

Арина приложила платье к себе, посмотрела в зеркало. Да. Это то, что нужно.

Арина приняла душ, постояла пару секунд под прохладными струями, потом высушила волосы, но не стала укладывать, оставив распущенными и чуть небрежными, как бывает, когда вечер только начинается и спешить некуда. Нанесла минимум макияжа: тушь, немного румян, нейтральный оттенок помады. Добавила лаконичные серьги и тонкий браслет, чтобы завершить образ.

Перед выходом Гордеева ещё раз осмотрела себя в зеркале. В отражении стояла не участковая Гордеева в привычной форме, а женщина, что готова к походу в особенное место. Взяв небольшую сумку, Арина проверила содержимое: телефон, ключи, паспорт, любимая помада и пара банкнот на случай, если придётся что‑то заказать. Надев пальто, вышла из квартиры и заперла дверь.

На улице её уже ждала машина. Чёрный Гелендваген стоял у тротуара, фары коротко мигнули, привлекая ей внимание. Дверь открылась, и из машины вышел Джокер. Он выглядел вполне привычно в пальто поверх пиджака и рубашки, но было в нём что-то отличающее от привычности. Какая-то неуловимая деталь, которую Гордеева с первого взгляда не смогла выделить из общей картины.

Он окинул её взглядом.

— И всё же ты решила соблазнить весь клуб, — бросил он с лёгкой ухмылкой.

Арина фыркнула, но не обиделась — знала, что Джокер сказал это без попытки и желания поддеть и поиздеваться.

— Если бы я хотела соблазнить весь клуб, надела бы что-нибудь поярче, — спокойно ответила она, подходя ближе.

— Ладно, ладно, — протянул он, открывая перед ней дверь машины. — Не буду доставать. Просто ты выглядишь так, будто тебе там самое место.

Арина чуть приподняла бровь.

— То есть это комплимент?

— Не раздувай, — буркнул он, но уголок губ всё же дрогнул.

Она села в машину, поправила подол платья. Саша закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Внутри пахло кожей и чем-то едва уловимым — не парфюмом, а скорее его личным запахом, который Арина уже научилась распознавать.

— Готова? — спросил он, не заводя мотор, словно давая ей последнюю возможность передумать.

Арина сделала глубокий вдох, замерев на несколько секунд, и выдохнула, кивая.

— Готова, — твёрдо сказала она. — Только давай без лишних шуток про «соблазнение». Мне и так хватает нервов.

— Договорились, — спокойно кивнул он и повернул ключ зажигания. Мотор зарычал, и машина мягко тронулась с места.

По дороге они не болтали, и у Гордеевой появилось ещё немного времени подумать. Только вместо того, чтобы разобраться с планом на вечер, она поймала себя на том, что смотрит на профиль Комолова. Она подумала о Саше. О том, как ловко он умеет перестраиваться: то смеётся, то ёрничает, то становится будто самым заботливым и надёжным человеком во всей её жизни. Всего неделю назад он помог ей справиться с очередными переживаниями: сначала уложил спать, а потом разделил с ней и Настей чашку горячего какао. А сегодня согласился помочь с делом, в детали которого она его даже не посвятила. Но согласился. Без лишних вопросов. Нужно стать сопровождением? Хорошо, договорились. И сейчас в своей манере пытался разрядить обстановку — не потому что не понимал серьёзности, а потому что знал: если не успокоить нервы, они начнут мешать.

Арина глубоко вдохнула, переведя взгляд в окно на мелькающий ночной город.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

Саша коротко хмыкнул.

— Рано благодаришь, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. — Я тебя даже в клуб ещё не провёл.

— Проведёшь, — так же тихо, но уверенно произнесла Гордеева, поворачиваясь к нему. — Я в тебе не сомневаюсь.

Джокер бросил на неё короткий взгляд.

— Ладно. Но если вдруг решишь, что лучше развернуться и уйти — скажи сразу.

Арина слегка улыбнулась — искренне, без натянутости.

— Скажу, — пообещала она. — Если решу уйти — скажу.

Машина свернула в узкий переулок, где фонари горели реже, а тени становились гуще. Впереди уже виднелся тёмный фасад здания, над которым не было яркой вывески — только небольшая табличка и две фигуры охранников у входа.

Саша сбросил скорость, припарковался немного в стороне, заглушил мотор.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал он. — На входе лучше не говори без острой необходимости — это моя забота. Внутри же… — Джокер не стал договаривать, потому что это уже было её дело. Лишь добавил: — В общем, я всегда рядом.

Арина постаралась сохранить спокойствие и уверенность, но внутри что-то дрогнуло — его забота заставляла сердце замирать, а потом начинать биться чаще.

— Хорошо. Веди.

— Пошли, — произнёс он, выходя из машины и подавая ей руку.

Арина выдохнула, принимая его руку и выбираясь из салона. Холодный воздух ударил в лицо, но она даже не поморщилась. Расправила плечи, чуть опустила подбородок, чтобы взгляд не казался вызывающим, и пошла рядом с ним.

У входа один из охранников чуть приподнял бровь, скользнул взглядом по Арине, потом перевёл его на Сашу — и выражение лица тут же изменилось, будто он вспомнил, кого видит.

— Джокер, — коротко кивнул охранник. — Неожиданная гостья с тобой.

— Ну да, — усмехнулся Саша, легко положив руку на талию Арины. — Показываю даме интересные Охтинские заведения.

Охранник не стал медлить, сразу делая шаг в сторону и кивая в сторону двери.

— Проходите, — бросил он без лишних слов.

Саша коротко кивнул, пропуская Арину вперёд, но не убирая руку с её талии. Гордеева сделала шаг внутрь, и шум клуба накрыл её — плотный и ритмичный. Свет лёг пятнами на лица, превращая всех в силуэты; она пару раз моргнула, привыкая к полумраку, и тут же начала считывать пространство: где бар, где выходы.

Саша наклонился к её уху — не для того, чтобы шептать нежности, а чтобы быть услышанным лишь ей.

— Всё нормально? — коротко спросил он.

Арина медленно кивнула, не отводя взгляда от зала, уже начиная складывать план дальнейших действий.

— Да, — тихо ответила она. — Теперь да.

— Хорошо. Тогда действуй. Я здесь.

Он сделал два шага в сторону, растворяясь в полумраке, сливаясь с толпой, но Арина чувствовала его присутствие — не глазами, а каким-то внутренним радаром, который работал лучше любого компаса. И никакой тревоги. Лишь уверенность, что с ней ничего не случится, пока Джокер рядом.

Глава 23. Удобное прикрытие.

Наблюдая за Гордеевой, Джокер чувствовал, как внутри всё стягивается в тугой узел. Он не привык быть не в курсе ситуации, а сейчас не знал ни цели визита, ни расклада, и это выводило из равновесия. Впервые он был здесь не как гость или проверяющий — клуб крышевался Вороном, и по этой причине Саша заходил пару раз в месяц: то за оплатой, то просто убедиться, что всё идёт ровно. Сегодня же он пришёл как сопровождающий. И не кого‑нибудь, а сотрудницу полиции. Хозяин клуба, конечно, не обрадуется такой новости, но, скорее всего, примет спокойно: Джокер ведь своим «подопечным» вредить не станет.

Пока Арина, заказав бокал вина, непринуждённо болтала с парой дам — их Джокер видел тут почти при каждом своём визите, — он перекинулся парой фраз со знакомым у стойки, но взгляд то и дело возвращался к её столику. Он отчётливо осознавал, что несёт за неё ответственность, даже если Гордеева уверяла, что справится сама. И именно эта неопределённость сильнее всего его напрягала: он не знал всей картины. Если к Арине начнёт кто‑то приставать или подойдёт один из тех гостей, что не привыкли слышать слово «нет», — это часть плана или нет? Она здесь как приманка, чтобы спровоцировать кого‑то на действие, или просто хочет задать пару вопросов и уйти? А если придётся вмешаться, чтобы её не задели, — не спугнёт ли он человека, из‑за которого они сюда пришли?

Джокер следил и злился — на себя, за то, что сразу не вытянул из Арины всю суть. Да, она обещала подать знак, если что‑то пойдёт не так, но он не был уверен, что сумеет этот знак заметить вовремя. И ещё больше сомневался, что она вообще успеет его подать.

— Ого, — раздался голос за спиной, и на плечо с хлопком опустилась тяжёлая рука, — какие люди! Давно не заглядывал, чтобы выпить.

Саша бросил короткий взгляд через плечо и тут же вернул лицу расслабленное выражение. Из‑за спины выплыл старый знакомый с Охты, с которым они не виделись года два. Тот угодил в тюрьму за крупное мошенничество, но с хорошими адвокатами быстро вышел и почти на год исчез из города, чтобы не нарваться на новый срок.

Джокер усмехнулся и сделал глоток виски, разбавленного колой. Пить всерьёз было нельзя — он за рулём, да и рядом Арина, а стоять совсем без бокала выглядело бы подозрительно.

— Я приходил месяц назад, когда тебя ещё даже в городе не было, — спокойно ответил он.

— Подловил! — Тот снова хлопнул его по плечу и, махнув рукой, подозвал бармена. Одним привычным жестом показал, чтобы плеснули виски в два бокала. — Давай за встречу, Джокер.

— Предпочитаю пить за приятные встречи, а не за все подряд, — так же спокойно ответил Саша и сделал небольшой глоток ранее заказанного напитка.

Взгляд сам собой скользнул по залу и быстро нашёл Арину. Она сидела за столиком с одной из тех дам, с которыми болтала раньше, пила вино и слегка улыбалась, будто тема была весьма забавной. Саша тут же перевёл внимание обратно на знакомого — не только чтобы не вызывать лишних подозрений (все в клубевсё равно знали, что они пришли вместе), но и чтобы не задерживать взгляд на Гордеевой дольше, чем нужно.

— Грубиян, — фыркнул его собеседник, но без злости, скорее по привычке. — А я выпью, с твоего позволения. Рад тебя видеть.

На стойку опустились два бокала с чистым виски. Мужчина тут же притянул оба к себе, поняв, что Джокер не собирается составлять ему компанию. Сделал большой глоток, поморщился и тут же схватил дольку лимона из вазочки — бармен только успел её выставить.

— И всё же, — продолжил он, чуть наклоняясь вперёд, будто хотел сказать что‑то по секрету, хотя вокруг было достаточно шумно, чтобы их никто не подслушал, — я чую, как от твоего бокала лимонадиком тащит. Значит, ты сюда не развлекаться пришёл. Тогда зачем? Ещё и участковую притащил.

Напряжение внутри у Саши стало плотнее, но виду он не подал. Посмотрел на собеседника устало, словно тот задал слишком очевидный вопрос, и хмыкнул.

— Я здесь, чтобы убедиться, что у клуба реально нет никаких проблем. А то что‑то мне подсказывает, что каждый раз мне нагло врут. Ну а участковая… — Он снова бросил короткий взгляд на Арину, изобразил лёгкую ухмылку и пожал плечами. — Не один же я буду этим заниматься. А у Ворона дамы не работают. Вот и приходится выкручиваться подручными средствами.

— Так у тебя участковая — это подручное средство? Растёшь, нечего сказать.

Мысленно Саша поморщился. Услышать собственные слова из чужих уст оказалось куда неприятнее, чем он ожидал. Фраза, брошенная как удобная отговорка, теперь звучала грубо, почти цинично. Он не вкладывал в неё того смысла, который в неё вложил собеседник, но забирать слова назад было нельзя — в этом кругу любые попытки оправдаться считывались как слабость. Да и в целом это выглядело в его стиле: небрежно бросить что-то, чтобы закрыть тему.

— Удобно, знаешь ли, — лишь добавил он без лишних эмоций, давая понять, что разговор исчерпан. Ему нужно было не отвлекаться, держать зал в поле зрения и не терять из виду Арину.

Снова пройдясь взглядом по залу, он поймал её взгляд — короткий, почти незаметный, который тут же ушёл в сторону. Гордеева продолжала улыбаться собеседнице, кивала, но пальцы её заметно постукивали по столешнице. Этот жест выдавал напряжение, которое она старательно прятала за лёгкой улыбкой. И именно в нём Джокер увидел тот самый сигнал: не условленный заранее, но понятный без слов. Что-то шло не так. Или просто нервы начали брать своё.

— Ладно, — произнёс Джокер, отталкиваясь от барной стойки. — С возвращением, Боксёр.

— Э, нет, — остановил его тот, ухмыляясь и слегка наклоняя голову вперёд. — Теперь я Михаил Степанович — честный, интеллигентный и…

— И скромный, я понял, — перебил Саша, не давая ему раскрутить эту шутку. — Бывай.

Коротко махнув рукой на прощание, он уверенным, но не торопливым шагом направился к столику, за которым сидела Арина. Он не спешил, потому что спешка выглядела бы как паника, а панику показывать не стоило.

Арина, заметив его приближение, слегка повернула голову и улыбнулась, но во взгляде её Джокер будто заметил горящую табличку «Ну наконец-то!». Женщина по имени Елизавета, с которой она беседовала, тоже его заметила и расплылась в широкой улыбке, в которой не было ни капли радости. Только волнение, потому что отношения у них с Джокером были больше натянутые, чем нейтральные.

— Александр Константинович… — начала она.

Не удостоив её даже кивком, Саша мягко взял Арину за руку и коснулся губами внешней стороны ладони.

— Милая, нам пора. Нужно ещё в одно место заехать.

Гордеева на секунду сжала его пальцы — то ли от волнения, то ли от облегчения. Потом качнула головой, соглашаясь.

— Конечно, дорогой, — ответила она. Повернувшись к Елизавете, натянула улыбку, которая ничего не выдавала, кроме вежливости. — Извините, что приходится так внезапно уезжать. Спасибо за компанию.

— Да, всего доброго, — кивнула Елизавета, и Джокер готов был поклясться, что она едва заметно выдохнула, когда поняла: прямого столкновения с ним не будет.

Расслабиться Арина смогла, только когда они забрали вещи из гардероба и вышли на улицу в холодный ночной воздух — после душного и шумного клуба обстановка ощущалась невероятно тихой и почти зимней, хотя выпавший ранее снег растаял пару дней назад.

— Всё нормально? — спросил Саша, чуть прижимая её к себе одной рукой, пока они шли к машине.

— Да, — ответила Гордеева. Голос прозвучал ровно, но без уверенности — скорее попытка выдать желаемое за действительное. Будто она сама не верила в это и просто хотела, чтобы вопрос больше не повторяли.

Джокер мягко сжал её плечо, потом отпустил, но остался рядом, не увеличивая дистанцию. Он глубоко вздохнул, подбирая слова так, чтобы не давить, но и не оставить ей лазейки для отговорок.

— Может, расскажешь, что мы там делали? И из‑за чего ты сейчас нервничаешь?

Саша понимал, что Арина устала, что напряжение копилось, возможно, весь день, и сейчас просто искало выход. Но ему нужно было знать, что происходит. Хотя бы сейчас.

Арина помедлила, прислушивалась к внутренним ощущениям — можно ли быть полностью откровенной и всё объяснить. Потом слегка наклонила голову, пряча взгляд, и тихо начала:

— В отдел поступила информация, что в этом клубе часто бывает один человек. Он занимается мошенничеством в крупных размерах. На данный момент его подозревают в том, что он провернул… одну аферу с администрацией района, из‑за что она потеряла порядка пяти миллионов.

Саша чуть прищурился и коротко присвистнул:

— Нехило.

Кивнув, Гордеева продолжила:

— Да, сумма огромная. Мне поручили выяснить, действительно ли он бывает в этом клубе, с кем общается, во сколько приходит и уходит. Но тут я увидела, как ты с ним разговариваешь, и… запаниковала, в общем.

Саша невесело усмехнулся и покачал головой, бросив с лёгким раздражением:

— Боксёр, значит. Что ж, от него это вполне ожидаемо. У него всегда аппетит мощный был. — Он посмотрел на Гордееву и глубоко вздохнул. — Только вот Боксёр знает, кто ты такая.

Арина напряглась, плечи резко поднялись, но она усилием воли опустила их, понимая, что такой исход вполне ожидаем. Половина Охты знала её — как минимум тех, кто хоть раз обращался в полицию или попадал в отделение.

— Ну да, глупо было думать, что он увидит меня и не поймёт, зачем я пришла.

— Я сказал, что ты помогаешь мне с проверкой, — произнёс Саша, решив, что так сможет её хоть немного успокоить и обнадёжить, что визит Арины не навёл на ненужные подозрения. — Может, и не поверил, но чем чёрт ни шутит.

Арина застыла, глядя на него, а затем выдохнула со слабой улыбкой.

— Спасибо, Саш. Вообще за всё, что ты сегодня сделал.

Джокер хмыкнул. Ему хотелось отмахнуться, сказать, что ничего особенного не произошло, но это прозвучало бы либо как ложная скромность, либо как попытка набить себе цену. Ни того, ни другого он не хотел, поэтому просто кивнул:

— Пожалуйста.

Он обошёл машину, открыл пассажирскую дверь. Арина села, положила сумку на колени, возилась с ремнём — пальцы не слушались, застёжка не поддавалась. Саша наклонился, протянул руку, защёлкнул замок сам и выпрямился. Потом обошёл капот, сел за руль, повернул ключ. Двигатель загудел, салон наполнился тёплым воздухом из печки.

Джокер бросил взгляд на Арину. Она сидела, откинувшись на спинку, глаза полузакрытые, руки обессиленно лежали на сумке.

— Ну что, поехали домой, — сказал он, выруливая с парковки. — День насыщенный выдался.

— Это мягко сказано, — выдохнула Арина, не открывая глаз.

Дорога заняла минут двадцать. Саша вёл спокойно, не гнал, не лавировал между другими автомобилями, оказавшимися на дороге в начале ночи. Гордеева молчала, изредка открывая глаза, смотрела в окно и опять закрывала. Разок достала телефон, взглянула на экран — никаких новых сообщений — и убрала обратно.

Когда подъехали к её дому, Саша затормозил у подъезда, не глуша двигатель. Арина открыла глаза и посмотрела на знакомые окна. Она посидела ещё пару секунд, собираясь с силами, потом потянулась к ручке.

Джокер опередил её — быстро выйдя, распахнул дверь и встал рядом, прикрывая от ветра. Арина выбралась наружу, поправила пальто, машинально проведя ладонью по волосам. И прежде чем он успел сказать «до завтра» или «отдохни», Гордеева тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Останься у меня, пожалуйста.

Это было сказано с такой надеждой в голосе, что все мысли Саши и доводы в пользу того, что это не стоит делать — как минимум для того, чтобы ненужные люди не увидели его автомобиль у дома, где жила участковая, — рассыпались в прах.

Он просто кивнул без лишних слов, и этого было достаточно.

Глава 24. Переход.

— Арин, у тебя глаза слипаются, — сказал Джокер, не повышая голоса, но так, чтобы она точно услышала. Он видел, как Арина снова наклонила голову, словно пыталась удержать её усилием воли, и тут же резко вскинула, прогоняя сон. Она сидела на кухне, допивая уже третью чашку чая, и делала вид, что всё в порядке.

— Да, — протянула она. — Ещё чуть-чуть посижу.

Арина приложила ладонь ко рту, прикрывая очередной зевок. Ей и правда хотелось спать до ломоты в теле, но она будто специально тянула время. Смотрела в окно, где густой снегопад накрывал город, оседая на подоконнике и налипая на стекло. Пила чёрный чай, который всё ещё сохранял частичку тепла, давая возможность прогреться изнутри и согреть руки о чашку. Пыталась поддерживать разговор с Джокером, хотя последние полчаса по большей части клевала носом, а не говорила.

Саша не стал давить. Просто перевёл взгляд на настенные часы в гостиной.

— Почти полночь, — буднично произнёс он, намекая на то, что пора бы действительно отправляться в постель.

Арина проследила за его взглядом, снова зевнула и на несколько секунд прикрыла глаза. Потом качнула головой, соглашаясь и с Сашей, и с собственным внутренним голосом, твердящим, что ещё немного — и она вырубится прямо за столом.

— Ладно, — тихо сказала она. — Сейчас допью, и пойду. В первом часу лягу — ничего страшного. Всё равно утром буду как выжатый лимон, зато… — Гордеева запнулась, не договорив, но Джокер и так понял: она боялась не сна как процесса, а того, что придёт вместе с ним.

Он ничего не ответил. Не стал обещать, что кошмаров не будет, потому что не хотел врать в такие моменты. Просто сидел и следил, как она допивает чай.

Стрелки часов сошлись на двенадцати. Тихий щелчок механизма прозвучал в тишине, поставив точку между средой и четвергом. И в ту же секунду Арина закрыла глаза и начала заваливаться вбок — плавно, словно тело её давало небольшой шанс избежать жёсткого, почти неминуемого падения. И Джокер этим шансом успел воспользоваться, мгновенно среагировав: подался вперёд и подхватил её, не дав упасть на пол. Сама же Арина не успела ничего понять — сознание отключилось раньше, чем она смогла бы осознать, что теряет равновесие.

— Всё, с тебя хватит, — бросил Джокер, поднимая её на руки. Дыхание у Гордеевой было ровным и спокойным — сон накрыл сразу, без возможности отвоевать ещё пару минуточек.

Саша отнёс её в спальню и аккуратно уложил под одеяло, стараясь не разбудить. Постояв немного, наблюдая за тем, как она спокойно спит, вернулся на кухню. Там он ополоснул чашки, накрыл крышкой вазочку с печеньем и конфетами и протёр стол от крошек. Выключив свет, бросил пиджак на спинку стула и лёг на диван. Не стал накрываться ранее предложенным пледом, а просто вытянулся, закинув руку за голову, и уставился в потолок. За окном продолжал валить снег, заметая дорожки и пряча следы, и его движущиеся тени падали на стены и пол.

Джокер прикрыл глаза, но не спешил засыпать. Он прислушивался к тишине квартиры и шуму за окном. Обычная ночная жизнь большого города, только в этой квартире она звучала не цепляя. Район у Арины был спокойнее, чем тот, где жил он. Саша хоть и купил себе квартиру в приличном комплексе, но и там по ночам то собирались компании во дворе, то кто‑то выяснял отношения под окнами. Здесь же было по‑другому: не глухо, а именно спокойно.

Он лежал, не шевелясь, и думал не о делах и завтрашних встречах, а о том, что сейчас самое правильное — просто быть здесь, рядом с Ариной. Держать тишину и следить, чтобы ничего не нарушило её сон. И в этой тишине он и правда задремал куда быстрее, чем в стенах собственной квартиры — не чувствуя привычного напряжения и необходимости держать ухо востро.

***

— Да, Вась, спасибо большое. Я её вечером заберу.

Арина услышала эти слова сквозь сон, ещё не открывая глаз. Голос был знакомый, со спокойной интонацией, которая в обычной жизни могла бы звучать почти безразлично, но сейчас почему‑то успокаивала.

Она лежала, чувствуя, как тело просит ещё хотя бы десять минут неподвижности, а голова уже начинает продумывать план на весь день — по большей части только работа без возможности уделить хоть немного времени себе или психологу, у которого она не была уже неделю. Как Гордеева и ожидала, бодрствование допоздна сыграло с ней злую шутку: теперь хотелось просто снова провалиться в сон. Но работа тянула к себе, как канатами, и сопротивляться Арина не имела права. Не только потому, что потом влетит и от Коробицына, и от Завьялова, но и потому, что сама не умела оставлять дела на потом. Как бы ни хотела, как бы ни старалась.

Посмотрев на вторую часть кровати, Гордеева машинально провела по ней рукой — холодная, не тронутая — и сразу подумала о том, что Саша ночевал в другом месте. Или проснулся достаточно рано, чтобы кровать успела остыть. Задумчиво смотря на пустое место, Арина пыталась решить, что чувствует: благодарность или разочарование. И если второе, то почему. Почему она думала, что Саша вообще ляжет с ней спать. Даже в собственной квартире, уступая Арине кровать, он перемещался на диван в гостиной. Так почему сейчас должен был поступить иначе?

Или её просто этого хотелось?

Отогнав мысли прочь и потерев глаза, она выбралась из‑под одеяла, села на край кровати и только тогда почувствовала запах из кухни. Рисовая каша на молоке, жареные тосты и кофе — яркий, крепкий, сразу бьющий в нос. Сначала мелькнула мысль, что вернулись мама с Ромкой и теперь Инна Михайловна возится у плиты, помешивая кашу, а Саша просто находится рядом и не мешает Гордеевой отдыхать. Но голоса матери не было слышно. Только Сашин — он говорил с кем‑то по телефону.

Осторожно приоткрыв дверь, Арина выглянула в коридор. С кухни доносились звуки и они были… другими. Не такими, как когда готовила Инна Михайловна, потому что она всегда старалась всё делать очень тихо. Здесь же слышались чуть более громкие движения, словно человек привык к стенам, которые не пропускают слишком много звуков. Арина замерла на пороге кухни, не решаясь сразу войти. Саша стоял у плиты, одной рукой придерживая сковороду, другой держа телефон у уха. На нём была та же рубашка, что и вчера, только теперь рукава закатаны, а воротник расстёгнут.

— Приготовь ей, пожалуйста, суп со звёздочками. Она его любит, но сама не попросит. Если что, звони.

Он нажал на отбой и положил телефон на столешницу, потом выключил огонь под сковородой и только после этого повернулся к Арине.

— Проснулась? — спросил он так, словно готовить на её кухне для Джокера самое обычное и повседневное дело. — У меня почти всё готово, так что располагайся.

Арина стояла, не зная, что сказать. Мысли разрывались сразу на несколько фраз: «Ты не должен был», «Спасибо», «Что ты вообще делаешь?», но ни одна из них не прозвучала. Вместо этого Гордеева просто кивнула и подошла к столу.

— Ты ещё и готовишь? — спросила Арина, скорее чтобы прогнать неловкость, чем от настоящего удивления. Она машинально провела рукой по скатерти, прежде чем сесть за стол, и посмотрела на тарелки, которые Джокер поставил перед ней: на одной аккуратной горкой каша лежала, на другой — два поджаренных ломтика хлеба, на блюдце — кусочек масла. Просто, но безумно уютно.

Саша хмыкнул и сел напротив.

— У меня всё же ребёнок есть, так что готовить я умею. Не ресторан, конечно, но не отравишься. Надеюсь, по крайней мере.

Арина взяла ложку и попробовала кашу — тёплая, слегка сладковатая, будто приготовленная специально по её запросу. Мелькнула неожиданная и даже немного глупая мысль — не позвонил ли Джокер Арининой маме, чтобы поинтересоваться вкусами дочери. Сделав глоток кофе, Гордеева почувствовала, как тепло скользит по горлу, и ненадолго просто позволила себе не думать ни о делах, ни о вчерашнем вечере, ни о том, что ждёт впереди.

— Спасибо, — тихо сказала она, поднимая на него глаза. — Не стоило, но спасибо.

— Стоило, — ответил он, пододвигая к себе чашку кофе. — Ты вчера много сил потратила, так что просто сиди, ешь и не думай про готовку.

Она кивнула, не споря. Ей и правда хотелось просто поесть, попить и собраться с мыслями.

— А кто такой Вася? — напомнила Арина, возвращаясь к тому, что услышала сквозь сон. — Я ещё до того, как глаза открыла, услышала: «Вечером заберу».

Саша сделал глоток и пожал плечами.

— Это я Василису так называю. Вчера перед нашей встречей Настю к Ворону отвёз, вот Вася за ней сейчас и присматривает. — Он помолчал, переставив чашку чуть правее. — Надеюсь, она её там ничему плохому не научит. А то мало ли…

Гордеева улыбнулась, поставила свою чашку на стол.

— Боишься, что она научит твою дочь плохому раньше, чем ты успеешь?

— Именно, — кивнул Саша, и добавил тем тоном, который Гордеева могла назвать и серьёзным, и беззлобно-издевательским: — У меня на Настино обучение свои планы: стрельба по шарикам, лузганье семок и заворачивание курицы в шаверму. А Василиса её по бутикам затаскает — я потом разорюсь.

Арина фыркнула, прикрыв рот ладонью, чтобы не поперхнуться кофе.

— Стрельба по шарикам? Ты её для тира тренируешь?

— А что? Полезный навык. Меткость, глазомер, терпение. Из Насти вырастет нормальный человек.

— Нормальный — это который семки лузгает и курицу в шаверму заворачивает?

— Ага. И стреляет по шарикам, — добавил он с лёгкой ухмылкой. — Базовый набор.

Арина покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Понятно, базовый набор для нормальной питерской девочки. А Василиса часто по бутикам ходит?

Саша откинулся на спинку стула и окинул взглядом потолок, будто вспоминая каждуй поездку почти мачехи в город за новым платьем.

— Ну, не то чтобы каждый день. Но когда у неё настроение хорошее — обязательно. Настя потом приходит и рассказывает, как Василиса купила ещё одну сумку или платье, как ей сказали, что это чуть ли не единственный экземпляр на всю страну, но сама Настя видела такую же у тёти на рынке. — Он хмыкнул. — Настя вообще наблюдательная. В кого — непонятно.

— Может, в Василису, — предположила Арина, снова беря чашку. — Раз уж та её по бутикам водит, так и наблюдает за шопингом.

— Вот этого я и боюсь, — кивнул Саша, хотя по нему было заметно, что всерьёз он не переживает. — Через два года будет меня учить, как костюм выбирать.

— А что, есть чему поучить? — Арина окинула его взглядом: рубашка помятая, рукава закатаны, воротник расстёгнут. — Ну… в принципе, да. Тебе бы не помешало.

Джокер посмотрел на себя, потом на неё и медленно, с показной благодарностью улыбнулся.

— Спасибо, Арин. Твоя поддержка просто неоценима.

Она пожала плечами, пряча улыбку за чашкой.

— Я просто честно говорю.

— Я спал на узком диване, моя помятость мне простительна.

Гордеева только качнула головой, соглашаясь, и сделала вид, что увлечённо смотрит в чашку. Кофе давно остыл, но она держала её в руках, будто планировала устроить гадание на кофейной гуще, хоть и ни капли в этом не разбиралась.

— Ладно, — наконец сказала Арина, поднимаясь со стула. — Хватит болтать. Мне собираться надо.

— Собирайся, — ответил Саша, не вставая. — Я пока машину на прогрев поставлю и посуду помою.

— Не надо, я сама потом…

— Арин. — Он посмотрел на неё, отодвинув в сторону все шутки. — Посуду я помою. Ты иди. И оденься потеплее — на улице холод собачий. Я тебя до отдела подвезу.

Она открыла рот, чтобы возразить, но Джокер уже встал, собрал тарелки и чашки со стола и пошёл к раковине. Спорить со спиной, повёрнутой к тебе, было бессмысленно. Да и не особо хотелось, если честно. Не каждый день можно было увидеть, как сам Джокер стоит в её кухне и делает всё настолько спокойно, будто так и должно быть.

Арина постояла в дверях ещё немного, наблюдая, как он включил воду и потянулся за губкой.

— Хорошо, — сдалась Арина. — Дай мне пятнадцать минут.

— Хоть целый час, — бросил он через плечо. — Я никуда не денусь.

Гордеевой и правда хватило пятнадцати минут. Она привыкла собираться быстро — годы службы приучили не тратить время на то, что можно сделать за пять минут. Форма, приготовленная ещё с вечера, висела на вешалке в спальне. Арина умылась холодной водой и собрала волосы. Круги под глазами никуда не делись, но это уже не имело значения — на работе её видели и не в таком состоянии.

Через пять минут они уже сидели в тёплом салоне Гелендвагена. Саша вёл машину спокойно, не торопясь — дороги были скользкие, ночной снег превратился в кашу, машины двигались медленно и осторожно.

Арина смотрела в окно и молчала. Слова вертелись на языке и просились наружу, но каждый раз она их останавливала, потому что понимала: это неправильно. У Саши и без неё дел хватало. Клубы, Ворон, разборки, деньги — всё это не отменялось и не откладывалось только потому, что она попросила. А ещё была Настя. Девочка должна быть дома с отцом, а не гостить у дедушки в посёлке только потому, что папа ночует у чужой женщины.

Только вот завтра Настя существовать перестанёт — всё исчезнет, будто её никогда и не было. Гордеева знала об этом, и именно поэтому молчала: сейчас Джокеру нужно быть рядом с дочерью, ведь осталось не так много времени до того, как всё снова изменится. И она не имела права отбирать у него ни одного часа.

Но завтрашний вечер — это уже после. И тогда Саша будет один.

Арина выдохнула, сжала пальцы на ремне сумки и решилась.

— Саш…

— М? — протянул он, не отрывая взгляда от дороги.

— Может, завтра вечером заедешь? — спросила она, и голос прозвучал неуверенно, будто она ещё не до конца продумала причину для приглашения. Она и не продумала. Просто хотела, чтобы он приехал. Очень сильно хотела.

Джокер хмыкнул, но ответил не сразу — сперва перестроился в правый ряд и только потом поинтересовался:

— Каша, что ли, понравилась?

Арина прикусила щёку изнутри, пряча улыбку.

— Вроде того.

Саша задумчиво покачал головой, взвешивал что-то в уме. Потом уверенно кивнул, принимая решение.

— Отлично. Только я надеюсь, ты не сидишь на каких-нибудь таблетках. Потому что я приеду не с пустыми руками.

Гордеева повернулась к нему и вскинула бровь.

— Это ты к чему?

Только вот Джокер вдаваться в подробности не собирался. Бросил на Арину короткий взгляд и ухмыльнулся, притормозив у опорного пункта.

— Завтра узнаешь.

Глава 25. Обещание быть рядом.

— Слушай, мы как-то последнее время слишком редко с тобой видимся, — сказал Дима, заглушив двигатель у подъезда Гордеевой.

Очередное дело свело полицию и Жилкомсервис в одной точке: пришлось и двери вскрывать, и опергруппу вызывать, а потом летать по всему району, разыскивая местного забулдыгу, который в разгар пьяной потасовки зарезал собутыльника кухонным ножом. Арина устала так, что ноги гудели, а в голове стоял чужой мат и запах перегара. Она хотела поскорее оказаться дома, в тишине, и потому согласилась, когда Рыжов предложил подвезти. Но усталость была не единственной причиной.

Она ждала Сашу.

Вчера он не отказал ей в просьбе заглянуть вечерком. Сегодня днём написал коротко: «В восемь буду». И сейчас Арина считала минуты, хотя виду не подавала. Хотелось увидеть его, побыть рядом в домашней обстановке.

— Ну да, — кивнула она в ответ на слова Рыжова. — Мы же в основном только из-за работы встречаемся.

— А без неё как-то не получается, — хмыкнул Дима и посмотрел на неё долгим взглядом. Помолчал, подбирая слова, и добавил: — Слушай, может, сходим куда-нибудь? И Ромку с собой возьмём, когда они с Инной Михайловной вернутся.

Раньше Гордеева охотно согласилась бы или хотя бы дала себе время подумать. Рыжов был надёжным человеком, с которым не приходилось постоянно оглядываться. Но в этот момент она сразу захотела отказаться. Не потому, что Дима перестал быть другом, а потому что появился человек, с которым ей хотелось проводить свободное время. Она понимала, что это сложно, и всё равно хотела.

Только вслух сказать не смогла.

— Может быть, — неуверенно произнесла она, глядя на приборную панель.

Дима будто сразу её понял — глубоко вздохнул, качнул головой и перевёл взгляд вперёд, на заснеженный двор. Несколько секунд они сидели в тишине.

— Знаешь, я рад, что у тебя всё налаживается, — сказал он наконец ровно и без обиды. — Твоя мама сказала, что ты начала ходить к психологу и тебя почти не мучают кошмары.

— Да, — подтвердила Арина, — мне сейчас гораздо легче.

Разговаривать о произошедшем всё ещё было тяжело. Гордеева надеялась, что Рыжов не станет углубляться: ни в похищение, ни в виновников, ни — самое главное — в Дружинина. Если кто-то снова скажет ей в лицо, что Арину приказал похитить отец её собственного ребёнка, её накроет истерика, сбросить которую сможет только один человек.

Человек, который…

— А он что здесь забыл? — отвлёк её от мыслей недоуменный голос Димы.

Арина резко подняла голову и обернулась. За стеклом, в свете фар остановившегося сзади автомобиля, падал снег. В паре метров от «Патриота» припарковался знакомый чёрный «Гелендваген». Гордеева выдохнула, расслабившись. Свет погас, но Джокер из машины не вышел: остался сидеть за рулём, наблюдая.

Арина отвернулась, посмотрела на Рыжова.

— Он ко мне, — честно призналась она.

Она понимала, как это выглядело со стороны: бандит на ночь глядя приехал к участковому уполномоченному. Но руководство знало, что Комолов ей помогает. Что их отношения давно перестали быть такими натянутыми, как в самом начале. Потому и от Димы она не собиралась скрывать, что Саша ей больше не враг.

Тайной осталось лишь то, что именно благодаря ему она не утонула.

Рыжов нахмурился. Посмотрел в зеркало заднего вида на тёмную машину, потом снова на Гордееву.

— Арин, я понимаю, что вы подружиться успели, но он всё ещё нехороший человек.

И Арина могла бы ответить. Могла бы сказать, что для неё Саша хороший, и это сейчас важнее всего. Возможно, если бы Дима знал больше, он бы изменил своё отношение к Джокеру. Но она пообещала, что подробности спасения останутся на дне реки вместе с автомобилем.

— Спасибо, что подвёз. Пока, — быстро проговорила Арина и потянулась к ручке двери.

— Арин…

Она не дала ему договорить — толкнула дверь, выходя на холодный воздух, и захлопнула за собой. Мороз тут же прошёлся по коже, и Арина поёжилась, натягивая палантин. Только вот, в отличие от других мужчин, когда дело коснулось Саши, Рыжов молчать не собирался. Следом за ней хлопнуло ещё две двери — Дима и Джокер одновременно вышли на улицу, идя к одной точке.

— Дмитрий Иванович, — с наигранной вежливостью поздоровался Саша.

— Здравствуй, Джокер, — холодно бросил Рыжов, не скрывая своего недовольства. Он выглядел так, будто готовился к спору. — Ты что здесь делаешь?

— К Арине Ильиничне приехал, — спокойно ответил Саша. Потом слегка повернул голову, посмотрел на Гордееву — во взгляде мелькнуло тепло, совсем не похожее на детали его обычной маски.

Арина хотела что-то сказать, даже рот приоткрыла, но не успела — Рыжов снова заговорил.

— А ты, я смотрю, решил по всем красивым девушкам из отдела пройтись, — произнёс он не просто с ревностью в голосе, а с привычкой защищать своих.

Джокер хмыкнул, качнул головой, но не разозлился. Только чуть прищурился.

— А ты всё никак дочь мне свою просить не можешь… Так мы с Мариной вроде мирно разошлись, почти друзьями, — он сделал короткую паузу, которой было достаточно, чтобы Рыжов успел это услышать и переварить. — Я даже на честь её ни разу не покусился.

Дима дёрнул плечом, будто отмахнулся от этих слов, но в глазах мелькнуло облегчение — он не хотел вспоминать про их отношения с Мариной и смешивать прошлое с настоящим.

— И я этому очень рад, — сухо ответил он. — Но не рад, что ты теперь к Арине лезешь.

— Уверен, Арина сама прекрасно разберётся, кому к ней можно лезть, — сказал Саша, не повышая голоса и не проявляя лишних эмоций.

— Разберусь, — твёрдо сказала Гордеева, слегка повысив голос. Она посмотрела на Рыжова — не сердито, а устало, будто просила не усложнять. — Дим, спасибо, что подвёз, но дальше я сама.

— Арина, подумай, пожалуйста. Это большая ошибка… — начал он, но она перебила, уже не пряча усталость.

— Дим, пожалуйста, — твёрдо произнесла Арина. — Езжай домой.

Рыжов помолчал. Посмотрел на неё, потом на Джокера, потом снова на неё. Взгляд его чётко отражал все внутренние чувства: тревогу, обиду и понимание, что сейчас он ничего не сможет изменить.

— Ладно, — вздохнул он, опустив плечи. — Но ты на связи. Если что — сразу звони.

— Договорились, — кивнула Арина.

Он постоял напротив ещё несколько секунд, будто ждал, что она передумает, прогонит Джокера. Но она не сделала этого. Потому Рыжов коротко кивнул, смирившись, развернулся и пошёл к машине. Сел за руль, медленно развернулся на заснеженном дворе и уехал, оставляя после себя разочарование и тишину.

Саша подождал, пока красные огни задних фар скроются за углом, и только потом повернулся к Арине.

— Прости, — тихо сказал он. — Не хотел, чтобы так вышло.

— Ты не виноват, — покачала головой Арина. — Он просто переживает. Ты сам всё понимаешь…

— Понимаю, — кивнул Саша.

Она хотела добавить что-то ещё, но вместо этого поёжилась. Холод пробирался под одежду, и стоять на улице больше не хотелось.

— Пойдём ко мне, — сказала Арина, уже шагнув к подъезду. Голос прозвучал чуть резче, чем она хотела, но не из-за гнева, а от желания как можно скорее оказаться в тепле.

— Погоди минуту, — бросил Саша и быстро обошёл «Гелендваген». Открыл заднюю дверцу, нырнул внутрь и через пару секунд выпрямился, держа в руках букет красных роз и подарочный пакет.

Арина остановилась, посмотрела на него и вскинула брови — то ли от восторга, то ли от искреннего удивления. Потом улыбнулась, коротко и немного неловко.

— Я почему-то думала, что ты вино принесёшь, — сказала она, принимая букет. Пальцы скользнули по влажным лепесткам, и она тихо, немного смущённо выдохнула: — Спасибо.

Саша слегка ухмыльнулся, довольный тем, что смог угодить

— Вино тоже со мной, — спокойно ответил он, указав на пакет. — И торт. Василиса как ценитель такого сказала, что у неё от этой кондитерской крышу сносит.

Арина покачала головой, пряча улыбку, и пошла к домофону. Набрала код, толкнула тяжёлую дверь, и из подъезда пахнуло тёплым воздухом с запахом старой краски и жареной картошки. На площадке перед дверью квартиры вытащила ключи и, щёлкнув замком, открыла. В квартире было тихо и тепло. Гордеева включила свет в коридоре и сняла уличные вещи. Розы поставила в простую стеклянную банку, потому что нормальной вазы под рукой не оказалось. Налила воды и отодвинула банку в центр стола.

— Вот, — сказала она, подводя итог. — Пусть пока так.

Саша снял ботинки, поставив у стены, повесил пальто на крючок, прошёл на кухню с подарочным пакетом и поставил его на стол. Раздался тяжёлый звонкий стук бутылки о столешницу.

Арина включила чайник, бросила короткое «я сейчас» и вышла из кухни. В спальне она стянула форму, повесила на плечики, переоделась в лёгкое домашнее платье лавандового цвета с поясом и рукавами-воланами. Удобное, мягкое, не стесняющее движений. Посмотрела в зеркало и поймала себя на том, что выбирает наряд не потому, что в доме гость, а потому что это именно Саша. Лицо стало горячим. Она похлопала себя ладонями по щекам, пыталась сбить румянец. Не помогло. Заскочила в ванную, плеснула на кожу ледяной водой, задержав на ней мокрые руки.

«Да кого я обманываю», — подумала она, глядя на своё отражение. Мокрые виски, порозовевшие щёки, слегка растрёпанные волосы. И платье, которое она надела для Джокера. Ей и ему уже всё было понятно.

Чайник со звонким щелчком отключился. Арина мотнула головой, выдохнула и пошла обратно на кухню.

Джокер уже достал чашки и заварил чай — нашёл всё сам, без подсказок. На столе, освобождённые от пакета, стояли бутылка красного вина и торт, покрытый зеркальной глазурью нескольких оттенков фиолетового с аккуратно выложенной по одному краю черникой. Глазурь блестела в свете кухонной лампы, и торт выглядел так, будто его только что приготовили.

— Боже, — тихо произнесла Гордеева, подходя ближе и наклоняясь, чтобы рассмотреть торт. — Спасибо, что не банальная клубника.

Саша обернулся через плечо и хмыкнул.

— Подумал, что банальных роз будет достаточно.

— А вино? — Арина взяла бутылку и повернула этикеткой к себе. Провела пальцем по ней, читая мелкий шрифт.

— Вишня и гранат, — ответил он. — Если не нравится — могу не открывать. Обойдёмся чаем.

— Нравится, — сказала она, не отрывая взгляда от бутылки, и вернула её на стол. — Значит, розы, торт и вино… — Гордеева подняла на него глаза и прикусила губу, пряча улыбку. — Так у нас свидание?

Джокер не ответил сразу. Лицо оставалось спокойным, но во взгляде что-то изменилось, словно она не угадала, а озвучила единственный верный вариант. Он сделал шаг в её сторону, и Арина замерла.

— А если и так? — спросил он ровно, остановившись на расстоянии вытянутой ладони. Не касался, но и не отступал. Просто стоял и смотрел, и от этого взгляда у неё перехватило дыхание.

Гордеева приоткрыла рот, но так ничего и не сказала. Все шутливые фразы разом выветрились из головы. Саша и раньше бывал близко: обнимал, носил на руках, делал искусственное дыхание, — но никогда не смотрел вот так. Не с вызовом или ленивой ухмылкой, за которую порой хотелось его ударить. Руки Джокера легли на её талию — плавно, осторожно, давая возможность уйти. Арина вцепилась пальцами в его локти, не отводя взгляда. Не могла. Не хотела.

— Я не стану тебя ни к чему принуждать, — тихо произнёс Саша. Он наклонился вперёд, останавливаясь в нескольких сантиметрах от её лица. Дыхание тёплое, ровное — будто он и не нервничал. Будто для него это было просто ещё одно уже давно принятое решение, согласие на которое оставалось за ней.

И Арина не отстранилась. Только крепче сжала пальцы на его локтях и закрыла глаза в последний момент, когда слова потеряли всякий смысл.

Поцелуй был осторожным, но уверенным. Не было неловких прикосновений, как в кино про подростков. Джокер целовал как человек, который знает, чего хочет, и не сомневается, что это нужно обоим. Мягкие губы, крепкие руки на талии Арины, притягивающие ближе — всё так, как и должно быть.

Арина ответила сразу — подняла руки выше и положила их на плечи, почувствовав под тканью твёрдые мышцы. Подалась вперёд, прижавшись к нему, и Саша принял этот порыв — перехватил её за спиной и немного приподнял, выравнивая их так, чтобы не осталось ненужной пустоты. И Арина ощутила его целиком: рост, ширину плеч и уверенность, собранные в единое целое.

Он отстранился первым — плавно, чтобы дать ей время открыть глаза и привыкнуть к тому, что всё уже случилось. Арина подняла на него взгляд: лицо спокойное, губы чуть приоткрыты, а в глазах — мягкое, живое, и от этого становилось странно и горячо одновременно.

— Даже вино не понадобилось, — на выдохе прошептала Гордеева, следом заполнив лёгкие воздухом.

Джокер усмехнулся, будто она поймала его за чем-то слегка неприличным, за чем не стоило подглядывать.

— Ну да, а ведь именно для этого оно и было куплено, — спокойно ответил он, не убирая руки с её поясницы, но давая Гордеевой пространство, если понадобится.

— У нас ещё будет время его выпить, — сказала она, прежде чем сделать шаг первой. Шаг не назад, а ближе — снова к нему, без лишних слов и объяснений. И когда она прижалась к нему уверенно, Саша не стал ничего добавлять. Просто наклонил голову, поймал её ритм, и их губы снова встретились самым подходящим образом.

Глава 26. Наступит утро.

— Можно с тобой? — неожиданно спросила Арина и с надеждой посмотрела на Сашу, когда тот практически стоял на пороге, надевая пальто.

Он застыл, не успев сунуть вторую руку в рукав, и удивлённо взглянул на Гордееву.

— Со мной?.. — повторил он, не сразу поняв, куда именно она хочет за ним последовать.

Арина немного нервно кивнула, не отводя глаз, и сжала пальцами ткань платья, в котором вышла его провожать. Навязываться не хотелось, но внутри откуда-то внезапно появилось непреодолимое желание увидеться с милой девочкой Настей, которая ночью варила им какао, чтобы не было грустно и страшно. Девочкой, так похожей на её пропавшую тридцать лет назад сестру. Девочкой, которая, кажется, существовала лишь в воображении Арины и ломала её реальность, но сейчас была невероятно настоящей.

— Просто так давно Настю не видела, — тихо произнесла Гордеева, пожимая плечами, и тут же поспешила добавить: — Но если нельзя, то ничего страшного. Можно и в другой раз увидеться.

Глядя на неё несколько секунд в удивлённом молчании, Джокер медленно выдохнул и улыбнулся, хмыкнув. Шагнув к Арине, он коснулся её щёк ладонями и оставил лёгкий поцелуй на губах.

— Не говори глупостей. Можно, конечно. Собирайся — поедем.

Лицо Гордеевой озарила настолько широкая, искренняя улыбка, какой она сама не ожидала. Разрешение из уст Саши прозвучало так, словно в дополнение он хотел сказать что-то вроде:

«И не спрашивай больше такого никогда. Просто говори, что поедешь со мной, и всё».

И это было так просто и так уверенно, будто она уже стала полноценной и неотъемлемой частью его жизни. По крайней мере Арине очень хотелось так думать.

— Я быстро, — бросила она и моментально убежала в спальню.

— Не торопись, — крикнул Джокер ей вслед.

Оказавшись в спальне, Гордеева всё равно старалась переодеться как можно скорее, чтобы не заставлять его ждать. Сегодня у него был день с дочерью, который она не хотела отнимать лишними минутами на сборы — Арина и так порой винила себя за то, что в дни, когда Настя существовала, она выдёргивала Сашу из дома или отвлекала от телефона, когда он общался с дочерью. Из-за работы у него и так не хватало на это времени, а теперь ещё и она. Даже если Анастасия Комолова — это просто шутка повреждённого в аварии мозга.

Выйдя в коридор в тёплом спортивном костюме шоколадного оттенка, Арина быстренько накинула пальто и схватила сумку, бросив туда телефон. Ключи со столика звякнули и перекочевали в её руку.

— Поехали, — выдохнула она с улыбкой, воодушевлённая скорой поездкой.

Несмотря на это, внутри Арины разрасталось волнение, шебурша всё громче при приближении к посёлку. Она не знала — говорил ли Саша с Вороном о ней и, если да, то что именно. Их отношения, казалось, стали зарождаться уже давно, но сделали уверенный и большой шаг вперёд лишь прошлым вечером, поэтому вряд ли Джокер успел заявить отчиму, что начал встречаться с участковой. Да и как мог Вениамин отреагировать на то, что Саша опять наступил на те же грабли и закрутил роман с сотрудником полиции?

— Ты чего? — спросил он, заметив, как Гордеева сжимает ручку сумки, неотрывно смотря в окно.

Вздрогнув, она мгновенно переключилась на Сашу, нервно поправив чёлку, хоть та в этом и не нуждалась.

— Ничего, — покачала головой Арина и поджала губы в имитации улыбки, — всё нормально.

Джокер в ответ глубоко вздохнул, и в этом вздохе она будто услышала неозвученное «всегда у тебя всё нормально». Стало неудобно, потому что даже собственный внутренний голос с насмешкой уличил её во лжи и недоверии. Сама Гордеева не видела в этом ничего такого — привыкла держать тревоги при себе, а если с кем и делилась, то лишь ради того, чтобы много вопросов не задавали. Но Саша ничего не спрашивал, наверняка просто решив не лезть в душу, если она не хочет говорить, и от этого Арина чувствовала себя не лучше.

Словно разочаровывает близкого человека.

— Я просто не знаю, как на меня отреагируют, — тихо и неуверенно произнесла она, решив всё же не замалчивать свои чувства. — Я же обычно как капитан полиции прихожу, а тут…

Она замолчала, когда Джокер съехал на обочину и развернулся к ней, не заглушив двигатель. В один миг он сгрёб Арину в охапку и крепко обнял, прижимая к себе, словно через объятия желая добавить ей уверенности.

— А сегодня придёшь как моя женщина, — сказал он прямо в ухо Арины и чмокнул в висок. — Ворон знает, что ты у нас ночевала, что я тебя в больницу возил, и что у нас в целом отношения изменились, так что вряд ли он будет сильно удивлён твоему появлению.

Отстранившись, Саша мягко улыбнулся и погладил её по щеке, добавив:

— Всё будет хорошо.

Глядя на него, Гордеева полностью убедилась в том, что Джокер ни капли не сомневается в своих словах, и поняла, что теперь и сама не имеет права на сомнения. Это действительно придало ей сил и уверенности, и она кивнула, глубоко вздохнув.

— Хорошо.

Загородный дом Вениамина Сергеевича встретил их теплом и Настиным весёлым криком со второго этажа. Ещё со входа пахло горячим шоколадом, хлебом и кашей — ароматами, ассоциирующимися у Арины с домом и уютом, в которые так безумно приятно окунуться с головой. Сделав глубокий вдох, она невольно задумалась: было бы здесь так же уютно, если бы Насти не существовало? Наверняка Василиса много делала для того, чтобы создать в доме приятную атмосферу, куда хочется возвращаться каждый день или и вовсе не покидать её, но с присутствием ребёнка всё становилось особенным: больше вкусностей, разбросанные игрушки, тёплый смех. Гордеева вспомнила момент, когда в её жизни появился Ромка, изменив абсолютно всё. Несмотря на трудности, жизнь стала приятнее и осознаннее.

Встречать их вышел Лёня, выглянув из кухни.

— О, здравствуйте, — протянул он, смотря на них хоть и с лёгким, но всё же заметным удивлением.

— Привет, пацан, — беззлобно ответил Саша, а Арина отметила про себя ещё одно отличие от привычного настоящего: Комолов нормально относился к сводному брату. Или же при ней только делал вид? Как бы там ни было, с первой же фразы язвить не начал, что для Гордеевой стало знаком.

Но то были лишь слова, за ними же последовали действия — короткое объятие и хлопок по плечу, что явно шли вразрез со всем известной неприязнью между ними. По крайней мере со стороны Саши.

— Проходите, — бросил Дятлов, качнув головой в сторону кухни, — мы сейчас как раз завтракать собирались. Василиса с Настюшкой вчера в интернете какой-то азиатский бисквит нашли, а сегодня решили его бахнуть с самого утра. Встали ни свет, ни заря, Шрама в седьмом часу в круглосуточный отправили. Так что он сейчас у папы в кабинете отсыпается.

Джокер кашлянул и тихо посмеялся, снимая пальто.

— Не думал я, что Шрам их жертвой станет.

— Настюшка сказала, что он самый выносливый, — усмехнулся Лёня, — поэтому у него просто выбора не осталось.

Слушая их диалог, Арина невольно улыбнулась. Разговор звучал так спокойно и по-дружески, что она поначалу даже ушам своим не поверила. Но это не выглядело как спектакль для одного зрителя — казалось, что у Саши с Лёней действительно хорошие отношения. И вновь она подумала о Насте. Может, именно существование этой девочки делает мир лучше? Хотя бы мир в семье Вороновых.

Мысли прервались, когда Джокер положил руки на плечи Арины и аккуратно стянул с неё пальто.

— Давай. Хоть чай попьём, а то как-то невежливо получится.

Чуть вздрогнув, Гордеева тут же встрепенулась, сняв ботинки.

— Да, конечно. — И тут же добавила, почувствовав ещё большую неловкость: — А мы с пустыми руками…

Дятлов, который в этот момент доставал тапочки из шкафа — деталь, которая Арину тоже ощутимо удивила и одновременно порадовала, — поставил их на пол и махнул рукой.

— И хорошо, что ничего не принесли. Еды у нас полно, ещё торт Сашин до конца не умяли.

С пониманием, что соблюдения некоторых правил этикета от них никто не требует, пришла и лёгкая расслабленность, словно целый груз с плеч свалился. И всё же, несмотря на атмосферу и присутствие рядом Джокера, Арина чувствовала себя не совсем в своей тарелке. За все годы знакомства и с Комоловым, и с Вороновым, она была в этом доме всего несколько раз, и то визиты по большей части проходили на улице, а не внутри дома. Шагнув через порог, Гордеева не могла не начать невольно осматриваться: любопытство и профессиональная привычка изучения новой, неизведанной территории давали о себе знать в полной мере.

Они прошли через просторную столовую, где за длинным столом могли поместиться не меньше восьми человек, а светлый сервант с выдвижными ящичками напоминал Арине о старой квартире в Мурманске. Только там за стеклом хранились посуда и стеклянные фигурки, привезённые отцом из поездок, а у Ворона большую часть занимали книги. Под ногами тихо поскрипывал паркет, над головой висела люстра с несколькими лампочками, выключенная при дневном солнечном свете.

За столовой шла кухня, но туда они не попали — им навстречу вышла Василиса в спокойном однотонном фартуке горчичного оттенка, держа в руках форму с готовым, ещё дымящимся бисквитом. Заметив Арину с Джокером, она улыбнулась.

— Привет, — сказала она и крикнула в сторону дверей: — Настя, Веня, Саша с Ариной Ильиничной приехали!

Со второго этажа донеслось радостное «папа» и торопливые шаги. Едва увидев дочь, Джокер с широкой улыбкой вышел вперед и подхватил её на руки, крепко обнимая и целуя в щёчку.

— Доброе утро, золотце.

Мягко улыбаясь, Гордеева посмотрела на них, и внутри ёкнуло. Отцом Саша оказался по-настоящему любящим, и Арина подумала о том, что реальный Саша — тот, у которого детей не было, — почти со стопроцентной уверенностью стал бы таким же, будь у него возможность. И новая мысль, вспыхнувшая как лампочка в наглухо тёмной комнате, заставила её покраснеть сильнее, чем воспоминания об ушедшей ночи.

— Тётя Арина, — воскликнула Настя, широко улыбаясь Гордеевой, и та вскинула на неё взгляд, — а у нас сегодня горячий шоколад с кад… кас…

— Кастеллой, — пришла на помощь Василиса.

— Да, точно! — Настя кивнула и снова посмотрела на Арину, и во взгляде её проявилась искренняя детская надежда. — Вы же будете с нами?

И Арина улыбнулась, расслабленно выдохнув, лишь сейчас полноценно ощутив окружающий её домашний уют. Даже если вокруг собрались те, с кем предже она предпочитала и вовсе не контактировать. Потому что сейчас среди этих людей как минимум двое были для неё невероятно важны.

— Конечно, Настён.

Глава 27. (Не)долгий срок.

Прежде Арина и представить не могла, что ожидание может быть таким изматывающим — тяжёлым, вязким, будто время нарочно замедлило свой ход. Неделя — срок, который в обычной жизни почти незаметен: её хватает на спокойный отдых в санатории, на распутывание сложного дела или на то, чтобы соскучиться по лучшей подруге и с радостью встретиться вновь. Но эти восемь дней, растянувшихся в бесконечность, дались ей невероятно тяжело.

Короткие телефонные разговоры становились для неё крошечными островками спокойствия — словно глоток воздуха в затянувшемся погружении под воду. Но этого было катастрофически мало. Ей хотелось не просто слышать его голос, а видеть Сашу вживую. Не через видеозвонки, а прямо перед собой — на расстоянии вытянутой руки. Чтобы можно было протянуть ладонь и коснуться его плеча, почувствовать тепло живого человека, а не холод безжизненного стекла смартфона.

— Ты скоро вернёшься? — снова спросила Арина, и собственный голос прозвучал в тишине спальни немного виновато. Она прекрасно понимала, что задаёт этот вопрос далеко не в первый раз, и что Саше, наверное, уже надоело отвечать одно и то же. Но удержаться не могла: тревога, засевшая под рёбрами, требовала хоть какого-то подтверждения, что всё не так печально.

— Не знаю, Ариш, — ответил Джокер с усталостью, будто он держал на плечах не только свои заботы, но и её беспокойство тоже.

На фоне раздался короткий щелчок, за которым последовал писк — так обычно выключается электрический чайник. Арина машинально бросила взгляд на часы, и чувство вины тут же кольнуло острой иглой. Она прикрыла глаза, словно это могло стереть совершённую ошибку.

— Прости, пожалуйста… Я тебя разбудила?

Саша хмыкнул, и этот тихий, знакомый звук почему-то сразу немного успокоил.

— Всё в порядке, я ещё не ложился, — спокойно произнёс он. Послышался скрип отодвигаемого стула, потом тихий плеск наливаемой воды. Он сделал глоток и тихо зевнул, на несколько секунд замолчав.

Арина снова посмотрела на часы и глубоко вздохнула. Пора было привыкнуть к этой огромной разнице во времени, но сегодня день выдался настолько суматошным, что позвонить она смогла только в восемь вечера. А у Саши в тот момент было уже три часа ночи. И пусть он ни словом не упрекнул её, сама она никак не могла избавиться от мысли, что нарушила его покой, отняв драгоценные минуты отдыха.

— Просто всё оказалось куда сложнее, чем мы рассчитывали, — продолжил Саша, и Арина тут же выпрямилась как по струнке, а пальцы сами собой сжались в кулак.

В его мире «сложности» редко означали просто задержки. Они могли обернуться новыми неприятностями, риском, а иногда и прямой опасностью, которая и так подстерегала на каждом шагу. Если что-то пошло не по плану, это могло означать нечто безумно серьёзное — вплоть до того, что он вообще не сможет вернуться. Эта мысль сковывала тело холодом, заставляла сердце биться чаще, и Гордеева боялась этого страха до нервной дрожи — пусть и знала, на что шла, связывая свою жизнь с человеком, балансирующим на грани закона и слишком часто через него перешагивающим.

Но Саша, словно почувствовав, как на другом конце провода атмосфера сгустилась от напряжения, заговорил уверенно и мягко — так, будто хотел не просто успокоить, а удержать на месте и не дать панике добраться до неё.

— Ариш, всё нормально, — произнёс он. — У нас тут дела больше по бизнесу, чем по криминалу. Просто партнёр Ворона никак не определится: тянет с подписанием документов, мечется из стороны в сторону. А Ворон запретил его подгонять — хочет, чтобы всё цивильно прошло.

Гордеева не знала, говорит ли он чистую правду или просто подбирает слова, чтобы она не сходила с ума от тревоги. Но это сработало, пусть и не до конца. Плечи, до этого напряжённо поднятые, опустились, она выдохнула и облокотилась на подушку, лежавшую на коленях. Мысль о том, что сейчас ему ничего не угрожает — или, по крайней мере, угроза не такая острая, как в Питере, — принесла слабое, но всё же облегчение.

— Хорошо, — тихо сказала она, а потом добавила, запнувшись на полуслове: — Просто я…

Пауза повисла между ними, тонкая и хрупкая, но в ней уместилось всё, что Арина не смогла произнести вслух.

— Переживаешь, — закончил за неё Саша. Его голос стал чуть тише, мягче, будто он сейчас сидел не за тысячи километров, а рядом, положив ладонь поверх её руки. — Я знаю, милая. Надеюсь, что этот партнёр не станет тянуть вечно и наконец подпишет бумаги. Тогда я сразу вернусь. Из аэропорта сразу к тебе — обещаю.

Подняв глаза к окну, Арина уставилась в тёмное ноябрьское небо, представляя там силуэт самолёта, в котором сидел Джокер. Ей хотелось, чтобы прямо сейчас он летел к ней, прорываясь сквозь серые облака, чтобы эти бесконечные восемь дней и ночей наконец-то закончились. Ноябрь подходил к концу, и затянувшиеся переговоры только подтверждали её опасения: скорее всего, Саша вернётся уже в декабре. В холодную, снежную зиму, когда небо становилось капризным и непредсказуемым, а любые сроки могли растянуться на неопределённое время из‑за погоды или технических задержек.

Она не злилась на него — всё прекрасно понимала. Но и не огорчаться не могла, как бы он ни старался убедить её, что время пролетит незаметно. Арина чувствовала каждый день без него, отмечала его внутри себя, как зарубку на дереве. Никакое погружение в работу, никакие срочные дела не могли заглушить постоянную мысль о том, что он слишком далеко.

И всё же в эти дни у неё оставалась частица Саши, которая была совсем рядом. Она виделась с Настей, гуляла с ней и Ромкой по вечерним улицам, когда небо давно потемнело, а фонари освещали всё вокруг. Перед тем как Василиса забирала девочку обратно в посёлок, они успевали поговорить о пустяках и посмеяться над чем-нибудь простым и добрым. Арина даже всерьёз задумывалась о том, чтобы на время отсутствия Джокера забрать Настю к себе. Ей казалось несправедливым, что ребёнок каждое утро тратит столько времени на дорогу до города, вместо того чтобы спокойно собираться и не спешить.

Арину не смущала странная, почти мистическая природа существования Сашиной дочери — она воспринимала Настю как реального, живого человека. Но при этом Гордеева всё ещё оставалась для неё чужим человеком, не таким близким, как, например, Василиса, которая без смущения и даже с гордостью называла себя молодой бабушкой. И в этом контрасте Арина иногда чувствовала себя немного потерянной: она хотела быть частью этой семьи, но пока оставалась на её краю, осторожно заглядывая внутрь и боясь сделать неверный шаг.

— Тебе ведь ещё отдохнуть нужно будет, — мягко напомнила Арина, пытаясь не давить, но всё же осторожно напомнить о том, что нельзя бесконечно гнать вперёд, сжигая себя. Она прекрасно понимала: длинный перелёт вдобавок к вороху накопившихся дел способен окончательно вымотать даже такого упрямого и выносливого человека, как Саша. И тогда никакой речи о долгожданной встрече сразу по прилёте и быть не может — он просто упадёт без сил.

— В самолёте отдохну, — уверенно бросил Саша с такой решимостью, что даже усталость, сквозившая в его голосе ещё минуту назад, слегка отступила, растворяясь в намерении как можно скорее оказаться рядом.

Арина поджала губы, пряча улыбку. Ей было приятно осознавать, что он тоже считает эти часы до встречи невыносимо долгими и готов сорваться к ней прямо с трапа самолёта, не тратя ни минуты впустую. Внутри разлилось тепло, и она хмыкнула, сама себе удивляясь: как от одной такой фразы может становиться легче.

— Я всё равно сразу уложу тебя спать, — твёрдо сказала она.

— А если я посреди дня приеду, камеру мне у вас в обезьяннике выделишь? — с привычной иронией поддел её Саша, и в этом подтрунивании Арина услышала нечто большее: он снова становился собой — лёгким, дерзким, Джокером, который умел практически любую ситуацию превращать в шутку.

Она тихо рассмеялась, стараясь, чтобы смех не долетел до кухни, где за столом сидели Ромка и мама, уплетая горячие пироги. Смех прозвучал с облегчением, радостью и почти детским удовольствием от того, что они могут вот так перебрасываться словами, будто между ними не тысячи километров и бесконечные дела, а всего лишь пара шагов.

— Вообще-то у меня в кабинете диван есть, — ответила она, словно это было самое разумное решение. — И он куда удобнее, так что не надейся на спартанские условия.

— Ладно-ладно, сдаюсь, — хмыкнул Саша, и Арина почти увидела, как он поднимает руки в шутливом жесте капитуляции. — Диван так диван. Лишь бы рядом с тобой.

Эти простые слова, тихие и настоящие, отдавались в груди. Арина глубоко вздохнула, желая удержать этот момент, сохранить внутри, чтобы потом, когда снова накатит тревога или день покажется бесконечно длинным, можно было мысленно к нему вернуться.

— Вот и договорились, — тихо сказала она, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Приедешь — сразу на диван.

Саша что-то пробормотал в ответ — неразборчиво, но тепло, и на каких-то пару секунд ей показалось, что он сейчас совсем рядом. И пусть это была лишь игра воображения, она цеплялась за неё, как за тонкую, но прочную нить, связывающую их даже сквозь расстояния.

***

Первого декабря город буквально утонул в снегу, словно кто-то опрокинул над Питером гигантское ведро с ледяной крошкой. Такого снегопада Арина не видела за все восемь лет жизни в городе: хлопья валили стеной, ложились плотными слоями на крыши, тротуары и капоты машин. В такую погоду душа просила двух вещей: либо забраться под тёплый плед с кружкой горячего чая, натянув любимый свитер и шерстяные носки, либо выйти во двор и устроить соревнование на самого большого и креативного снеговика.

Пока Арина сидела в тёплом кабинете, спасаясь от зимней круговерти, Ромка с Инной Михайловной как раз выбрали второй вариант. Они лепили снеговика во дворе, а на каждый этап процесса присылали ей фотографии. Арина смотрела на кадр, где Ромка с азартом разравнивал первый снежный шар, и улыбалась, чувствуя ощущение покоя. Она мысленно пообещала себе, что на выходных обязательно выберется с сыном на улицу и поможет ему слепить ещё одного снеговика — может, даже с морковкой вместо носа. Вернув взгляд к бумагам на столе, она снова погрузилась в работу, но тепло от фотографий ещё несколько минут согревало её изнутри.

С утра в опорный пункт заглянула одна из постоянных посетительниц, вечно обеспокоенная состоянием двора и работой коммунальных служб. На этот раз она пришла с жалобой на дворников: мол, снежные заносы разгребают слишком медленно, из‑за чего к подъезду не пробраться, а машины приходится откапывать по полчаса. Арина терпеливо выслушала, заверила, что обязательно наведается в Жилкомсервис и со всеми поговорит, и проводила гостью до двери.

На самом деле проблема была не столько в том, что Гордеева в глубине души скорее встала бы на сторону дворников, ведь при таком снегопаде справиться с заносами в короткий срок было физически невозможно. Дело было в Рыжове. Избежать встречи с ним в Жилкомсервисе не получилось бы, а эта перспектива Арину совсем не радовала. С тех пор как стало известно о её близких отношениях с Джокером, любое упоминание о нём натыкалось на сдержанную, но ощутимую неприязнь. Когда‑то, после расставания Саши с Мариной, Рыжов стал относиться к нему терпимее — не то чтобы тепло, но хотя бы без резкости. Теперь же ситуация, казалось, откатилась назад и даже стала хуже. Дима реагировал на связь Джокера с Ариной куда острее, чем когда Саша встречался с его дочерью.

Гордеева вздохнула, отодвинула стопку бумаг и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Ей не хотелось ни конфликтовать, ни оправдываться, ни тем более втягивать Сашу в лишние разборки. Но и закрывать глаза на проблемы жителей она не могла — это было не в её правилах. Значит, придётся идти в Жилкомсервис, разговаривать, искать компромисс, а заодно как‑нибудь аккуратно обойти острые углы с Рыжовым. Потому, что лишние трения никому не нужны, особенно сейчас, когда в её жизни и так хватало неопределённости.

Она аккуратно убрала бумаги в папку и почти успела внутренне подготовиться к разговору, где Дима снова произнесёт свою осторожную, но колючую фразу — что‑нибудь вроде: «Не хочу лезть в твою жизнь, но ты же не хуже меня понимаешь, что Джокер…». И в тот самый момент под стопкой папок вдруг завибрировал телефон, постепенно наращивая громкость мелодии. Арина вздрогнула, будто её выдернули из тяжёлых размышлений, и, резко потянувшись к телефону, вытащила его из‑под бумаг. Взгляд метнулся к экрану, и она замерла, чувствуя, как сердце тут же сбивается с ровного ритма и начинает биться быстрее

Сразу накатило острое предчувствие — что‑то случилось. Что‑то серьёзное, опасное, то, о чём не сообщают в будничных фразах. Иначе почему звонит Шрам, а не Саша? Если бы всё было нормально, позвонил бы сам Джокер. А если вместо него звонит Виталя, значит, есть причина. И эта причина вряд ли хорошая.

Выдохнув, Арина усилием воли заставила пальцы не дрожать, провела по экрану и тихо, но твёрдо произнесла:

— Слушаю?

— Здрасьте, Арина Ильинична, — раздался в трубке голос Витали, немного напряжённый, будто он сам не до конца понимал, как лучше подать новость. И от этого тона у Арины дрогнула рука, а в груди снова шевельнулась тревога, ещё не готовая отступить.

— Что случилось? — не стала она тянуть, сразу переходя к главному. В такие моменты вежливые предисловия только мешали, растягивали секунды, которые и без того казались слишком тяжёлыми.

Шрам помолчал несколько секунд, потом заговорил уже ровнее:

— Да нет, всё нормально… Ну, относительно. Просто Саня сейчас говорить не может, вот и попросил меня вам позвонить. Он там с Вороном переговоры ведёт. Ну, не вынесла душа поэта, как говорится: пошёл он к этому нашему клиенту и надавил немножно. Тот в итоге документы подписал, но нажаловался Ворону. Вот Саня теперь и отчитывается.

Арина слушала, и с каждым словом напряжение, стянувшее грудь тугой пружиной, понемногу начинало ослабевать. Она глубоко выдохнула, позволив себе снова нормально дышать, и в голосе прозвучало чистое, искреннее облегчение:

— Напугал…

— Извините, — виновато протянул Шрам. — Понимаю, что лучше бы Саня сам позвонил, да не получилось.

— Ничего, — тихо ответила Арина. — Главное, что всё в порядке.

— Ну, в общем, я чего звоню, — продолжил Виталя чуть бодрее. — Вы, конечно, от Сани хотели это услышать, но придётся от меня. Завтра возвращаемся.

Глава 28. В другом мире.

Арина настолько была счастлива услышать о возвращении Саши, что напрочь позабыла уточнить у Шрама, когда именно они вылетают. Просто ради того, чтобы быть готовой и хотя бы примерно рассчитать время посадки. Потом, когда до неё наконец дошло, перезванивать было уже поздно: из-за разницы во времени будить Джокера не хотелось, а к её питерскому утру он наверняка уже сидел в самолёте, готовясь к взлёту. Оставалось лишь ждать и надеяться, что погода не подкинет сюрпризов и рейс не задержат.

И в ответ на это тягучее, волнительное ожидание мозг Арины словно решил полностью отключиться от работы — иначе как объяснить, что она начала витать в облаках прямо посреди совещания, пропуская мимо ушей доклады коллег и уставившись в одну точку с выражением человека, физически присутствующего, но мысленно находящегося очень далеко отсюда.

— Гордеева, у тебя всё нормально? — поинтересовался Роман Евгеньевич, глядя на неё с наигранным беспокойством, и Арина, вздрогнув, поняла, что уже несколько секунд молчит, держа в руке ручку, которой даже не писала.

После поимки Фрэнда и нескольких сеансов с психологом рабочая обстановка вокруг Арины вернулась на круги своя: никаких отстранений от дел, никаких неловких попыток уберечь её от лишних тревог или подменить сложные задания на простенькие. Руководство посчитало, что она в порядке, точка поставлена. Даже если для восстановления самой Гордеевой этого было недостаточно — бумагам ведь не объяснишь, что тревога не выключается по графику.

Однажды она даже поймала себя на мысли: «Если бы Саша…» — но моментально остановила себя. Нет. Он не должен ни с кем и ни о чём договариваться на её счёт. Не должен звонить Завьялову, не должен просить кого-то присмотреть за ней, не должен тихо, исподтишка выстраивать вокруг неё защитный барьер. Она справится сама. Внеплановый отпуск, который ей организовали, стал своевременным жестом заботы и реальной возможностью осознать и пережить предательство, что едва не стоило ей жизни. Но остальные свои проблемы Арина хотела решать самостоятельно, без чьего-либо вмешательства, даже если это вмешательство шло от близкого человека.

— Да, Роман Евгеньевич, — уверенно произнесла она, слегка кивнув и неохотно возвращаясь из своих мыслей в привычную реальность. — Простите, отвлеклась. В общем, через три дня после того, как адвокат Белакова договорился о его выезде из города, Белаков мне позвонил. Сообщил, что с лестницы его столкнул некто Проша. Якобы из-за того, что он сливал мне информацию о заключённых, с которыми сидел в одной камере. А эти заключённые, по его словам, были членами одной группировки.

Арина раскрыла папку, выудила оттуда несколько листов с распечатками и протянула их Завьялову.

— Я, конечно, постаралась проверить, — продолжила она, и в голосе проскользнула нотка усталого разочарования. — Выяснила и с кем он сидел, и кто такой этот Проша. Только вот нас это всё равно ни к чему не приведёт.

Роман Евгеньевич принял листы, разложил их перед собой и пробежался взглядом по строчкам. Лоб медленно прорезала глубокая складка — и вызвана она была не содержанием документов, а категоричностью, с которой Гордеева заранее расписалась в бесперспективности собственного расследования.

— Это ещё почему? — спросил он, приподняв бровь.

— Потому что, кроме телефонного разговора и вот этих данных, у нас по факту ничего нет, — Арина развела руками, чувствуя, как подступает раздражение на собственное бессилие. — Ни заявления о нападении и угрозах от самого Белакова, ни в целом хоть каких-то доказательств, которые позволили бы дело открыть.

Подполковник задумчиво покачал головой, соглашаясь с её словами. Без заявления потерпевшего они действительно не могли дать ход уголовному делу — формальная сторона вопроса оставалась непреклонной, и никакие логические построения не заменяли подписанную бумагу. А значит, перелом ноги Белакова так и останется в графе несчастных случаев: поскользнулся, оступился, упал. Никакого состава, никакого расследования, никакого Проши. Обычная бытовая история, каких в районе случаются десятки за месяц.

Мысленно Арина обозначила ещё один пункт в планах на ближайшее будущее: узнать у Саши про эту самую группировку. Наверняка он знает куда больше, чем она сможет откопать в официальных источниках. Комолов вырос в этой среде, дышал ею. Один короткий разговор — и у неё может оказаться информация, которую привычными методами пришлось бы добывать неделями. Арина понимала, что снова собирается использовать его положение в свою пользу, но отступать не собиралась: речь шла о безопасности людей, и личные границы личными границами, а дело есть дело.

Но это позже. Может, через пару дней, когда радость от долгожданной встречи немного уляжется, эмоции перестанут застилать разум и они снова смогут разговаривать без предвкушения, перебивающего каждое слово. А пока…

— А по администрации у нас что? — продолжил Завьялов, переключаясь на следующую тему, и Арина мысленно поблагодарила его за эту смену фокуса: хотя бы на несколько минут можно было не думать о тупике с Белаковым.

В разговор вступил майор, которому Арина передала информацию на следующий день после похода в клуб. Она помнила, как Николай Степанович выслушал её, не перебивая, записал детали в блокнот и кивнул с деловым видом, прикидывая, с какой стороны подступиться к задаче.

— Работаем, Роман Евгеньевич, — Коробицын зашуршал документами, извлекая из папки несколько листов. — Сегодня утром пришёл отчёт от оперативников, которым Воронов карты постоянных клиентов клуба передал. По их словам, Рингевич в этом клубе бывает практически каждый вечер. При этом круг его общения крайне узкий — общается только с несколькими людьми, к остальным не подходит, на контакты не идёт. Замкнутый, осторожный, но в то же время явно чувствует себя на своей территории.

Завьялов, слушая, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Прошлой ночью нашей сотруднице удалось втереться к нему в доверие, — продолжил Коробицын с ноткой профессионального удовлетворения.

Подполковник усмехнулся — довольно, но с сомнением, словно говоря:

«Хорошо, конечно, но вот верится с трудом».

— Это как же он незнакомого человека к себе подпустил? — спросил он, приподняв бровь.

— Так пьяный был, вот и клюнул на красивую барышню, — пояснил Николай Степанович без смущения, будто речь шла о вполне заурядном оперативном приёме, которым никого не удивишь. Он сделал небольшую паузу и продолжил: — Весь разговор был записан на скрытый микрофон. Музыка в клубе громкая, конечно, но голоса слышно отчётливо. Со слов Рингевича, он недавно разжился очень крупной суммой и ланирует вложиться в какой-то бизнес. А хозяином этого бизнеса является сам Вениамин Сергеевич Воронов.

Арина напряглась, и напряжение это было не профессиональным, а глубоко личным, поднявшимся из той области, где работа и чувства сплетались в тугой, неразрывный узел. Она тут же задалась вопросом: а знает ли об этом Саша?

Нет, она не думала о том, что он должен был сразу всё ей рассказать. Не должен. Он не обязан отчитываться перед ней о делах своего отчима — даже несмотря на их отношения, даже несмотря на то, что Ворон для неё не просто абстрактная фигура из уголовного мира, а человек, в доме которого она недавно завтракала бисквитом и к которому приехала не как участковая, а как женщина Саши. Эти два мира — служебный и личный — существовали параллельно, и Арина изо всех сил старалась не давать им пересекаться, потому что каждое пересечение неизбежно ставило её перед выбором, который она не хотела делать.

И всё же стало тревожно. Не за дело — с делом оперативники разберутся, и Завьялов, судя по его сосредоточенному лицу, уже просчитывал следующие шаги. Арина тревожилась за Сашу. Если Ворон замешан, значит, Саша тоже потенциально замешан — не в мошенничестве Рингевича, конечно, но в орбите, которая неизбежно затянет его в себя, если дело пойдёт дальше. И тогда она окажется по одну сторону закона, а он — по другую. Снова. Как и в самом начале, когда она ещё только пыталась понять, можно ли доверять человеку, чей отчим — криминальный авторитет, а сам он носит кличку Джокер.

Гордеева незаметно сжала пальцы под столом, заставляя себя вернуться к разговору. Сейчас она не женщина, которая волнуется за своего мужчину, а капитан полиции на совещании, и её задача — слушать, анализировать и делать выводы. А личное потом, когда Саша вернётся, и они будут сидеть на её кухне, и Арина сможет задать ему вопросы и про группировку, и про Боксёра.

***

В аэропорту их встречал Питон — он сидел за рулём доверенного ему «Гелендвагена», и даже издали было видно, как он нетерпеливо постукивает пальцами по рулю. Морозный воздух тут же хватал за щёки, а вокруг кружились редкие, но плотные хлопья снега.

Когда Саша с Виталей подошли к машине, Питон тут же выскочил наружу, не дожидаясь, пока они приблизятся. Рукопожатие вышло крепким, а следом — привычный хлопок по спине. В этом жесте было всё: и радость от встречи, и молчаливое признание, что они снова в одном строю, и простое человеческое тепло.

— Ну что, к Ворону? — коротко бросил Петя, будто и не сомневался ни на секунду, куда первым делом должен попасть Джокер после прилёта.

Саша кивнул и устало хмыкнул.

— Ага. Документы передам и сразу уеду.

Питон вопросов задавать не стал: он давно привык к тому, что у Саши свои приоритеты и свои сроки, да и лезть с расспросами было не в его правилах. Вместо этого он молча завёл машину.

Шрам, устроившись на заднем сиденье, лишь едва заметно усмехнулся — так, что это можно было принять и за лёгкую улыбку, и за тень усталости. Он знал, куда поедет Джокер сразу после встречи с Вороном. Не отдыхать, а к Гордеевой, как и обещал. Потом обязательно к Насте в посёлок, заберёт её домой, послушает бесконечные истории, которые она выкладывает моментально, на одном дыхании. Но сначала к Арине.

Глядя на друга, Виталя не мог не радоваться тому, что тот всё же нашёл ту, с кем мог позволить себе быть усталым, живым и настоящим Сашей. И то, что Настя явно одобрила Гордееву, делало эту картину ещё светлее. Никаких долгих притирок, ревности и попыток доказать, что он принадлежит только дочери. Девочка просто приняла Арину как часть их маленькой и немного странной семьи — и это было, пожалуй, самым ценным.

Машина плавно тронулась с места, и город начал медленно проплывать за окнами: заснеженные улицы, тусклые огни фонарей, витрины магазинов, уже успевшие развесить новогодние декорации.

Саша откинулся на сиденье и прикрыл глаза на пару секунд, позволяя себе эту короткую передышку. Сейчас мысли ускользали от рабочих деталей и возвращались к одному: как Арина встретит его. Будет ли в её взгляде облегчение, которое он представлял, или она попытается спрятать его за сдержанностью, делая вид, что день как день, а он просто вернулся из командировки.

Он почти слышал её голос: «Я же говорила, что сразу уложу тебя спать». И от этой мысли на губах сама собой появлялась улыбка — лёгкая, почти незаметная, но настоящая.

Встреча с Вениамином прошла без лишних слов. Джокер передал папку с документами, коротко обозначил, что заглянет ближе к ночи, и сразу ушёл. В голове держалась одна цель: успеть провести несколько часов с Ариной, а ночь посвятить посёлку. Утром он заберёт Настю в город, и тогда можно будет считать, что возвращение к Питерской жизни полноценно состоялось.

Махнув парням на прощание, Саша сел за руль «Гелендвагена». Прежде чем тронуться, проверил сумку на заднем сиденье: внутри лежали сувениры для Арины с Ромкой и Инной Михайловной и для семьи. Машина плавно выехала со двора, и по мере продвижения по городу, внутри нарастало нетерпение. Саша поймал себя на мысли, что ещё ни к кому не стремился так остро. Не просто увидеть, а почувствовать: обнять, услышать голос, поговорить без оглядки на время. Эта мысль вызывала улыбку.

К опорному пункту он подъехал в начале шестого. Не стал ждать на улице, звонить или смотреть в окна — просто зашёл внутрь. Из-за двери кабинета участковых доносились голоса: Арина что-то объясняла Хвостову, тот отвечал с привычной ворчливостью.

Саша хмыкнул и постучал.

— Приёмные часы закончились, приходите завтра! — рявкнул Андрей Викторович. Арина в ответ только тяжело вздохнула — он знал этот звук: смесь усталости и смирения перед неизбежным.

Джокер постучал снова — чуть громче, но не настойчиво. Он точно знал, как сработает эта маленькая провокация: Хвостов махнёт рукой и вернётся к своим вряд ли рабочим делам, а вот Арина не сможет проигнорировать.

За дверью послышались быстрые шаги, дверь распахнулась. Арина замерла на пороге, глядя на него так, будто не верила своим глазам. Несколько секунд она молчала, только смотрела. Потом тихо выдохнула:

— Саша…

И бросилась к нему. Он успел подхватить её, крепко прижать к себе, чуть приподнять и закружить, не думая о том, что кто-то может увидеть, что это слишком открыто, слишком эмоционально для коридора опорного пункта. Ему было важно только одно — почувствовать, что она рядом, тёплая и настоящая.

Арина уткнулась ему в плечо, и он прикрыл глаза, вдыхая знакомый запах, который вспоминал вдали от неё.

— Ты приехал, — тихо сказала Гордеева.

— Приехал, — подтвердил Джокер, проводя ладонью по её спине, и улыбнулся, чувствуя долгожданный покой. — И пока никуда не тороплюсь.

Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Пока?.. — прозвучало из её уст осторожное уточнение: Арина хотела знать, сколько у них есть времени, прежде чем реальность снова потребует от него быть в другом месте.

Посмотрев на неё в ответ, Саша кивнул.

— Хочу ночью к Насте поехать. Она ждёт, да и мне нужно с ней побыть. А утром в город её заберу.

Арина немного помолчала, примеряя к себе эту мысль: он здесь, но не целиком, не на все сутки, а с расписанием, где есть место и ей, и дочери. Потом кивнула, без упрёка и попытки удержать.

— Понимаю. Ей ты нужен.

Хвостов, не поднимая головы от бумаг, кашлянул и многозначительно постучал ручкой по краю стола.

— Если вы тут не по служебным вопросам, то, может, по домам? У нас тут не место для романтических свиданий.

Арина вспыхнула, но тут же взяла себя в руки.

— Всё, Андрей Викторович, мы уходим.

Саша только усмехнулся, ничего не став отвечать. Он подождал, пока Арина накинет пальто, подхватит сумку, и вышел, придерживая дверь.

На улице их встретил холодный, но не злой ветер — снег перестал идти. Тротуары были расчищены, фонари горели, и даже тёмные витрины казались не угрюмыми, а просто спокойными.

— На чём ты? — спросила Арина, застёгивая пальто до самого верха.

— На своей.

Она кивнула, и они пошли к машине. Саша открыл ей дверь, подождал, пока она устроится, и только потом обошёл капот и сел за руль. В салоне сразу стало тише — город остался снаружи, за стёклами, а внутри пахло кожей, морозцем и его парфюмом.

Джокер завёл мотор, но не спешил трогаться. Посидел минуту, привыкая к тому, что они снова рядом. Потом повернул голову и посмотрел на Арину. В полумраке салона её лицо казалось чуть бледнее обычного, но глаза были живыми, внимательными.

— Прости, что не мог раньше, — тихо сказал он.

— Главное, что сейчас ты здесь, — ответила она и мягко улыбнулась.

И тогда Саша сделал то, чего не мог позволить себе ни в коридоре опорного пункта, ни в кабинете, ни даже на крыльце, где любой прохожий мог заметить. Он наклонился и поцеловал её — не торопливо, но давая понять, что скучал. Здесь, в замкнутом пространстве машины, это было безопасно: никто не увидит, никто не сделает выводов, никто не использует этот момент против неё. Для её репутации и работы такие вещи имели значение, и Саша это понимал лучше, чем кто-либо.

Арина на миг замерла, а потом ответила на поцелуй, будто только сейчас окончательно поверила, что он действительно вернулся. Потом тихо рассмеялась, прижимая пальцы к губам.

— Поехали, — сказала она. — Мама наверняка ужин приготовила, а Ромка ждёт не дождётся, когда ты расскажешь ему про самолёт. Для него это целая история.

К дому Арины они подъехали почти в шесть. В окнах горел свет, и даже через стекло чувствовалось, что внутри тепло и спокойно. Дверь открыла Инна Михайловна.

— Ну наконец-то, — с улыбкой произнесла она. — Проходите, ужин стынет.

Ромка выскочил следом и сразу бросился к Саше.

— Привет! А ты долго летел? А самолёт правда громко шумит, когда взлетает? — выпалил он.

— Привет. — Саша присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и кивнул: — Восемь с половиной часов. Шумит, но не громко, если ты внутри. Там изоляция отличная.

Ромка внимательно слушал, раскрыв рот, и в этот момент Арина поняла, что сделала всё правильно: привела его сюда, не стала прятать их отношения, не пыталась сделать так, чтобы всё выглядело «как обычно». Пусть между Сашей и Ромкой нет кровной связи — есть уважение, интерес и доверие.

За ужином говорили о пустяках: о детском саде, о погоде, о том, что в магазине рядом с домом наконец-то привезли мандарины нормального размера. Инна Михайловна смотрела на них по очереди, улыбалась уголком губ и подкладывала Саше запечённую картошку.

Время шло незаметно, и когда часы показали почти девять, Саша отодвинул чашку и посмотрел на Арину.

— Пора ехать, — произнёс он. — Настя, наверное, ждёт и не ложится.

Арина кивнула, но в её взгляде мелькнуло лёгкое сожаление — не из-за того, что он уходит, а из-за того, что эти несколько часов пролетели слишком быстро.

И тут Саша, сам от себя не ожидая, сказал вслух:

— Поехали со мной. Можешь ничего с собой не брать — у Ворона всё есть.

Арина замерла на пару секунд, потом посмотрела на маму и Ромку, который уже начал зевать, прикрывая рот ладошкой и прижимая к себе медвежонка в костюмчике матроса.

— Дай мне пару минут, — быстро попросила она. — Ром, побудешь с бабушкой, ладно? Я скоро вернусь.

Тот кивнул, не обижаясь — привык, что у мамы работа и дела, которые забирают её из дома даже по ночам.

Через десять минут они снова сидели в машине. Джокер завёл мотор, посмотрел на Гордееву и улыбнулся:

— Спасибо, что согласилась.

— Не за что, — тихо ответила она. — Просто… мне важно быть рядом с вами.

Машина выехала со двора, и город начал медленно уступать место трассе. Фары выхватывали из темноты ровные полосы асфальта, а впереди, за поворотом, их ждала другая жизнь — тихая, с запахом елей и с детским смехом. И теперь к этому смеху добавится ещё один голос — тот, который Саша хотел слышать рядом.

Дорога до посёлка тянулась ровно: трасса была почти пустой, только изредка мимо проносились фуры, заливая салон ярким светом фар. Саша вёл спокойно, не торопясь, будто хотел растянуть эти минуты, когда они вдвоём. Арина смотрела в окно — на тёмные силуэты деревьев, на редкие огоньки домов, на снег, который здесь лежал плотнее и казался белее, чем в городе. В груди шевелилось странное чувство: не волнение даже, а ожидание чего-то тихого, домашнего и уютного.

Дача Ворона стояла на краю посёлка — большой дом за высоким забором, с тёплым светом в окнах и расчищенной дорожкой, которая тянулась от ворот прямо к террасе. Когда «Гелендваген» остановился перед входом, дверь тут же открылась, и на крыльцо вышла Василиса в тёплом вязаном кардигане, поверх которого был накинут платок. Рядом, чуть выглядывая из-за её спины, стояла Настя: в пушистых носках и свитере с оленями.

— Вот и папа приехал, — сказала Василиса, с улыбкой качнув головой. — Проходите, там чайник горячий, я ещё пирог в духовку поставила.

Настя дождалась, пока все войдут в дом, и только тогда бросилась к отцу, крепко обхватив его за пояс. В следующую секунду она уже оказалась у него на руках, прижавшись щекой к его плечу.

— Папа, как хорошо, что ты приехал! А ты мне сувенир привёз? Хоть магнитик…

Саша улыбнулся, не став тянуть. Он достал из сумки небольшую коробочку и протянул ей: в ней был снежный шар с маяком внутри.

— Держи первый.

Потом снова запустил руку в сумку и вытащил игрушку — пушистого белого кролика в розовой вязаной шапочке, на которой были вышиты морские звёзды.

— А это, думаю, подружка твоему любимчику.

Лицо Насти озарила яркая, счастливая улыбка, от которой Саше становилось теплее.

— Спасибо! — воскликнула она, прижимая к себе подарки, и тут же повернулась к Арине, будто ей было важно убедиться, что никто не остался без внимания. — А тебе он что-то привёз?

Арина рассмеялась — тихо, но искренне, потому что от этой детской прямоты действительно становилось легче.

— Мне он привёз себя — этого вполне достаточно. А ещё чай с мёдом и чашку с блюдцем.

Настя кивнула и, оказавшись на полу, тут же потянула их обоих наверх, в свою комнату. Там на полках стояли книжки, фигурки, пара моделей машинок, а на кровати лежал знакомый Арине потрёпанный кролик — тот, которого Саша покупал при ней. И сразу стало понятно, кому Джокер подарил компанию.

— Давайте в игру поиграем! — предложила Настя, доставая коробку с настольной игрой — про пиратов и сокровища, с фишками и картами. — Я правила знаю, я сама научу.

Саша сел на пол, скрестив ноги, и сделал вид, что очень серьёзно изучает инструкцию. Арина устроилась рядом, поджав под себя ноги, и слушала, как Настя тараторит, объясняя, кто куда ходит и что значит каждая карта. Игра шла не по правилам, а по настроению: Настя то и дело меняла условия, Саша нарочно делал глупые ходы, чтобы она смеялась, а Арина просто смотрела на них и чувствовала, как внутри становится тепло.

Время текло незаметно. Ближе к полуночи Настя начала зевать, прикрывая рот ладошкой. Саша поправил плед на её плечах, чмокнул в макушку и поднялся.

— Пойду погрею молока. Вы тут не скучайте.

Настя тихо угукнула, проводив его взглядом, потом повернулась к Арине и вдруг спросила:

— А вы с папой правда вместе?

Арина немного смутилась, но не стала подбирать слова. Она посмотрела на девочку и сказала:

— Правда. Мне с ним очень спокойно. Порой даже кажется, что пока Саша рядом, можно вообще ни о чём не волноваться.

Настя кивнула, будто сверяла эти слова с чем-то своим, внутренним, и заговорила снова:

— Знаешь, я сначала думала, что папе вообще никто не нужен. Что он сам со всем справится — он же меня один воспитывал. А потом поняла, что он очень сильно устаёт. И когда ты появилась, он стал улыбаться чаще.

Она помолчала, потом тихо добавила:

— Хорошо. Значит, моя миссия выполнена. Можно заканчивать. — Подняв голову, Настя посмотрела на Арину взглядом, который совершенно не соответствовал её возрасту, — спокойным и мудрым, как у взрослого человека. — Ты папу береги, он у меня очень хороший. И кролика тоже. Он ведь помогал тебе уснуть, правда?

Слова ударили точно в грудь. Арина побледнела, чувствуя, как по коже побежали мурашки. Кролик… Её собственный кролик, доставшийся от пропавшей сестры, действительно помогал ей уснуть. Как и девочке из сна, которой папа купил кролика. Но что это был за папа? Саша? Или Антон, брат отца самой Арины? В голове всё смешалось, и она вдруг поняла, что окончательно запуталась: кто ей снился — родная сестра или Сашина дочь? А сейчас Настя говорила так, будто знала гораздо больше, чем могла знать обычная девятилетняя девочка. И это пугало до дрожи.

— Миссия? Ты о чём? — спросила Гордеева хрипло, словно слова застряли в горле.

Настя глубоко вздохнула, поджав губы, и опустила плечи.

— Ты, наверное, и сама всё поняла, просто признаться в этом боишься. — Она вновь подняла взгляд на Арину и осторожно положила руку ей на голову, проводя по волосам — так, как гладят ребёнка, когда хотят его успокоить. — Я — весточка из прошлого. Та, что желала маленькой Арише вырасти большой и счастливой и разрешала играть с моим любимым кроликом. И я вижу, что сейчас ты счастлива.

Арина вздрогнула, когда Настя коснулась её головы, и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Всё это время она цеплялась за одну мысль: что Настя пусть и не настоящая, но живая часть её новой, более правильной жизни. Но теперь слова девочки рушили эту опору. Так она была лишь плодом её повреждённого воображения, сном или частью второй реальности, к которой Арина последнее время так отчаянно тянулась? Ей всё больше казалось, что она просто сходит с ума, но она боялась окончательно вернуться к своей обычной жизни, где Настя никогда больше не появится — ни как призрак сестры, ни как дочка любимого человека.

— Нет… — прошептала Гордеева, и в этом единственном слове уместились отрицание, страх и мольба, на которую она была способна. Она хотела отменить сказанное, но слова уже были произнесены, и забрать их обратно было нельзя.

— Скоро полночь, пора прощаться, — пробормотала Настя, взглянув на часы. Говорила она спокойно, и от этого становилось ещё больнее. — А тебе нужно вернуться в свой мир. — Она вдруг улыбнулась, почти радостно, как если бы хотела снять тяжесть с Арины. — Но ты не переживай. Там у тебя с папой тоже всё будет хорошо.

Гордеева дёрнулась к ней и схватила за руку — пальцы дрожали, слёзы катились по щекам, и она даже не пыталась их вытереть.

— Нет, подожди… Тебе не нужно прощаться… Неужели нельзя сделать хоть что-то, чтобы ты осталась?.. Пожалуйста…

Просьба прозвучала глухо, сбивчиво, потому что Арина и сама не понимала, к кому обращается — к Насте или к чему-то, что стояло за ней и управляло процессами, которым никто не мог противиться. Она знала, что не готова отпустить. Не сейчас, не после всего, что между ними было, после кролика, после какао, после разговоров, которые она принимала за сон и за явь одновременно.

Настя не ответила сразу. Она осторожно стёрла слёзы со щёк Арины, проведя тёплой ладонью по её лицу — жестом, который принадлежал не ребёнку, а кому-то значительно старше и мудрее.

— Я свою задачу выполнила, — мягко произнесла она. — Теперь вы вместе, и я больше не нужна.

— Ты нужна! — Арина вскрикнула чуть громче, чем следовало, и тут же понизила голос, испугавшись, что их услышат. — Ты ведь часть моей жизни. А для папы ты — целая жизнь. Как ты можешь говорить, что не нужна?

Настя печально покачнула головой.

— В настоящем меня нет, так что папа ничего не потеряет.

Она говорила правду. Арина знала это, чувствовала каждой клеткой тела и нервами, натянутыми до предела. В настоящем мире Насти не существовало — ни в документах, ни в памяти Саши, ни в реальности, где Ворон был просто криминальным авторитетом и бизнесменом, а не заботливым дедушкой. Настя была чем-то другим: воспоминанием, призраком, который выполнил свою задачу и теперь должен был уйти. Арина понимала это. Но понять и принять — разные вещи.

Даже если Джокер не будет знать Настю, Арина будет её помнить. Будет помнить и чувствовать, что потеряла частицу себя. Снова. Едва успев познакомиться с перерождением сестры, чьего кролика берегла на протяжении долгих лет. И вот теперь она уходила, растворялась, и Арина ничего не могла с этим сделать.

Она заплакала — не всхлипами, а тихо, надрывно, уткнувшись Насте в колени. Пальцы вцепились в пижамные штаны, и Арина чувствовала, как Настя поглаживает её по голове — медленно, бережно, как гладят маленького ребёнка, когда хотят успокоить и одновременно убедить принять неизбежное.

Прикосновения становились всё невесомее. Сначала — тёплые, осязаемые, настоящие. Потом — лёгкие, едва уловимые, как дуновение сквозняка через приоткрытое окно. Арина всхлипывала всё тише, слёзы иссякали, а вместе с ними уходило и ощущение реальности вокруг. Комната, полка с книжками, ночник, отбрасывающий мягкий свет на стены, кровать с примятым одеялом и плюшевым кроликом у подушки — всё это размывалось, теряло чёткость, цвета бледнели, звуки отдалялись.

Где-то далеко, на самом краю сознания, скрипнула дверь. Потом — тихий голос Саши, спокойный и ровный, как всегда:

— Молоко остынет, если не…

Он не договорил. Или договорил, но Арина уже не слышала. Звук его голоса стал последним, что осталось от этого мира, перед тем как всё провалилось в глубокий, тёмный, беззвучный покой.

Наступила полночь.