Наруто: Танец Бабочки

Арка 1 «Красоты иллюзий» Глава 1. Цветение сакуры

«Тот, кто чувствует лезвие у шеи, видит истину без прикрас».

— парафраз идей Сунь-цзы о внезапности и внимании

Полет бабочки, не просто взмах крыльев, а тихий ритуал, танец, в котором каждое движение выверено, как удар катаны в руках мастера. Сначала она замирает на миг, словно прислушиваясь к ветру, а потом срывается вперёд, резко, почти дерзко, будто бросает вызов самой тишине.

И смотреть за данным танцем одно удовольствие. Тем более, когда твои руки лежат на струнах Кото, Пальцы скользили по ним так, будто рисуют на воздухе невидимые иероглифы. Сначала один низкий, глубокий звук, похожий на вздох старого храма: он рождается не сразу, а будто поднимается откуда‑то из самой земли, из корней вековых сосен. Он держится долго, обволакивая тишину, и кажется, что в этом тоне спрятан целый век истории.

Потом вступает быстрый перебор, лёгкий, как капли дождя по черепице. Струны отзываются по очереди, и получается не просто мелодия, а разговор: будто кто‑то тихо перешёптывается с ветром.

Но покой редко бывает абсолютным и сейчас тишина рассыпалась вдребезги, едва только за моей спиной послышались тяжёлые, размеренные шаги. Не успел я доиграть мелодию, как на небольшую цветущую поляну вышел человек, и тень от его фигуры легла на лепестки, приглушив их нежный оттенок.

Я аккуратно опустил руку на струны кото, заставляя инструмент умолкнуть его протяжный, чуть дрожащий звук растаял в воздухе, словно сожалея, что ему не дали договорить. Медленно обернувшись, я вгляделся в гостя. Мои фиалковые глаза тут же выхватили из полумрака фигуру мужчины лет шестидесяти: тёмные одежды струились вокруг него, будто поглощая свет, а поверх было надето хаори, белое, с нежно‑фиолетовыми цветами, похожими на те, что росли по краю поляны. В этом сочетании было что‑то знакомое и в то же время тревожное.

— Господин Хирото, что привело вас ко мне? — мой голос прозвучал спокойно, но в нём, несмотря на старания сохранить невозмутимость, всё же проскользнули нотки сдержанного интереса.

— Юмэно, я пришёл с печальными для тебя вестями, — голос Хирото был глухим, полным той особой тяжести, которую обретают слова, когда их долго не решаются произнести. В его тёмных глазах читалась не просто грусть, в них застыла тяжесть ответственности, которую он вынужден был передать дальше.

— Да, господин, — ответил я сразу, почти машинально. Ответ был обязателен, когда с тобой говорит глава клана, даже если в нём никто не нуждается.

Он чуть помедлил, будто подбирая слова так, чтобы они не ранили сильнее, чем должны.

— Хорошо. Третий Хокаге хочет укрепить позицию клана Сакаянаги. Одного из членов взять в совет, а другого, включить в команду шиноби деревни.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неизбежные, как первые капли перед ливнем. И в тот же миг в моей голове сложилась вся картина, фрагменты, до этого казавшиеся разрозненными, встали на свои места, образуя чёткую, но горькую истину.

Я тот самый второй человек, которому суждено стать шиноби деревни Конохагакуре но Сато. И эта мысль отзывалась в груди не гордостью, не предвкушением нового пути, а глухой, тягучей тяжестью, будто на плечи положили камень, который нельзя сбросить.

Отложив довольно громоздкий кото, его лакированная дека ещё хранила тепло моих рук, я спокойно поднялся на ноги. Склонив голову в почтительном поклоне перед главой клана, принялся аккуратно собирать инструмент, пряча в движениях ту собранность, что годами вырабатывалась среди склянок и трав. Хирото будто хотел что-то добавить, но, так и не проронив ни слова, лишь коротко кивнул и, развернувшись, направился прочь с поляны, растворяясь в тени деревьев.

Да и мне пора было покинуть место моей утренней медитации. Роса уже высыхала на траве, а воздух становился гуще от приближающегося полуденного зноя, пора было возвращаться к делам.

Запечатав кото в специальной печати на запястье, лёгкое свечение пробежало по линиям кандзи и угасло, я машинально коснулся ножен катаны, висевших под левой рукой. Металл отозвался едва уловимым холодом. Я тяжело вздохнул. Новость о том, что мне предстоит стать членом деревни, скрытой в листве, не радовала, она раздражала, терзала, будто царапала изнутри.

Пожалуй, стоит объяснить, откуда взялась эта неприязнь клана к Конохе. Но начну я с себя.

Меня зовут Сакаянаги Юмэно. Я — аптекарь, целитель и шиноби клана. Мои родители покинули этот мир, отправившись в объятия богов, ещё когда я был младенцем. Их ноша не обрушилась на меня в один миг, она ложилась на плечи постепенно, но неотвратимо, как нарастающий снежный ком. Уже в шесть лет глава клана передал мне права на владение аптекой, открыл доступ ко всем записям, к знаниям моих родителей и их предков, к древним свиткам, где рецепты соседствовали с проклятиями.

С самого детства на меня легло бремя целителя, тяжёлое, колючее, не терпящее слабости. Я слишком рано узнал, как пахнет кровь, смешанная с пылью, и как тихо становится в комнате, когда жизнь уходит. Я видел, как возвращаются шиноби нашего клана после совместных миссий: бойцы Конохи приходили целыми, с лёгкой усталостью и шутками на губах, а наши люди едва держались на ногах, цепляясь за стены, чтобы не упасть.

И в один из таких дней я не смог спасти молодую пару. Они лежали на циновках в задней комнате аптеки, и даже все травы, все знания, все молитвы не смогли удержать их здесь. Их последние слова до сих пор звучат у меня в ушах, въелись в память, как выжженные знаки: «Прошу, будь аккуратнее с кланом Шимура». С тех пор, любое упоминание данных фамилий, приводило меня в дрожь.

Клан Сакаянаги стал недолюбливать Коноху по той же причине, что выглядела, как глубокая и кровоточащая рана. Для любого из нас потерять даже одного бойца, значит лишиться частички собственной души. Ведь весь клан связан не просто узами крови, а древним пактом с ёкаями рода Кицунэ: их сила текла в наших жилах, сплетаясь с нашей волей, а каждая утрата отзывалась в этом союзе глухой болью, будто рвалась невидимая нить, удерживающая равновесие между мирами.

Пожалуй, на этом пока хватит истории, пусть прошлое останется там, в полумраке воспоминаний. Пока я вёл этот внутренний монолог, ноги сами привели меня к родному дому. Это было одноэтажное здание из бамбуковых досок, простых и надёжных; изнутри стены утепляли доставленные издалека маты, а в центре уютно потрескивал очаг, хранящий тепло сотен вечеров.

Я ненадолго задержался на пороге, медленно обводя взглядом каждую деталь. На губах сама собой появилась лёгкая улыбка в этих стенах, здесь впервые вдохнул воздух этого мира, здесь началось моё обучение, здесь постигал травы и сталь, а теперь здесь же подходил к концу мой путь шиноби клана Сакаянаги. С тяжёлым вздохом, в котором смешались благодарность и горечь, я собрал вещи и прошёл в аптеку, сердце нашего дома, где пахло сушёными травами, старой бумагой и тишиной, которая умела слушать.

Там уже собрались все жители клана. В их взглядах не было упрёка, только сожаление, смешанное с тихой гордостью, и искренние пожелания удачи, будто они пытались передать мне часть своей силы, чтобы дорога не казалась такой одинокой.

Когда последние вещи были уложены, а прощальные слова сказаны, я покинул территорию клана. И в тот самый миг печаль накрыла меня целиком, тяжёлым плащом, который невозможно сбросить. Покидать родной клан из-за чужого приказа было горько, почти невыносимо, но выбора не оставалось, путь был предначертан.

Я шёл по тропинке медленно, будто надеясь, что время замедлится и даст ещё хоть миг. Моё хаори развевалось под лёгким ветром, а серёжки в виде цветов с нефритовыми бусинами тихо позвякивали, словно шептали что‑то на прощание. Вдруг порыв ветра стал сильнее и взметнул вверх опавшие нежно‑розовые лепестки сакуры, они закружились в вихре, будто живые, и, словно повинуясь неведомой воле, потянулись вперёд, указывая мне путь.

И там, куда вели лепестки, моему взору открылось зрелище, от которого замирало сердце. Девушка в серой броне и чёрном одеянии шиноби отрабатывала движения с ниндзято в руках. Её танец клинка среди розовых лепестков казался чем‑то нереальным, будто сама стихия подчинялась ритму её ударов. Длинные фиолетовые волосы струились вслед за каждым движением, придавая её силуэту неуловимый шарм, а в каждом взмахе меча читалась отточенная грация и холодная сила. Я замер, не в силах отвести взгляд: казалось, сама судьба выстроила эту сцену, чтобы напомнить — дорога только начинается.

В какой‑то момент я вдруг осознал, что слишком долго не отрываю взгляда от девушки. Поспешно, стараясь не делать резких движений, я начал медленно отступать, но в ту же секунду ощутил у самой шеи холодное прикосновение лезвия. Острое, безжалостное, напоминающее, как тонка грань между жизнью и смертью.

— Что ты тут делаешь, мальчик? — раздался за спиной приятный, но стальной женский голос. В нём слышалась не просто настороженность, в нём звенела готовность действовать.

— Прошу меня простить, мой путь лежит в сторону резиденции Хокаге, через вишнёвую рощу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Удивительно, но спокойствие не покидало меня даже сейчас, когда у моей шеи лежало лезвие меча.

— Кто ты? — вопросы сыпались один за другим, но, к моему облегчению, клинок пока не вонзился в кожу.

Я медленно повернулся, глядя прямо на девушку, и произнёс:

— Сакаянаги Юмэно. Могу ли я узнать ваше имя, о‑дзё‑сан?

Она чуть помедлила, будто взвешивая каждое слово, а потом тихо прошептала:

— Ты всё равно увидел моё лицо… Что же. — Девушка неспешно убрала оружие в ножны за спиной, а затем поправила маску, висевшую на поясе. В этом движении сквозила привычная, отточенная годами аккуратность. — Узуки Югао, шиноби деревни Конохагакуре но Сато. Раз уж ты направляешься в резиденцию, давай я помогу тебе добраться туда.

С этими словами она легко коснулась моего плеча и в тот же миг мир вокруг начал растворяться. Пространство исказилось, распавшись на вихрь кружащихся листьев, которые сплетались в причудливый узор, стирая границы между лесом и небом. А когда листья медленно опустились, словно устав от танца, перед глазами предстала деревня Листа.

Дома с красными крышами теснились друг к другу, образуя хаотичный, но до боли знакомый узор улиц. Шум, голоса, запах свежей выпечки и древесного дыма, всё это обрушилось на меня разом, напоминая, что я теперь в самом сердце Конохи, среди чужих, но таких важных для судьбы шиноби стен.

Арка 1 «Красоты иллюзий» Глава 2. Добро пожаловать в Коноху

«Даже самый длинный путь начинается с одного шага.» — китайская пословица / часто приписывается Лао-цзы

Когда Югао‑сан переместила меня в деревню, путь уже был намечен — словно невидимая нить тянулась от точки, где растаяли листья, прямо к сердцу Конохи. Резиденцию Хокаге отыскать оказалось несложно: огромное здание с красной крышей, будто вспыхивающей на солнце, и крупным иероглифом «Хо», означающим «Огонь», возвышалось над остальными постройками, заявляя о своей значимости без лишних слов.

Я спокойно подошёл к краю крыши, куда меня и высадила Югао, и, не медля, сделал шаг вниз. Резкий поток ветра ударил в лицо, взъерошил волосы, попытался сбить с ритма, но не испугал. Я сгруппировался, чувствуя, как тело, отточенное годами тренировок, само знает, что делать, и мягко приземлился на землю, ни на миг не потеряв равновесия.

Выпрямившись, я направился в сторону оживлённой улицы, где людской поток струился между лавок и прилавков. Краем глаза я уловил на себе удивлённый взгляд Югао, она всё ещё сидела на крыше, вглядываясь в толпу, будто пыталась удержать меня в поле зрения. Но стоило мне раствориться среди прохожих, как этот взгляд исчез. Ничего удивительного: первые тренировки клана как раз и строились на умении становиться незаметным, сливаться с окружением, быть тенью среди теней. Впрочем, это могло значить и просто то, что она перестала искать, но, бросив короткий взгляд наверх, я заметил: Югао всё ещё там, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему‑то, чего не слышал никто другой.

Но сейчас мне, к огромному сожалению, было не до неё. Впереди ждала встреча, которая могла изменить всё. Проходя мимо множества лавок, где звенели монеты, пахло жареным тофу и свежими травами, я вдруг почувствовал резкий толчок, оказалось, что в меня врезался парнишка лет двенадцати. У него были пшеничные волосы, на лбу гордо красовался протектор с символом листа, а на лице выделялись шесть необычных отметин, похожих на усики. Одет он был в ярко‑оранжевый комбинезон настолько броский, что, казалось, он нарочно бросал вызов всем правилам маскировки.

— Простите, я не заметил вас! — выпалил мальчишка, отступил на пару шагов, бросил на меня короткий виноватый взгляд и тут же умчался прочь, будто сам испугался собственной неловкости.

Я лишь проводил его взглядом, позволив лёгкой усмешке скользнуть по губам. В этом мальчишке было столько энергии, столько необузданного порыва, что он казался живым воплощением самой Конохи, шумной, яркой, не всегда аккуратной, но бесконечно живой. А потом я снова сосредоточился на цели и спокойно продолжил путь к резиденции.

Когда я подошёл к массивным дверям, стражники тут же напряглись, готовые преградить путь. Один из них уже открыл рот, чтобы остановить меня, но взгляд его скользнул по символу моего клана простой, но выразительной голове лисы, нарисованной лёгкими, уверенными линиями, будто мазками кисти. В этом знаке читалась и гордость, и древняя связь с ёкаями, и та самая боль, что жила в каждом из нас. Стражники переглянулись, едва заметно кивнули и расступились, позволяя мне пройти.

Внутри резиденция не поражала роскошью в ней чувствовалась строгость и деловитость. Деревянные стены, отполированные до тёплого блеска, были украшены символикой листа, свитками с распоряжениями и картами. По коридорам сновали шиноби и куноичи, кто‑то тихо переговаривался, кто‑то спешил по делам, и в этом движении ощущалась напряжённая, собранная сила деревни.

Быстро окинув всё взглядом, я заметил свободное окно у одной из стоек. Подойдя к нему, я чуть склонил голову и, стараясь скрыть лёгкое волнение, произнёс:

— Прошу меня простить, но не подскажете, где находится кабинет Третьего Хокаге? Меня вызвали на встречу с ним.

Девушка за стойкой быстро осмотрела меня, задержав взгляд на символе клана, потом на моих глазах, будто пытаясь прочесть что‑то за словами. Она не сказала ни слова, не дала ни намёка, ни номера кабинета лишь молча указала в сторону лестницы, коротким, почти незаметным движением головы.

Отойдя от стойки, я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия. Ноги сами понесли меня на второй этаж. Минут десять я блуждал по коридорам, вглядываясь в таблички у каждой двери, скользя взглядом по иероглифам, пока наконец не нашёл нужную. На красноватой табличке чётко и ясно было выведено: «Кабинет Хокаге деревни Конохагакуре но Сато».

Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь в пальцах, я постучал в дверь и этот стук прозвучал в тишине коридора неожиданно громко, словно объявляя о начале новой главы.

— Войдите, — раздался старческий, но строгий голос, в котором слышалась тяжесть многих лет правления и бесчисленных решений.

Я спокойно отворил дверь и шагнул внутрь. Уже на пороге меня встретили горы бумаг, будто готовые обрушиться лавиной, тонкий сладковатый запах сухих цветов и непрерывный, почти убаюкивающий шелест перекладываемых листов. За массивным столом напротив входа сидел старик в белой мантии и плоской шляпе того же цвета, украшенной ярко‑алым символом «Хо». Он на мгновение оторвался от документов, и его усталый, но цепкий взгляд устремился в мою сторону.

Пристальный, изучающий взор скользнул по мне с ног до головы, будто Хокаге считывал не только черты лица, но и тяжесть прошлого, спрятанного за спокойствием. После короткой, почти ощутимой паузы он произнёс:

— Рад видеть представителя клана Сакаянаги. Я Хирузен Сарутоби, Хокаге деревни Конохагакуре но Сато. И, как я могу предположить, ты отправлен как шиноби.

— Вы правы, Хокаге‑сама, — мой голос прозвучал ровно, полным сдержанной уверенности, хотя внутри всё ещё подрагивало от осознания, где я и перед кем стою. — Я прибыл к вам для службы в рядах шиноби деревни.

— Хорошо, — кивнул Хирузен, и в его жесте не было ни спешки, ни суеты, лишь привычная размеренность человека, привыкшего взвешивать каждое действие. — Давай сначала оформим бумаги о твоём доме.

Он протянул мне пару листков, исписанных чётким, аккуратным почерком. Там был указан адрес моего нового дома. Простой, одноэтажный домик, не слишком далеко от центра, но и не на виду. Я спокойно пробежал глазами по строкам, проверяя каждую деталь, будто в этих буквах скрывался какой‑то скрытый смысл, и, убедившись, что всё верно, поставил подпись.

Протянув документы обратно, я встретил его короткий, одобрительный кивок.

— Всё заполнено верно, — подтвердил Хокаге и, выдвинув ящик стола, достал связку ключей. Металл тихо звякнул, когда он положил их на край столешницы. — Это твой дом. Пусть он станет для тебя местом, где можно перевести дух между миссиями.

Только я успел взять ключи, ощутив их приятную тяжесть в ладони, как в дверь снова постучали. Хокаге тяжело вздохнул, не раздражённо, а так, словно каждый такой стук напоминал ему, что время не ждёт.

— Войдите, — произнёс он чуть громче, и в этом голосе уже звучала готовность вернуться к делам.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла девушка. У неё были тёмно‑каштановые волосы, собранные в строгую причёску, и алые глаза, такие глубокие, что в них действительно можно было утонуть, если позволить себе хоть на миг забыть, где находишься. Её одеяние было традиционным для куноичи: узкое, но свободное платье, лёгкая блузка, бинты, плотно обёрнутые вокруг ног, всё это подчёркивало готовность к действию, не жертвуя изяществом.

Она коротко поклонилась Хокаге, не сводя с него внимательного взгляда, и только потом едва заметно скользнула взглядом по мне. А я… я вдруг поймал себя на том, что слишком пристально смотрю на неё, впитывая каждую деталь, словно пытаясь удержать этот миг вне времени. Осознав это, я слегка покраснел, поспешно опустил глаза и сделал вид, что рассматриваю ключи в своей руке, будто они внезапно стали самым важным предметом в мире.

— Куренай, хорошо, что ты пришла, — произнёс старик, коротко взглянув на девушку, а затем снова перевёл взгляд на меня, будто пытался прочесть в моих глазах то, что я не решался высказать вслух. — Отведи нового члена деревни к его дому. И ещё, Юмэно, к тебе через пару часов заглянет командир твоей новой команды.

— Хай, Хокаге‑сама, — отозвалась девушка и, посмотрев на меня с неожиданной теплотой, чуть мягче добавила: — Пойдём, я покажу, где твой дом.

Мы покинули кабинет главы деревни, и не успели мы сделать и пары шагов по коридору, как Куренай вдруг легко положила руку мне на голову и слегка взъерошила тёмные волосы. Я замер, глядя на неё с немым вопросом, а она лишь улыбнулась так просто, будто это был самый естественный жест на свете. Я только покачал головой, пряча смущённую усмешку, и мы продолжили путь.

Выйдя из резиденции, мы направились прямо по главной улице. Солнце мягко ложилось на крыши домов, выбеливая черепицу и рассыпая золотые блики по витринам лавок. Куренай не спешила, рассказывая о деревне так, словно хотела показать её не картой улиц, а душой: где лучше покупать травы, в какой пекарне пекут самый вкусный моти, а где по вечерам собираются шиноби, чтобы перекинуться парой слов и забыть хоть на час о тяжести службы.

И вот, спустя примерно полчаса такой неспешной прогулки, мы разговаривали уже на удивление спокойно и открыто, будто между нами не было ни разницы в опыте, ни стены из недоверия, которую я столько лет выстраивал вокруг себя. Наверное, это впервые со мной такое, чтобы я так легко открывался другому человеку, позволяя словам течь свободно, не фильтруя каждую фразу.

Пока мы шли, из моего рта сами собой лились строки, то обрывки стихов, которые я когда‑то выписал в потрёпанный блокнот, то строчки песен, что напевали в клане долгими вечерами. Они ложились на пейзаж, словно краски на холст: лепестки сакуры, кружащиеся в воздухе, отзывались строфой о мимолётности; шум улицы складывался в ритм, похожий на бой барабанов. Всё вокруг будто просилось быть описанным, и я не сдерживался.

Но стоило разговору коснуться кого‑то из клана Сарутоби, как внутри всё мгновенно сжалось, а слова будто окаменели на языке. Настроение испортилось мгновенно, как если бы тёплый ветер вдруг сменился ледяным сквозняком. Я невольно напрягся, голос стал суше, а в груди снова шевельнулась старая горечь, которую я старался не вытаскивать на свет. Куренай заметила эту перемену не по словам, а по тому, как я вдруг замолчал, как взгляд ушёл куда‑то в сторону, будто искал спасения в деталях улицы. Она не стала давить, не стала расспрашивать лишь чуть сбавила шаг и перевела тему на что‑то нейтральное: на запах свежей выпечки, на кота, лениво растянувшегося на подоконнике. И от этой тихой чуткости мне вдруг стало чуть легче.

В таком вот мирном, хоть и не без шероховатостей, течении времени мы и дошли до моего нового дома. Он стоял чуть в стороне от оживлённой улицы, будто прячась в полутени соседних зданий. Дом был сложен из тёмного дерева, почти чёрного на изломе, а крыша отливала тем самым алым цветом, который я про себя назвал «противным» слишком ярким, слишком напоминающим о Конохе. Но стоило переступить порог, как всё это перестало иметь значение.

Внутри дом был обустроен в стиле клана Сакаянаги: повсюду стояли глиняные горшки с любимыми травами, на полках теснились склянки с настоями и порошками, а на стене висели свитки с рецептами, выведенные аккуратным почерком моего деда. Знакомые мелочи, запах сухих листьев, узор на циновке, даже расположение полок словно обнимали, шептали, что здесь можно дышать чуть свободнее. Это было место, где моё прошлое не отвергали, а бережно вплетали в настоящее, давая понять: ты всё ещё тот, кем был, даже если теперь носишь другой путь.

Смотря на все окружение, я приметил письмо, что лежало на столе. Когда оно оказалось у меня в руках, то понял одно. Клан всегда рядом, он готов помочь мне даже находясь на расстоянии.

— Ну что же, Юмэно, я пойду к своей команде, — произнесла Куренай, задержавшись в дверях, будто хотела ещё что‑то добавить, но в итоге лишь чуть улыбнулась. — А то они меня уже потеряли, наверное.

Я повернулся, коротко кивнул на прощание и, оставшись один в тихом полумраке дома, принялся разбирать вещи. Снимал с пояса нефритовые талисманы — фигурки Феникса, Дракона, Лисы и Волка, став аккуратно распечатывал печати. Из них, словно из бездонных карманов, появлялись свитки, стопки одежды, даже сменные ножны… И тут я замер, вспомнив о клинке.

Сняв с пояса белые ножны с фиолетовыми узорами, я подошёл к небольшой медной таре, стоявшей у стены. Подняв оружие над ней, стал медленно вытягивать катану. Из ножен, почти бесшумно, начал вытекать яд, что хранился там уже почти две недели. Никакой резкой вони, никакого едкого запаха, только тонкий, обманчиво нежный аромат цветов, сладковатый и тягучий, способный за несколько вдохов затуманить разум. Я оставил ножны лежать, чтобы жидкость стекла до последней капли, и только потом позволил себе всмотреться в своё оружие.

Клинок и правда сложно было назвать классической катаной, он был непривычно узким, будто созданным не для мощных рубящих ударов, а для стремительных, почти невидимых глазу движений. Сталь отливала глубоким чёрным цветом, словно вобрала в себя саму тьму ночи, а режущая кромка холодно мерцала серебристым блеском, будто по лезвию протянули тонкую нить льда. В этом контрасте была своя жестокая красота: клинок обещал не грубую силу, а точность, способную решить исход боя одним касанием.

Пока я доставал запасные ножны и аккуратно заливал внутрь прозрачную жидкость, что служила для оружия неким нейтрализатором, она блокировала действие яда и защищала сталь от коррозии, но резкий стук в дверь немного отвлек меня, но не сильно. Я не стал торопиться: сначала нужно было закончить. Закончив с обработкой, после спокойно закрепив оружие на поясе, будто ничего необычного и не происходило.

Открыв дверь, я увидел на пороге мужчину лет тридцати. Его пепельные волосы стояли дыбом, будто он то и дело проводил по ним рукой в раздражении, а единственный видимый глаз не отрывался от страницы потрёпанной книги, которую он держал в руке. Казалось, он читал даже на ходу.

— Приходи на седьмой полигон через полчаса, — бросил он, не поднимая взгляда, и тут же исчез в вихре кружащихся листьев, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха и ощущение странной, почти неприятной спешки.

Я замер на пороге, глядя на пустое место, где только что стоял шиноби. Впечатление от него сложилось не самое приятное: в нём не было ни тепла Куренай, ни спокойной твёрдости Хокаге, лишь сухая деловитость, граничащая с пренебрежением. Но я лишь тихо выдохнул, прикрыл дверь и на мгновение коснулся ладонью рукояти клинка, словно ища в его холодной стали ту самую опору, которая нужна была сейчас больше всего.

Понимая, что если я не покину дом прямо сейчас и не пойду искать полигон, то опоздаю. Поэтому, с тяжёлым вздохом, спокойно перешагнул через порог, запер дверь и направился прочь. Улица встретила меня привычной суетой: торговцы зазывали покупателей, дети носились между прилавков, а воздух был напоён запахами жареного теста и свежего чая. Но, что странно, за всё время мне так и не удалось встретить ни одного шиноби, будто все они разом растворились в лабиринте переулков.

И вдруг мимо меня, словно вихрь, пронеслись двое в зелёных костюмах. «Сила юности!» — кричали они на всю улицу, размахивая руками так, будто хотели обнять весь мир. Я только покачал головой: «Зелёные психи». Хотя в этой безудержной энергии было что‑то заразительное. Не успел я моргнуть, как следом за ними мелькнул парень с белыми, почти бесцветными глазами и тут же исчез за углом, будто его и не было. Я хотел было окликнуть его, спросить дорогу, но он растаял в толпе быстрее, чем я успел сделать шаг.

Цикнув от досады, я уже собирался продолжить путь, как рядом со мной вдруг остановилась девушка. Лёгкое платье, оружие на поясе, каштановые волосы, собранные в два пышных пучка, и усталые карие глаза, в которых читалось облегчение от короткой передышки.

— Вы что‑то искали? — поинтересовалась она, явно радуясь хоть малейшей возможности перевести дух. В её голосе слышалась не просто вежливость, в нём была благодарность за эту маленькую паузу посреди беготни.

— Да, я ищу седьмой полигон, не могли бы вы подсказать, о‑дзё‑сан? — мой голос звучал спокойно, нарочно размеренно, чтобы девушка не чувствовала спешки.

Она посмотрела на меня с лёгкой, почти незаметной благодарностью, будто сама мысль, что кто‑то не торопит, уже была подарком. Перевела дух, чуть расправила плечи и принялась объяснять дорогу: оказалось, полигон был совсем близко, всего в шести поворотах от того места, где мы стояли.

Поблагодарив её, я достал из печати небольшую склянку с бледно‑зелёной жидкостью, один из тех составов, что особенно хорошо снимали накопившуюся усталость.

— Это поможет, — коротко пояснил я. — Всего пару глотков, и тяжесть уйдёт.

Девушка на мгновение замерла, будто не веря, что ей предлагают помощь просто так, а потом кивнула, принимая склянку с той же тихой благодарностью, с какой до этого слушала объяснения.

Я кивнул ей на прощание и двинулся в указанную сторону. Шаги сами собой стали чуть быстрее: время поджимало, да и любопытство начинало грызть изнутри, что за команда мне досталась?

Но не успел я дойти до самого полигона, как до меня долетели крики, резкие споры и звук чьих‑то торопливых шагов. А когда из‑за поворота наконец показался сам полигон, я сразу понял: отряд, в который я попал, был… непростым.

На площадке метались трое. Один яростно жестикулировал, второй смотрел на него с ледяным презрением, а третья явно собиралась ударить первого. И среди них я без труда узнал одного парня с чёрными как смоль волосами и угрюмым, почти каменным выражением лица. Учиха Саске, последний из клана Учиха, живущий в Конохагакуре но Сато. Его аура была такой плотной, что, казалось, даже воздух вокруг него становился тяжелее.

А вот двое других были мне незнакомы. Один — энергичный, с горящими глазами, будто готовый взорваться от переполнявшей его силы; второй — спокойный, собранный, но в его взгляде читалась такая настороженность, будто он каждую секунду просчитывал возможные угрозы.

Сделав глубокий вдох и попытавшись изобразить на лице дружелюбную улыбку, что, увы, вышло скорее как неловкая гримаса, я направился к троице. Каждый шаг отдавался в груди лёгким напряжением: я не знал, чего ждать от этой встречи, но одно было ясно с этого момента моя жизнь в Конохе перестанет быть просто чередой поручений и формальностей. Она станет настоящей службой шиноби.

Арка 1 «Красоты иллюзий» Глава 3. Команда

«Сила без доверия — всего лишь оружие.»

Кто бы что ни говорил, но не успел я подойти к команде, как в мою сторону полетел кунай. Был ли это вызов, угроза или просто грубая проверка на прочность, не имело значения. Если бы не годы тренировок в клане, где нас учили замечать даже тень движения, я бы минимум лишился глаза. А сейчас кунай лишь просвистел в миллиметре от моего уха, оставив после себя ледяной след в воздухе.

Мой взгляд, холодный и острый, будто сам стал оружием, устремился на Учиху. Он сидел чуть в стороне, с этой своей странной ухмылкой, важной, до жути самодовольной, полной гордости и презрения ко всему, что не носило фамилию «Учиха». В ней читалось всё: и ощущение собственной исключительности, и лёгкая скука от необходимости вообще обращать внимание на кого‑то нового.

«Значит, Хокаге и наставник команды его избаловали, — мелькнуло у меня в голове. — А меня хоть и приписали к отряду, но даже повязки не выдали. Для них я всё ещё просто гражданский в костюме шиноби».

— Что гражданский забыл на тренировочном полигоне? — раздался резкий голос со стороны девушки с розовыми волосами. В её возгласе сквозило не столько злое намерение, сколько искреннее, почти детское недоумение, будто она и правда не понимала, как можно стоять здесь, не будучи настоящим воином.

— Моё имя Сакаянаги Юмэно, шиноби клана Сакаянаги, направленный в Коноху для укрепления союза, — мой голос прозвучал ровно, без лишней злости, но в нём звенела сталь, которую не спрячешь. И в тот же миг пространство вокруг меня словно дрогнуло, поддаваясь воле моего гендзюцу.

Поляна начала медленно покрываться цветами: нежными ирисами, фиолетовыми фиалками, вьющейся ипомеей, а следом тяжёлыми кистями глицинии. Они вырастали не из земли, а будто из самого воздуха, сплетаясь в причудливый узор. И когда цветы глицинии раскрылись, из них потянулся лёгкий, едва уловимый аромат — сладкий, дурманящий, обещающий покой… и сковывающий движения.

Сакура пошатнулась, её глаза расширились, а пальцы судорожно скользнули по плечам, по груди, по рукам, она ощупывала себя, будто пыталась найти раны, которых не было. Для неё в этот миг иллюзия стала реальностью: она чувствовала, как яд глицинии ползёт по венам, обжигая изнутри, разъедая силы. Видела только она. И страдала только она.

Гендзюцу — одна из главных способностей моего клана. А благодаря союзу с ёкаями мы отточили это искусство почти до совершенства: не просто обманывали чувства, а заставляли разум сам достраивать кошмар, делая его неотличимым от правды.

— Кхм, — раздался сухой кашель прямо за моей спиной. Я резко обернулся и увидел того самого шиноби, того, что появился на пороге моего дома, бросил пару слов и исчез в вихре листьев. Теперь он стоял, слегка наклонив голову, и смотрел на меня без осуждения, но с той особой усталостью, которая бывает у тех, кто слишком часто разнимает чужие ссоры.

— Сними, пожалуйста, гендзюцу с Сакуры, — произнёс он спокойно, будто просил не отменить опасную технику, а просто закрыть окно, из которого дует.

Я чуть усмехнулся, не зло, а скорее от нелепости ситуации и просто взмахнул рукой, рассекая воздух лёгким, небрежным движением. Иллюзия рассыпалась, как сухие лепестки под порывом ветра.

Сакура тут же пришла в себя. Она замерла, тяжело дыша, а потом снова начала ощупывать своё тело, только теперь уже не в поисках ран, а чтобы убедиться, что они исчезли. Её пальцы дрожали, а в глазах плескалось замешательство пополам с обидой: её только что переиграли, и она даже не успела понять, как.

— Не стоит так сразу показывать когти, — тихо заметил шиноби, глядя теперь не на меня, а куда‑то в сторону, будто ему было неловко быть свидетелем чужой вспышки.

Я не ответил, ведь это относилось ко мне, не к Учихе, не к Сакуре, ко мне. В этот момент, в моей голове окончательно собрался образ: «Для них, мое присутствие лишь, как мясо на убой». Спокойно, без агрессии поправил ножны, убедился, что клинок сидит ровно, и на мгновение прикрыл глаза, возвращая себе ту самую тишину внутри, без которой в этом отряде не выжить. Впереди было много работы — и не только боевой.

Когда Сакура наконец успокоилась, Какаши Хатаке, наставник команды, так и не рассказав о себе ничего лишнего, представил нас друг другу, будто перекидывал мостики между чужими мирами. Первым он назвал Саске Учиху, тот лишь скользнул по мне взглядом, в котором не было ни любопытства, ни враждебности, только холодная отстранённость человека, который давно перестал ждать от других чего‑то стоящего. Следом шёл Наруто Узумаки, тот самый блондинистый парнишка, что недавно врезался в меня на улице. Сейчас он смотрел с привычной жизнерадостностью, напоминавшей солнечный свет, но в глубине его глаз всё равно пряталось насторожённое «а ты точно свой?». И, наконец, Сакура Харуно — её взгляд был ещё сложнее: в нём мешались обида из‑за гендзюцу, любопытство и упрямое желание держаться настороже.

По этим взглядам я быстро понял: никто из них не рад моему появлению. Даже Наруто, при всей своей открытости, не спешил распахивать объятия. Что ж, это их право верить мне, доверять или ненавидеть. Моя задача была простой и чёткой: отработать положенный срок, показать, что клан Сакаянаги держит слово, и вернуться к привычной работе целителя, где вместо недоверия товарищей меня ждали склянки, травы и понятные формулы ядов.

Но не успел никто из нас вставить и слова, как Какаши достал два маленьких колокольчика и, держа их так небрежно, будто это были не ключ к нашему будущему, а просто безделушки, спокойно объяснил суть теста: до обеда мы должны отобрать их у него, иначе троицу новичков отправят обратно в Академию. В его голосе не было ни угрозы, ни насмешки, только сухая констатация факта, от которой становилось не по себе куда сильнее любых криков.

Едва наставник поставил будильник и скомандовал начало, двое из нашей четвёрки тут же метнулись в разные стороны и скрылись в кустах, будто растворились в зелени. А Наруто, не меняя своей тактики, остался на открытом месте и принялся размахивать руками, выкрикивать какие‑то нелепые фразы и корчить рожицы, словно надеялся, что Какаши просто рассмеётся и отдаст колокольчики из жалости.

Я смотрел на это и понимал: тест уже провален. Не потому, что они были плохи, а потому, что действовали каждый сам по себе, не видя общей картины. Решив не мешать этому хаосу и не лезть в чужую драму, я отошёл к ближайшему дереву, сел, прислонившись спиной к шершавой коре, и распечатал свой инструмент. Кото мягко легла на колени, тёплая, знакомая, будто шепчущая, что в этом безумном мире ещё есть место тишине.

И едва я ударил по струнам, выводя лёгкую, спокойную мелодию, которая должна была хоть на миг унять внутренний шум, как в мою сторону полетел огненный шар.

Реакция, отточенная годами тренировок в клане, сработала раньше мысли: я успел отскочить в сторону, разорвав дистанцию буквально за мгновение до удара. Но вот вернуть Кото в печать я не успел.

Пламя ударило ровно в то место, где я только что сидел. Дерево, и без того не самое крепкое, затрещало, кора почернела, а там, где лежала кото, осталась лишь кучка тлеющего угля. Инструмент, один из главных в арсенале моего клана, превратился в пепел за считаные секунды. От него не осталось даже запаха лака, только горькая вонь гари, въедавшаяся в ноздри.

Картина, открывшаяся передо мной, была до боли простой и жестокой: сгоревшее дерево, которое вот‑вот рухнет, и пепел там, где ещё секунду назад была вещь, хранившая в себе память поколений.

— Не стоит отвлекаться во время боя, Юмэно, — голос Какаши прозвучал прямо над моей головой, спокойный и ровный, будто он комментировал не уничтожение ценного инструмента, а просто чью‑то мелкую ошибку.

Я спокойно коснулся клинка, лишь на мгновение, будто проверяя, что он всё ещё здесь, по-прежнему готов исполнить свою мрачную работу. Одной раны хватит, чтобы противник замер, скованный ядом, а потом медленно угасал, теряя силы капля за каплей. Но показывать эту силу сейчас не стоило. Для жителей Конохи я всё ещё был просто шиноби из чужого клана, владеющий иллюзиями, не угрозой, не легендой, а чем‑то вроде диковинного зверя, которого любопытно разглядывать, но не хочется подпускать близко.

— Мой стиль боя завязан на командной работе, — произнёс я ровно, и в моих фиолетовых глазах не осталось ни капли тепла, только холодная, горькая правда. — Но в этой команде мне не светит нормальная работа. Тут я стану лишь зверьком, которого будут использовать, когда понадобится провернуть что‑то грязное или незаметное. Так что извините, но я пойду отсюда.

Я прошёл мимо дерева, где совсем недавно сидел Какаши, и на миг прикрыл глаз, будто хотел заслониться от мыслей, которые рвались наружу. Нет, я не хотел думать о том, что меня может ждать в рядах этой команды. Страх — именно он гнал меня прочь от полигона, тяжёлый и липкий, как тень, прилипшая к пяткам. Пусть потом меня будут поливать грязью, пусть шепчутся за спиной и называют трусом — для меня собственная жизнь была дороже чужих ярлыков.

Что такое команда? Просто люди, к которым тебя приписали по воле начальства? Или те, кто считает себя важнее всех, а остальных лишь приложением к своим амбициям? Для меня команда, это те, кто готов прикрыть спину, даже если не согласен с твоими методами, кто доверяет настолько, что не станет проверять каждый твой шаг. А когда в команде каждый сторонится другого, когда взгляды скользят мимо, а слова звучат как упрёки, — это уже не команда. Это временная связка, которая рассыплется при первом настоящем ударе.

Проходя по тихим улочкам Конохи, я изредка заглядывал в витрины лавок, слушал гомон рынка, смотрел, как мимо проносятся шиноби, дети, целые команды генинов, болтающих друг с другом, будто они не просто напарники, а почти семья. И от этой картины в груди становилось неприятно, будто кто‑то осторожно сжимал сердце, напоминая, чего мне здесь пока не хватает.

К вечеру я вернулся домой, уставший не столько от движений, сколько от напряжения, которое висело на плечах тяжёлым плащом. Покупки так и остались лежать неразобранными, руки не доходили. Но едва я успел перевести дух, как в дверь раздался стук.

Подойдя и отворив её, я увидел Третьего Хокаге. Он стоял на пороге, слегка ссутулившись, и потягивал табачный дым из своей трубки. Клубы дыма тянулись вверх, смешиваясь с вечерним воздухом, и в этом жесте было что‑то обманчиво мирное — будто он пришёл просто поболтать о пустяках. Но голос, которым он задал свой вопрос, мне совсем не понравился: в нём звучала не отеческая забота, а холодная деловитость, приправленная неприязнью.

— Мальчик мой, не расскажешь, почему ты ушёл с тренировки?

— Господин Третий, проходите, — произнёс я, отступая в сторону и пропуская его внутрь. Сам же я направился на кухню, где привычно заварил зелёный чай, просто чтобы было чем занять руки, пока слова будут собираться в голове.

Хокаге вошёл, окинул комнату коротким взглядом, будто оценивал не уют, а степень моей надёжности, и устроился на низком табурете. Пар от чашки поднимался тонкими струйками, но не приносил облегчения.

— Так что же, мой мальчик, не расскажешь? — снова повторил он, и на этот раз в его голосе проскользнуло нетерпение.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, а потом рассказал всё: про тест с колокольчиками, про сгоревшее кото, про огненный шар, про то, как меня встретили в команде и как я понял, что для них я не союзник, а чужак, которого можно использовать и не считать за равного. Говорил без прикрас, не стараясь смягчить углы, потому что перед Хокаге любая ложь рассыпалась бы в первые же секунды.

Когда я закончил, на лице Третьего не дрогнул ни один мускул. Он лишь медленно выпустил дым, посмотрел куда‑то сквозь стену, будто видел не комнату, а целую череду будущих событий, и чуть наклонил голову. В этом жесте не было ни осуждения, ни сочувствия только сухая, горькая констатация.

И по его реакции мои догадки, да и догадки всего моего клана, окончательно подтвердились: для Конохи мы были лишь фигурами на доске. Куклы, которых ставят туда, где они принесут пользу, и убирают, если становятся неудобными.

— Ты смотришь на это слишком прямо, Юмэно, — наконец произнёс Хокаге, и в его словах не было упрёка, скорее усталое признание реальности. — В шиноби не ищут семьи. Здесь ищут силу, верность и готовность выполнять приказы. Если ты хочешь выжить в этой деревне, тебе придётся научиться держать свои принципы в узде и видеть не только то, что ранит, но и то, что может стать опорой.

Я не ответил. Просто сидел напротив, чувствуя, как внутри всё сжимается от понимания: даже здесь, в сердце Конохи, где каждый камень пропитан историей и идеалами, для таких, как я, места может и не найтись. Но я не собирался становиться удобной куклой. Даже если ради этого придётся искать свой путь в стороне от чужих планов.

Арка 1 «Красоты иллюзий» Глава 4. Танец бабочки

«Наше ли дело, лезть в чужие дела?»

Наше ли дело - рок-опера Орфей II часть

С моего прибытия в деревню прошла неделя. За это время у команды не было ни единой нормальной тренировки, лишь миссии, которые в моём клане и за серьёзное дело не считали. Обычные поручения: поймать кота, прополоть огород и тому подобное. Для шиноби Конохи, может, это и задание для генинов, но для меня обыденность молодых в клане.

Но каждую ночь я всё равно выбирался на дальний полигон. Не ради показухи и не чтобы кому‑то что‑то доказать, а, чтобы не потерять себя в этой бесконечной суете. И сегодняшняя ночь не стала исключением.

Полная луна заливала Коноху серебристым светом, будто сама природа решила подсветить мне путь. Прыгая по крышам, я невольно замедлялся на особо удачных прыжках, чтобы просто посмотреть вниз: черепица отливала холодным блеском, тени ложились ровными полосами, а редкие фонари казались крошечными огоньками, затерявшимися в огромном море ночи. Как бы я ни считал деревню чужой, ни морщился от её суеты днём, в этом лунном свете она выглядела по‑настоящему прекрасной. Спокойной. Почти родной.

Когда впереди показался знакомый контур дальнего полигона, на моём лице сама собой возникла довольная улыбка. Приземлившись на тропу, я на секунду замер и поднял взгляд на серебристый диск, висевший высоко над крышами.

— А сегодня на удивление красиво, — прошептал я, будто боялся спугнуть эту тишину.

Дальше ноги сами привели меня в центр площадки. Здесь воздух был чище, будто сам полигон впитывал в себя всю дневную суету и отдавал взамен только спокойствие и пространство для движения.

Бой на мечах, моя третья специализация после гендзюцу и работы с ядами. Не главная, но необходимая. В ней я находил странный покой: пока клинок говорил за меня, мысли утихали, а тело вспоминало то, чему его учили годами.

Сделав глубокий вдох и прикрыв глаза, я схватился за рукоять катаны. Секунда. Вторая. И я совершил рывок.

Движения были стремительными, почти размытыми для обычного взгляда. Каждое из них создавало иллюзию лёгкие, полупрозрачные лепестки и бабочки, будто летящие вслед за лезвием. Красиво. Почти поэтично. И настолько обманчиво.

Мой стиль боя был подлым, и я не стесняюсь этого признавать. Пока противник заворожённо следил за танцем лепестков, за клинком тянулась тонкая, почти невидимая волна яда. Не просто отравы, а особой смеси: она не требовала глубокой раны, чтобы сработать. Достаточно было одного вдоха. Паралич, затем медленное угасание сил и противник падал, так и не поняв, что его убило.

Я кружил по полигону, снова и снова повторяя связки, разрывая дистанцию, возвращаясь, нанося удары в пустоту, будто перед мной стояла целая армия невидимых врагов. Лепестки кружились, бабочки таяли, а за ними тянулся едва заметный фиолетовый шлейф мой личный след на этой ночи.

Закончив серию, я остановился, тяжело дыша, но не от усталости, а от напряжения, которое всегда накатывало после таких тренировок. Клинок я не убирал держал его перед собой, позволяя лезвию отражать лунный свет. Сталь казалась почти живой, будто впитывала в себя этот холодный блеск.

Вновь сделав глубокий вдох, я начал новую серию ударов резких, отточенных, будто хотел выбить из себя всю ту неловкость, что копилась с момента встречи с Какаши. Клинок рассекал воздух, а вслед за ним тянулись полупрозрачные лепестки и призрачные бабочки красивая обманка, за которой пряталась куда более страшная правда: едва заметный фиолетовый шлейф яда, почти невидимый даже при лунном свете.

Я двигался, не замечая ничего вокруг только ритм, только точку удара, только то, как тело само вспоминает связки, которым меня учили годами. В такие моменты мир сжимался до одного движения: шаг, поворот, выпад. И потому я не заметил, как на краю площадки появилась девушка. Не услышал ни шороха, ни дыхания только в последнее мгновение, когда клинок уже нёсся вперёд, мой взгляд скользнул по её лицу.

Блондинистые волосы, чуть растрепанные от ветра. Небесно‑голубые глаза, распахнутые так широко, что в них можно было прочесть сразу всё: испуг, любопытство, даже какой‑то странный восторг. И этот взгляд, устремлённый прямо на меня, вдруг ударил сильнее любого куная.

Всего за мгновение до того, как удар мог коснуться её миловидного лица, пальцы сами разжались. Рукоять выскользнула из ладони, клинок с лёгким звоном упал на землю, а моё тело замерло в полудвижении — будто кто‑то дёрнул за невидимую нить и остановил меня в самом центре вихря.

Я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел в эти бездонные очи, в которых сейчас плескался не только страх, но и что‑то ещё будто она увидела нечто, чего не должна была видеть. Стыд и смущение сковали меня мгновенно, тяжёлой волной накрыли грудь, лишая слов.

— Прошу меня простить, о дзё‑сан, я не заметил, как вы пришли, — прошептал я, отступая на шаг, потом ещё на один, пока между нами не появилось безопасное расстояние. Голос звучал хрипло, непривычно тихо, будто сам стыд сдавил горло.

— Всё хорошо, это ты меня извини, — её голос дрожал, но она не отступила, не побежала прочь, даже не закрыла лицо руками. Просто продолжала стоять, слегка наклонив голову, будто пыталась разглядеть во мне не опасного шиноби, а обычного человека. — Это я пришла, не предупредив. Да и не знала, что тут кто‑то будет… думала, полигон пустой.

Мы стояли друг напротив друга, и тишина вокруг казалась почти осязаемой. Луна по‑прежнему заливала площадку серебром, лепестки иллюзии медленно оседали на землю, растворяясь в темноте, а фиолетовый след яда таял, не оставляя и следа.

Отойдя на пару шагов, я поднял оружие и вернул клинок в ножны. Холодная рукоять привычно легла в ладонь, но сейчас в этом жесте не было ни вызова, ни готовности к бою, просто возвращение вещи на своё место. Первой мыслью было покинуть это место: не пугать девушку, не нарушать её покой. Да и время уже к полуночи приближалось, если не перевалило за неё.

Покидая полигон, я кинул последний взгляд на Ино. Она стояла там же, чуть склонив голову, будто прислушивалась не ко мне, а к самой тишине. Потом я растворился в ночной темноте, сливаясь с тенями между домами.

На следующее утро я не пошёл на миссии. Какой в них смысл? Сидеть и полоть грядки, будто я деревенский мальчишка, которому только и нужно, что научиться держать мотыгу? У меня своих грядок хватало на заднем дворе дома и там я хотя бы знал, что делаю это для себя, а не ради галочки в отчёте.

Поэтому сегодня я решил заняться тем, что у меня получалось лучше всего, приготовлением лекарств. Спокойно позавтракав, я собрал несколько трав на заднем дворе: немного полыни для горьких настоев, сушёную мяту для успокоения, корень валерианы, который успел вызреть до нужной плотности. Пройдя в мастерскую, я на мгновение замер на пороге, вдыхая этот особенный запах смесь сухих трав, эфирных масел и старой древесины. Он всегда действовал на меня как заклинание: все тревоги отступали, мысли выстраивались в ровные ряды, будто сами просились стать формулами.

Что мне нужно приготовить? По сути, список был привычным: обезболивающие составы, энергетические смеси, противозачаточные настои, да и несколько видов ядов. Но долго работой мне заняться не дали.

Прошло всего три часа. На столе стояли только две склянки с обезболивающим, прозрачная жидкость с лёгким янтарным оттенком, которая снимала боль, не притупляя рефлексы, и одна склянка энергетика: шипучая смесь, дававшая резкий, но короткий всплеск сил. Я как раз закрывал пробку на последней, когда в дверь постучали. И стук был не робким, не вежливым, а уверенным, почти требовательным, будто за порогом стояла не просьба, а необходимость.

Когда я подошёл и открыл дверь, на пороге стояла девушка. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным она бежала, и бежала быстро, не жалея сил. А за её спиной, цепляясь за подол её платья, стоял маленький мальчик лет шести. Его ноги подгибались, он едва держался на них, будто кости вдруг стали слишком тяжёлыми.

— Прошу, помогите… — прошептала девушка, задыхаясь. — Его ноги онемели… я не знаю, что делать…

Я долго не думал. Шагнул вперёд, подхватил мальчика на руки и тут же уложил его на диван на тот самый, где после долгих тренировок я сам иногда отлеживался, когда тело отказывалось слушаться. Пальцы привычно легли на запястье ребёнка, проверяя пульс, потом скользнули по шее, оценивая дыхание и температуру. Взгляд пробежался по коже, по зрачкам, по тому, как он пытался пошевелить пальцами ног и ответ пришёл почти сразу.

Недостаток питательных веществ. Причём не из‑за голода, а из‑за резкой смены рациона. Такое часто случалось, когда семьи переезжали или просто решали попробовать что‑то новое, не задумываясь о последствиях.

— О‑дзё‑сан, подскажите, пожалуйста, вы в последнее время ели белый рис? — спросил я, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать её ещё сильнее.

Она кивнула, глаза наполнились слезами, но она сдержала их, сжала кулаки, будто цепляясь за самообладание.

— Вот и вся причина, — объяснил я. — Вы слишком резко переключились с одного риса на другой. Организм не успел адаптироваться, а белый рис сам по себе не даёт всех нужных микроэлементов. Советую вам иногда добавлять бобы адзуки, они восполнят нехватку и помогут избежать таких приступов.

— Вы уверены в этом? — её голос дрожал, и в нём слышался не только страх, но и отчаянная надежда. — Это всё из‑за риса?

— Белый рис сам по себе тоже полезен, — я старался подбирать слова так, чтобы они звучали не как приговор, а как инструкция. — Но не стоит забывать о привычках организма. Он не любит резких перемен. Ему нужна постепенность и баланс.

Объяснение заняло довольно много времени. Я рассказывал про микроэлементы, про то, как они влияют на нервную систему, про то, какие травы можно заваривать вместе с рисом, чтобы поддержать силы. Девушка слушала внимательно, не перебивая, будто каждое слово было для неё драгоценным.

Пока мы говорили, я не терял времени даром. Быстро приготовил простую смесь из бобов адзуки, немного мёда и тёплой воды, это должно было быстро дать телу нужные вещества. Напоил мальчика, уложил его так, чтобы кровь лучше циркулировала, и стал ждать.

И он действительно начал приходить в себя. Не сразу, не резко, но постепенно. Сначала пальцы на ногах чуть дёрнулись, потом он пошевелил ступнёй, а потом и вовсе тихо пробормотал что‑то, будто проверяя, работает ли ещё его голос.

Когда он уже мог бормотать, а не просто лежать с закрытыми глазами, девушка наконец не выдержала, слезы всё‑таки прорвались, но теперь это были слёзы облегчения. Она опустилась на колени рядом с диваном, прижала ладонь к щеке сына, будто хотела убедиться, что он настоящий.

— Спасибо, — прошептала она, глядя на меня так, будто я только что вернул ей целый мир.

— Главное, что вы сразу отреагировали. — тихо ответил я, убирая склянки и пряча инструменты.

Она ещё долго благодарила, пока я мягко не остановил её, сказав, что помощь, это часть моей работы. Когда они ушли, держась за руки, я ещё какое‑то время стоял у двери, слушая, как затихают их шаги на улице.

Когда они покинули мой дом, я ещё какое‑то время стоял у двери, прислушиваясь к затихающим шагам, а потом вернулся в мастерскую. И только сейчас, когда тишина снова стала привычной, в голове всплыл вопрос, который до этого прятался где‑то на задворках сознания: а почему они вообще решили, что тут помогут? В Конохе хватает шиноби‑медиков, есть госпиталь, есть люди, которые носят повязки и официально числятся целителями. Так почему эта женщина, задыхаясь от страха, пришла именно ко мне?

Все вопросы отпали, стоило мне бросить взгляд на стол. На краю, почти прижатая пустой ступкой, лежала маленькая бумажка, не обычный листок, а тонкий пергамент с оттиском: морда лисы, сделанная будто мазками кисти, символ моего клана.

Взяв записку в руки, я на мгновение задержал дыхание, будто уже знал, что внутри не будет ничего хорошего. А потом развернул её.

«Курои Кани, — прочитал я про себя, хотя это прозвище знали лишь свои, те, кто рос со мной в клановых стенах. — У меня для тебя плохие новости. Клан практически уничтожен шиноби деревни Камня. Как они нашли наше поселение, неизвестно, да и как Хокаге не заметил их передвижения тоже неясно. Но ясно только одно: кто‑то помог им в Конохе. Без проводника, без точных карт и без знания тайных троп они бы не добрались до нас так быстро и так точно.

Мне пришлось уводить остатки клана в сторону Страны Волн, к деревне Тумана. Это временное убежище, но и там не будет спокойно. Твоя же задача, узнать, кто предал нас и привёл шиноби Камня.

Глава клана Докуго».

Вот и ответ, почему та семья так быстро меня нашла. Послы главы клана.

Тяжело вздохнув, я поднёс записку к пламени камина. Тонкий пергамент вспыхнул сразу, будто сам хотел исчезнуть, не оставляя улик. Огонь пожирал пергамент с дикой скоростью, не оставляя даже пепла.

Потом я подошёл к окну и посмотрел на улицу. Коноха жила своей обычной жизнью: где‑то смеялись дети, где‑то торговец громко зазывал покупателей, по крышам мелькали тени шиноби, спешащих по своим делам.

Да уж, глава клана и да мне задачу. Что же, раз дали значит нужно понять, с чего начинать путь. Кто мог знать о расположении поселения клана Сакаянаги? Кто имел доступ к картам, к маршрутам патрулей, к отчётам о передвижении отрядов? И главное, кто мог передать эти сведения шиноби Камня, не вызвав подозрений?

Арка 2 «Ростки» Глава 5. Миссия с мостостроителем

«Человек, который видит насквозь, не может заметить того, чего не существует.» Шерлок (Sherlock)

Когда я убедился, что за мной никто не следит, сложил серию печатей техники призыва. Не забыв надкусить палец до крови. Когда всё было выполнено, я коснулся рукой стола, и в лёгкой дымке, пахнущей пеплом и травой, появился небольшой лисёнок с четырьмя хвостами. Он встряхнулся, будто сбрасывая с шерсти остатки пространства, и уставился на меня умными янтарными глазами.

Я быстро схватил небольшой свиток и написал несколько строк главе клана. Передал свиток лисёнку. Тот обнюхал его, чуть сморщил нос, будто уловил не только чернила, но и моё напряжение, кивнул и крепко схватил свиток зубами. А потом исчез в той же дымке, оставив после себя лишь лёгкий вихрь, который тут же рассеялся.

Отлично. Теперь выхода из моего положения просто не было. Отступить, спрятаться, сослаться на личные дела всё это стало невозможным. А значит, придётся притворяться обычным шиноби деревни, тем самым «своим», который просто отрабатывает долг перед Конохой. И не успел я даже отойти от стола, как в дверь снова постучали.

Подойдя и открыв её, я увидел на пороге ту самую команду, к которой меня приписали. Команду номер семь. Какаши стоял чуть позади, Саске словно тень у дерева, Сакура нервно теребила рукав, кидая смущенные взгляды в сторону Учихи, а Наруто сиял так, будто ему только что пообещали целый склад рамена.

— Так, вы же тут не просто так? — мой голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, а глаза быстро пробежались по всем четверым.

— Хокаге дал нам миссию за пределами деревни! — гордо произнёс Наруто, закидывая руки за голову и расплываясь в своей фирменной широкой улыбке. — И он объяснил, почему тебя не было на миссиях. Ты ведь медик, у тебя своей работы полно!

Я чуть приподнял бровь, но не стал ничего уточнять. Не думал, что Хокаге расскажет частичную правду.

— Короче, Юмэно, через час у ворот Конохи, — произнёс Какаши, и прежде чем я успел хоть что‑то ответить, исчез в облаке дыма. Остальные тоже не стали задерживаться.

«И правда, обязательно было всей толпой ко мне приходить?» — мысленно фыркнул я. Ладно, у меня есть и свои цели, так что-то что они пришли толпой не плохо. Сейчас нужно было влиться в состав этой команды, стать для них не чужаком, а надёжной опорой.

Я подошёл к сундуку, открыл его и начал собираться. Сначала поменял ножны: прежний яд был хорош для незаметных ударов, но сейчас мне нужен был вариант, который не оставляет следов и действует мгновенно. Заменил смесь на смертельную, прозрачную, с едва уловимым горьковатым запахом, который я уже не замечал после сотен приготовлений. Закрепил клинок под поясом оби, чтобы рукоять была под рукой, но не бросалась в глаза.

На мне уже было тёмно‑синее одеяние шиноби, практичное, немаркое, хорошо скрывающее мелкие порезы и пятна. Сверху накинул хаори нежно‑фиолетового цвета с тонкими рисунками бабочек и лепестков сакуры. Узор был не просто украшением, в переплетениях линий прятались защитные печати, ослабляющие слабые гендзюцу и приглушающие следы чакры.

Не забыв закрепить на ноге подсумок с десятком сюрикенов и шипов, я запечатал остальное снаряжение в нефритовую серёжку, компактно, надёжно, и не нужно таскать тяжёлые сумки.

Путь до главных ворот не занял много времени. Я даже пришёл раньше остальных и это было мне на руку. Хотелось немного собраться с мыслями, привыкнуть к роли «своего» в команде, где каждый шаг будут замечать. Решив, что перед дорогой не помешает перекусить, я зашёл в ближайшую забегаловку. Заказал мисо‑суп и съел его меньше чем за пять минут, привычка клана: в любой момент нужно быть на готове, а тяжесть в желудке только мешает. Расплатившись, я направился к воротам.

Там уже стоял мужчина средних лет. Красный нос и лёгкий румянец выдавали в нём любителя саке, а остроконечная бамбуковая шляпа, полотенце на шее и тёмно‑коричневое одеяние делали его похожим на обычного торговца, которому вдруг поручили не своё дело.

Подойдя к нему, я спокойно поздоровался и уточнил: — Вы кого‑то ждёте?

— Команду номер семь, а тебе какая разница, мальчишка? — ответил он пьяным, но не злым голосом.

— Я один из тех, кто будет вас сопровождать, — так же спокойно ответил я.

После этих слов мужчина больше не проронил ни слова. Только хмыкнул, поправил шляпу и уставился куда‑то вдаль, будто пытался разглядеть в горизонте смысл всей этой суеты.

Через несколько минут подошёл Какаши, за ним Саске. Какаши коротко кивнул мне. Ещё через пять минут появилась Сакура, а следом за ней влетел Наруто, размахивая руками и рассказывая, что‑то про его мечту и о том, как станет сильнейшим.

Ещё раз проверив снаряжение, мы выдвинулись в путь. Ворота Конохи остались позади, а впереди лежала дорога, пыль, чужие взгляды и ощущение опасности.

Ступая по тропе уже более шести часов, я почти вошёл в тот ровный ритм, когда шаги становятся привычными, а внимание расслабленно‑бдительным. Но вдруг тело резко вздрогнуло, будто кто‑то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника. Чувство опасности окутало меня в одно мгновение, крича о надвигающейся угрозе.

И не зря. Впереди, по обе стороны тропы, показались две лужи, на удивление симметричные, будто их специально разлили. В Стране Огня в последнее время не было дождей, а значит, эти лужи, ловушка.

Я прикрыл глаза, концентрируясь, и пустил лёгкие волны чакры по земле. Их практически невозможно ощутить. И слава богам эти шиноби не являлись сенсорами. Поэтому я отчётливо видел две фигуры, стоявшие в этих «лужах» и ждавшие, когда отряд подойдёт ближе.

Открыв глаза, я хотел уже что‑то сказать Какаши, но заметил рядом с собой его клона. Значит, он тоже увидел засаду. Клон чуть кивнул мне едва заметно, так, чтобы никто другой не заметил, и этого хватило, чтобы понять: план у наставника уже есть, но и я могу внести свою лепту.

Медленно ступая позади всего отряда, я быстро сложил несколько печатей и мысленно произнёс: «Стихия воды: дурманящий туман». Лёгкая дымка вырвалась из моего рта и растеклась по тропе — на несколько метров вперёд и на несколько метров назад. Она не была густой, не мешала видеть, но действовала на нервы и рефлексы, заставляя противника спешить и ошибаться.

Шиноби, сидевшие в лужах, выскочили из засады, но ударили по воздуху. Для них отряд будто остановился, чтобы что‑то обсудить, а на самом деле мы продолжали идти, только чуть медленнее, сохраняя строй.

Дальше я действовал только на отработанных навыках и рефлексах. Выхватив катану, я совершил рывок в сторону одного из шиноби. Он успел осознать, что находится в иллюзии, и снять её, но этого мгновения хватило. Когда он остановил мой удар, на моём лице возникла усмешка, и в ту же секунду в его шею вонзилась маленькая игла, которую я всё это время держал во рту.

Он рухнул, даже не успев понять, что его убило. Яд сработал, мгновенно не оставляя шанса ни на крик, ни на сигнал напарнику. Второго шиноби оглушил Какаши, тот даже не понять происходящее.

— Юмэно, как долго ты шёл с иглой во рту? — поинтересовался Какаши, наблюдая, как я достаю иглу и убираю её в печать, а затем вынимаю специальную трубку, скрывавшую остриё от языка.

— Всё время пути, — ответил я, разминая челюсть. — Шесть часов таскать во рту яд для меня нормально. Но вот потом челюсть болит, всё‑таки держать её в одном положении тяжело.

Какаши чуть приподнял бровь, но не стал ни осуждать, ни хвалить — просто кивнул, будто отмечая ещё одну грань моего стиля, которую теперь нужно учитывать.

— Хорошо, я тогда пока допрошу этого. — произнёс он и увёл оглушённого шиноби в кусты, где можно было поговорить без лишних ушей.

Когда Какаши вернулся, выражение его лица стало жёстче. Он подошёл к Тадзуне, тому самому мужчине с красным носом, бамбуковой шляпой и полотенцем на шее, которого мы поначалу приняли за подвыпившего торговца.

Пока моя голова переваривала происходящее, команда молча переглянулась. Что они обсуждали, мне было неизвестно. Да и меня не звали на их маленький совет — будто я всё ещё оставался для них не совсем «своим», скорее полезным дополнением, чем полноценным членом отряда. Я тяжело вздохнул и посмотрел на тело шиноби, что лежало у моих ног.

Это был отступник из Деревни Тумана, один из братьев Демонов.

Посмотрев на команду, я молча подошёл ближе. Какаши стоял чуть в стороне, спокойный, будто только что не разбирался с засадой, а Саске уже снова смотрел вперёд, будто ничего и не случилось. Сакура нервно сжимала кулаки, а Наруто, хоть и пытался держаться бодро, всё равно косился на место схватки, будто боялся, что противник вдруг встанет и снова нападёт.

Переглянувшись со всеми, мы продолжили свой путь.

Арка 2 «Ростки» Глава 6. Мечник тумана

«Большинство людей мечется между страхом смерти и мучениями жизни; жалкие, они и жить не хотят, и умереть не умеют.» Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию

Путь до деревни, куда мы должны были сопроводить мостостроителя, занял в общей сумме пару дней. Мы шли осторожно, петляли, делали ложные следы, Какаши не хотел, чтобы нас вели по прямой. И, как оказалось, не зря.

Добравшись до реки, Тадзуна представил нам лодочника немолодого мужчину с обветренным лицом и насторожённым взглядом. Тот, едва окинув взглядом нашу разношёрстную группу, тут же заявил, что мест на всех не хватит, и уже хотел было что‑то добавить, оправдываясь.

Но я не стал ждать продолжения. Запрыгнув на нос лодки, я оттолкнулся и не прыгнул в воду, а проскользил по водной глади, будто по льду, оставляя за собой лёгкую рябь. Остановившись на поверхности, я посмотрел прямо на гражданских. Те застыли, разинув рты, будто увидели не шиноби, а какое‑то древнее божество, сошедшее с небес.

После пары лёгких подзатыльников от Какаши они пришли в себя, расселись в лодке, и они поплыли. Плыли довольно долго. Мотор решили не использовать мол, можно привлечь внимание. Но теперь я понимал: это было не столько мерой предосторожности, сколько отвлекающим манёвром.

И правда: едва все пассажиры высадились на берег, лодочник тут же активировал мотор. Только вот далеко уплыть он не смог. Когда мы отходили от реки, мои уши уловили пронзительный крик, в котором отчётливо прозвучала фраза: «Я же выполнил ваш приказ!»

Я покачал головой, оглядывая своих, так называемых, товарищей печальным взглядом. Боюсь, они ещё ни разу не убивали врагов сами. Для них это была не просто миссия, это был первый шаг в настоящую тьму шиноби.

Мы шли ещё около часа, когда Какаши вдруг резко выкрикнул: — Всем прижаться к земле!

Команда сработала мгновенно: Сакура упала, прикрывая Тадзуну, Наруто и Саске распластались по земле, Какаши так же прижался к земле, будто хотел слиться с ней во едино. Но моя интуиция в этот раз кричала иначе: не прижиматься, а отступить. На два шага назад.

Не зря. Едва я сделал эти два шага, как огромный меч пролетел прямо у моего живота, описал дугу и с глухим ударом вонзился в дерево прямо над тем местом, где я стоял бы, послушавшись приказа.

— Какаши Хатаке, копирующий ниндзя, я рад нашей встрече, — голос, прозвучавший над моей головой, был тяжёлым, словно каждый слог отливали из стали. Он внушал страх даже тем, кто старался не показывать слабость.

Какаши медленно выпрямился, не сводя глаз с фигуры, что стояла на рукояти меча. — Момочи Забуза, отступник из Деревни Тумана, — проговорил он спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь и тут его взгляд метнулся ко мне, он увидел, что я стою прямо под вонзившимся клинком, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на ужас. — Юмэно, уходи оттуда!

— Вы серьёзно? — произнёс я, подняв голову вверх и встретившись взглядом с холодными глазами мужчины, чьё лицо скрывали бинты. Потом я поднял большой палец и указал им прямо на Забузу. — Он как умный шиноби меня не отпустит.

Забуза чуть склонил голову, будто оценивал меня заново. — Интересный малый, — процедил он, и в этом голосе не было ни насмешки, ни одобрения, только холодный расчёт. — Ты понимаешь, что стоишь под лезвием, которое может сорваться в любой момент?

— Понимаю, — спокойно ответил я, не отводя взгляда.

Какаши чуть приподнял бровь, будто впервые увидел во мне не просто странного шиноби из чужого клана, а психа, что не боится смерти

Чуть сдвинувшись, так, чтобы оказаться не прямо под мечом, а чуть сбоку чтобы, если клинок сорвётся, он не задел меня по прямой. Пальцы скользнули к подсумку, нащупывая ампулу с парализующим дымом. Если Забуза сделает шаг, я брошу её. Если нет, надежда только на Какаши.

Саске и Наруто замерли, будто превратились в статуи, только глаза бегали, пытаясь уловить каждое движение. Сакура прижимала к себе Тадзуну, её руки дрожали, но хватка была железной.

— Знаешь, мальчишка, — снова заговорил Забуза, чуть наклоняя голову, так что тень от бинтов легла на глаза. — Обычно те, кто так смело стоят под клинком, либо безумны, либо психи. Хотя одно другому не мешает.

Я чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Иногда сам думаю, не безумец ли я

Забуза хмыкнул, будто оценил честность. Но в его руке уже мелькнул кунай, лёгкое движение, почти незаметное, но я его увидел. Не успел нормально среагировать на этот бросок, как Какаши применил технику водной стихии, и она практически задела меня.

Морда дракона из воды пронеслась всего в паре сантиметров от моего лица. Я видел этот холодный, бездушный голод в её глазах, будто сама стихия хотела поглотить всё на своём пути. Отдача от техники толкнула меня назад, и ноги вновь ощутили землю, только вот поле боя стало почти невидимым: густой водяной пар и брызги закрыли обзор.

Отпрыгивая, я не заметил, как оступился, и начал скатываться вниз по склону в овраг. Проклиная свою неудачу, резко выхватив катану, отбил сенбоны, что летели в мою сторону один за другим. Металл звенел, принимая удары, но их было слишком много.

— Покажись! — произнёс я, держа катану перед собой одной лишь правой рукой.

Голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от понимания: я не мастер открытого боя, не тот, кто выигрывает за счёт скорости и грубой силы.

Вместо ответа в мою сторону снова полетели сенбоны. Я отпрыгивал, уворачивался, отбивал, но десяток игл всё же нашёл свою цель. Пара из них вонзилась в руку, в которой я держал катану, и боль пронеслась по мышцам мгновенно. Хуже того: иглы попали точно в акупунктурные точки, и рука начала предательски слабеть, пальцы разжимались против моей воли.

— Тц… а ведь просто предложил поговорить, — прошептал я, снова отпрыгивая от очередной волны атак. — Слушай, кто бы ты ни был, я уже не боеспособен! Может, поговорим?

Пока эти слова вырывались из моего рта, я вырывал иглы. Боль была острой даже от простого выдергивания, а рука так и не приходила в себя нервные точки будто онемели, отказываясь подчиняться. Быстро выхватив бинт, я перевязал кровоточащие места, стараясь не думать о том, сколько крови уже потерял.

И тут я совершил самую ужасную ошибку: выглянул, чтобы оценить обстановку. В ту же секунду два сенбона вонзились в мою шею, один чуть выше ключицы, другой у основания горла. Эти иглы попали прямо в важные точки, тем самым погружая меня в некий сон. Точнее в состояние временной смерти.

Что было дальше с моим телом, мне было неизвестно. В себя я пришёл на цветочной поляне. Точнее, это была иллюзия поляны. А если быть ещё точнее, мой внутренний мир. Здесь всё было таким, каким я хотел его видеть: тишина, лёгкий ветер, запах свежей травы и ни единого врага.

Сделав тяжёлый вздох, я принял сидячее положение и достал из воздуха свой любимый инструмент, кото. Пальцы привычно легли на струны, и я начал играть. Не какую‑то известную мелодию, а то, что рождалось прямо в этот момент: смесь печали, злости и упрямого желания вернуться. Играл я, наверное, часов шесть, пока не ощутил, что моё тело постепенно приходит в норму. Яд выветривался, нервы восстанавливали связь, боль становилась терпимой.

Когда иллюзия начала таять, я открыл глаза уже в том самом овраге. Вокруг было тихо, только где‑то далеко слышались приглушённые голоса, будто бой уже ушёл дальше. Рядом с моей рукой, аккуратно в ножнах, лежала катана. А на ней записка.

Приподнявшись и приняв сидячее положение, я взял записку в руки. Всего три предложения, но они говорили больше, чем любые клятвы шиноби Конохи:

«Прошу простить меня за грубое обращение с вами. Катану вернул в ваши ножны, раны обработал. Ваши сокомандники даже не заметили вашей пропажи».

Я медленно перечитал записку дважды, потом сжал её в кулаке и поднёс к лицу, будто хотел уловить хоть какой‑то запах, хоть намёк на того, кто её оставил. Но бумага пахла только чернилами и пылью.

«Значит, кто‑то был рядом. Кто‑то, кто умеет стирать следы, лечить и исчезать так, что даже Какаши не замечает. И кто‑то, кто уважает противника настолько, что не добивает его, когда тот беспомощен», — пронеслось в голове.

Я осторожно пошевелил пальцами, рука слушалась, пусть и не так хорошо, как раньше. Осторожно коснулся шеи: раны были не просто перевязаны, а обработаны чем‑то, что ускоряло заживление. Никакого воспаления, только аккуратные повязки и лёгкий травяной запах.

Встав, я прислушался. Бой уже закончился. Ни криков, ни звона металла, только ветер шелестел в траве да где‑то далеко каркала ворона. Звуков других людей не было слышно вовсе.

Я пустил лёгкую волну чакры, совсем тонкую, чтобы не тратить силы, но достаточную, чтобы уловить следы чужой чакры на земле, в деревьях, в воздухе. Волна вернулась пустой: ни свежих следов, ни остаточного эха техник.

На губах сама собой появилась горькая усмешка. Никого. Меня оставили. Скорее всего, просто забыли, как сломанную вещь, которую не жалко бросить в овраге. Или, что вероятнее, Какаши решил, что я погиб, либо в плену. Хотя это одно и тоже.

Поднявшись на ноги, я проверил тело: шея ныла, но мышцы слушались, рука всё ещё была слабой, но не парализованной. Вернув катану на своё место под поясом оби, на секунду задержал пальцы на рукояти, будто хотел убедиться, что она по‑прежнему моя, что по‑прежнему могу держать оружие.

Потом я направился в сторону дороги. Шаги поначалу давались тяжело, каждый шаг отдавался в шее и плече, но с каждым новым шагом тело будто вспоминало, как быть шиноби: дыхание выравнивалось, взгляд становился острее, а мысли жёстче.

«Что ж, раз меня списали, — думал я, глядя на тропу, которая уходила вперёд, серая и пыльная. — Значит, надо вернуться в деревню. И найти того, кто предал нас».

Письмо от главы клана теперь звучало в голове не как приказ, а как единственная ниточка, которая держала меня на ногах. Кто‑то в Конохе помог шиноби Камня найти поселение моего клана.

Я шёл, не оглядываясь. Тропа вела обратно к реке, а оттуда — к деревне. Но я знал, что не стану сразу возвращаться в Коноху. Сначала нужно было проверить кое‑что: архивы патрулей, записи о перемещениях отрядов, журналы дежурств на воротах. Там, среди сухих строк и скучных отчётов, мог прятаться предатель.

Когда я вышел на дорогу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые, почти обманчиво спокойные тона. Я остановился на мгновение, поднял лицо к ветру и глубоко вдохнул. В воздухе пахло пылью, травой и далёким дымом, обычными запахами дороги.

И когда найду, никто не скажет, что меня можно было списать со счетов.

Арка 2 «Ростки» Глава 7. Поселение Сакаянаги

«Мы часто не видим того, что у нас под носом.»

Давным-давно / Однажды в сказке (Once upon a time)

1 сезон 18 серия Пиноккио / Август Уэйн Бут

Три недели пути через леса, где каждый куст мог скрывать засаду, через ловушки, поставленные не для зверей, а для шиноби, через ночи, когда даже тень казалась врагом, наконец привели меня домой. Точнее, к тому, что от него осталось.

Все дома были разрушены так сильно, что на первый, беглый взгляд проще было сказать, что эти руины стоят тут больше шести лет. Камни раскрошились, балки почернели, будто их не просто сломали, а выжгли изнутри. Даже трава, пробивавшаяся сквозь щели, выглядела какой‑то серой, безжизненной.

Спокойно подойдя к главным вратам поселения, я первым делом увидел тело мужчины лет двадцати. Он уже частично подвергся гниению, но его всё равно можно было узнать. Мой учитель боя на мечах Сакаянаги Ранго. Его смерть явно пришла не быстро: на мёртвом лице застыло выражение не боли даже, а глубокого, ледяного ужаса. Будто он увидел нечто такое, от чего кровь стыла в жилах. Но чего?

Достав из печати плотную тканевую маску, я быстро надел её на лицо. Не только чтобы не дышать гнилью, но, и чтобы скрыть эмоции, если вдруг кто‑то наблюдает. Только после этого я ступил на территорию клана.

Тишина, мёртвая тишина сразу встретила меня, нарушаемая лишь моими шагами и редкими криками птиц. Она была не спокойной, а злой, давящей, будто сама земля помнила крики тех, кто здесь погиб. Моя задача была проста и в то же время невыносима: найти хоть какие‑нибудь улики, хоть что‑нибудь, что даст мне нить в поисках.

Проходя по улочкам поселения, я добрался до небольшого дома главы клана. Если уж и начинать поиски, то лучше с самого центра. И я не прогадал.

Едва я переступил порог, как еле успел отпрыгнуть с потолка рухнула катана. Лезвие вонзилось в пол с глухим треском, будто само жаждало крови. Вновь подойдя ко входу и подняв взгляд, я увидел то, на что надеялся никогда не увидеть.

Сакаянаги Харука, жена главы клана, была прибита к потолку деревянными кольями, торчавшими из земли. Её поза была неестественно вывернута, лицо — спокойным, будто она приняла смерть как неизбежность. Но меня удивила не сама её смерть.

Катана. Та самая, что упала у моих ног. Харука‑сама никогда не держала в руках оружия, она была обычным гражданским, не связанной с миром шиноби. Её стихией были слова, доброта и умение унять даже самый горячий гнев одним взглядом.

— Если вы взяли оружие, значит, кто‑то хотел подставить вас, госпожа… — прошептал я, и голос прозвучал в пустом доме как чужое слово.

Я перевёл взгляд в сторону зала и увидел там сидящего и проткнутого главу клана. Он будто застыл в кресле, как будто до последнего пытался держаться прямо, даже умирая.

— А вот и доказательства, что тут что‑то не так, — тихо произнёс я, подходя ближе.

Подойдя к главе клана, я сложил несколько печатей и попытался развеять иллюзию не потому, что надеялся, что это обман, а потому, что должен был убедиться. Но иллюзии не было. Ни следа гендзюцу, ни колебаний чакры. Глава и правда был мёртв.

«Значит, тут не обязательно завязана только Коноха, — пронеслось в голове. — Кто‑то внутри клана мог знать о передвижениях, мог открыть ворота, мог даже направить врагов к самым уязвимым точкам. А может, и вовсе сам стоял за всем этим».

— Чёрт… Кто же из клана целил на место главы? — прошептал я и вдруг замер, чувствуя, как холодный узел страха сжимается где‑то в груди.

Вся моя жизнь в клане была замкнута, выстроена так, чтобы я держался в стороне от интриг. И не просто так: моя игра на кото была страшнее меча, она могла усыпить, оглушить, сломать волю. Но сейчас эта отстранённость обернулась против меня: я почти никого не подозревал, почти никому не верил до конца.

Долго размышлять мне не дал резкий удар сердца, за которым последовал сухой, рвущий изнутри кашель. Я прикрыл рот рукой и, опустив взгляд, увидел на ладони кровь. Тёмную, густую, слишком яркую для простой усталости.

Яд. Где‑то тут был яд. Может, в воздухе, может, в пыли, может, его распылили заранее, чтобы любой, кто вернётся, медленно угасал, теряя силы.

Выбежав из дома, я быстро распечатал склянку с противоядием и выпил, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло. Но боль в груди не пропала. Она только стала глубже, будто яд был не обычным, а составленным специально под мой организм. Или под клан Сакаянаги.

— Чёрт, да что это такое? — прошипел я, прижимая ладонь к груди, будто мог удержать сердце, которое билось всё сильне.

Я огляделся. Руины молчали. Ни намёка на то, кто это сделал, ни следа врага, ни даже намёка на путь, по которому ушли убийцы. Только пыль, камни и тишина, которая теперь казалась насмешкой.

Но я не мог позволить себе упасть здесь. Не в этом месте, где каждый камень помнил голоса тех, кто больше не вернётся.

Сжав зубы, я достал из подсумка тонкую иглу и флакон с нейтрализатором не тем, что пьют, а тем, что вводят в кровь, чтобы перебить неизвестный яд. Руки дрожали, но я заставил их быть твёрдыми. Один укол, и я снова смогу думать, могу дышать.

А когда смогу, я найду того, кто сделал это. И он ответит не перед судом, не перед Хокаге, а передо мной.

С момента моего возвращения в поселение прошло уже два года. Два года, наполненных скрипом камней под сапогами, шорохом осыпающейся штукатурки и тишиной, которая с каждым днём становилась всё тяжелее, будто сама земля устала хранить секреты.

За это время всё, что мне удалось найти и сохранить, лишь куски повязок Камня и Конохи. Истерзанные, выцветшие, с едва заметными следами крови. Я хранил их не как трофеи, а как улики единственные материальные доказательства того, что здесь вообще, когда‑то шла битва.

Вот только и моё состояние стало неумолимо ухудшаться. Яд, засевший в теле, так и не удалось вывести до конца. Он не убивал сразу, он тянул силы по капле, день за днём. Под глазами появились тяжёлые мешки, кожа стала серой, будто впитала в себя пыль руин. Иногда по ночам я просыпался от того, что не мог вдохнуть, и тогда приходилось сжимать кулаки до хруста, чтобы напомнить себе: я ещё жив. А значит, должен искать.

Я прочесал поселение по десятку раз. Каждый дом, каждый переулок, каждый скрытый люк и тайный ход, о которых знал только клан Сакаянаги. Я знал эти стены лучше, чем собственное отражение. Но чем больше я искал, тем яснее становилось: убийцы не оставили следов. Или оставили, но такие, что я не мог их прочитать.

Однажды я нашёл летопись и перепись населения. В ней числилось сорок душ. А тел в поселении я насчитал тридцать восемь. Простая арифметика, от которой стыла кровь: значит, живы только двое, я и советник в Конохе. Хотя для него моё исчезновение равно смерти.

Но вот в чём загвоздка: я не видел советника, сколько бы ни находился в деревне. Ни в коридорах резиденции, ни на собраниях старейшин, ни даже в тех местах, где он обычно появлялся по расписанию. Его будто стёрли из Конохи.

— Может, его убрали, потому что он знал слишком много? — думал я, сидя на обломке стены и глядя на закат, который окрашивал руины в кроваво‑красный цвет. — Или он сам всё это и устроил, чтобы занять место, которое ему всегда казалось слишком далёким?

Я перебирал в голове имена, лица, старые разговоры. Кто мог знать о тайных ходах? Кто мог знать, когда глава будет один в зале? Кто мог знать, что я уйду на миссию и не увижу, как рушится мой дом?

И каждый раз цепочка приводила меня обратно в Коноху. К тем коридорам, где тени длиннее, а слова тише. К тем людям, которые улыбаются, не размыкая губ.

Не думал, что мне придётся вернуться туда. Не после того, как меня, возможно, считают мёртвым. Не после того, как я стал тенью среди руин. Но, видимо, надо.

Собрав вещи, я аккуратно сложил куски повязок в отдельный мешочек и спрятал его под одеждой, ближе к сердцу. Потом проверил печати, проверил ампулы, иглы, скрытые клинки. Всё было на месте.

Перед тем как уйти, я в последний раз оглядел поселение. Когда‑то здесь смеялись дети, звенели мечи, пахло свежим рисом и травами. Теперь здесь пахло только пылью и смертью.

— Я вернусь, — прошептал я, будто обращаясь к руинам. — Если не ради мести, то ради того, чтобы назвать имена. Чтобы каждый, кто здесь погиб, не стал просто строкой в чужой летописи.

Путь до Конохи занял несколько дней. Я шёл не по главным дорогам они были слишком опасны. Я выбирал тропы, известные только шиноби, петлял. И всё это время в голове крутилась одна мысль: «Если советник мёртв, значит, я последний. Если советник жив, значит, он знает, что‑то, что может всё изменить».

Когда впереди показались ворота Конохи, я не пошёл прямо к ним. Вместо этого я обошёл деревню по дуге, вышел к старому храму на окраине.

Посмотрев на небо и вздохнув, вошёл в деревню.

Эпилог

Оказавшись в поселении, моей первой целью было узнать, что с советником. Быстро сменив своё одеяние на тёмное обмундирование шиноби, я дождался ночной мглы. Прохладный ветер при моём появлении на крыше тут же приятно окутал меня, будто шептал: «Сегодня ты можешь пройти незамеченным».

Передвигаясь на невероятной скорости в сторону резиденции старейшины деревни, я добрался до окна и заметил, что оно было открыто, а за столом сидела блондинистая девушка. Слишком молодая для советника, слишком собранная для простой помощницы.

Цикнув, мне пришлось спрятаться недалеко от резиденции и ждать. Прошёл час, второй и даже третий, но девушка не уходила. В какой-то момент она просто уткнулась головой в стол. Уснула.

— Думаю, пора, — прошептал я и, сложив несколько печатей, выдохнул туман в окно Хокаге, а затем прошмыгнул внутрь.

Когда я оказался внутри, с потолка упали сонные АНБУ, они вдохнули сонный газ, спрятанный в тумане. Теперь у меня было несколько минут, чтобы найти нужную информацию. Пробегая по свиткам и блокнотам, я случайно задел край стола, и пол под ним сдвинулся, открывая тайный ход. Усмехнувшись, я прошмыгнул туда в ту же секунду.

Тьма коридора окутала меня сразу, но быстро развеялась, когда я стал проноситься мимо факелов, которые сами загорались при моём приближении. Хоть на этом спасибо.

Продолжая бег вниз, перед моим взором предстал подвал с десятками разнообразных свитков. Быстро пробегая по содержимому, я нашёл то, что мне нужно. Согласно записям, советник был убит ещё до приезда в Коноху АНБУ некого «Корня». Значит, моя цель — это подразделение.

— Ну, нашёл, что искал? — раздался голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел ту самую девушку, что уснула на столе. Только теперь в её глазах не было ни капли сна, только холодная собранность и готовность к бою.

Чертыхнувшись, я запечатал найденный свиток в печать на рукаве. Хотел использовать иллюзию, чтобы сбить её с толку, но не успел. Едва я сделал рывок, как в мою сторону полетел шкаф со свитками.

«Чёрт, да откуда в ней столько силы?!» — пронеслось в голове.

Стараясь увернуться от очередного шкафа, я не заметил девушку у себя под боком. А когда уловил движение, почувствовал только резкую, обжигающую боль.

Отлетев в каменную стену, я ощутил, как из моего рта хлынула кровь. Яд, годами сидевший в теле, будто обрадовался удару и ускорил своё действие, организм в одну секунду ослаб, мышцы перестали слушаться. Дикая боль ударила по нервам, и я упал на колени.

Вдруг удары сердца стали настолько громкими, что заглушили всё вокруг. Каждый удар отдавался в висках, в груди, в кончиках пальцев. Кровь текла изо рта, а перед глазами всё плыло.

«Простите, глава… Я не смогу найти того, кто стоял за смертью клана…» — были мои последние мысли.

И когда сердце сделало ещё один удар, оно остановилось. Вместо темноты меня накрыла не тишина, а резкий холод, от которого кожа покрылась мурашками.

Моя душа отделилась от тела и оказалась перед пастью огромного ёкая рода Китцунэ. Да, в последний путь всех членов клана Сакаянаги провожает именно он. Суть нашего контракта с родом Китцунэ заключалась в том, что наши души принадлежат им после смерти. А теперь пришел и мой черед отдать свою душу.