Наставник

Глава 1

All monarchs I hate, and the thrones they sit on, From the hector of France to the cully of Britain.

John Wilmot, Earl of Rochester

Монархов ненавижу, зовись они хоть как -

Французский ли задира, британский ли простак.

Джон Уилмот граф Рочестер

Я возненавидел его с первого взгляда.

С первого, которым он меня удостоил. Высокомерного, насмешливо-презрительного, скользнувшего небрежно снизу вверх – от потрескавшихся носков моих стоптанных башмаков до пожелтевшего от ветхости воротника. Взгляда, разом высветившего всю неуместность моего жалкого пребывания в этом огромном зале, в этом роскошном дворце, в этой ослепительной столичной жизни. Настолько унизительную неуместность, что я съежился, готовый припасть к сияющему зеркальным блеском наборному паркету и порскнуть в ближайшую щель, словно застигнутый светом внезапно зажженного ночника таракан, чувствующий приближение запущенной в него ночной туфли.

- Прибыли покорять столицу, - покачиваясь предо мной на каблуках, отметил он и прищурился оценивающе: - Из Летуры… или, в крайнем случае, Винанта. Книжное воспитание, пылкость, юношеские порывы… Самонадеянности больше, чем денег и жизненного опыта вместе взятых.

Я прибыл из Винанта, и самонадеянности моей хватало лишь на то, чтобы полагать, что все остальное не написано так уж явно на моем вспотевшем от смущения лбу.

- Завязка романтической пиески лишенного воображения сочинителя, - подытожил он скучно. И слегка склонясь ко мне, надменно процедил: - Позвольте дать вам добрый совет, молодой человек. Бросьте вы эту затею. Возвращайтесь в свой Винант, покуда столица не покорила вас.

От унижения и вдохнутой только что притягательной смеси ароматов тонких духов, дорогого вина, кожаных перчаток тончайшей выделки, свежего крахмального полотна, у меня кружилась голова.

- Но… как же? – прекрасно понимая, что следует заявить, что ни в чьих советах не нуждаюсь и вообще не имею чести быть знаком, только и смог промямлить я, заворожено уставясь в его красивое лицо. – Мне назначено… Аудиенция… Его величество соблаговолил…

- С его величеством я уж как-нибудь объяснюсь, - отстраняясь, пообещал он с усмешкой. - А вы бегите прочь и не останавливайтесь, покуда не будете днях в трех пути от королевского дворца.

До сих пор не уверен, что не поддался бы тогда гипнозу его властного взгляда и выразительного голоса, и не бежал бы прочь без оглядки, чтобы опомниться после действительно днях в трех от столицы… Если бы в ту секунду, приоткрыв одну из створок широких густо инкрустированных золотом дверей приемного зала, не появилсяпожилой вельможа в пышном парике.

Важный церемониймейстер, растолковывавший получасом ранее мне, провинциалу, тонкости процедуры высочайшей аудиенции и впечатливший меня своей невозмутимой величественностью, кинулся к нам едва ли не вприпрыжку, восклицая взволнованно:

- Граф!.. Наконец-то!.. Заждались вас, с самого утра требуют… Извольте же, господин граф, пожалуйте!

Не обратив на эти призывы ни малейшего внимания, граф продолжал бесцеремонно разглядывать остолбеневшего меня и, так и не дождавшись рекомендованного бегства, вдруг утратил интерес:

- После не пеняйте, что вас не предупреждали, - обронил он равнодушно и направился к изнывающему церемониймейстеру.

Тот, торопливо распахивая на всю ширину двери пред графом, шепнул ему озабоченно:

- Не в духе…

И провозгласил торжественно:

- Граф Ла-Монт!

Мне же обронил:

- Извольте обождать, господин баронет, - и проворно засеменил прочь.

Двери он в спешке затворил не плотно. Я приблизился, чтобы исправить это упущение, и из-за драпирующей проход в королевские апартаменты портьеры услышал громкий раскатистый голос, воскликнувший раздраженно:

- К чер-ртям, где тебя носит?

Я даже слегка мурашками покрылся, хотя вопрос был адресован не мне. Граф же заговорил тоном, преисполненным легкой укоризны и неисчерпаемого достоинства:

- Король мне, блажью одержим, постельный предписал режим. И, чтя монарший выбор в деле подобном, я торчал в… постели.

Я так и не закрыл дверь, а застыл возле щели как бы терпеливо ожидая, а на самом деле изо всех сил прислушиваясь.

- Что ты изволишь называть блажью? – в раскатистом голосе проступает явная льдистость.

- А вот это ваше величественное: «В постель, в постель!»

- Не было такого, - возражает король, но без прежней гневливости. - Я просто сказал: «Йен, ты невыносим, когда пьян, ступай, проспись».

- И добавили: «В постель, в постель!» - упрямствует граф. – Правда, не уточнили, в чью…

- В похмелье ты тоже невыносим.

- Вы меня переоцениваете, мой монарх! Невыносим я, когда трезв… Впрочем, даже тогда меня вполне можно вынести… Если взяться вшестером да при шпагах. Кстати, о шпагах, - замечает граф со смешком. - Когда я сегодня вылезал из… постели, несколько дурновоспитанных молодых дворян изволили выразить некоторые сомнения… Да вам, наверное, скоро доложат…

- Расскажи ты, – говорит король, но в тоне скорее не приказ, а просьба.

- Сперва, сиятельный,отпустите юношу, он заждался, - заявляет граф и, показываясь из-за портьеры, приглашающе манит пальцем.

- Ваше величество! – восклицаю я, опускаясь на одно колено.

Сколько раз в мечтах я представлял этот долженствовавший сделаться знаменательным в моей судьбе момент,тщательно репетируя, как предстану пред его величеством, каким образом поклонюсь и что именно произнесу! Граф, растоптавший каблуками своих щегольских туфель мою и без того жалкую самонадеянность, разрушил всё – заготовленные речи забылись мгновенно и безнадежно. Как и наставления церемониймейстера о протоколе высочайшей аудиенции.

- Игнасио Лар, баронет Мелвил,– рокочет его величество вполне благодушно. – Встаньте же, юноша, встаньте.

Черноволосый, с небольшой курчавой бородкой и острым взглядом темных глаз, король Кларий V-ый без парика выглядит, как мне кажется, моложе, чем на единственном виденном мною доселе официальном портрете.

Он долго и торжественно говорит о том, что помнит заслуги моего рода, что молодые дворяне – будущее королевства и что-то еще о долге и отваге…

Я слишком взволнован, и только беспрерывно кланяюсь, отчаянно пытаясь вспомнить, когда по протоколу следует с поклоном удалиться.

- Куда же вас, молодой человек, определить? – наконец задумывается король.

- Определите его в полк к Кроулу, ваше величество, - говорит вдруг граф, до сих пор молчаливо потягивавший вино, которое сам себе налил из графина на столике у окна.

- Полк Кроула сейчас в Мильене, а не в столице.

- Потому и предлагаю, - отвечает граф; он допивает вино, опускает бокал и добавляет: – Полковник Кроул и удаленность от столицы – идеальное сочетание для юного дворянина.

- И это говоришь ты, который когда-то заваливал меня бесчисленными посланиями, умоляя перевести от Кроула куда угодно, хоть в преисподнюю!- с усмешкой поворачивается к нему его величество.

- Рад, что у вас, мой король, хватило мудрости оставить мои мольбы без внимания, - чуть склоняет голову граф.

Его величество нетерпеливо постукивает пальцами по сияющей поверхности круглого стола, на который опирается:

- Баронет, вы ведь только что прибыли в столицу… полагаю, вам не захочется тут же ее покидать, – улыбается он мне.

- О да, ваше величество! – пылко восклицаю я.

- Что же, буду рад видеть вас в моей свите, - приветливо произносит он. - Какую-нибудь должность мы вам придумаем, верно, граф?

- Благодарю, ваше величество, - в очередной раз кланяюсь я.

А король продолжает добродушно:

- Чтобы скорее освоиться, вам вероятно не помешало бы на первых порах некоторое дружеское руководство… Да вот хотя бы граф Ла-Монт… Йен, - снова оборачивается он к графу, - возьми это на себя. Покажи молодому человеку все, всем представь. Введи в общество.

Граф молчит, разглядывает на свет бокал, который снова наполнил.

- Ваше величество, - робко замечаю я, - если господину графу не по душе это поручение, право же, я вполне могу…

- Господин граф исполнит то, что я желаю, - веско перебивает король. – Обождите его в приемной, баронет.

Выходит.Скользнув равнодушным взглядом, цедит:

- Итак, монаршей прихотью мы обречены на общество друг друга. Предсказуемый сюжетный ход, могущий, однако привести к неожиданным последствиям. Как вы полагаете?

- Если вам, граф, так неприятно мое общество… - начинаю было я.

- То я все равно исполню то, чего желает король, вы же слышали, - произнося, он лениво тянет гласные, что могло бы показаться манерным, если б не выглядело как с трудом сдерживаемый зевок. – И вы, баронет, исполните.

Не очень-то он исполняет.

Завел в трущобы, каких и в Винанте, верно, не сыщешь – вонючие кривые закоулки, ни мостовых, ни фонарей; усмехнулся, понаблюдав, как я с липким чмоканием вытягиваю из грязи погубленные новые туфли, и пробормотав что-то вроде: «и что ж так тянет высший свет туда, где грязь и света нет?», толкнул неприметную дверцу.

Внутри захудалого трактира в тусклом пламени чадящих сальных свечей блеск локонов ухоженных париков и посверкивание драгоценностей на дорогой ткани щегольских камзолов восседающих за длинным некрашеным столом людей смотрятся не неуместно даже, а вызывающе броско.

- Йен! Граф! – завопили все вразнобой, салютуя бокалами и кружками. – Ла-Монт, ну, наконец-то!

Прерывая приветственные возгласы, граф небрежно махнул рукой в мою сторону:

- Игнасио Лар, третий баронет Мелвилл, только что из Летуры.

- Из Винанта, - поправил я, но вряд ли кто-нибудь услышал.

- Ла-Монт, сюда! Вина или бренди? Как тебе вчерашняя премьера, Йен? Креонтского? Дайте бокал!

Поощряемый приглашающими жестами и заинтересованными выкриками, граф мгновенно очутился во главе стола и с наполненным бокалом в руке. Я тихонько опустился на лавку у противоположного края.

Вчерашней премьеры я не видел, как и всех предыдущих. С упоминаемыми в завязавшемся обсуждении актрисами, как и с самими обсуждающими, знаком не был; оставалось только тихо сидеть в углу, наблюдая за присутствующими, увлеченно внимающими фонтанирующему остротами графу.

- Баловень фортуны, наш Йен, - пробормотал, перехватив мой взгляд, сидящий напротив полноватый господин в пышном парике. - Молод, хорош собой, талантлив. Он назвал ваше имя, но…

- Игнасио Мелвилл, баронет, - торопливо подсказал я, кланяясь.

- Маркиз Кроман Финлор к вашим услугам, - учтиво кивнул тот и распорядился: - Вина баронету!

От выпитого залпом стакана креонтского в голове слегка зашумело, и я не сразу расслышал, что спрашивает маркиз.

- Вы, баронет, с Йеном в родстве или приятельствуете?

- Три дня как знакомы, - покачал головой я. – Его величество поручил графу ввести меня в общество.

- Эй, Йен! – услышав, со смехом прокричал уже весьма раскрасневшийся сосед маркиза. – Говорят, король назначил тебя наставником юношества! За что же он тебя так? Верно, опять раздразнил его величество эпиграммами?

- Знать, недостаточно раздразнил, - пробормотал маркиз, - коль обошлось без ссылки. Помнится, за одну из сатир король сослал Ла-Монта в деревню на три месяца.

- И тут же заскучав, через три недели вернул обратно, - хохотнул разрумянившийся весельчак, кивнул мне: - Я Брин. Филеас Брин, – и снова обернулся к графу: - Йен, так чем ты на этот раз допек короля? Давай же, прочти что-нибудь новенькое!

- Допек тем, что два дня не показывался, - отозвался граф и, откинув со лба спутанные кудри, собственные, он не надевает парика, пояснил: - А не показывался, потому что третьего дня был изгнан из покоев, поскольку позволил себе покритиковать высочайшие вирши… Король – Светило, но тревожит, что и на Солнце есть изъяны – без графа дня прожить не может; похоже, метит в графоманы… Нет, нет, даже не просите! Поклялся, что цитировать не буду. Под угрозой Фальзенхофа.

- Да, ладно, Йен, что тебе Фальзенхоф? - подал голос маркиз Финлор. – Ты там уже бывал.

- Мне хватило, - отозвался граф.

- Король продержал его в крепости почти полгода, - склоняясь ко мне, пояснил маркиз тихо. – И за дело. Ла-Монт пытался похитить леди Элизабет Мале.

- Наш безрассудный Йен умыкнул девицу прямо от церкви и вместе с каретой, - дополнил румяный сосед маркиза восхищенно. – С каретой и пожилой тетушкой, что сопровождала леди Элизабет. Вышвырнув кучера, усадил на его место своего камердинера и велел гнать, а сам ввалился в карету с предложением руки и сердца. Что произошло внутри, он не рассказывает. Известно лишь, что у первой же заставы Ла-Монт остановил карету и сдался страже. Йен! – опять окликает он графа. – Поведай нам, наконец, отчего ты так и не женился на леди Элизабет Мале? Говорят, она до сих пор отказывает всем другим претендентам.

- Я же похитил двух дам, - отвечает граф, наполняя бокал. – И теперь никак не могу решить, которая мнебольше по вкусу.

Мой стакан каким-то образом тоже оказывается наполненным. И снова. И снова.

- Йен, видел последний номер «Гласа патриота»? – кричит кто-то. - Что думаешь о проекте уложения о печати?

- Глас патриота? – задумчиво переспрашивает граф, разглядывая на просвет свой бокал. – Глас патриота – то в пустыне глас… Способных слышать нет у нас сейчас. По мне полезней право добывать - не голосить нам, а голосовать.

- Так, выходит, ты за парламент?

- Я изучал математику, - объясняет граф. – Среди сорока голов с большей вероятностью окажется имеющая мозги, чем в случае головы пусть и коронованной, но единственной…

И это последнее, что могу вспомнить из того вечера.

Просыпаюсь неизвестно где. Помещение совершенно незнакомо – обстановка недешевая, но несколько обветшалая. Поднимаюсь с потертой кушетки. Голова слегка кружится. Походка неустойчива, словно под ногами не дряхлый ковер, а палуба в шторм. И подташнивает также. Не знаю, где я и зачем, и, кажется, даже не очень стремлюсь выяснять. Оказаться бы сразу в моей недавно арендованной квартирке, велеть заварить чаю да повалиться в собственную кровать…

В поисках выхода толкаю ближайшую дверь. Там просторная библиотека. Сквозь огромные окна солнце. Прикрываю глаза рукой. Насмешливый голос графа:

- И как вам высший свет, юноша? Слепит?

- Так это я у вас, граф? – бормочу я, все еще не решаясь полностью открыть глаза. – Как я сюда попал?

- Не помните? – усмехается граф.

Свеж, чисто выбрити как всегда элегантен, он что-то читает за большим столом возле окна; не подымая глаз от книги, поясняет:

- Мы с Хавьером вынуждены были приволочь вас сюда, поскольку добиться столичного адреса от вас не смогли. Вы упорно называли винантский. Хавьер – это мой камердинер, - кивает он в сторону неслышно подкравшегося человека с двумя чашками на подносе в руках.

– Надо было бы, конечно, доставить вас прямо в Винант, - продолжает граф, жестом указывая Хавьеру предложить чашку сначала мне. – Впрочем, и сейчас не поздно. Не надумали еще последовать моему совету и покинуть столицу?

- Нет, благодарю, - скрывая обиду, отвечаю я, принимая чашку с умопомрачительно ароматным кофе,

Опять он за своё. Ну, чем я ему в столице мешаю?

- Тогда приводите себя в порядок, и двинемся во дворец, - распоряжается граф, поправляя кружево манжетов. – Его величество уже изволили присылать за мной. Дважды.

Сегодня его величество совсем не так добродушен, как в нашу прошлую встречу. Меряет тяжелыми шагами гостиную и, сердито взмахивая рукой, честит всех на свете – от правителей соседних стран до собственных тупоголовых министров с их проектами налогообложения. Мне едва кивнул.

Граф безмятежно развалился в кресле, потягивает вновь собственноручно и без спросу налитое из графина вино, молчит, улыбаясь чему-то, вряд ли королевским сентенциям.

- Йен! – его величество наконец замечает графскую безответственность. – Я с кем вообще разговариваю? Я спрашивал, видел ли ты сегодняшний номер этого вонючего листка? В своих грязных намеках клеветники перешли уже всяческие границы. Да ты посмотри, посмотри! Это и тебя касается.

Граф, не отставляя бокал, левой рукой ловит измятый газетный лист, что швыряет ему король.

- А, «Глас патриота», - узнает он, пробегает глазами и, роняя листок, хохочет, даже ногой от восторга притоптывая.

- По-твоему, это смешно?! – взвивается его величество.

- Уморительно! – сквозь смех подтверждает граф.

- А, по-моему, отвратительно! – кривится король.

- Ну, а чего вы хотели от оппозиции, Клариссимус? – отсмеявшись, пожимает плечами граф. – Будь вы лет на десять старше, они еще могли бы написать, что я - ваш незаконнорожденный отпрыск, а так что им еще оставалось?

- На прошлой неделе они приписывали мне пуританские предрассудки, на этой – тебя в любовники… Ну, доберусь я до тех, кто эту пакость издает! – с угрозой ворчит король.

- Предрассудки? – заинтересованно переспрашивает граф. – Вот это, что ли: «Король, поддавшись предрассудкам, не ездит больше к проституткам»?

- Не скромничай! – рявкает его величество. – Этот глас идиота опубликовал твою полную версию: «И чтобы не смущать людей, он возит во дворец…»

- Клариссимусс, – перебивает граф весело, - там должна быть другая строка: «Он, чтобы не смущать народ, их тайно во дворец везет…». Ну, доберусь я до тех, кто сдает мои альтернативные версии… А вообще, жениться вам надо, ваше величество!

- Еще чего! – буркает король. – Мне проще женить тебя.

- Вот уж нет! – трясет локонами граф. – Лучше сразу в Фальзенхоф.

- У тебя уже и невеста есть, - не обращая на него внимания, продолжает размышлять король. – Леди Элизабет знатна, красива, богата. И любит тебя, разгильдяя. Вот что тебе мешает взять ее в жены?

- Совесть, - отвечает граф, покручивая бокал. – Леди Элизабет просила вас выпустить меня из Фальзенхофа. Не могу же я после этого быть столь неблагодарным.

- Пора взрослеть, Йен, - замечает король укоризненно. – Время забав кончилось. Я нужен стране, а ты нужен мне. Твой голос. Тебя слушают. Все. От знати до черни.

- А слышат ли? – спрашивает граф тихо. - Вот вы, Клариссимусс, разве слышите? Стоит мне сказать что-нибудь серьезно, сразу «Йен, заткнись!» или «Иди проспись!» «Глас патриота» для вас звучит убедительнее.

- Да, о «Гласе», - перебивает король хмуро. – В очередной раз тебя прошу, попридержи язык! Я многое тебе позволяю по старой дружбе, но когда твои шуточки цитируют подобные патриоты, это уже, извини, нанесение урона короне, то есть может трактоваться как измена. Довольно зубоскальства, Йен! Мне нужно, чтобы ты написал что-то позитивное, что-то стоящее. Ты можешь, я знаю. У тебя есть шанс стать летописцем моей эпохи, моим трибуном, моим голосом. И бросай уже пьянствовать, наконец! – окончательно взрывается он, видя, что граф вновь потянулся за графином. – Какой пример молодому баронету! Вон сидит весь зеленый, глаз от ковра не подымает.

- Говорил же я, молодого баронета к полковнику Кроулу и немедленно, - бормочет граф, но графин отставляет. – Кто меня услышал?

- Довольно! – хлопает ладонью по столу король. – Ступайте, проспитесь и сделайте выводы!

- Выводы, – хмыкает граф, как только оказываемся вне королевских покоев. – Выводы тут тривиальны… «Проспись!» - таков приказ. Я ж трезв, и как тут быть? Видать, и в этот раз сперва придется пить!

На этот раз мы в заведении гораздо более изысканном. Белоснежные скатерти, хрусталь переливается в пламени восковых свечей, натыканных в расставленные тут и там массивные канделябры. Похоже, серебряные; как и приятно-тяжелые столовые приборы.

Лица, впрочем, опять те же самые. Узнаю маркиза Финлора и румяного весельчака Брина.

Мизансцена тоже почти прежняя – граф, размахивая бокалом, вещает что-то искрометное. Прав был его величество, графа слушают. Кто – восторженно замерев, кто – вопросами и репликами подначивая продолжать. А кое-кто и с завистливой неприязнью, прикрытой снисходительной усмешкой.

Заслушаться действительно несложно. Граф неиссякаем. И пьет, похоже, больше прежнего. Хотя, казалось бы, куда уж больше.

Я, напротив, осторожничаю. Лишь делаю вид, что потягиваю вино, едва прикасаясь губами к краю бокала.

- Йен! – традиционно кричит Брин. – А расскажи-ка нам, как тебе заседалось в палате лордов?

- Палату лордов не с руки мне звать «ума палата», - откликается граф. - Там старики, там м-м-м… дураки… Мозгов вот маловато…. Твоя очередь, Финеас. Поведай-ка нам, что ты думаешь о новых налогах?

- Я? – теряется Брин. – Почему я? Да я вроде вообще ничего не думаю…

- Так почему ты до сих пор не в палате лордов? – удивляется граф. – Ну, хоть о чем-то у тебя есть своё, а не моё мнение? О парламенте? Нет? О последней премьере? О женщинах? Может, хоть о погоде? – с надеждой допытывается граф, в то время как несчастный Брин лишь делается все румяней и румяней.

- Оставь его в покое, Йен, - сумрачно говорит маркиз Финлор. – Не у всех же языки подвешены, как у тебя.

- А у него он вообще есть? – не унимается граф. – Финеас, ты язык не проглотил? Или он у тебя тоже страдает бессилием, как и прочие органы?

- Йен! – повышает голос Финлор. – Хватит!

- Ну а шпага у тебя еще поднимается, Финеас? – продолжает насмешничать граф.

- Финеас, идем отсюда! – вытащив пунцового Брина из-за стола, маркиз Финлор бросает через плечо: - Мы пришлем секундантов!

- Жду с нетерпением, – заверяет граф их удаляющиеся спины.

Потом взбирается на лавку и объявляет:

- Для тех, кто еще в силах - «Ода низшему по положению другу».

И принимается декламировать, делая в конце каждого куплета паузу, позволяющую догадливым слушателям самим закончить строчку, после чего с укоризненным видом произносит авторский вариант:

Мой лучший друг и верный спутник

Ночных забав. Бесценный брат!

С тобой – повеса и распутник,

Я был бы без тебя… не рад.

О, да, ты ниже положеньем,

Но как способен мной вилять,

Волнуя дам с воображеньем –

Тебя любая хочет… знать.

Ты прям и горд – титан и стоик!

И впредь не вянь, и не тоскуй.

Неутомим, игрив и боек,

Благословен же будь… ликуй!

Просыпаюсь опять на потертой кушетке в доме графа. Правда, голова на этот раз ясная. В отличие от хозяйской, как полагаю. Ночью мы вдвоем с поджидавшим возле трактира Хавьером еле дотащили разгулявшегося графа до его постели. Он же отчаянно рвался немедленно прояснить отношения то с королем, то с «Гласом патриота», то с леди Элизабет и рядом еще каких-то дам. Когда же дошло до упоминаний матушки, Хавьер облегченно вздохнул и заверил, что милорд скоро угомонится. Так оно и произошло, но возвращаться к себе у меня уже не оставалось ни сил, ни желания.

Вот и вышло, что сегодня случилась моя очередь дожидаться в библиотеке, пока руководитель мой и наставник действительно проспится.

Если граф и удивился, обнаружив меня за собственным письменным столом, то вида не подал. Слабо махнул, приветствуя, и хрипло позвал Хавьера. У того кофе был уже наготове.

Я все же положил перо и полез было из-за стола, освобождая кресло хозяину.

- Да не дергайтесь вы, баронет, - сморщился граф. – Меня от ваших резких движений мутит…

Сегодня он не так свеж, но по-прежнему элегантен. Опустив чашку на край стола, склонился, рассматривая верхний из рассыпанных по его поверхности листов. Подвинул к себе, прищурился.

- Чье это?

Я смущенно признался:

- Мое.

- Так вы, баронет, стихотворец? – вскинув голову, он впервые посмотрел на меня с искренним интересом.

- Да что вы! - воскликнул я с испугом. – Так, сочинится вдруг что-нибудь под настроение… Пожалуйста, не читайте…

- Нет, уж позвольте ознакомиться, - и не подумал возвратить листок он. – А ведь неплохо! Подражание Белонци, но отнюдь неплохо.

- Спасибо, милорд, - пробормотал я, пытаясь забрать листок.

Он не отдал.

- Только вот здесь в седьмой строке размер все-таки сбит…

- Посланец от его величества, - торжественно доложил, возникая в дверях, Хавьер. – Милорда ждут во дворце.

- На самом интересном месте, - с досадой воскликнул граф и после короткого колебания решительно объявил: – Не пойду! Передай, что еще не проспался. Увидимся вечером в театре. Итак, седьмая строка. Игнасио, смотри, как можно поправить размер…

Увлекшись вдруг наставничеством, граф прочитал мне пространную лекцию о стихотворных размерах с подробным разбором примеров и цитатами из произведений известных поэтов от античности до его собственных.

В результате в театр опаздываем, хоть и отправляемся туда в карете. Мне хочется подробнее рассмотреть украшенное колоннами величественное здание и просторный вестибюль театра с мозаичным полом и расписным пилоном; но граф подгоняет, стремительно взбегая по лестнице:

- Быстрее, Игнасио, уже пошла увертюра!

Вбегаем в темноту пустой ложи, занавес как раз начинает подыматься.

Вдруг снизу из зрительного зала выкрикивают:

- Ла-Монт! Здесь Ла-Монт!

- Да здравствует Ла-Монт! Ура Ла-Монту! – тут же, заглушая музыку, подхватывают еще несколько голосов.

В партере и на ярусах начинаются свист и топот. Молодая дама в ложе напротив застыла, уронив на колени веер, напряженно смотрит в нашу сторону.

И вот уже вся галерка, а за ней и ярусы, вскочив на ноги, восторженно орут, аплодируя в такт:

- Ла-Монт! Ла-Монт! Ура Ла-Монту!

- Мать твою! – восклицает граф, отшатываясь от барьера ложи. – Я что, вчера спьяну Фальзенхоф разрушил?

- Всего лишь сорвал мой законопроект о новых налогах, – бесстрастным тоном произносит король, входя в ложу. – Это не считая отставки председателя кабинета министров!

Он швыряет в графа очередной экземпляр «Гласа патриота». Граф на этот раз листок не ловит, позволяет ему упасть. Подымаю я, читаю: «Граф Ла-Монт о министреналогообложения:

Скажу я вам, совсем не диво,

Что старый хрен не любит пиво –

Поверив извергу-врачу,

Он пьет теперь одну мочу

И нам отлил в пивную бочку,

Чтоб жрать дерьмо не в одиночку.

Король, нам срочно нужен новый

Министр, печенью здоровый!»

Галерка меж тем слаженно скандирует:

- Король, нам срочно нужен новый министр, печенью здоровый!

– Йен, последний раз предупреждаю – прикуси свой бесстыжий язык, – цедит его величество сквозь зубы и покидает ложу, громыхнув напоследок дверью.

Галерка продолжает бесноваться. Увертюра давно заглохла, на сцене бестолково толпятся растерянные актеры.

Граф подходит к перилам ложи, словно дирижер вскидывает руки, прося тишины. Выкрики мгновенно гаснут.

- Дамы и господа, – объявляет он, – Чтобы отпраздновать нашу победу, спектакля после сразу в «Короне» на пирушке всем пивоборцам разом я ставлю по три кружки! - и снова взмахивает руками, гася вновь разразившуюся бурю аплодисментов. - А теперь давайте же посмотрим пьесу.

- А то ведь скажут потом, что спектакль тоже я сорвал, - меланхолично поясняет он, усаживаясь.

Молодая дама из ложи напротив складывает веер, встает и уходит.

- Велено гнать всех, кроме вас, - доверительно сообщает Хавьер, впуская меня в прихожую.

Не успеваю как следует удивиться причинам такой избирательности -прежде-то именно меня намеревались гнать вплоть до родного Винанта; как графский камердинер поясняет важно:

- На милорда напал стих.

- Какой? – недопонимаю я.

- Полагаю, длинный, - не без гордости ответствует Хавьер.

Заглянув в библиотеку, вижу, что он прав – пол усыпан скомканными клочками бумаги; хотя уже давно день, в подсвечниках оплывают огарки; стол завален исчирканными черновиками. Кофейные чашки и ни одного бокала в поле видимости. Граф пишет. Оторвал перо от бумаги, задумался, откинувшись в кресле поизучал потолок, помахивая рукой в ритм собственным мыслям, отбросил нечесаные кудри со лба и снова склонился над своей рукописью.

Отступив в коридор, я тихонько прикрыл дверь библиотеки.

- Не хочу мешать, - пояснил тут же возникшему рядом Хавьеру. – Пожалуй, зайду позже.

Но удалиться по-английски не успел. Снизу из прихожей понесся оглушительный грохот – во входную дверь колотили чем-то тяжелым, возможно, ногами. Из библиотеки- яростный рык графа:

- К дьяволу! Хавьер, кого там опять принесло?

- Сегодня не принимаем! Милорд занят! – пытается убедить назойливых посетителей через запертую дверь Хавьер, но ломиться в нее не перестают.

- Да будет в этом доме когда-нибудь тишина?! – кричит граф, сбегая по лестнице; оттолкнув Хавьера, распахивает дверь.

Незнакомец на крыльце протягивает конверт:

- Вызов графу Ла-Монту от маркиза Финлора, - с поклоном рапортует он.

- Вызов? Какой вызов? – граф в недоумении вертит конверт; припоминает: – А, да, дуэль.

И решительно пихает письмо обратно незнакомцу:

- Не стану я драться с Финлором! Передайте маркизу мои глубочайшие извинения и все такое… И вообще, мне некогда!

Захлопывает перед носом изумленного финлоровского секунданта дверь; только тут заметив меня, кивает: - Привет, Игнасио! – и скачками устремляется по лестнице в библиотеку, на бегу отдавая новые распоряжения:

- Хавьер, вызовы принимать только от Брина! Запомнил? От Брина и больше ни от кого!

Не в силах унять любопытство все же поднимаюсь за ним следом в библиотеку, торопливо спрашиваю, пока он опять не погрузился полностью в свои рукописи:

- А разве это не Финлор передает информацию в «Глас патриота»?

- Финлор? – переспрашивает он машинально, перебирая свои черновики. – Нет, конечно, нет. Я проверял, подсовывая разным людям разные версии. Передает Брин. За деньги, думаю; какой из него патриот… А Финлор просто меня терпеть не может… Это же не повод с ним драться…

- Но ведь отказ от вызова сочтут… Ведь скажут… - не зная, как тактично сформулировать, мнусь я.

- Скажут, что струсил, - заканчивает мысль он. – Да и пусть… Какое это вообще имеет значение, - бормочет он, начиная бег пера по листу, - когда с рифмой вот тут что-то как будто не то…

Нашедший на графа стих затягивается. Похоже, это не меньше, чем поэма.

- Он хотя бы ест что-нибудь? – шепотом спрашиваю у Хавьера.

Сквозь приоткрытую дверь библиотеки мы наблюдаем, как граф, не отрываясь от рукописи, нашаривает кофейную чашку, подносит к губам, обнаружив, что та пуста, просто выпускает из пальцев.

- Ест, - заверяет Хавьер. – Все, что подам. Главное, следить, чтобы несъедобное не попалось. А то вон прошлый раз этот стих на него нашел, когда мы как раз в ссылке были в поместье. Так там милорд восковое яблоко госпожи графини чуть не съел, - сокрушенно разводит руками. - Недоглядел я, - и спохватывается: - Надо свежего кофе сварить. Кроме кофе ничего не пьет.

Вместе с кофе Хавьер подает почту и впускает меня.

- Игнасио, - удивляется граф, откидывая пряди со лба. – Мне казалось, ты уходил.

- Это было вчера, - подтверждаю я. – Заскочил вот и сегодня узнать, как дела.

- Прекрасно! – с воодушевлением восклицает он. – Просто замечательно! Пятнадцать строф готово… Я обычно не даю читать незавершенное, но тебе покажу.

С благодарностью принимаю рукопись.

Покуда читаю, он перебирает письма.

- Это… это действительно очень здорово! – с искренним восхищением восклицаю я, отрываясь от рукописи. – Особенно мне понравилось вот здесь:

Что за таинствпенный обряд –

плетенье строк?

Как фразу стихотворный ряд

усилить смог?

В чём волшебство порядка слов

и рифмы власть?

В поэте, что вложить готов

в них боль и страсть!

Стихи ему – кровавый знак

на грань души.

А если не умеешь так,

То не пиши!

- Совсем не то, что ожидает его величество, да? – усмехается он. – Что поделать? Я не могу писать по заказу. Но и не могу молчать, о том, что сказать стоит, - вскрывает очередной конверт. - Приглашение в театр… Не пойду! А ты бы сходил, Игнасио… чего тут со мной скучать. Моя ложа в твоем распоряжении… Номер пять по левой стороне. И не повторяй моей ошибки, сразу запрись изнутри, ключ в тумбочке справа от входа. Королевская ложа через две двери к центру.

В театре я оказываюсь необычайно популярен. Не успев добраться до ложи номер пять, уже утомляюсь отвечать на вопросы о графском затворничестве. И спрятаться от любопытствующих в ложе не удается – из центральной затянутым в перчатку пальцем подзывает его величество.

- Пишет, - в который уже раз принимаюсь объяснять я. – Да, ваше величество, не показывает и не читает. Но очень увлечен. И не пьет. Совсем. Да, поразительно. Нет, вроде здоров. Никого не впускает. Да, кроме меня.

Про несостоявшуюся дуэль пока никто не упоминает – видимо, Финлор не стал рассказывать о своем непринятом вызове.

Молодая дама из ложи напротив пятой печально смотрит на пустое кресло графа.

После спектакля общество плавно перемещается в таверну. Приглашают и меня. Без графа вечер проходит скучновато.

- Леди Элизабет Мале справлялась о вашем благополучии, - рассказываю я. – В числе прочих то есть.

- Где ты ее видел? – удивляется граф.

- В театре. Маркиз Финлор представил меня.

- Она по-прежнему не пропускает ни одного спектакля? – бормочет граф, перебирая бумаги. – Впрочем, помню, один все-таки решила пропустить… Должно быть, не снесла оваций моему длинному бесстыжему языку… Спасибо, что не спрашиваешь, почему до сих пор не женился… Видишь ли, она слишком дорога мне, я не хочу заставлять ее страдать… И, видимо, уже заставил… Игнасио, - вдруг вскидывает он голову, - а давай сбежим куда-нибудь? В мое поместье или в твой Винант… Нет, отыщут! Лучше на материк. Там можно затеряться и попробовать быть свободными, - и тут же спохватывается: - Вот только сначала нужно закончить эту поэму… Мне бы еще несколько дней… Максимум, неделю… ну, две… Да что мы все обо мне! А ты, Игнасио, писал что-то за это время?

Молча протягиваю несколько листков.

- О, так тебя тоже посещало вдохновение! – радуется он.

Просматривает первый лист, замечает:

- Опять подражание Белонци.

Берет второй.

- А теперь подражание мне, - говорит он. – Очень неплохие подражания, но я так и не увидел тебя самого, Игнасио.

Хавьеру все труднее держать осаду. Впускает меня только после клятвенных заверений, что у меня за спиной никто не прячется.

- Король опять присылал за мной, - жалуется граф, встречая меня на лестнице. - Трижды. То ли уже простил за угробленный налог на пиво, то ли желает отчехвостить за что-то новое… Не пойду! Вдохновение дороже… А будет доставать, напишу опять что-нибудь сатирическое… В прошлый раз он сослал меня в деревню на три месяца. Через неделю у меня был готов цикл, через две – венок сонетов! Правда, через три я чуть на зло матушке не посватался к соседке, но тут король потребовал, чтобы я вернулся…

Дверь внизу опять начинает сотрясаться от грохота.

- Хавьер, меня нету! Пьян, болен, умер, говори, что хочешь, - кричит граф, поспешно скрываясь в библиотеке.

На поверхности стола разложены листы с его строфами. Много.

- Если гора не идет к Магомету… - напоминает король, появляясь в дверях; за его спиной испуганно жмется Хавьер.

Его величество проходит к столу и водружает поверх стихов здоровую бутыль красного вина.

- Ты не поверишь, Йен, - произносит он с улыбкой, - без тебя скучно.

- Хавьер, подай бокалы, - обреченно говорит граф.

Тихонько собираю листы со стихами графа, пытаясь сложить их по номерам строф, подсовываю пачку под стопку чистой бумаги.

Граф, откинув голову с прикрытыми глазами на спинку дивана, крутит в пальцах полупустой бокал. Его величество прохаживается вдоль книжных полок, рассматривает корешки.

- Так и не покажешь мне, что ты там пишешь? – спрашивает небрежно, листая снятую с полки книгу.

- Я не показываю незаконченное, Сиятельный, вы же знаете.

- Я жду шедевра, - напоминает король, захлопывая фолиант.

- А сами не даете его создать, - горько говорит граф. - Отпустите меня на материк, Клариссимус, - продолжает он едва слышно, и в голосе его нет привычной усмешки, там прорывается сознающая свою безнадежность мольба. – Я никогда не видел каналов Венеции… если что и способно еще освежить мою туманящуюся голову, так, я надеюсь, это соленый ветер под портиком Дворца Дожей… Да вы не отпустите…

- Ты нужен стране и мне здесь, Йен, - произносит король веско.

- Вам нужен шут, - бросает он устало.

- Мне нужен трибун.

- Напомните мне, трибун и трибунал – это родственные слова? – шепчет граф.

В последние дни мы уже привыкли к тишине, поэтому неожиданно вновь грянувший грохот входной двери кажется особенно оглушительным.

- Хавьер, - утомленно зовет граф.

- Да знаю, знаю, милорд, - не менее утомленно отзывается камердинер с лестницы. – Вы умерли, больны, пьяны в стельку…

- В обратной последовательности, - поправляет граф машинально.

Грохот резко стихает.

- Как думаешь, Игнасио, - начинает граф, но его прерывает отчаянный крик Хавьера:

- Милорд!

Тут же громыхает, распахиваясь, уже дверь в библиотеку. Входит король. На этот раз не один. Сопровождают его человек шесть стражников в мундирах и при оружии. В просторном помещении библиотеки сразустановится тесно.

Король, тяжелыми шагами пересекает комнату и, остановясь перед застывшим в изумлении за своим заваленным рукописями столом графом, молча и аккуратно раскладывает на поверхности стола пред ним газетный лист. Даже со своего места узнаю «Глас патриота».

Граф вопросительно взглядывает на короля, потом опускает глаза к листку и больше уже не поднимает.

- Граф Ла-Монт, - ледяным тоном чеканит король, - вы арестованы. За нанесение урона имиджу монарха.

И делает знак стражникам приблизиться.

- Пожалуйста, вашу шпагу, граф, – неуверенно требует начальник стражи.

Ла-Монт встает, с усмешкой разводит руками:

- Я не ношу шпагу с домашним халатом!

Кричит:

- Хавьер, шпагу!

Под остекленело-застывшими взорами всех присутствующих брезгливо отодвигает газетный лист, неторопливо собирает свои рукописи, аккуратно сворачивает и засовывает в карман халата. Командует вбежавшему со шпагой камердинеру:

- Отдай его величеству, - и поворачивается к начальнику стражи: - Я готов.

- Нет! Стойте! – отчаянно кричу я, поднимая злополучный «Глас патриота». - Это написал я! Я!

Граф одаривает меня небрежным снизу-вверх скользнувшим взглядом, и когда мы на мгновение сталкиваемся глазами, мне кажется, что он сейчас произнесет: «Во второй строфе опять съехал размер, и рифма неточна!» Но он лишь роняет холодно:

- Подпись моя.

- Уведите его, - приказывает король.

- Граф давно грозился сочинить что-нибудь сатирическое, - вздыхаю я. – Потому что вы, ваше величество, насильно удерживали его в Столице.

- Граф заигрался! - восклицает король раздраженно. - Этот его пасквиль заслуживает уже не ссылки, а плахи. Но что за нелепая попытка обмануть меня, приписав себе его авторство, Игнасио? Впрочем, я не гневаюсь. Понимаю, как ты к нему относился…

Я грустно киваю.

- А ты действительно пишешь? – вдруг спрашивает он.

- Немного, - признаюсь я. – До таланта графа мне далеко.

- И слава Богу, - заключает король.

Иногда я представляю его в Фальзенхофе – отчетливо и ярко вижу, как он меряет быстрыми шагами свой мрачный каземат, отмечая взмахами руки ритм новой строчки, останавливается под узким зарешеченным окошком, дающим так мало света; поднимает голову, отбросив со лба спутанные грязные кудри, замирает, оценивая вкус только что пришедшей рифмы. И весело смеется, потому что рифма хороша, а что еще имеет значение?

Он поэт.

Я всего лишь подражатель.

И я возненавидел его с первого взгляда.