Нападение на Королевсий Двор.

Предисловие

Шёл шестой час боя, хотя Розмари Хэзевей давно перестала понимать, что вообще значат часы. Время раскололось на короткие, рваные отрезки: удар, разворот, крик, вспышка магии, хруст снега под чужим телом. Королевский Двор, ещё утром казавшийся неприступным и почти надменным в своей роскоши, теперь выглядел так, будто сам мир мороев треснул по швам. Белые дорожки исчезли под грязью, кровью и следами отчаянного сопротивления, окна дворца горели отражениями огня, а в воздухе висел металлический запах смерти, который не могла перебить даже зимняя стужа.

Роуз держалась на ногах упрямством, злостью и тем жестоким инстинктом, который годами вбивали в неё наставники. Стражи не падали первыми. Стражи не думали о боли, пока рядом оставался хоть кто-то, кого ещё можно было прикрыть собой. Особенно она. Особенно после всего, через что уже прошла. После Академии, после суда, после бегства, после Сибири, после возвращения Дмитрия из тьмы. Её жизнь слишком часто пытались сломать, чтобы сейчас она позволила какому-то мертвецу поставить точку.

Серебряный кол вошёл в грудь очередному стригою почти до рукояти. Мертвец дёрнулся, красные глаза вспыхнули яростью и голодом, а затем погасли, оставив после себя только тяжёлое, неправильное тело. Дампирка оттолкнула его ногой, заставляя себя не смотреть слишком долго. Смотреть было опасно. Думать — ещё опаснее. В бою мысли мешали. Они заставляли вспоминать лица, имена, обещания, а всё это могло стоить жизни.

Василисы здесь не было.

Эта мысль удерживала её крепче любого приказа. Королева находилась далеко от Двора вместе с Джилл — под охраной тех, кому можно было доверить не только жизнь, но и будущее целой расы. Рядом с ними должен был быть Кристиан Озера: язвительный, невозможный, упрямый тёмный маг, который скорее сожжёт половину мира, чем позволит кому-то дотронуться до Лиссы. Эдди Кастиль тоже был там, как и Альберта. Значит, у королевы оставался шанс. Значит, у всего этого ещё был смысл.

Розмари заставила себя вдохнуть. Холодный воздух обжёг горло.

А Дмитрий…

Беликов не попадался ей на глаза уже слишком долго.

И это пугало сильнее, чем стригои, прорывавшиеся через линию обороны. Русский страж всегда оказывался там, где опаснее всего. Обычно именно это успокаивало: если Дмитрий рядом, значит, хаос ещё можно удержать. Но теперь отсутствие его высокого силуэта среди дыма, снега и вспышек боевой магии давило на грудь так, будто кто-то медленно стягивал вокруг неё железный обруч. Роуз ненавидела этот страх. Ненавидела, что даже посреди боя, где каждый миг мог стать последним, часть её всё равно искала именно его.

Слева вскрикнул молодой страж. Хэзевей обернулась слишком резко и увидела, как стригой сбивает парня на землю. Девчонка не успела подумать — только рванулась вперёд. Кол в её руке описал короткую дугу, второй удар пришёлся под рёбра, третий — точно в сердце. Мертвец осел в снег, а юный дампир, весь белый от ужаса и крови, уставился на неё так, будто она вытащила его не из боя, а с того света.

— Встать, — резко бросила Роуз. — Дыши потом. Сейчас — линию держать.

Он сглотнул, кивнул и поднялся, слишком шатко, но поднялся. Она не стала проверять, справится ли он. В этот день никто уже не справлялся по-настоящему. Все просто продолжали двигаться, потому что остановиться означало умереть.

Тень метнулась справа. Роуз развернулась на долю секунды позже, чем нужно, но тело среагировало раньше разума. Когти прошли вскользь, разорвав ткань формы на боку, и только после этого боль вспыхнула горячей, злой полосой. Стражница стиснула зубы, перехватила кол и ударила снизу. Стригой отшатнулся, оскалился, снова бросился на неё — и рухнул, когда серебро нашло сердце.

— Хэзевей! — крикнул кто-то из защитников у разбитой арки. — Левый фланг проседает!

— Тогда не дай ему упасть! — рявкнула она в ответ, даже не оборачиваясь.

Слова вышли грубее, чем она хотела, но сейчас мягкость была роскошью. На Королевский Двор напали не для запугивания и не ради показательной резни. Это был удар по самому центру власти, по безопасности мороев, по иллюзии, что после всех побед они наконец получили право на передышку. Кто-то хорошо знал расписание патрулей, слабые места ограждения, маршруты эвакуации. Кто-то слишком точно рассчитал момент. И от этой мысли холод становился уже не зимним, а внутренним.

Бой заканчивался не победой — истощением. Приказы звучали всё глуше, крики становились реже, магия вспыхивала короткими, слабыми рывками, а снег всё глубже впитывал кровь. Последние стригои либо падали, пронзённые серебром, либо исчезали в темноте за границами Двора, оставляя после себя развороченные ворота, сломанные стены и слишком много неподвижных тел.

А потом пришла тишина.

Не настоящая. Хуже. Та, что наступает после боя, когда больше нечем заглушить последствия. Роуз слышала стоны раненых, чей-то сорванный плач, короткие команды медиков, хриплое дыхание стражей, которые ещё не верили, что выжили. Слышала, как кто-то зовёт брата. Как женщина на ступенях дворца повторяет одно и то же имя, будто если произнести его достаточно раз, мёртвый обязательно откликнется. Слышала молчание тех, кто уже никого не позовёт.

Дампирка опустила кол. Пальцы разжались не сразу. На рукояти остались следы крови — чужой, своей, уже было невозможно понять. Она сделала шаг, затем второй, пытаясь отыскать взглядом знакомую фигуру среди стражей. Высокий мужчина в длинном чёрном пальто. Тёмные волосы. Спокойная, собранная осанка человека, который даже в аду умудряется выглядеть так, будто контролирует ситуацию.

Дмитрия не было видно.

— Чёрт, Роуз…

К ней подбежала знакомая дампирка из северного патруля — бледная, с рассечённой бровью и кровью на щеке. В другое время Хэзевей попыталась бы вспомнить её имя. Сейчас имена ускользали, смешиваясь с лицами.

— Ты ранена, — выдохнула стражница, хватая её за локоть. — Сильно.

Розмари машинально посмотрела вниз. Только теперь она заметила разорванную форму, тёмное пятно на боку и дрожь в правой руке. Боль, словно дождавшись разрешения, ударила сразу — тяжёлая, настоящая, липкая. Мир на мгновение стал слишком ярким, слишком шумным, слишком далёким.

Но ей было не до раны.

— Ты видела его? — спросила она.

Девушка поняла без уточнений. В их мире некоторые имена не нужно было произносить вслух, особенно когда страх и так стоял между словами.

— Беликов в Восточном крыле, — ответила она после короткой паузы. — Помогает выносить раненых. И… мёртвых.

Он жив.

Два слова прошли через сознание так резко, что у Роуз почти подкосились ноги. Она ненавидела слабость, ненавидела это предательское облегчение, но ничего не смогла с собой сделать. Дмитрий жив. Где-то там, за дымом и разбитыми дверями, он дышит, двигается, отдаёт приказы своим спокойным голосом, который всегда возвращал её к земле, даже когда весь мир пытался разлететься на куски.

— Мне нужно к нему, — сказала Хэзевей и попыталась выпрямиться.

— Тебе нужно к медикам.

— Я сказала, мне нужно к нему.

— Роуз…

— Не спорь со мной.

Она сделала шаг — и Двор качнулся. Снег, кровь, серое небо, обломки камня и лица вокруг расплылись, будто кто-то провёл мокрой ладонью по стеклу. Дампирка попыталась удержаться на ногах, но тело наконец вспомнило, что оно не железное. Что шесть часов боя, рана, холод и потеря крови не исчезают только потому, что она приказала себе не падать.

— Хэзевей!

Голос прозвучал далеко. Слишком далеко.

Розмари ещё успела подумать, что Дмитрий будет злиться. Не громко, конечно. Он никогда не тратил злость впустую. Просто посмотрит на неё тем самым взглядом — строгим, тёмным, слишком внимательным — и скажет что-нибудь о глупой храбрости, которую она снова перепутала с долгом. А потом, возможно, возьмёт её за руку, когда никто не будет видеть.

Эта мысль оказалась странно тёплой.

Последним, что осталось в сознании, было невозможное, почти болезненное облегчение.

Дмитрий жив.

Значит, она тоже должна была вернуться.

А потом тьма сомкнулась вокруг неё раньше, чем страх успел получить имя. И никто из тех, кто в ту ночь выносил раненых из разрушенного Королевского Двора, ещё не знал, что для Розмари Хэзевей этот бой станет не концом, а началом новой жизни — той, где любовь окажется не слабостью, долг потребует невозможного, а будущее придётся защищать уже не только ради королевы, но и ради тех, кто однажды унаследует этот хрупкий, кровью спасённый мир.

Глава 1. После последней битвы.

Поле боя наконец затихло, но эта тишина не принесла облегчения. Она не была мирной, не была спасительной, не давала права выдохнуть и сказать, что всё закончилось. Тишина легла на Королевский Двор тяжёлым, почти издевательским покрывалом, под которым всё ещё слышались стоны раненых, короткие команды стражей, треск догорающих балок и глухие шаги тех, кто продолжал искать живых среди мёртвых. Снег больше не был белым. Там, где ещё утром сияли ухоженные дорожки и дворцовые ступени, теперь темнели следы крови, грязи, обломков и отчаянного сопротивления. Королевский Двор, сердце моройской власти, пережил ночь, которая слишком легко могла стать последней.

Дмитрий Беликов шёл между телами медленно, осторожно, не позволяя себе смотреть слишком долго на лица погибших, но и не отворачиваясь полностью. После боя нельзя было прятаться от последствий. Нельзя было делать вид, что победа существует отдельно от цены, которую за неё заплатили. В левом плече пульсировала тупая боль, глубокий порез на предплечье горел под временной повязкой, дыхание неприятно отдавалось в рёбрах, но русский страж продолжал двигаться. Пока он мог идти, он должен был помогать. Пока мог стоять, должен был искать тех, кого ещё можно было спасти. Личная боль могла подождать. Она всегда ждала.

Большинство мёртвых принадлежали к тем, кого уже нельзя было вернуть. Стригои лежали на снегу неподвижными серыми пятнами: с серебром в груди, с обожжёнными магией руками, с оскалами, застывшими после последней попытки убить. По первым подсчётам, защитники уничтожили почти две сотни не-мёртвых. В другой ситуации эту цифру назвали бы победой, но сейчас слово казалось почти оскорбительным. Победы не выглядели так. Победы не оставляли после себя разбитые ворота, сгоревшие машины эвакуации, расколотые колонны дворца и пятерых дампиров, которых уже не поднимет ни один врач.

Пятеро. Товарищи. Ученики. Стражи, с которыми Беликов стоял на тренировочных площадках, спорил о тактике, исправлял стойки, заставлял повторять один и тот же удар до тех пор, пока тело не запоминало движение лучше разума. Среди погибших лежал Питер Зеклос — бывший подопечный, за которого Дмитрий когда-то отвечал не только приказом, но и совестью. Молодой дампир был слишком юн для такой неподвижности. Ещё недавно он раздражался из-за дополнительных занятий, пытался скрыть гордость после удачной тренировки, упрямо доказывал, что способен на большее. Теперь юноша смотрел в серое небо пустыми глазами, и всё его будущее оборвалось у стены, где стригои прорвали вторую линию защиты.

Беликов опустился рядом, хотя колено отозвалось резкой болью. Несколько секунд мужчина просто смотрел на лицо бывшего ученика, не позволяя себе уйти слишком быстро. Вина после боя всегда находила слабое место. Она шептала, что можно было прийти раньше, отдать другой приказ, заметить другой манёвр, подставиться самому. Опыт учил: такие мысли бесполезны. Опыт никогда не делал их тише. Страж осторожно прикрыл Питеру глаза.

— Прости, — произнёс он почти беззвучно.

Ответа не было. Только ветер шевельнул край порванной формы, и где-то дальше снова закричал раненый.

Дмитрий поднялся и заставил себя идти дальше. Медики уже разворачивали дополнительные посты помощи у больничного крыла, стражи выносили пострадавших из дворца, морои с боевой магией тушили последние очаги огня. У западных ворот Альберта командовала зачисткой так жёстко, что даже самые растерянные новички мгновенно вспоминали, как держать себя в руках. Ганс отдавал приказы у входа в лазарет. Майкл Таннер сверял списки выживших, его лицо казалось серым от усталости, но голос оставался ровным. Все двигались, потому что остановка означала одно: придётся наконец осознать масштаб того, что случилось.

А у Дмитрия была только одна мысль, один страх, одна боль, которую он гнал от себя все шесть часов боя.

Роза. Она сражалась на другом фланге. Так решил штаб: Хэзевей нужна была там, где молодые стражи могли дрогнуть, где атака шла волнами, где требовался не просто опыт, а безрассудная, почти заразительная ярость, способная удержать людей на ногах. Стратегически решение было верным. Дмитрий понимал это лучше многих. Роуз умела вести за собой даже тогда, когда сама отрицала это. Она могла разозлить бойцов, встряхнуть, заставить их драться не из страха, а из упрямства. Но знание не помогало. Каждая минута, в которую он не видел её среди защитников, превращалась в острый крючок под рёбрами.

Беликов проверил ещё один коридор. На полу валялись обломки стекла, куски штукатурки, обожжённые фрагменты формы. У стены сидел молодой дампир с перебинтованной головой, сжимая чужой кол так, будто боялся, что мертвецы вернутся за ним лично. Русский страж остановился на секунду.

— Можешь идти?

Парень моргнул, будто только сейчас понял, что с ним говорят.

— Да, товарищ страж. Кажется… да.

— Тогда к медикам. Не геройствуй. Сегодня достаточно.

Юноша кивнул и поднялся, пошатываясь. Дмитрий проводил его взглядом, затем двинулся к западному проходу. Там до сих пор слышались голоса. Не боевые команды — другие. Слишком резкие, слишком сдавленные. В них было то напряжение, которое возникало не во время схватки, а после, когда кого-то несут на руках и не знают, успеют ли.

Мужчина ускорил шаг. Боль в руке вспыхнула ярче, но он почти не почувствовал. За поворотом коридор распахивался в широкий проход к медицинскому крылу, где снег уже перемешался с водой и кровью. Несколько стражей расступились перед Гансом. Командир шёл быстро, тяжело дыша, с лицом, на котором не осталось ни капли обычной сдержанности. На руках он держал обмякшее тело девушки.

…

Дмитрий остановился так резко, словно перед ним рухнула стена. Розмари Хэзевей была без сознания. Голова бессильно лежала на плече Ганса, тёмные волосы прилипли к вискам, губы посинели от холода и потери крови. Форма на боку была разорвана, ткань пропиталась тёмным пятном. На шее виднелась засохшая кровь, левая нога лежала неестественно неподвижно, а лицо казалось настолько бледным, что на мгновение мир вокруг Беликова перестал существовать. Не стало дворца, стражей, приказов, ран, погибших. Осталось только отчаянное, почти животное желание услышать её дыхание.

Он услышал его. Едва заметный вдох. Слабый. Рваный. Но настоящий.

Этого хватило, чтобы мужчина снова начал двигаться.

— Передай её мне, — сказал он. Голос вышел хриплым. Низким. Опасно спокойным.

Ганс на мгновение встретился с ним взглядом. Командир, казалось, хотел возразить — не из упрямства, а потому что Дмитрий сам был ранен, измотан и едва держался на ногах. Но спорить не стал. В такие моменты некоторые вещи понимались без слов.

— Она потеряла много крови, — коротко произнёс Ганс. — Сознание отключилось у западной арки. До этого держалась на ногах. Чёртова девчонка отбивалась до последнего.

— Я знаю, — ответил Беликов.

Он осторожно принял Роуз на руки. Физически она не была тяжёлой. Невыносимой была не её масса, а то, как безвольно лежала эта сильная, невозможная, упрямая девушка, которая привыкла бросаться на смерть с таким выражением лица, будто это просто очередной спарринг. Дмитрий прижал её к груди, стараясь не задеть рану на боку, и почувствовал слабое движение грудной клетки. Каждый вдох казался подарком, за который он готов был заплатить чем угодно.

— Медики уже предупреждены, — сказал Ганс, шагая рядом. — Олендзки освободила операционную. Лисса возвращается.

Дмитрий резко посмотрел на него.

— Возвращается?

— Ей сообщили. Королева настояла.

Внутри всё холодно сжалось. Василиса должна была оставаться далеко от Двора. Джиллиан тоже. После такого нападения любое возвращение было риском, даже если главная атака уже закончилась. Но Беликов знал Лиссу достаточно хорошо, чтобы понимать: если речь шла о Роуз, удержать королеву приказом было почти невозможно. Их связь пережила слишком много, чтобы страх за безопасность оказался сильнее.

— Кто с ней?

— Озера, Кастиль. Альберта отправила дополнительную группу. Джилл пока оставили в убежище.

Дмитрий не ответил. Он только крепче, но осторожнее перехватил Розмари и направился к медицинскому крылу. Двери перед ним распахнулись, впустив в яркий, резкий свет. Внутри пахло антисептиком, кровью, магией и усталостью. Медики двигались быстро, без лишних слов. Кто-то пытался удержать кричащего пациента, кто-то зашивал рану стражу прямо на каталке, кто-то плакал в углу, прижимая к груди окровавленную куртку. После ледяного двора лазарет казался почти жарким, и от этого бледность Роуз стала ещё заметнее.

Доктор Олендзки вышла им навстречу. Обычно спокойная целительница выглядела старше сразу на десять лет, но взгляд оставался ясным и жёстким.

— Сюда, — приказала она. — Осторожно. На бок не давить.

Дмитрий положил Хэзевей на каталку так бережно, как будто девушка могла рассыпаться от неверного движения. Медики тут же окружили её, разрезая испорченную форму, проверяя дыхание, зрачки, пульс, глубину ран. Беликов сделал шаг назад только потому, что понимал: если останется ближе, будет мешать. Но отойти дальше не смог.

— Страж Беликов, вам тоже нужна помощь, — заметила Олендзки, не поднимая головы.

— Потом.

— Сейчас.

— Сначала она.

Врач бросила на дампира короткий, сухой взгляд. В нём не было страха. Только раздражение женщины, которая слишком давно работала с упрямыми стражами и слишком часто видела, как они падали после слов «со мной всё в порядке».

— Вы можете потерять сознание прямо здесь и усложнить мне работу, — сказала доктор. — Сядьте. Руку перевяжут. Это приказ медика, если вам так проще.

Беликов не пошевелился. Его взгляд был прикован к лицу Роуз. Она не реагировала, даже когда целительница проверяла рану на боку. Только ресницы едва дрогнули, а дыхание стало чуть чаще. Дмитрий сжал пальцы так сильно, что порез на ладони снова открылся под бинтом.

— Дмитрий.

Голос прозвучал у двери. Он обернулся.

…

Василиса Драгомир стояла на пороге в тёмном пальто, слишком бледная для королевы и слишком испуганная для девушки, которой постоянно приходилось делать вид, что она выдержит всё. Рядом с ней находился Кристиан Озера — мрачный, собранный, с тем особенным выражением лица, которое появлялось у него каждый раз, когда страх превращался в злость. Эдди Кастиль держался чуть позади, напряжённо отслеживая коридор, а за его плечом мелькнули ещё двое стражей из сопровождения.

— Василиса, — тихо произнёс Беликов. — Вы не должны были возвращаться.

— Не начинай, — отрезала королева, но голос у неё дрогнул. — Не сейчас.

Кристиан бросил быстрый взгляд на каталку. Вся его обычная язвительность на мгновение исчезла.

— Она же… — морой не договорил и сглотнул. — Она дышит?

— Да, — ответил Дмитрий. — Слабо, но дышит.

Василиса шагнула ближе, однако Олендзки подняла руку, не позволяя королеве подойти вплотную.

— Ваше Величество, мне нужно место.

— Я могу помочь.

— Нет.

Светловолосая моройка побледнела ещё сильнее.

— Я исцеляла её раньше. Я могу…

— Не в этот раз, — жёстко сказала целительница. — У стража Хэзевей множественные травмы, потеря крови, перелом ребра, глубокие рваные раны и следы укусов. Магическое вмешательство без полной диагностики может навредить. Особенно после такого боя. Её организм должен сначала стабилизироваться.

— Доктор, — в голосе Лиссы появилась королевская сталь, но под ней отчётливо слышалась паника. — Это Роуз.

— Именно поэтому я не позволю вам действовать от страха, — ответила Олендзки.

На секунду в палате стало тихо. Даже Кристиан не вставил саркастическое замечание, хотя по лицу тёмного мага было видно, как сильно он хочет сказать что-нибудь грубое и полезное одновременно.

Дмитрий сделал шаг к Василисе.

— Она права, — произнёс он негромко. — Роза сильная. Но сейчас ей нужны врачи.

Королева посмотрела на него так, будто эти слова одновременно ранили и удержали её на месте. Связь между ней и Роуз когда-то была почти невыносимой, слишком глубокой, слишком опасной, но даже после всего пережитого Лисса всё равно чувствовала подругу лучше других. И сейчас беспомощность била по ней почти физически.

— Я должна была быть здесь, — прошептала Драгомир.

— Нет, — резко сказал Эдди. — Вы должны были быть там, где были. И Джилл тоже.

Кристиан криво усмехнулся, но без веселья.

— В кои-то веки Кастиль говорит безупречно разумную вещь.

Эдди даже не взглянул на него.

— Нападение было слишком точным. Если бы королева оказалась во Дворе…

— Хватит, — тихо, но твёрдо перебил Дмитрий. — Сейчас главное — Роуз и остальные раненые. Разбор будет после.

Олендзки подняла взгляд.

— Разбор будет после того, как вы дадите обработать руку, страж Беликов. Вы стоите в луже собственной крови.

Василиса резко посмотрела вниз. Только тогда Дмитрий тоже заметил, что временная повязка на его предплечье снова пропиталась красным. Боль вернулась сразу, словно до этого ждала разрешения. Он стиснул зубы.

— Это неважно.

— Для вас, возможно, — сухо сказала доктор. — Для меня — да. Сядьте. Рядом. Так вы сможете видеть её и не будете мешать.

Это был компромисс, и Беликов принял его только потому, что не хотел, чтобы его вывели силой. Молодая медсестра подвела его к стулу у стены и начала снимать старую повязку. Рана оказалась глубже, чем он думал: неровный разрез тянулся от предплечья почти к локтю, кожа вокруг воспалённо покраснела. Девушка побледнела, но промолчала. Профессионализм среди медиков Двора часто заканчивался там, где начинались стражи, способные смотреть на собственные раны с полным безразличием.

Дмитрий смотрел не на руку. Он следил за Розмари. За движением её грудной клетки. За тем, как Олендзки отдаёт распоряжения. За капельницей, за инструментами, за кровью на белых простынях. В голове всплывали обрывки прошлого: тренировочный зал Академии, её дерзкий взгляд, слишком быстрые удары, смех, злость, слёзы в Сибири, холодная улыбка стригоя с лицом того, кого он сам когда-то потерял. Роуз уже слишком много раз стояла у края. Слишком много раз вытаскивала других, пока сама оставалась в крови и синяках.

Только не сейчас, подумал Беликов. Не после всего.

Кристиан подошёл к нему, остановился рядом и некоторое время молчал. Для Озеры это уже было почти чудом.

— Она выкарабкается, — сказал морой наконец.

Дмитрий медленно поднял взгляд.

— Ты уверен?

— Нет. Но если я скажу, что не уверен, Лисса разнесёт это крыло к чёртовой матери. А Роуз потом встанет с койки только ради того, чтобы убить нас обоих за драматизм.

Несмотря на боль и страх, уголок губ Беликова едва заметно дрогнул.

— Похоже на неё.

— Вот именно.

За их спинами Василиса стояла у стеклянной перегородки, не сводя глаз с подруги. Эдди тихо разговаривал с одним из стражей, уточняя новости об убежище, где оставалась Джиллиан. Имя младшей Драгомир прозвучало несколько раз, и каждый раз королева чуть напрягалась. У неё было слишком много людей, за которых приходилось бояться одновременно. Лисса ещё недавно была девушкой, которую пытались выдать замуж, убить, использовать, подчинить. Теперь она была королевой, и каждое её личное чувство автоматически становилось политикой.

Олендзки работала долго. Слишком долго. Медики промывали раны, останавливали кровотечение, накладывали швы, фиксировали ребро, проверяли укусы. Каждый раз, когда Роуз болезненно вздрагивала без сознания, Дмитрий напрягался всем телом. Молодая медсестра, зашивавшая его предплечье, дважды просила не двигаться, но на третий раз просто сдалась и стала работать быстрее.

Наконец целительница выпрямилась. Усталость прорезала её лицо резкими тенями, но в глазах больше не было той жёсткой срочности, что прежде.

— Состояние тяжёлое, но стабильное, — сказала она. — Ближайшие сутки критические по риску осложнений, но непосредственной угрозы жизни сейчас нет. Ей нужен покой. Настоящий покой, а не тот, который стражи называют «я просто посижу с отчётами».

Василиса закрыла глаза, будто только сейчас позволила себе вдохнуть.

— Она очнётся?

— Должна. Организм сильный, но истощённый. Пару дней страж Хэзевей точно не сможет вставать. Перелом ребра, глубокие рваные повреждения, укусы, сильная кровопотеря. И прежде чем кто-то спросит — нет, магией ускорять не будем. Не сейчас.

Кристиан скрестил руки на груди.

— Вы уже предвидите наши глупые идеи?

— Я работала в Академии, мистер Озера. Ваши глупые идеи часто приходили ко мне в виде пациентов.

Кристиан фыркнул.

— Справедливо.

Дмитрий поднялся. Швы на руке стянули кожу, в плече неприятно потянуло, но это всё ещё было неважно. Он подошёл к койке, когда медики наконец позволили приблизиться. Роуз лежала под белым одеялом слишком тихо. На лице остались царапины, губы всё ещё были бледными, волосы убрали с висков, и от этого она казалась почти незнакомой. Не слабой — нет. В Розмари Хэзевей слабости не было даже без сознания. Просто слишком живой для такой неподвижности.

Беликов осторожно коснулся её пальцев. Холодные. Но настоящие. Здесь.

— Роза, — тихо произнёс он по-русски, как произносил только тогда, когда рядом не оставалось места для масок. — Вернись.

Ответа не последовало. Только прибор рядом с кроватью отмерял спокойный, упрямый ритм.

***

Сознание вернулось к Роуз не сразу. Сначала была темнота, густая и почти мягкая, совсем не похожая на провал после боя. В ней не было боли, крови, криков и запаха горелого камня. Потом темнота растворилась, уступая место невозможному сну. Там светило солнце. Не зимнее, бледное и холодное, а настоящее — тёплое, золотое, ленивое. Ветер шевелил траву у озера, где на большом клетчатом одеяле сидели две девчонки, слишком счастливые для мира, в котором им выпало родиться.

Лисса смеялась. Не устало, не тревожно, не так, как королева, вынужденная взвешивать каждое слово, а легко и свободно, как когда-то в Академии, до убийств, судов, побегов и короны. Рядом лежала раскрытая книга, но ни одна из них не читала. Они говорили о глупостях, спорили о музыке, обсуждали платье, которое Василиса якобы никогда бы не надела, и строили планы так, будто впереди у них обычная жизнь. Где семья Драгомиров жива. Где Джанин Хэзевей не смотрит на дочь с вечным напряжением солдата. Где Ибрагим Мазур может быть просто отцом, а не человеком с тенью прошлого за плечами. Где стражи — наставники, а не будущие имена на мемориальных плитах. Где морои, дампиры и люди не делят мир на тех, кого надо защищать, и тех, кто обязан умирать первым.

Но в этом спокойном мире не было Дмитрия. И именно отсутствие стража разрушило сон. Не стригои. Не боль. Не страх. Только тишина там, где должен был звучать его низкий голос. Роуз попыталась оглянуться, позвать, подняться с одеяла, но солнечный берег начал расплываться. Смех Лиссы стал далёким. Тёплый ветер сменился запахом лекарств.

…

Потом пришли голоса.

— …пару дней страж Хэзевей не сможет вставать, — говорила Олендзки ровно и профессионально. — Сломано ребро, несколько глубоких рваных ран, укусы. Состояние тяжёлое, но стабильное. Я повторяю: стабильное. Это значит, что паниковать у её кровати не нужно.

— Вы говорите так, будто она послушает, когда проснётся, — отозвался мужской голос с едкой усталостью.

Кристиан.

— Вот поэтому я обращаюсь не к ней, мистер Озера, — сухо сказала доктор.

Где-то рядом кто-то тихо фыркнул. Потом другой голос, более мягкий, слишком тревожный:

— А если ей станет хуже?

Лисса.

…

Роуз попыталась открыть глаза. Веки казались тяжёлыми, будто к ним привязали камни. Горло пересохло, во рту стоял неприятный привкус лекарств, а тело ощущалось чужим, слишком большим и одновременно разбитым. Она попробовала вдохнуть глубже — и тут же пожалела. Боль вспыхнула под рёбрами, резкая, горячая, такая настоящая, что остатки сна исчезли мгновенно.

— Лисса? — голос вышел хриплым, почти неузнаваемым.

Разговор оборвался. Через секунду над ней склонилось светлое лицо Василисы Драгомир. Уставшее, бледное, с покрасневшими глазами, но живое. Роуз уставилась на подругу, пытаясь совместить реальность с последним воспоминанием: снег, кровь, западная арка, чей-то крик, мысль о Дмитрии.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Хэзевей, едва шевеля губами. — Почему не у Джилл?

— Тихо, — Лисса осторожно сжала её руку. — Не напрягайся. Джилл в безопасности. Я тоже. Мы все здесь.

— Не все, — выдохнула Роуз и попыталась повернуть голову.

Попытка подняться была ошибкой. Тело отозвалось сразу: ребро полоснуло болью, бок словно разорвали заново, голова закружилась. Мир резко поплыл, но сильные руки тут же легли ей на плечи, аккуратно, уверенно, без паники. Эти прикосновения она узнала бы даже после смерти.

— Лежать, — сказал Дмитрий.

Всего одно слово. Спокойное, низкое, почти строгое. И настолько родное, что у Роуз на мгновение перехватило дыхание сильнее, чем от боли.

Она сфокусировала взгляд. Беликов стоял рядом с кроватью, слишком бледный для человека, который пытался выглядеть невредимым. На левом предплечье была свежая повязка, плечо двигалось осторожнее обычного, под глазами залегли тени. Но он был жив. Здесь. Настоящий. Его ладонь всё ещё удерживала её, не позволяя глупо дёрнуться и сорвать швы.

— Ты ранен, — прохрипела стражница.

— Мелочь.

— Ненавижу это слово.

— Я знаю.

— Тогда не используй.

В уголке его губ мелькнула тень улыбки, но взгляд остался слишком серьёзным.

— Позже поспорим.

— Обещаешь?

— Если будешь лежать спокойно.

— Шантаж, товарищ страж.

— Тактика.

У двери послышалось знакомое ворчание.

— Удивительно. Она едва очнулась и уже флиртует с русским наставником. Мир действительно возвращается к норме.

Кристиан Озера вошёл в палату с таким видом, будто его лично оскорбила необходимость волноваться. Тёмные волосы были растрёпаны, на рукаве пальто виднелся след копоти, лицо казалось резче обычного. За его сарказмом Роуз заметила тревогу — слишком явную, чтобы он сумел полностью её спрятать.

— Озера, — прохрипела она. — Ты всё ещё раздражаешь.

— А ты всё ещё жива. Значит, оба держим марку.

Лисса бросила на него предупреждающий взгляд, но в её глазах впервые с момента пробуждения подруги появилось что-то похожее на облегчение.

— Воды, — тихо попросила Хэзевей.

Дмитрий потянулся к стакану раньше всех. Он помог ей приподнять голову ровно настолько, чтобы она смогла пить, не захлебнувшись. Вода была прохладной и казалась лучшим, что Роуз пробовала за всю жизнь. Она сделала несколько жадных глотков, но Беликов вовремя убрал стакан.

— Медленно.

— Командуешь даже водой?

— Особенно водой.

— Боже, я скучала по твоей занудности.

Василиса сдавленно рассмеялась, но смех быстро дрогнул. Королева наклонилась и прижалась лбом к руке подруги так осторожно, будто боялась причинить боль одним прикосновением.

— Я чуть не свихнулась, — прошептала она. — Не вздумай больше так меня пугать.

Роуз хотела ответить резко, легко, в привычном стиле. Хотела сказать, что это не входит в список её ближайших планов, что умирать после всего пережитого слишком банально, что у неё ещё есть незакрытые спарринги, незаконченные споры и слишком много людей, которым она должна испортить жизнь своим упрямством. Но вместо этого посмотрела на Лиссу и вдруг увидела не королеву, не последнюю Драгомир, не девушку, которую когда-то вытащила из Академии, а свою лучшую подругу. Испуганную. Живую. Настоящую.

— Я старалась, — тихо сказала дампирка. — Правда.

У Василисы задрожали губы. Кристиан отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает коридор. Эдди, стоявший у двери, кашлянул и внезапно заинтересовался ремнём на форме. Даже Дмитрий опустил взгляд, но его ладонь осталась рядом с пальцами Роуз.

Доктор Олендзки появилась в палате через несколько минут, будто обладала сверхъестественной способностью чувствовать, когда пациент собирается нарушить режим.

— Страж Хэзевей, — сказала она, подходя к кровати. — Рада видеть вас в сознании. Хотя, судя по разговору, вы уже пытаетесь спорить с медицинскими рекомендациями.

— Я ещё даже не начала.

— Уверена, это вопрос времени.

Целительница проверила зрачки, пульс, температуру, повязку на боку и состояние ребра. Роуз терпела молча ровно до того момента, пока врач не надавила чуть сильнее.

— Ай! Может, предупредите, прежде чем пытаться добить пациента?

— Если бы я пыталась вас добить, страж Хэзевей, вы бы уже встали назло.

Кристиан тихо присвистнул.

— Доктор, вы только что идеально описали её жизненную философию.

— Молчал бы, огненная зажигалка, — пробормотала Роуз.

— Вот. Оскорбляет. Значит, точно поправляется.

Олендзки выпрямилась.

— Ближайшие двое суток — постельный режим. Никаких тренировок, никаких дежурств, никаких прогулок по коридорам в поисках отчётов. Перелом ребра, серьёзная кровопотеря, несколько глубоких ран. Вам повезло, что вас быстро доставили.

Роуз перевела взгляд на Дмитрия.

— Ты?

— Ганс нашёл тебя у западной арки, — ответил Беликов. — Я забрал тебя у входа в медицинское крыло.

— Значит, Ганса тоже надо поблагодарить.

— Позже, — сказала доктор. — Сейчас вам нужно отдыхать.

Лисса, до этого молчавшая слишком долго, шагнула ближе.

— А магия? Мы можем ускорить восстановление хотя бы немного?

Олендзки посмотрела на королеву поверх очков.

— Ваше Величество, мы уже обсуждали это.

— Я спрашиваю при ней.

— Тогда отвечу при ней. Нет. По крайней мере пока. Раны не смертельные, но организм пережил серьёзный стресс. После такой кровопотери и травм вмешательство духа может дать непредсказуемую реакцию. Магия не должна заменять телу весь путь восстановления. Иногда душе тоже нужно догнать то, что случилось с телом.

В палате стало тише. Слова прозвучали слишком точно. Роуз ненавидела, когда врачи говорили красиво и попадали в самое больное место. Она отвернулась к окну, за которым виднелся кусок серого неба и верхушки деревьев, припорошенные снегом. Там, за стенами лазарета, Королевский Двор всё ещё собирал себя по частям. Там лежали погибшие. Там кто-то уже составлял списки. Там родным сообщали новости, после которых жизнь делилась на «до» и «после».

— Сколько? — спросила она.

Никто не уточнил, о чём речь. Дмитрий ответил не сразу.

— Пятеро дампиров.

Роуз закрыла глаза. Пять. Цифра была маленькой только на бумаге. В реальности за ней стояли лица, привычки, голоса, раздражающие манеры, любимые напитки, чьи-то письма, чьи-то родители, чьи-то ученики. Она уже знала, как это работает. Сначала говорят число. Потом появляются имена. Имена всегда больнее.

— Кто?

Василиса сжала её руку.

— Роуз…

— Кто? — повторила Хэзевей, открывая глаза.

Беликов смотрел на неё прямо. Он никогда не лгал ей из жалости, и за это она любила его почти так же сильно, как ненавидела в такие моменты.

— Питер Зеклос. Марисса Донован. Томас Бейли. Натан Кроу. Лея Сандерс.

С каждым именем палата становилась холоднее. Роуз помнила Питера. Молодой, слишком самоуверенный, постоянно спорил на тренировках, однажды попросил у неё совет так небрежно, будто не хотел признавать, что ему правда важно её мнение. Лея смеялась громче всех в столовой стражей. Марисса ругалась так изящно, что даже Альберта однажды не удержалась от улыбки. Это были не строки в отчёте. Это были люди. Свои.

— Стригои? — голос Хэзевей стал ниже. Жёстче.

Кристиан ответил, потому что Дмитрий на секунду замолчал:

— Много. Очень много. Слишком много для случайной атаки.

— Число?

— Около трёх сотен, по предварительным оценкам. Уничтожено почти две. Остальные отступили.

Роуз резко вдохнула и тут же поморщилась от боли.

— Три сотни на Двор? Это не охота. Это операция.

— Да, — сказал Беликов.

— Цель?

Василиса покачала головой.

— Пока неизвестно. Меня не было во Дворе. Джилл тоже. Но они знали, где бить. Слишком точно.

— Кто-то пропал?

— Списки проверяют, — ответил Эдди от двери. — Пока подтверждённых похищений нет. Но есть повреждённые архивные секции, часть камер наблюдения вывели из строя до нападения, восточный пост связи молчал почти двадцать минут.

Роуз посмотрела на него внимательнее. Кастиль выглядел собранным, но в его лице читалась усталость человека, который несколько часов держал оборону вокруг королевы и младшей Драгомир, а теперь уже мысленно прокручивал все ошибки защиты.

— Джилл точно в безопасности?

— Да, — твёрдо ответил Эдди. — С ней Джанин Хэзевей и Ибрагим Мазур. Дополнительно — две группы стражей. Альберта лично проверила маршрут.

Роуз моргнула.

— Моя мать с Джилл?

— Да.

— Тогда мне почти жаль того, кто попробует туда сунуться.

Кристиан хмыкнул.

— Вот это уже похоже на оптимизм.

Лисса слабо улыбнулась, но напряжение не ушло. У королевы был вид человека, который одновременно хочет обнять подругу, допросить командование, убедиться в безопасности сестры и собственноручно найти виновных. Корона не отменила её способности бояться. Просто заставила бояться молча.

— Соня? Майкл? Мия? — спросила Роуз.

— Соня в лазарете, помогает с ранеными, — ответила Василиса. — Майкл работает со списками. Мия Ринальди жива. Её отправили к эвакуированным мороям, она помогает удерживать порядок. Никто из наших близких не погиб.

Слово «близких» ударило странно. Не потому что потери стали меньше. Просто в их мире круг «своих» был слишком широким и слишком хрупким. Роуз кивнула, хотя боль в груди не отпускала. Перед глазами внезапно всплыло лицо Мейсона. Его улыбка. Кровь. Комната, где она не успела. Прошлое умело возвращаться без приглашения, особенно после новых смертей.

Дмитрий заметил это сразу. Его взгляд потемнел, но он ничего не сказал при остальных. Просто положил ладонь поверх её пальцев. Не демонстративно. Почти незаметно. Но Роуз почувствовала опору крепче любого бинта.

— Завтра будет совет, — сказал Эдди. — Или сегодня вечером, если королева снова решит, что сон — это для слабых.

— Эдди, — устало произнесла Лисса.

— Ваше Величество, я говорю как страж.

— Ты говоришь как человек, которому я мешаю работать.

— Это тоже.

Кристиан усмехнулся.

— Мне нравится новая смелость Кастиля. Пугает, но нравится.

— Всем отдыхать, — вмешалась Олендзки, явно решившая, что терпела достаточно. — Страж Хэзевей не штабной стол, вокруг которого нужно проводить совещание. У неё перелом ребра, а не приглашение к стратегической дискуссии.

— Доктор, — начала Роуз.

— Нет.

— Я даже не сказала…

— Всё равно нет.

Кристиан приподнял брови.

— Вот это власть. Лисса, тебе стоит взять пару уроков.

Василиса бросила на него взгляд, но спорить не стала. Она наклонилась к Роуз, осторожно убрала прядь волос с её лба и задержала руку у виска.

— Я вернусь позже. Обещаю. Сейчас проверю Джилл и поговорю с Альбертой.

— Не ходи одна, — пробормотала Хэзевей.

— Я королева, Роуз.

— Именно поэтому не ходи одна.

Лисса на секунду прикрыла глаза, а потом кивнула.

— Хорошо. Эдди и Кристиан будут со мной.

— Эй, — возмутился Озера. — Я вообще-то не предмет мебели, который можно переставлять.

— Ты мой будущий муж, — спокойно сказала Василиса. — Иногда это почти то же самое.

Кристиан открыл рот, потом закрыл. Роуз слабо улыбнулась.

— Ого. Королевская власть ему идёт на пользу.

— Не начинай, Хэзевей, — буркнул тёмный маг. — Ты на больничной койке. Я временно не могу достойно ответить.

— Запомню.

Лисса снова сжала её руку, на этот раз крепче.

— Не уходи никуда, ладно?

Роуз поняла, что за этими словами скрывалось. Не про коридор. Не про койку. Не про врачебные запреты. Василиса просила о другом — о том, о чём люди обычно не говорят вслух, потому что страшно придать этому форму.

— Не уйду, — тихо ответила дампирка. — Я же обещала тебе когда-то, что буду рядом.

Глаза королевы блеснули. Она кивнула слишком быстро и выпрямилась. Кристиан мягко, почти незаметно положил руку ей на спину, направляя к двери. Эдди вышел первым, проверяя коридор по привычке. Олендзки задержалась, строго посмотрела на Дмитрия и Роуз по очереди.

— Пять минут, — сказала врач. — Потом она спит. И вы тоже, страж Беликов.

— Да, доктор, — ответил Дмитрий.

Роуз дождалась, пока дверь закроется, и только тогда повернула голову к русскому дампиру. В палате стало намного тише. Не безопасно — после такой атаки слово «безопасность» звучало смешно. Но тише. Настолько, что она слышала его дыхание, ритм приборов и собственное сердце, упрямо продолжающее биться.

— Ты правда в порядке? — спросила она.

— Нет, — после паузы ответил Беликов.

Роуз удивлённо моргнула. Она ожидала привычного «да», «мелочь», «бывало хуже». Не честного ответа.

Дмитрий сел рядом с кроватью. В движении чувствовалась усталость, которую он больше не мог полностью скрыть. Высокий страж выглядел так, будто последние часы держал на плечах не только бой, но и весь разрушенный Двор.

— Я видел тебя у Ганса на руках, — сказал он тихо. — И на несколько секунд перестал быть стражем.

Роуз хотела пошутить. Очень хотела. Сказать что-нибудь про его легендарную выдержку, про то, что ей стоит чаще пугать его ради педагогического эксперимента. Но шутка не вышла. Слишком честно он смотрел. Слишком сильно дрогнуло что-то внутри.

— Дмитрий…

— Я знаю, кто ты. Знаю, что ты страж. Знаю, что ты не отступишь, если рядом кто-то нуждается в защите. Именно за это я тебя люблю. И именно это однажды может убить тебя.

— Нас обоих может убить работа.

— Да.

Простое согласие оказалось страшнее возражений. Роуз отвернулась к потолку. Белые панели расплывались от усталости. Боль под рёбрами стала глухой, но терпимой, лекарства наконец начали действовать. Ей хотелось спать, но ещё больше — удержать этот разговор, потому что слишком часто важные слова ускользали между боями, приказами и чужими ожиданиями.

— Я думала о тебе, — призналась она. — Там. На поле. Не могла найти и злилась на себя. Потому что это отвлекало.

— Я тоже искал тебя.

— Стратегически неверно, товарищ страж.

— Я знаю.

— И всё равно?

— И всё равно.

Она слабо рассмеялась, но смех тут же оборвался из-за ребра. Дмитрий подался вперёд, тревожно нахмурившись.

— Больно?

— Да. Но терпимо. Не смотри так, будто я уже умерла и спорю с тобой призраком.

— Если бы ты была призраком, ты всё равно спорила бы.

— Абсолютно.

На этот раз он почти улыбнулся. Почти — потому что страх ещё не ушёл. У Роуз тоже. Он сидел где-то под кожей, в том месте, где воспоминание о когтях и снеге смешивалось с мыслью, что нападение было слишком организованным. Слишком точным. Слишком уверенным. Стригои не собирали три сотни просто ради хаоса. Кто-то открыл им путь. Кто-то проверил защиту. Кто-то знал, когда королевы не будет во Дворе — или, наоборот, рассчитывал на что-то другое.

— Это не конец, — сказала она.

Дмитрий не стал притворяться, что не понял.

— Нет. Это начало.

— Ненавижу, когда ты соглашаешься с плохими выводами.

— А я ненавижу, когда ты делаешь правильные выводы лёжа с переломом ребра.

— Значит, мы идеальная пара.

Он осторожно накрыл её руку своей. Большая ладонь была тёплой, шершавой от бинтов и крови, но Роуз вцепилась в это тепло так, будто оно могло удержать её в реальности. Где-то за дверью продолжал жить лазарет: шаги, голоса, скрип каталок, сдержанные всхлипы.

…

Снаружи Королевский Двор собирал мёртвых и считал выживших. В убежище Джиллиан Мастрано-Драгомир, возможно, ещё не знала всей правды о том, насколько близко тьма подошла к их миру. Василиса снова должна была быть королевой раньше, чем успела побыть просто подругой. Кристиан наверняка уже злился на всех, кто заставил Лиссу бояться. Эдди проверял углы. Альберта строила новую оборону. Джанин Хэзевей, вероятно, точила взгляд о любого, кто пытался сказать ей, что её дочь «стабильна», будто это могло её успокоить.

А Роуз лежала в больничной палате и впервые после боя позволяла себе не быть первой линией защиты.

— Останешься? — спросила она почти неслышно.

Дмитрий ответил без паузы:

— Да.

— Даже если Олендзки будет ворчать?

— Особенно тогда.

— Хорошо.

Её глаза начали закрываться. Сон тянул обратно — уже не солнечный, не обманчиво идеальный, а тяжёлый, лечебный, пахнущий лекарствами и живым дыханием рядом. Перед тем как провалиться, Розмари почувствовала, как Беликов осторожно коснулся губами её пальцев. Жест был коротким, почти невидимым для любого постороннего, но в нём оказалось больше обещаний, чем в длинных речах.

— Спи, Роза, — тихо сказал он.

Она хотела ответить, но сил не осталось. Только пальцы слабо сжали его ладонь.

...

За окном начинался новый день. Серый, холодный, израненный. Королевский Двор ещё не знал, кто стоял за нападением. Моройский мир ещё не понимал, что пережитая ночь станет первым ударом новой эпохи. Но в маленькой больничной палате, среди бинтов, лекарств и усталого света, двое стражей всё ещё держались друг за друга — упрямо, тихо, вопреки крови на снегу и судьбе, которая снова решила проверить, сколько боли способна выдержать любовь.

Глава 2. До последнего удара сердца.

К утру следующего дня больничное крыло Королевского Двора перестало напоминать поле боя, но спокойнее от этого не стало. Кровь отмыли с пола, разбитые носилки убрали, коридоры снова наполнились строгим запахом лекарств, антисептика и свежих бинтов, однако под этой внешней собранностью всё ещё чувствовалась ночь, которую никто не успел пережить до конца. Стражи ходили тише обычного. Морои говорили приглушённо, будто громкий голос мог снова вызвать из темноты красноглазых мертвецов. У дверей палат дежурили дополнительные посты, а каждый входящий проходил проверку не один раз. После нападения на Королевский Двор доверие стало роскошью, которую никто не собирался раздавать просто так.

…

Розмари Хэзевей ненавидела больничные палаты. Не саму медицину — к врачам она относилась с тем уважением, которое обычно скрывала за сарказмом, — а неподвижность. Белые стены, ровное пищание приборов, капельница у кровати, запрет вставать, запрет спорить, запрет делать всё то, что обычно помогало ей не развалиться на части. Тело болело почти везде: ребро отзывалось при каждом вдохе, бок тянуло под свежими швами, укусы жгли под повязками, мышцы ныли так, будто бой всё ещё продолжался. Олендзки была довольна тем, что состояние стабилизировалось, но для самой стражницы это слово звучало как приговор. Стабильна — значит жива, но бесполезна. Стабильна — значит лежит, пока другие ходят по коридорам, ищут виновных, охраняют Лиссу, проверяют Джилл, допрашивают свидетелей и хоронят погибших.

Хэзевей попыталась сесть уже в четвёртый раз за утро. Первые три закончились одинаково: резкой болью, мутью перед глазами и появлением Дмитрия Беликова с таким выражением лица, будто она лично оскорбила все известные ему правила выживания. В четвёртый раз русского стража в палате не было. Его вызвали на совещание к Альберте и Гансу, потому что после атаки требовалось восстановить линии обороны, проверить смены, разобрать проломы в защите и выяснить, кто мог знать маршруты патрулей. Роуз понимала, почему он ушёл. Более того, сама бы выгнала его на работу, если бы Беликов попытался сидеть рядом слишком долго. Но понимание не мешало злиться на пустой стул у кровати.

Она оперлась ладонями о матрас, стиснула зубы и медленно потянулась вверх. Ребро тут же полоснуло болью так, что дыхание сбилось, а в висках вспыхнули белые искры. Стражница замерла, не желая признавать поражение даже перед больничной тумбочкой.

— Эй, маленькая дампирка, — раздался от двери знакомый голос, лёгкий, ленивый и слишком нарочито беззаботный для человека, который пришёл в лазарет после резни. — Позволь помочь, пока ты не решила героически умереть от попытки дотянуться до стакана воды.

Роуз медленно повернула голову. На пороге стоял Адриан Ивашков. Как всегда, наследник древнего рода выглядел так, будто оказался в больничном крыле случайно, по дороге на вечеринку, хотя усталость под глазами и слишком бледная кожа выдавали его с головой. На нём был тёмный пиджак, рубашка с расстёгнутым воротом и выражение лица человека, который собирался шутить до последнего, потому что иначе придётся говорить правду.

— Я почти справилась, — прохрипела Хэзевей.

— Разумеется. Ещё чуть-чуть — и кровать капитулировала бы первой.

Он подошёл ближе и без лишней суеты помог ей устроиться повыше на подушках. Движения были осторожными, почти несвойственно мягкими. Адриан умел быть невыносимым, громким, язвительным, блистательно самоуверенным, но иногда — в самые неудобные моменты — в нём проступала такая бережность, что Роуз становилось стыдно за всё, что между ними осталось недосказанным.

— Спасибо, — тихо сказала она, избегая его взгляда.

Ивашков заметил это сразу. Он всегда замечал больше, чем хотел показывать. Зелёные глаза скользнули по её лицу, задержались на повязках, потом снова вернулись к глазам.

— Ого. Хэзевей говорит «спасибо» и не добавляет оскорбление. Мне стоит позвать свидетелей?

— Не привыкай.

— Вот теперь узнаю нашу героиню.

Роуз хотела усмехнуться, но боль под рёбрами быстро напомнила, что даже сарказм требует мышц. Она поморщилась. Адриан перестал улыбаться и подал ей воду, не дожидаясь просьбы. Девушка сделала несколько глотков, чувствуя, как сухость в горле отступает, но тяжесть внутри никуда не исчезает.

— Дмитрий ушёл на совещание? — спросил Ивашков, хотя, кажется, знал ответ.

— Да. Проверяют периметр, отчёты, посты… всё, что положено проверять после того, как три сотни стригоев решили устроить прогулку по Королевскому Двору.

— Звучит как худшая экскурсия в истории.

— Ты видел Лиссу?

— Видел. Королева делает вид, что спала хотя бы час. Получается плохо. Кристиан рядом с ней и тоже делает вид, что не готов поджечь любого, кто скажет ей «отдохните». Получается ещё хуже.

Роуз отвернулась к окну. За стеклом серело утро. Снег на ветвях был чистым, почти мирным, и от этого становилось только злее. Мир не имел права выглядеть спокойно после такой ночи.

— А ты? — спросила она. — Ты как?

Адриан приподнял бровь.

— Обычно этот вопрос задают человеку без переломанного ребра.

— Не уходи от ответа.

— Неприятно, когда твои же привычки используют против тебя.

Он опустился в кресло рядом с кроватью. Некоторое время морой молчал, разглядывая собственные руки. На пальцах не было крови, но Роуз всё равно почему-то казалось, что он её видит. Люди после боя часто смотрели именно так — будто пытались понять, сколько чужого ужаса прилипло к ним изнутри.

— Я жив, — наконец сказал Адриан. — Лисса жива. Ты, судя по всему, тоже решила не умирать. Значит, уже неплохой день.

— Ты не обязан прятаться за шутками.

— А ты не обязана быть героической занозой, но нас обоих это никогда не останавливало.

Она посмотрела на него внимательнее. Между ними давно стояла боль, которую невозможно было полностью стереть. Не вина — нет, вина была слишком простой. Роуз не любила Адриана так, как он хотел. Не могла. Не сумела бы даже из благодарности, жалости или желания сделать всё правильно. Ивашков когда-то подарил ей тепло, поддержку, шанс почувствовать себя не только оружием в руках чужой судьбы. А она всё равно выбрала Дмитрия. Не потому что Адриан был хуже. Просто сердце не слушало разумных доводов, а любовь не становилась настоящей от того, что кто-то её заслужил.

— Как ты смог? — тихо спросила Хэзевей.

Ивашков поднял глаза.

— Смог что?

— Простить меня.

Он долго смотрел на неё без привычной улыбки. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала капли, а за дверью глухо переговаривались медики.

— Кто сказал, что это случилось быстро?

Роуз сжала пальцы на краю одеяла.

— Я не хотела причинять тебе боль.

— Знаю.

— Но причинила.

— Тоже знаю.

Прямота ударила сильнее, чем упрёк. Хэзевей опустила взгляд, но Адриан не дал ей спрятаться надолго.

— Роуз, — сказал он мягче. — Ты не обязана была любить меня только потому, что я любил тебя. Это паршивая правда, но всё же правда. Я долго злился. На тебя, на Беликова, на себя, на весь мир, который решил, что мне полезно получить ещё один красивый урок боли. Потом понял кое-что неприятное.

— Что?

— Мы оба держались за то, чего у нас на самом деле не было. Я хотел, чтобы ты стала для меня спасением. Ты хотела поверить, что можешь выбрать что-то проще, чем русскую трагедию в длинном пальто.

Роуз невольно фыркнула, но глаза защипало.

— Он не трагедия.

— Конечно нет. Просто ходячая славянская поэма о страдании и самоконтроле.

— Адриан.

— Ладно, ладно. Почти не трагедия.

Она всё-таки улыбнулась. Слабо, осторожно, но настоящей улыбкой.

— Я не знала, как с тобой говорить после всего.

— А я не знал, как не выглядеть разбитым идиотом. Поэтому мы оба блистательно избегали нормального разговора. Очень зрелый подход.

— У нас вообще когда-нибудь был зрелый подход?

— Редко. И обычно по ошибке.

Пауза стала легче. Не полностью. Старые раны не закрывались от одного разговора, но между ними впервые за долгое время появилось место, где можно было дышать.

— Я правда хотела, чтобы ты был счастлив, — сказала Роуз.

Адриан наклонил голову.

— Знаю. И когда-нибудь буду. Возможно, даже назло тебе.

— Вот это уже звучит как план.

— У меня бывают великолепные планы. Просто никто не даёт им раскрыться.

— Потому что половина твоих планов заканчивается алкоголем, сигаретами и моральной катастрофой.

— Клевета. Иногда ещё дорогими костюмами.

Он снова улыбнулся, но затем взгляд Ивашкова вдруг изменился. Стал внимательнее, глубже, странно расфокусировался, будто морой смотрел не на её лицо, а сквозь кожу, туда, куда обычный человек заглянуть не мог. Роуз напряглась. Адриан владел духом, и его способность видеть ауры всегда заставляла её чувствовать себя слишком открытой, словно кто-то снял броню, которую она годами собирала по кускам.

— Что? — спросила стражница.

Он не ответил сразу. Зелёные глаза сузились, в лице мелькнула растерянность, затем осторожность. Ивашков поднялся с кресла, сделал шаг ближе, но не коснулся её.

— Твоя аура…

— Что с ней?

— Не знаю.

— Прекрасно. Обожаю, когда человек со способностями духа говорит это у моей больничной койки.

— Она странная, — медленно произнёс Адриан. — Не плохая. Просто… не такая, как раньше.

Роуз напряглась ещё сильнее.

— Из-за ран?

— Возможно. Из-за усталости, лекарств, боли, связи с Лиссой, всего сразу. Дух иногда показывает то, что не умеет объяснять нормальными словами.

— Попробуй ненормальными.

Он покачал головой.

— Не сейчас. Не хочу пугать тебя догадками.

— Поздно. Ты уже начал.

Адриан попытался улыбнуться, но получилось неубедительно.

— Тогда считай, что я просто драматично посмотрел в пустоту. Это у меня хорошо выходит.

— Ивашков.

— Роуз, правда. Я не знаю. Когда пойму — скажу.

По выражению его лица было видно: не скажет, пока не будет уверен. Возможно, впервые за долгое время это было не бегством, а заботой. Он отошёл к двери, будто внезапно вспомнил, что находиться здесь дольше опасно не для неё, а для него самого.

— Отдыхай, маленькая дампирка.

— Адриан.

Он остановился.

— Спасибо, — сказала она. — Не только за воду.

Наследник Ивашковых на секунду задержал взгляд на её лице. В зелёных глазах мелькнуло что-то старое, болезненное, но уже не острое. Скорее шрам, чем открытая рана.

— Не умирай, Хэзевей. У меня слишком мало людей, которые умеют портить мне настроение качественно.

— Постараюсь не лишать тебя радости.

— Вот и отлично.

Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона, усталого сарказма и невысказанной тревоги.

***

Через пару часов в палату заглянула медсестра. Молодая моройка в белом халате заменила капельницу, проверила повязки и ввела лекарство, которое Олендзки назначила после утреннего осмотра. Роуз не спорила. Обычно это уже само по себе насторожило бы любого, кто знал её дольше десяти минут, но сил на сопротивление не осталось. Всё внутри вибрировало: боль, напряжение, страх, обрывки ночи, лица погибших, странный взгляд Адриана, отсутствие Дмитрия, слишком точные слова Эдди о повреждённых камерах и восточном посте связи. Разум едва держался за реальность.

Когда дверь мягко закрылась, мир начал расплываться. Белый потолок стал дальним, звуки коридора ушли под воду, веки потяжелели. Сон не пришёл ласково. Он просто выключил её, как лампу в пустой комнате.

…

Лужайка Академии Святого Владимира была такой же, какой Роуз помнила её в самые тихие дни: солнце мягко грело спину, ветер шевелил траву, где-то вдали смеялись студенты, а здание школы казалось не крепостью для детей, обречённых слишком рано стать взрослыми, а обычным местом, где можно спорить из-за занятий, нарушать правила и думать, что будущее ещё не написано кровью. Она шла по знакомой дорожке, и ноги сами несли её туда, где когда-то можно было сидеть с Лиссой, болтать о пустяках и мечтать так, будто мечты не нужно защищать серебряным колом.

Идиллия треснула без предупреждения. Солнце погасло. Трава исчезла. Вместо тёплого ветра пришёл сырой холод подвала. Запах крови ударил в нос так резко, что Роуз задохнулась. Запястья оказались привязаны к стулу, верёвки впивались в кожу, под ногами был холодный цемент, а перед глазами стоял тот самый кошмар, который время так и не смогло сделать прошлым.

Мейсон. Он был там. Ещё живой в памяти, ещё тёплый, ещё слишком настоящий. И вместе с ним — стригои. Красные глаза, голодные улыбки, хищное спокойствие тех, кто уже решил, кому жить, а кому умереть. Моройка из их стаи склонилась к Эдди, медленно, почти лениво, будто смерть была развлечением. Эдди был связан, избит, но смотрел на неё с яростью, которую даже страх не смог задавить.

— Отойди от него! — крикнула Роуз.

Голос сорвался, но тело не слушалось. Верёвки держали крепче, чем должны были. Это был сон. Она понимала. Понимала — и всё равно чувствовала настоящий ужас, потому что кошмары редко спрашивали разрешения быть логичными.

…

Мир снова вспыхнул. Теперь была тюремная камера. Холодная. Тёмная. Слишком знакомая. Металл решётки, узкая койка, запах камня и ожидание смертного приговора за убийство королевы, которого она не совершала. Роуз стояла в этой клетке и одновременно видела не своими глазами: через связь с Василисой перед ней возникли трое мужчин. Дмитрий. Адриан. Эйб. Они говорили о побеге, спорили, рисковали, ломали законы и планы ради неё. На их лицах были страх и отчаяние, спрятанные под деловитостью. Даже во сне она почувствовала, как сильно тогда хотела жить и как сильно боялась, что выживание снова будет стоить кому-то слишком дорого.

…

Вспышка. Зимний лес. Снег под ногами. Серебряный кол в руке. Тишина между деревьями была не пустой — она ждала. Роуз медленно повернулась, чувствуя, как холод забирается под кожу. Из тени вышел Мейсон. Живой. Почти такой, каким она его помнила. Только глаза были красными. Сердце ударило в грудь.

— Нет, — прошептала она. — Нет, только не ты.

Он улыбнулся. Не своей улыбкой. Чужой. Голодной.

Роуз побежала. Ветки хлестали по лицу, снег проваливался под ногами, дыхание вырывалось рваными облаками пара. Но куда бы она ни свернула, Мейсон снова появлялся впереди. Потом за его спиной начали проступать другие фигуры. Сначала размытые. Затем всё отчётливее. Лица, которые она знала слишком хорошо. Адриан — с красными глазами и оскалом, который никогда не принадлежал бы ему настоящему.

— Тебе не идёт этот образ, — выдохнула Роуз, хотя горло сжало страхом. — Даже во сне.

Рядом возник Кристиан Озера. Морой огня смотрел на неё как хищник, в чьих глазах больше не осталось ни дерзости, ни боли, ни любви к Лиссе — только голод. За ним — Эдди, слишком спокойный, слишком мёртвый внутри. Потом тени раскрылись шире, и Роуз увидела мать. Джанин Хэзевей стояла среди них, но её глаза были обычными, голубыми, живыми. Именно это пугало сильнее всего. Мать выглядела потерянной, будто не понимала, почему оказалась рядом с чудовищами.

— Мам? — голос Роуз дрогнул.

Ответа не было.

Адриан сделал шаг вперёд. Холод вокруг него стал плотнее.

— Переходи к нам, — сказал он голосом, похожим на шёпот по стеклу. — И мы оставим твоих друзей в живых.

— Ты бы никогда этого не сказал.

— Откуда ты знаешь, маленькая дампирка? Ты ведь уже однажды выбрала не меня.

Сон ударил в самую больную точку. Роуз стиснула кол так крепко, что пальцы заболели. Она знала, что это не Адриан. Знала. Но кошмар говорил голосами тех, кого она любила, и от этого каждый удар становился точнее.

Солнце взошло слишком резко. Луч света прорезал лес, ослепительный, белый, почти болезненный. Роуз увидела впереди Лиссу, Дмитрия и Эйба. Они стояли у границы света, и за их спинами открывался выход. Безопасность. Шанс. Она не думала. Просто рванулась и толкнула их туда, за линию, где стригои не могли достать. Василиса закричала, русский страж попытался вернуться, отец схватил королеву за руку, удерживая её от безумного рывка назад. Роуз осталась по другую сторону.

Две фигуры бросились на неё одновременно. Эдди. Кристиан. Красноглазые, быстрые, чужие. Она подняла кол, но тело стало тяжёлым, раны раскрылись, ребро снова вспыхнуло болью. В последний миг девушка увидела лицо Дмитрия. Он рвался к ней, кричал что-то, но звук исчез. Лисса плакала. Эйб держал её так крепко, будто от этого зависел мир. Тьма захлопнулась. Розмари вскрикнула и резко распахнула глаза.

…

Палата встретила её тусклым светом, запахом лекарств и тишиной. Сердце колотилось так, будто бой продолжался наяву. Лоб был мокрым от холодного пота, пальцы вцепились в одеяло, а в горле стоял крик, который не успел сорваться полностью. Несколько секунд она не понимала, где находится. Подвал. Лес. Камера. Лазарет. Всё смешалось, наложилось друг на друга, и только боль под рёбрами вернула реальность: больничная койка, повязки, капельница, Королевский Двор. Сон. Только сон. Но он ощущался слишком настоящим.

Роуз закрыла глаза и попыталась дышать медленнее. Не получилось. Страх не уходил. Тогда она сделала то, что не должна была делать без необходимости: потянулась к связи с Лиссой. После всего, что произошло между ними, после исцелений, после духа, после безумия и смерти, эта связь уже не была такой всепоглощающей, как прежде, но след оставался. Тропа между сознаниями не исчезала полностью. Она стала тоньше, осторожнее, но в моменты сильного страха Роуз всё ещё могла найти Василису, как находят огонь в темноте.

Сознание королевы открылось не сразу. Сначала — мутная усталость, тяжесть в висках, запах кофе, шорох бумаг. Потом кабинет. Новый, слишком официальный для девушки, которая ещё недавно смеялась с ней на занятиях. На столе лежали отчёты, схемы Королевского Двора, списки пострадавших, фотографии повреждённых участков. Лисса сидела за столом в тёмном платье, бледная, с собранными волосами и выражением лица, в котором подруга едва пробивалась сквозь королеву. В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Василиса устало.

Дверь открылась. В кабинет вошёл Эйб Мазур — как всегда, слишком яркий для любого серьёзного разговора: чёрный пиджак, оранжевая рубашка, тяжёлый взгляд человека, который улыбался только тогда, когда это было выгодно. Рядом с ним стояла Джанин Хэзевей. Мать Роуз выглядела собранной и жёсткой, но голубые глаза выдавали тревогу, которую она, конечно, предпочла бы спрятать под формой и приказами.

— Ваше Величество, — произнёс Эйб.

Лисса подняла голову.

— Я просила называть меня Лиссой. Хотя бы когда в комнате нет Совета.

— Привычки, моя дорогая, иногда полезны. Особенно когда вокруг слишком много ушей.

Джанин прошла ближе к столу.

— Как Роуз?

Василиса задержала дыхание. Внутри её сознания боль вспыхнула так резко, что Роуз почти физически почувствовала её.

— Очнулась. Слаба, но спорит. Значит, состояние действительно лучше.

— Это моя дочь, — сухо сказала Джанин. — Если она перестанет спорить, тогда зовите врачей.

Эйб едва заметно усмехнулся.

— На редкость точная диагностика.

Королева попыталась улыбнуться, но улыбка быстро исчезла. Она развернула один из отчётов.

— Вы уже выяснили, кто мог стоять за нападением?

Эйб стал серьёзным мгновенно. Вся яркость образа осталась, но за ней проступил человек, которого опасались не за одежду и не за слухи.

— Есть предварительная версия. И она неприятная.

Джанин положила на стол папку.

— Несколько выживших стражей видели женщину рядом с северным техническим проходом за час до отключения части камер. Описание совпадает. Плюс следы доступа к старым внутренним схемам Двора. Их не мог получить случайный стригой.

Лисса посмотрела в папку. Сердце королевы болезненно сжалось.

— Наталья Озера.

Имя прозвучало как трещина в стекле.

…

Роуз в собственной палате открыла глаза, но связь не отпустила. Таша. Конечно. Женщина, которая когда-то любила Дмитрия. Женщина, которая улыбалась, говорила правильные вещи, а потом застрелила королеву Татьяну и попыталась переложить вину на Роуз. Наталья не просто ненавидела её. Она считала Хэзевей препятствием. Ошибкой. Девчонкой, которая украла у неё жизнь, которую та уже мысленно присвоила.

— Она в заключении, — медленно сказала Лисса.

— Была, — ответил Эйб. — Транспортировка между объектами сорвалась три недели назад. Официально — попытка нападения извне. Неофициально — кто-то помог ей исчезнуть.

— Почему мне не доложили?

В голосе Василисы появился холод, от которого даже Эйб на секунду замолчал.

— Потому что информация застряла между теми, кто не хотел признавать провал, и теми, кто счёл, что королеве хватает забот, — сказала Джанин. — Это будет исправлено.

— Это уже не просто провал, — произнесла Лисса. — Это нападение на Двор.

— И, возможно, не на Двор как цель, — добавил Мазур.

Королева подняла взгляд.

— На Роуз.

Эйб не стал смягчать.

— Слишком много совпадений. Основной прорыв был на участке, где держала линию ваша стражница. Несколько групп стригоев пытались отрезать западную арку именно после того, как стало ясно, что Хэзевей ранена. При этом маршрут к королевскому крылу использовали как отвлекающий манёвр. Наталья Озера знала личную историю, знала слабые места, знала, что удар по Роуз ударит сразу по вам, по Беликову и по системе охраны.

Джанин сжала челюсти.

— Она думает, что если уберёт мою дочь, Дмитрий вернётся к ней.

— Безумие, — тихо сказала Лисса.

— Одержимость редко выглядит разумно, — ответил Эйб.

…

Роуз вышла из сознания подруги резко, будто её вытолкнули обратно в собственное тело. Палата качнулась перед глазами. Воздух казался слишком плотным. Наталья Озера. Таша. Не просто тень прошлого, а живая угроза, которая снова потянулась к ним через кровь, предательство и стригоев. Всё встало на места слишком быстро и от этого стало ещё страшнее. Нападение не было хаосом. Оно было посланием.

…

Дверь открылась прежде, чем Роуз успела собраться с мыслями. В палату вошли почти все сразу: Лисса, бледная, но уже собранная; Кристиан Озера, напряжённый и злой; Эдди Кастиль, внимательный к каждому движению в коридоре; Адриан, непривычно молчаливый; Альберта с лицом человека, который мысленно расставляет посты даже во сне. Следом появились Эйб и Джанин. Дмитрий вошёл последним, и именно на нём взгляд Роуз задержался дольше всего. Беликов увидел её лицо — и сразу понял, что она уже знает больше, чем должна.

— Вы разве не в Лос-Анджелесе? — спросила Хэзевей, переводя взгляд на родителей.

— Были, — Эйб хмыкнул, но в его глазах не было лёгкости. — Но как только услышали о нападении, прилетели первым же рейсом. Твоя мать хотела угнать самолёт. Я убедил её выбрать более элегантный путь.

— Ты сказал, что пилот и так летит достаточно быстро, — сухо уточнила Джанин. — Это не считается убеждением.

— Зато самолёт остался цел.

Роуз слабо улыбнулась, но взгляд всё равно вернулся к матери. Джанин стояла у кровати, прямая, собранная, почти суровая. Только пальцы на ремне формы сжимались слишком крепко.

— Мам.

Женщина наклонилась и осторожно коснулась её волос. Жест был коротким, неловким, но от этого почти болезненно настоящим.

— Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо. Я тоже рада тебя видеть.

— Не шути со мной, Розмари.

В голосе Джанин дрогнуло то, что она редко позволяла слышать. Роуз замолчала.

Лисса подошла ближе.

— Ты вошла в моё сознание?

Хэзевей поморщилась.

— Прости.

— Я не злюсь.

— А должна бы.

— Возможно. Но сейчас я слишком рада, что ты очнулась, чтобы читать лекции о границах.

Кристиан скрестил руки на груди.

— Я могу прочитать. У меня отличный раздражённый тон.

— У тебя любой тон раздражённый, — пробормотала Роуз.

— Вот. Уже хамит. Прогресс очевиден.

Олендзки, появившаяся у двери почти сразу после всей группы, строго посмотрела на собравшихся.

— Я правильно понимаю, что моя пациентка с переломом ребра снова стала центром заседания?

Альберта даже не моргнула.

— Нам нужно обсудить угрозу.

— Тогда обсудите её в коридоре. Или в кабинете. Или где угодно, где у людей нет свежих швов.

— Доктор, — начала Лисса.

— Ваше Величество, если вы сейчас скажете, что это важно, я соглашусь. А потом всё равно попрошу сократить разговор до десяти минут.

Роуз почти улыбнулась. Олендзки умела разговаривать с королевами так, будто те всё ещё были ученицами Академии, пойманными после отбоя.

— Я уже знаю про Ташу, — сказала Хэзевей.

Тишина упала резко. Дмитрий едва заметно напрягся. Взгляд Беликова стал темнее, жёстче, опаснее.

— Как? — спросил он.

— Связь с Лиссой. Случайно. Почти.

— Роза.

— Я знаю. Плохая идея. Но мне приснился кошмар, я хотела убедиться, что она жива, и услышала разговор.

Адриан посмотрел на неё внимательнее.

— Кошмар?

— Потом.

— Нет, не потом, — тихо сказал Дмитрий. — Если это связано с нападением…

— Это был просто сон.

— После того, что случилось, слово «просто» лучше не использовать, — заметил Кристиан.

Роуз хотела возразить, но силы резко пошли на спад. Лекарства, недосып, боль и разговоры смешивались в тяжёлый туман. Олендзки шагнула ближе, проверила показатели и нахмурилась.

— Достаточно. Её организм не выдержит полноценный допрос.

— Это не допрос, — сказала Альберта.

— Для неё — да.

Джанин посмотрела на врача, потом на дочь. В голубых глазах стражницы мелькнул конфликт между матерью и командиром. Мать победила.

— Олендзки права. Роуз нужно восстановиться.

— Я могу говорить, — упрямо сказала Хэзевей.

— Можешь. Но не будешь, — отрезала Джанин.

Эйб улыбнулся уголком губ.

— Семейное сходство в чистом виде. Все командуют всеми, никто не слушается.

Лисса села на край кровати, хотя Олендзки смерила её предупреждающим взглядом.

— Таша могла организовать это, чтобы добраться до тебя, — сказала королева мягко, но без попытки спрятать правду. — Пока это версия. Сильная, но не окончательная. Мы проверяем всё: связи внутри охраны, доступ к архивам, маршруты, транспортировку заключённых. Я не позволю ей снова разрушить нашу жизнь.

— Она думает, что если меня не станет, Дмитрий вернётся к ней, — тихо произнесла Роуз.

Дмитрий подошёл ближе. Его голос стал низким и холодным:

— Она ошибается.

Эти два слова прозвучали почти страшнее клятвы. Не громко. Не драматично. Но так окончательно, что даже Кристиан не стал ничего добавлять.

Роуз посмотрела на стража и увидела в его лице не только злость. Там была вина. Старая, тяжёлая, бессмысленная, но всё равно живая. Он не отвечал за одержимость Натальи, но, конечно, уже пытался найти способ обвинить себя. За то, что знал её. За то, что когда-то доверял. За то, что не предугадал.

— Не смей, — сказала Хэзевей.

Беликов понял сразу.

— Роза…

— Нет. Даже не начинай. Это не твоя вина.

— Она выбрала целью тебя из-за меня.

— Она выбрала стригоев, предательство и убийство, потому что сама так решила. Не забирай у неё ответственность. Она этого не заслужила.

В палате снова стало тихо. Джанин смотрела на дочь с такой странной смесью гордости и боли, будто хотела одновременно обнять её и приказать никогда больше не говорить настолько правильно, лёжа в больничной койке.

Эдди первым вернул разговор в практическое русло:

— Нам нужен план защиты. Если Таша действительно на свободе, она может попробовать ударить снова. По Роуз, по королеве, по Джилл, по Дмитрию.

— Завтра, — сказала Олендзки твёрдо. — План защиты можно составить без участия пациентки. Сегодня она отдыхает.

— Я ненавижу разумных врачей, — пробормотала Роуз.

— Это взаимно, страж Хэзевей. Упрямые пациенты портят мне статистику.

Адриан неожиданно подошёл ближе.

— Доктор, можно?

Олендзки посмотрела на него с подозрением.

— Если это очередная идея с духом, то ответ — нет.

— Не исцеление полностью. Только немного облегчить боль. Ей нужно поспать, а с таким ребром она будет каждые десять минут просыпаться и злиться на мебель.

— Мебель этого не заслужила, — вставил Кристиан.

Врач некоторое время смотрела на Адриана. Потом перевела взгляд на показатели, на Роуз, на Лиссу, которая явно готова была предложить то же самое, только менее спокойно.

— Минимально, — наконец сказала Олендзки. — Без попыток закрыть раны. Только боль. И если я увижу, что вы переборщили, мистер Ивашков, вы выйдете отсюда быстрее, чем успеете сострить.

— Доктор, вы раните мою репутацию.

— Я её лечу.

Адриан сел рядом с кроватью и осторожно положил ладонь поверх одеяла у её рёбер, не касаясь повязок напрямую. Роуз напряглась. Дух всегда ощущался странно: не как огонь Кристиана, не как вода Мии, не как привычная физическая сила дампиров. Он был теплее и опаснее, будто кто-то открывал дверь в место, где боль, память и свет существовали вместе. По телу прошла волна жара, затем холода. Ребро всё ещё было сломано, раны всё ещё тянули, но острая грань боли сгладилась. Дышать стало легче.

— Спасибо, — прошептала она.

Адриан убрал руку слишком быстро, словно сам испугался того, что почувствовал.

— Не благодари. Я сделал это ради мебели.

Лисса обняла Роуз осторожно, почти невесомо.

— Мы справимся.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Но всё равно справимся.

Хэзевей слабо улыбнулась.

— Это моя реплика.

— Я королева. Могу конфисковать.

Кристиан вздохнул.

— Отлично. Теперь их две. Мир обречён.

Один за другим все начали выходить. Альберта задержалась у двери, коротко кивнула Дмитрию — не как подчинённому, а как человеку, который должен был понять невысказанный приказ: будь рядом. Эдди ушёл вместе с Лиссой и Кристианом, проверяя коридор первым. Эйб поцеловал дочь в лоб, сделал это быстро, почти небрежно, будто такое проявление нежности могло испортить его опасный образ, но пальцы на миг задержались у её виска.

— Ты слишком похожа на мать, — сказал он. — Это одновременно восхитительно и крайне неудобно.

— А на тебя?

— От меня у тебя вкус к драматичным ситуациям.

— Ужасное наследство.

— Не жалуйся, оно дорогое.

Джанин наклонилась последней. На этот раз она не стала прятаться за сухостью.

— Отдыхай, Розмари.

— Ты останешься во Дворе?

— Да. Пока угроза не исчезнет.

— Значит, Таше правда не повезло.

В глазах Джанин мелькнуло что-то почти хищное.

— Да.

Когда дверь закрылась, палата снова стала тихой. Дмитрий остался. Конечно, остался. Он сидел рядом, не нарушая молчание, и это было лучше любых слов. Роуз повернула голову к нему, уже наполовину проваливаясь в сон.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

— Тоже.

— За связь с Лиссой?

— За то, что ты испугалась и не позвала меня.

Она моргнула.

— Ты был на совещании.

— Я всё равно хотел бы знать.

— Беликов, ты не можешь охранять меня от снов.

— Знаю.

— И всё равно хочешь?

— Да.

Роуз закрыла глаза. На этот раз сон не набросился сразу. Он подкрался медленно, тяжело, но уже не казался таким тёмным. Рядом был Дмитрий. За дверью стояли стражи. Лисса была жива. Джилл в безопасности. Родители рядом. Таша Озера снова стала угрозой, но теперь у неё было имя, а названного врага легче ненавидеть и искать.

— Останься, — прошептала Хэзевей.

— Я здесь.

Этого хватило.

***

Следующие несколько дней прошли не быстро, а вязко, будто время застряло между лекарствами, проверками, короткими визитами и обрывками тревожных новостей. Роуз разрешили вставать только под присмотром, и это стало отдельным унижением, которое она переживала с лицом человека, готового объявить войну собственному организму. Олендзки была непреклонна. Любая попытка спорить разбивалась о холодное «нет», произнесённое таким тоном, каким в Академии преподаватели останавливали самые глупые ученические идеи ещё до их рождения. Врач не поддавалась ни на язвительность, ни на угрозы, ни на героические заявления о том, что стражнице «уже лучше». Дмитрий в такие моменты выглядел почти довольным. Почти — потому что всё ещё слишком внимательно следил за каждым её вдохом.

…

Расследование двигалось, но медленнее, чем хотелось. Наталья Озера оставалась главной версией. Были следы доступа к внутренним схемам Двора, подкупленный техник, исчезнувший за несколько часов до атаки, отключённые камеры, повреждённая связь и свидетельства, что часть стригоев не просто нападала, а пыталась прорваться к конкретному участку западной линии. К Роуз. Это знание раздражало сильнее боли. Хэзевей ненавидела быть целью, если из-за этого под удар попадали другие. Дмитрий ненавидел это ещё больше, хотя выражал ненависть тишиной, от которой в комнате становилось холоднее.

***

На четвёртый день Олендзки разрешила перевести Роуз из палаты в защищённые гостевые апартаменты при медицинском крыле. Формально — для восстановления в более спокойной обстановке. Фактически — потому что больничный персонал устал ловить стражницу за попытками добраться до отчётов, а Дмитрий всё равно проводил у её койки столько времени, что проще было дать им закрытую комнату, охрану у двери и строгий список запретов. Апартаменты были небольшими, но тёплыми: спальня, ванная, маленькая кухня, диван у окна и стол, с которого Беликов немедленно убрал все папки, принесённые Эдди.

— Предатель, — сказала Роуз, наблюдая, как он складывает отчёты в закрытый ящик.

— Врач сказала: никаких рабочих документов.

— Олендзки сказала это мне, не тебе.

— Я слышал.

— Подслушивать невежливо.

— Выживать полезно.

Она хотела возразить, но сил хватило только на усталый взгляд. Дмитрий помог ей дойти до дивана, уложил под бок подушку и поставил рядом воду. Забота в его исполнении всегда была строгой, почти военной, но от этого не менее нежной. Он не суетился, не причитал, не пытался сделать вид, что всё хорошо. Просто был рядом и закрывал собой мир там, где тот становился слишком острым.

…

Ночью кошмары вернулись. Не такие яркие, как первый, но цепкие. Роуз видела лес, красные глаза, Мейсона, Адриана, мать среди стригоев, Лиссу за линией света. Просыпалась резко, с болью в ребре, с застрявшим в горле криком, с пальцами, вцепившимися в простыню. Дмитрий просыпался каждый раз. Иногда говорил что-то по-русски — тихо, низко, так, что слова были не важны, важен был голос. Иногда просто садился рядом и держал её за руку, пока дыхание не выравнивалось. Он не спрашивал лишнего. В этом была его особая милость.

***

Под утро Роуз больше не смогла лежать. Сон окончательно разлетелся, оставив после себя липкий страх и злость. Она осторожно выбралась из постели, накинула первую попавшуюся футболку Дмитрия — слишком большую, мягкую, пахнущую им и чистым хлопком, — и добралась до ванной. Ледяной душ стал плохой идеей уже через секунду, но отступать было поздно. Холод ударил по коже, выбил остатки кошмара из головы, заставил тело вспомнить, что оно живое, даже если пока слабое и перебинтованное. Роуз стояла под водой, стиснув зубы, пока дрожь не стала сильнее страха.

Кофе она сварила почти из вредности. Чёрный, крепкий, обжигающий, такой, от которого Олендзки наверняка пришла бы в ужас. На кухне было тихо. За окном серел ранний рассвет. Королевский Двор выглядел обманчиво спокойным: снег, деревья, охрана у дальнего прохода, бледный свет над крышами. Роуз стояла босиком у стойки, в огромной футболке Беликова, с мокрыми волосами и чашкой в руках, и впервые за несколько дней чувствовала себя не пациенткой, а просто собой. Разбитой, злой, уставшей — но собой.

Дмитрий появился в дверях почти бесшумно. На нём были тёмные брюки и простая рубашка, волосы слегка растрепались после сна, а взгляд сразу стал слишком внимательным, когда он увидел её у кухни.

— Роза.

— Не начинай.

— Ты должна была разбудить меня.

— Чтобы ты стоял под дверью ванной и контролировал температуру воды?

— Если потребуется.

— Это было бы странно даже для тебя.

Он подошёл ближе, забрал у неё чашку и сделал глоток. Поморщился.

— Это не кофе. Это оружие.

— Значит, мне можно.

— Олендзки убьёт нас обоих.

— Сначала ей придётся пройти мою мать.

— Тогда у неё мало шансов.

Роуз устало улыбнулась и неожиданно сама потянулась к нему. Дмитрий поставил чашку на стол как раз вовремя, потому что в следующую секунду она устроилась у него на коленях, обвив руками за шею. Движение было осторожным, не таким лёгким, как раньше, но всё равно правильным. Его руки легли ей на талию, бережно, не задевая повязок. Несколько мгновений они просто молчали. За окном начинался день, внутри комнаты пахло кофе, чистой тканью и чем-то тихим, почти невозможным после пережитого.

— Ты опять не спала, — сказал Дмитрий.

— Спала. Просто плохо.

— Кошмары?

— Да.

— Те же?

Роуз кивнула. Рассказывать подробно не хотелось. Не сейчас, не в это утро, где она сидела рядом с ним и могла чувствовать тепло его рук.

— Они пройдут, — произнёс Беликов.

— Ты уверен?

— Нет. Но я буду рядом, пока они не станут слабее.

Горло неожиданно сжало. Роуз опустила взгляд на его рубашку, разглаживая пальцами складку ткани.

— Ты слишком хорошо умеешь говорить правильные вещи.

— Обычно ты обвиняешь меня в занудстве.

— Это тоже правильная вещь.

Он чуть улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Мужчина смотрел на неё так, будто давно принял решение и теперь искал не смелость, а момент. Роуз почувствовала это раньше, чем он заговорил. Тело ещё было слабым, мысли — спутанными, мир — опасным, но между ними вдруг возникла тишина другого рода. Не после боя. Не перед угрозой. Перед чем-то важным.

Дмитрий осторожно помог ей пересесть на стул рядом, затем встал. На секунду его рука задержалась на её пальцах. Он выглядел непривычно нервным — не растерянным, нет, Беликов даже нервничал собранно, но Роуз знала его слишком хорошо, чтобы не заметить напряжение в плечах, глубину вдоха, серьёзность взгляда.

— Роза, — начал он.

— Если ты сейчас скажешь, что мне нужно вернуться в постель, я укушу тебя.

— Не это.

— Тогда продолжай.

Он опустил глаза, будто на мгновение собирался с мыслями. Потом посмотрел прямо на неё.

— Я хотел сделать это иначе. Не утром, после кошмаров. Не в комнате при медицинском крыле, где за дверью стоят два стража, а врач может ворваться в любую секунду и прочитать лекцию о постельном режиме. Я думал о правильном моменте. О месте. О словах. О том, как сделать красиво.

Роуз перестала дышать.

Дмитрий медленно опустился на одно колено. Всё вокруг будто стало тише. Даже охрана за дверью, даже далёкие шаги в коридоре, даже её собственная боль. В руках Беликова была небольшая коробочка. Простая, тёмная, почти строгая. Совсем как он. И почему-то именно это едва не разбило её сердце окончательно.

— Но идеального момента в нашей жизни, кажется, не будет, — сказал он низко. — Мы слишком часто живём между боями, приказами, потерями и чужими ожиданиями. Я не хочу ждать ещё одной войны, ещё одного удобного дня, ещё одного «потом». Я уже однажды потерял себя. Потом чуть не потерял тебя. И каждый раз, когда судьба решает проверить нас снова, я понимаю одно и то же.

Он открыл коробочку. Кольцо было тонким, изящным, без ненужной роскоши. Красивое так, что Роуз внезапно захотелось заплакать и рассмеяться одновременно.

— Ты — мой дом, Роза. Не место. Не приказ. Не долг. Ты. Я люблю тебя не потому, что это просто. С тобой никогда не было просто. Я люблю тебя потому, что рядом с тобой я снова стал человеком. И если ты согласишься, я хочу прожить с тобой всё, что нам ещё выпадет. Бои, мир, страх, смех, старость, если нам когда-нибудь настолько повезёт.

Роуз смотрела на него и не могла сразу ответить. Она, которая всегда находила слова даже там, где лучше было молчать. Она, которая шутила перед смертью, спорила с королевами, огрызалась на врачей и бросалась на стригоев с колом в руке. Сейчас все слова исчезли. Осталось только чувство — огромное, невозможное, тёплое, до боли настоящее.

— Розмари Хэзевей, — произнёс Дмитрий. — Станешь ли ты моей женой?

Воздух застыл. Сердце пропустило удар, потом забилось так сильно, что больное ребро возмутилось бы, если бы у неё остались силы обращать на это внимание. Перед глазами вдруг пронеслось всё: Академия, тренировки, запретные взгляды, Сибирь, кровь, возвращение, суд, побег, эта ночь, его руки, удерживающие её на больничной койке, голос, который звал её вернуться. Роуз когда-то смеялась над романтикой, потому что романтика казалась роскошью для людей, у которых есть время. Теперь она поняла, что дело было не во времени. Дело было в человеке, ради которого даже разбитый мир мог стать будущим.

— Да, — прошептала она.

Дмитрий замер, будто даже после её ответа боялся поверить. Роуз сглотнула и повторила громче:

— Да, Беликов. Конечно да.

Он надел кольцо ей на палец. Металл был прохладным, его руки — тёплыми. Роуз посмотрела на тонкий блеск у себя на руке и вдруг поняла, что это не отменяет войны, не лечит раны, не возвращает погибших и не заставляет Наталью Озера исчезнуть. Но это меняет всё равно. Потому что среди страха, крови и долга у неё появилось обещание. Не хрупкая мечта. Не «когда-нибудь». Настоящее обещание, надетое на палец руками мужчины, который видел её худшей, сильнейшей, сломанной, злой, живой — и всё равно выбрал.

Она потянулась к нему, забыв про ребро. Дмитрий успел подхватить её осторожно, но поцелуй всё равно вышел неровным: слишком много эмоций, слишком мало воздуха, слишком много боли и счастья одновременно. Роуз рассмеялась ему в губы, а потом всё-таки всхлипнула, уткнувшись лбом в его плечо.

— Только попробуй передумать, — пробормотала она.

— Никогда.

— Хорошо. Потому что я уже мысленно сказала Лиссе, и если ты сбежишь, тебя найдёт королева.

— Я больше боюсь твоей матери.

— Правильно боишься.

Он тихо рассмеялся — редким, настоящим смехом, который Роуз слышала слишком редко и ценила слишком сильно. За дверью кто-то кашлянул. Потом ещё раз. Очень неловко.

Роуз медленно повернула голову.

— Если это Олендзки, я притворюсь мёртвой.

…

Дверь приоткрылась, и в щель заглянул Эдди Кастиль. Судя по выражению лица, он явно пришёл с докладом, но оказался свидетелем сцены, к которой никакая подготовка стража его не готовила.

— Я… могу зайти позже.

Роуз подняла руку с кольцом.

— Поздно. Ты уже свидетель.

Эдди моргнул. Потом его лицо осветила такая искренняя улыбка, что на мгновение исчезли усталость, ночь, тревога и война.

— Серьёзно?

— Нет, Кастиль, я просто ограбила ювелирный магазин в больничной футболке.

— Поздравляю, — сказал он тихо. — Вас обоих.

За его спиной почти сразу возникла Лисса, потому что, разумеется, связь с Роуз и радость такого масштаба не могли остаться незамеченными. Королева застыла на пороге, увидела кольцо, закрыла рот ладонью, а потом бросилась к подруге так быстро, что Кристиан едва успел поймать её за локоть.

— Осторожно, — напомнил маг огня. — У неё ребро.

— Я знаю! — Лисса уже плакала и смеялась одновременно. — Роуз…

— Только без королевских рыданий на мои швы.

— Замолчи.

Василиса обняла её осторожно, но крепко настолько, насколько позволяли повязки. Роуз прижалась к подруге, чувствуя, как кольцо холодит палец, а сердце почему-то становится легче. Кристиан стоял у двери с видом человека, который пытается сохранить сарказм, но проигрывает собственным чувствам.

— Ну что ж, — произнёс Озера. — Теперь Беликов официально обречён.

— Завидуешь? — спросила Роуз.

— Твоей способности довести любого мужчину до предложения руки и сердца после нападения стригоев? Безусловно.

Дмитрий поднялся рядом с ней, и Кристиан вдруг стал серьёзнее.

— Поздравляю, — сказал морой огня. — Правда.

Беликов кивнул.

— Спасибо.

Адриан появился последним. Он остановился на пороге, увидел кольцо, и на лице наследника Ивашковых на секунду мелькнула старая боль — быстрая, честная, почти незаметная. Роуз заметила. Конечно, заметила. Но следом он улыбнулся. Не своей обычной блестящей улыбкой для публики, а усталой, немного кривой, настоящей.

— Ну наконец-то, — сказал Адриан. — А то вся эта запретная любовь уже требовала приличного финала.

— Адриан… — тихо произнесла Роуз.

Он поднял руку, останавливая её.

— Не надо. Сегодня хороший день. Не порть его извинениями.

Она кивнула. В горле снова стало тесно.

Эйб и Джанин появились через несколько минут, привлечённые шумом, связью, слухами или собственной родительской паранойей. Эйб посмотрел на кольцо, потом на Дмитрия, потом на дочь.

— Русский, значит, всё-таки решил рискнуть жизнью официально.

— Папа.

— Что? Я одобряю. Просто формулирую в семейном стиле.

Джанин молчала дольше. Она смотрела на кольцо, на лицо Роуз, на Беликова. Потом подошла к Дмитрию так близко, что даже Кристиан перестал улыбаться.

— Если причинишь ей боль, — сказала она ровно, — стригои покажутся тебе мягким вариантом.

— Мама!

Дмитрий не отвёл взгляда.

— Я знаю.

Джанин несколько секунд изучала его лицо, затем кивнула. Это было не благословение в привычном смысле. Скорее признание: она верила, что он понимает цену обещания.

Эйб вздохнул.

— Я хотел добавить что-нибудь угрожающее, но Джанин забрала лучшую часть.

— Можешь оплатить свадьбу, — предложила Роуз.

— Вот это моя дочь.

Смех получился неровным, уставшим, но настоящим. И на несколько минут комната перестала быть частью разрушенного Двора. Там были не отчёты, не стригои, не Наталья Озера, не камеры, не погибшие списки. Там была семья — странная, собранная из крови, клятв, дружбы, ошибок, боли и любви. Лисса держала руку Роуз так, будто боялась снова отпустить. Дмитрий стоял рядом, спокойный и тёплый. Кристиан ворчал, но улыбался глазами. Эдди выглядел так, словно готов охранять это счастье лично от всего мира. Адриан молчал у окна, и его тишина была грустной, но не злой. Джанин и Эйб обменялись взглядами родителей, которые понимают: ребёнок вырос не тогда, когда перестал нуждаться в защите, а когда выбрал, с кем будет встречать следующий удар.

А следующий удар обязательно будет. Роуз знала это. Все знали. Наталья Озера не исчезла. Стригои отступили, но не были уничтожены полностью. Кто-то помог им пройти к сердцу моройского мира, и этот кто-то всё ещё мог находиться рядом. Предложение Дмитрия не отменяло угрозу. Не закрывало раны. Не возвращало погибших. Но оно становилось точкой опоры в мире, который снова пытался перевернуться.

…

Когда Олендзки наконец ворвалась в апартаменты и обнаружила в комнате слишком много людей, кофе, подозрительно бодрую пациентку и свежее обручальное кольцо, её лицо стало таким выразительным, что даже Альберта, появившаяся следом, не сразу решилась говорить.

— Я оставила вас на один час, — сказала врач. — На один. Час.

Роуз невинно подняла руку с кольцом.

— У меня уважительная причина для эмоционального возбуждения.

Олендзки посмотрела на Дмитрия.

— Страж Беликов, я ожидала от вас большего благоразумия.

— Я тоже, — тихо сказал Кристиан.

— Молчать, Озера, — одновременно произнесли Лисса и Роуз.

Доктор закрыла глаза, словно считала до десяти. Возможно, до ста.

— Все вышли. Пациентка ложится. Жених, если это слово теперь официально применимо, остаётся только при условии, что проследит за соблюдением режима, а не будет способствовать дальнейшим потрясениям.

— Да, доктор, — ответил Дмитрий с совершенно серьёзным лицом.

Роуз посмотрела на него с подозрением.

— Ты слишком быстро сдался.

— Тактика.

— Предательская тактика.

— Эффективная.

Лисса снова засмеялась. И этот смех, живой и светлый, на мгновение оказался сильнее всех теней.

…

Позже, когда комната опустела, кофе был конфискован, а Роуз снова уложили под одеяло, она лежала рядом с Дмитрием и смотрела на кольцо. Металл тихо блестел в сером утреннем свете. За дверью стояла охрана. Где-то во Дворе продолжали искать предателей. В кабинетах составляли планы. В морге готовили тела погибших к прощанию. В убежище Джиллиан, возможно, уже спрашивала, почему взрослые говорят тише обычного. Мир оставался опасным, несправедливым и слишком хрупким.

Но теперь у Розмари Хэзевей было обещание. Не спасение от боли. Не гарантия счастливого конца. Просто человек рядом, который выбрал её не вопреки крови на снегу, а вместе с ней. С её шрамами, яростью, долгом, страхами, кошмарами и невозможной привычкой бросаться туда, где опаснее всего.

Дмитрий взял её руку и осторожно коснулся кольца большим пальцем.

— Жалеешь? — спросил он тихо.

Роуз повернула голову.

— О том, что согласилась?

— Да.

— Беликов, я ранена, измучена, под лекарствами и всё равно в здравом уме настолько, чтобы понимать: это лучшее решение в моей жизни.

Его взгляд смягчился.

— Хорошо.

— А ты?

— Нет.

— Даже с учётом моей матери, Лиссы, стригоев, Таши, Олендзки и того факта, что я ужасный пациент?

— Особенно с учётом этого.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

…

За окном Королевский Двор просыпался после самой страшной ночи за последние годы. Впереди были расследование, похороны, новые удары, страх за Джилл, гнев Василисы, охота на Наталью Озера и слишком много вопросов, на которые пока не существовало ответов. Но в этой комнате, в короткой паузе между прошлой битвой и будущей, Роуз позволила себе поверить: жизнь не только забирает. Иногда, даже после крови, боли и кошмаров, она всё-таки отдаёт чудо. И это чудо теперь тихо блестело на её пальце.

Глава 3. Решение Совета.

Утро началось с того, что пришлось надеть мундир. Слишком плотная ткань легла на плечи Розмари Хэзевей почти непривычной тяжестью, хотя когда-то форма казалась ей второй кожей. После больничных рубашек, бинтов, запретов Олендзки и бесконечных проверок пульса парадный мундир стража ощущался не просто одеждой, а заявлением: она снова стоит на ногах. Не полностью восстановилась, не стала прежней за одну ночь, не перестала чувствовать боль под рёбрами при неудачном вдохе, но уже не лежала под белым одеялом, пока другие решали её судьбу. И это было важнее любого врачебного недовольства.

Роуз стояла перед зеркалом и смотрела на отражение так, будто перед ней была чужая девушка. Волосы лежали гладко, лицо почти не выдавало бессонных ночей, кошмаров и недавней слабости. Почти. Тот, кто знал её недостаточно хорошо, увидел бы собранную стражницу с прямой спиной, холодным взглядом и формой, подогнанной идеально. Дмитрий Беликов видел больше. Он стоял за её спиной, застёгивая последние элементы собственного мундира, и его движения были точными, спокойными, отточенными годами службы. Внешне он казался воплощением выдержки. Но Роуз давно научилась читать едва заметные признаки: чуть жёстче линия плеч, чуть дольше пауза перед вдохом, пальцы на ткани задерживаются на долю секунды сильнее, чем нужно. Её жених нервничал. Не из-за Совета как такового — заседания, приказы и политические игры были для него куда менее страшны, чем потеря контроля над тем, что касалось её.

…

В комнате было тихо. За дверью ждали стражи, в коридорах Королевского Двора уже кипела жизнь, но здесь время будто ненадолго замедлилось. Розмари подняла левую руку и коснулась кольца на безымянном пальце. Металл был прохладным, лёгким, почти невесомым, но вместе с тем казался тяжелее любого оружия. Кольцо не мешало держать кол, не цеплялось за ткань, не привлекало лишнего внимания, если не смотреть специально. И всё же она чувствовала его постоянно. Как обещание. Как доказательство, что после крови на снегу, после лазарета, после кошмаров и новостей о Наталье Озера жизнь всё-таки сумела пробиться сквозь страх.

Дмитрий заметил её жест в отражении. На мгновение его взгляд смягчился. Он подошёл ближе и положил ладони ей на плечи, бережно, без давления, но с той уверенной силой, которая всегда возвращала Роуз к земле.

— Ты справишься, — сказал Беликов спокойно.

Тревога внутри будто стала тише. Не исчезла, нет. Просто перестала рвать грудь изнутри.

— Мы справимся, — поправила Хэзевей.

Она посмотрела в зеркало. Двое стражей. Двое людей, которые выживали там, где другие погибали. Двое влюблённых, слишком долго прятавших чувство за долгом, правилами и страхом потерять друг друга. Скоро им предстояло стать чем-то большим, чем просто бойцами и невестой с женихом. Если Совет примет решение, о котором говорили последние дни, изменится не только их личная жизнь. Изменится будущее дампиров, которые ещё только учились держать оружие, и тех, кто уже умел умирать за мороев раньше, чем получал право выбирать собственную службу.

— Олендзки сказала, что тебе нельзя долго стоять, — напомнил Дмитрий.

— Олендзки сказала, что мне нельзя почти всё.

— Потому что ты почти всё пытаешься делать раньше времени.

— А если я скажу, что заседание Совета — часть лечебной прогулки?

— Тогда я скажу, что ты плохо врёшь.

— Обидно. Я думала, после всех наших приключений мой уровень лжи вырос.

Он чуть наклонился к ней, и в отражении их взгляды встретились.

— Ты хорошо врёшь другим. Не мне.

На это у Роуз не нашлось быстрого ответа. С Дмитрием так часто случалось: одно спокойное замечание выбивало из неё весь привычный сарказм. Она отвернулась от зеркала и поправила манжет, стараясь не показать, что слова попали слишком точно.

— Совет будет неприятным, — сказала она.

— Да.

— Кто-то обязательно заявит, что восемнадцатилетние дампиры слишком молоды для службы.

— Заявят.

— Кто-то скажет, что я исключение, а не доказательство.

— Скажут.

— И мне придётся сидеть спокойно, пока старейшины будут рассуждать о том, что лучше для нас, будто половина из них хоть раз держала линию против стригоев.

— Придётся.

Роуз медленно повернула голову.

— Ты вообще собираешься меня успокаивать?

— Я уже это делаю.

— Странный метод.

— Работает.

Она хотела возразить, но поймала себя на том, что правда стала спокойнее. Не потому что страх ушёл. Потому что Дмитрий не пытался его обесценить. Он не говорил, что всё будет просто, что Совет обязательно поступит разумно, что никто не скажет ничего глупого. Он просто стоял рядом и принимал реальность такой, какой она была: неудобной, опасной, полной людей, которым иногда требовалось напомнить очевидное.

…

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — сказал Беликов.

На пороге появилась Альберта. Начальница охраны стояла прямо, как стрела, в парадном мундире, с лицом, которое не обещало никому мягкого утра. После нападения она выглядела ещё строже обычного. Казалось, Королевский Двор мог снова обрушиться, а эта женщина всё равно будет отдавать приказы с тем же сухим спокойствием.

— Совет собрался, — коротко сказала она. — Осталось дождаться вас.

Роуз глубоко вдохнула. Ребро отозвалось тупой болью, но стражница не позволила лицу измениться.

— Значит, пора.

Альберта оглядела её с головы до ног. Взгляд задержался на кольце, потом вернулся к лицу.

— Держитесь рядом с Беликовым. Если станет плохо — выходите.

— Я выгляжу настолько ужасно?

— Вы выглядите как человек, который считает упрямство заменой лечению.

Дмитрий едва заметно поднял бровь.

— Я говорил то же самое.

— Вы оба невероятно полезны для моего настроения, — пробормотала Роуз.

Альберта не улыбнулась, но уголок её губ дрогнул.

— Тогда идёмте. Сегодня нам понадобится вся ваша язвительность. Желательно направленная в правильную сторону.

***

Коридоры Двора встретили их приглушённым шумом. После атаки охрана была усилена почти вдвое: у каждого поворота стояли стражи, возле оконных галерей дежурили дополнительные пары, а у переходов к административному крылу проверяли пропуска даже у тех, чьи лица знали годами. Роуз чувствовала взгляды. Некоторые были сочувствующими, некоторые — уважительными, некоторые — раздражающе любопытными. После нападения она снова стала символом, хотя меньше всего хотела им быть. Раненая стражница, ради которой королева вернулась во Двор. Невеста Беликова. Возможная цель Натальи Озера. Удобная тема для шёпота в коридорах.

Дмитрий шёл рядом, не касаясь её без необходимости, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Альберта двигалась чуть впереди. У дверей зала заседаний стоял Эдди Кастиль. Молодой страж выглядел собранным, но усталость под глазами говорила о том, что последние дни он спал не больше Лиссы. При виде Роуз его лицо на мгновение смягчилось.

— Готова? — спросил он.

— Нет.

Эдди моргнул, а потом почти улыбнулся.

— Честный ответ.

— Я решила попробовать новую стратегию. Смущать людей правдой.

— Тогда Совет обречён.

— Надеюсь.

Тяжёлые створки открылись.

***

Зал заседаний оказался почти полон. Высокие окна закрывали плотные шторы, и рассеянный свет ложился на лица присутствующих, делая их строже и старше. Воздух звенел от несказанных слов, скрытых решений и напряжения, которое всегда возникало там, где политика сталкивалась с кровью. В центре сидела Василиса Драгомир. Светловолосая королева держалась прямо, на троне, который когда-то казался для неё слишком большим, а теперь — пугающе естественным. По правую руку от неё находился Кристиан Озера. Морой огня выглядел привычно насмешливым, но внимательные глаза выдавали готовность сорваться с места при первом намёке на угрозу. По левую сторону оставили место для Роуз. Чуть позади расположились Джанин Хэзевей и Эйб Мазур. Мать-страж — в парадном мундире, суровая и собранная; отец — в безупречном костюме, с внимательным прищуром человека, который привык видеть людей насквозь и не особенно верил официальным улыбкам.

Представителей кланов было много. Старейшины, советники, люди, пережившие слишком много интриг и слишком мало настоящих сражений. В стороне разместились Альберта, Ганс и Эдди — так, чтобы оставаться частью обсуждения и одновременно контролировать зал. Даже Джиллиан Мастрано-Драгомир присутствовала. Юная моройка сидела ровно, с упрямым выражением лица, которое Роуз знала слишком хорошо: так выглядели те, кто уже решил не показывать страх, даже если он есть.

Хэзевей опустилась на своё место рядом с королевой. Лисса едва заметно коснулась её руки под столом — коротко, быстро, почти незаметно для остальных. Роуз ответила таким же сжатием пальцев. С другой стороны Дмитрий занял место ближе к Альберте и Кристиану. Беликов казался воплощением спокойствия, но стражница давно была слишком хорошо знакома с каждым изгибом его лица. Под маской хладнокровия звенело напряжение.

— Все в сборе, — произнесла Василиса. — Можно начинать.

Стражи у дверей синхронно прикрыли тяжёлые створки. Тишина стала плотной, почти осязаемой.

Первым слово взял Ганс. Он поднялся, положил перед собой папку и посмотрел на королеву.

— Ваше Величество, предварительный доклад по нападению завершён. Полный отчёт будет представлен после допроса задержанных и проверки всех каналов доступа. На данный момент подтверждено: атака была скоординированной, маршрут прорыва рассчитан заранее, внутренние схемы Двора использовались для обхода охраны.

В зале прошёл глухой ропот.

— Сколько стригоев участвовало в нападении? — спросил один из старейшин.

— По оценкам патрулей — около трёх сотен, — ответила Альберта. — Уничтожено почти две сотни. Остальные отступили через северный и восточный коридоры. Мы проверяем, почему часть постов связи не передала сигнал вовремя.

— Почему это вообще стало возможным? — резко бросила женщина из клана Дроздовых. — Королевский Двор должен быть самым защищённым местом в нашем мире.

Джанин подняла взгляд.

— Он был защищён. Против обычной атаки. Не против предательства изнутри и заранее подготовленного отключения систем.

Слово «предательство» ударило по залу сильнее любого крика. Кристиан наклонился к Лиссе, но сказал достаточно громко, чтобы услышали ближайшие:

— Наконец-то кто-то произнёс это вслух.

Королева не повернулась к нему, но Роуз заметила, как дрогнули её пальцы на подлокотнике.

— Перейдём к Наталье Озера, — сказала Василиса ровно. — Есть подтверждение её участия?

Ганс обменялся взглядом с Альбертой. Ответил Эдди:

— Прямого задержания нет. Но есть показания двух стражей, которые видели женщину, похожую на Наталью, у северного технического прохода незадолго до отключения камер. Дополнительно: следы доступа к архивным схемам, подкупленный техник, исчезнувший в ночь нападения, и данные о срыве её транспортировки три недели назад.

Кристиан стал неподвижным. Его лицо не изменилось почти никак, но Роуз увидела, как напряглась линия челюсти. Наталья была его тётей. Предательницей, убийцей, одержимой женщиной, которая разрушила слишком много жизней, но всё равно носила фамилию Озера. Семейная кровь в их мире редко была простой вещью.

— Она покинула территорию? — спросил Дмитрий.

Голос Беликова прозвучал спокойно, но в нём было что-то такое, от чего один из советников невольно опустил взгляд.

— Да, — ответил Эдди. — По предварительным данным, Наталья пересекла внешний периметр через северный коридор. Дальше след обрывается. Мы считаем, что ей помогли.

— Куда она могла направиться? — спросила Лисса.

— Вероятнее всего — в Восточную Европу, — вмешался Ганс. — У неё могли остаться старые связи через сторонников Озера и тех, кто был недоволен вашим восхождением на престол.

— Или через тех, кто считает, что Роуз Хэзевей стала слишком большим символом, — добавил Эйб.

Несколько лиц повернулись к нему. Мазур сидел спокойно, почти лениво, но голос его был опасно мягким.

— Не стоит делать вид, что мы обсуждаем только побег одной преступницы. Наталья Озера знала, куда ударить. По Двору. По королеве. По стражам. По моей дочери. И если в этой комнате кто-то думает, что личная месть не может быть политическим оружием, значит, он плохо изучал историю.

Роуз почувствовала, как внутри поднимается холод. Ночной кошмар снова вспыхнул в памяти: лес, красные глаза, лица друзей, искажённые смертью. Она заставила себя сидеть прямо. Сейчас нельзя было показать слабость. Не перед Советом. Не перед теми, кто и так сомневался, что раненная дампирка должна присутствовать на заседании.

— В регионы предполагаемого перемещения будут направлены лучшие поисковые группы, — сказала Альберта. — Маршруты под контролем. Связи Озера проверяются. Все, кто имел доступ к схемам Двора за последний год, будут допрошены повторно.

Один из старейшин недовольно нахмурился.

— Повторно? Это затронет представителей семей?

— Это затронет всех, — ответила начальница охраны. — Стригои вошли в Королевский Двор не через легенды и слухи. Им кто-то помог. Пока мы не найдём этого человека или людей, привилегии не имеют значения.

Василиса посмотрела на зал. Теперь в ней не было испуганной девушки из больничной палаты. Перед ними сидела королева.

— Я поддерживаю распоряжение начальницы охраны. Все проверки будут проведены без исключений. Любая попытка скрыть информацию будет рассматриваться как угроза безопасности короны.

Ропот возник снова, но уже тише. Роуз невольно почувствовала гордость. Лисса всё ещё была бледной, уставшей, слишком молодой для этой тяжести, но уже умела держать зал так, что даже старшие кланы вынуждены были слушать.

…

После обсуждения поисков Натальи Совет перешёл к вопросам восстановления Двора, компенсаций семьям погибших, усиления охраны Джиллиан и изменений в маршрутах сопровождения королевы. Протокольные речи сменяли одна другую. Сухие формулировки пытались прикрыть то, что на самом деле было болью, страхом и отчаянной попыткой успеть до следующего удара. Роуз чувствовала, как усталость медленно добирается до неё. Спина ныла, ребро тянуло, под мундиром повязки раздражали кожу. Но она не позволяла себе поёрзать. Дмитрий иногда бросал на неё короткие взгляды. Не тревожные для посторонних, но Розмари знала: он уже понял, что ей больно.

И вот прозвучало то, ради чего многие пришли на заседание на самом деле.

— Переходим к вопросу возрастного ценза для дампиров, — объявила Василиса.

Тишина стала иной. Более плотной, тяжёлой. Даже те, кто до этого шептался, замолчали.

Альберта поднялась первой.

— Мы все понимаем, что два дополнительных года обучения не являются гарантией безопасности, — произнесла она. — Иногда они дают пользу. Иногда становятся потерей готовых бойцов, которым уже приходилось сражаться наравне со взрослыми стражами. Последние события показали: угроза больше не ждёт, пока наши ученики достигнут удобного возраста.

— Речь идёт о восемнадцатилетних, — резко сказал старейшина из дальнего ряда. — О юношах и девушках, которые едва вышли из Академии.

— Речь идёт о дампирах, которых с детства готовят к защите мороев, — ответила Джанин. — О тех, кто уже умеет сражаться, но при этом лишается права служить, если Совет решит, что ему спокойнее держать их ещё два года под наблюдением.

— Право служить? — холодно переспросила женщина из клана Бадика. — Или обязанность умирать раньше?

Роуз сжала пальцы на колене. Вопрос был неприятным не потому, что звучал враждебно. А потому что в нём была правда. Их мир всегда умел красиво называть жертву долгом. Слишком часто дампиры получали не выбор, а заранее написанную судьбу.

Беликов поднялся. Он не делал резких движений, не повышал голос, не пытался давить эмоцией. И именно поэтому зал слушал.

— Служба с восемнадцати не должна означать принуждение, — сказал Дмитрий. — Она должна означать право. Право для тех, кто готов, кто прошёл подготовку, кто получил рекомендации наставников и командиров. Мы не обсуждаем отправку неподготовленных детей в бой. Мы обсуждаем возможность признать тех, кто уже стал бойцом.

— Восемнадцать лет — слишком рано для такой ответственности, — возразил другой советник.

— Стригои не спрашивают возраст, — тихо сказала Роуз.

Все взгляды обратились к ней. Она не планировала говорить так рано, но слова уже прозвучали. Отступать было поздно.

— Стригои не смотрят на документы, не ждут официального допуска и не дают нам два дополнительных года на то, чтобы стать морально готовыми. Мейсон был юным. Эдди был юным. Я была юной. Это не помешало врагу прийти за нами. Разница только в том, были ли мы достаточно подготовлены, чтобы выжить.

В зале стало совсем тихо. Имя Мейсона повисло между людьми, как незаживший шрам.

Джанин посмотрела на дочь, и в её глазах мелькнуло не одобрение даже, а понимание. Суровое, болезненное, материнское.

— Моя дочь рисковала жизнью не единожды до двадцати, — сказала она. — И не потому, что кто-то романтизировал юный героизм. Потому что обстоятельства не оставили выбора. Если бы её подготовка была слабее, мы бы сейчас обсуждали не закон, а ещё одно имя в списке погибших.

— Хэзевей — исключение, — сказал старейшина.

— Нет, — вмешался Эдди. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Она пример того, что происходит, когда угроза приходит раньше, чем система готова признать реальность. В Академии есть выпускники, которые сильнее некоторых действующих стражей. Есть и те, кому нужно больше времени. Поэтому решение должно принимать командование и наставники, а не только дата рождения.

Кристиан откинулся на спинку кресла.

— Удивительно разумная мысль. Надо будет записать.

Эдди бросил на него сухой взгляд.

— Рад, что вы оценили.

Лисса едва заметно сжала губы, чтобы не улыбнуться. Но обсуждение быстро вернулось к жёсткому тону. Одни говорили о праве дампиров самим выбирать службу. Другие — о риске ранних потерь. Кто-то вспоминал погибших у Двора. Кто-то предупреждал, что нехватка стражей станет катастрофой, если стригои продолжат действовать такими группами. Кто-то пытался свести вопрос к политике, кто-то — к морали, а кто-то явно боялся признать, что старая система дала трещину.

Эйб поднялся не сразу. Дождался, пока зал устанет от собственных аргументов, поправил манжеты и посмотрел на присутствующих с почти вежливой улыбкой.

— Многие из нас хотят жить в мире, где дети не держат оружие, — сказал он. — Это благородное желание. Красивое. Даже трогательное. Но бесполезное, если оно не имеет отношения к реальности. Мы живём в мире, где моя дочь в девятнадцать была готова умереть ради вашей безопасности. Где юные дампиры зачастую видят смерть раньше, чем получают право на нормальную жизнь. Если вы действительно хотите защитить их, дайте им не иллюзию детства, а качественную подготовку, честный выбор и командиров, которые будут отвечать за решение допустить их к службе.

— Вы предлагаете отправлять их на смерть добровольно? — спросила женщина из Совета.

Улыбка Мазура исчезла.

— Я предлагаю перестать притворяться, что сейчас они не умирают. Разница в том, будут ли они встречать опасность с правом, подготовкой и уважением — или в положении тех, кому взрослые слишком поздно разрешили быть взрослыми.

Роуз впервые за всё заседание почувствовала, что зал сдвинулся. Не полностью. Но тон изменился. Слова противников стали осторожнее, сторонников — громче. Альберта предложила конкретную формулировку: возвращение права начинать службу с восемнадцати при обязательной аттестации, рекомендации наставников, психологической оценке после серьёзных боевых столкновений и возможности продлить обучение для тех, кто не готов. Это уже звучало не как лозунг, а как система. Именно это было нужно.

Голосование назначили почти сразу. Поднятые руки, короткие отметки секретаря, напряжённая пауза. Роуз поймала взгляд Дмитрия. Он стоял спокойно, но глаза были сосредоточенными и тёплыми. Что бы ни решил Совет, они уже сказали главное. Но всё равно хотелось победить. Не ради гордости. Ради тех, кто придёт после. Секретарь поднялся.

— Большинство «за».

Василиса закрыла папку и посмотрела на зал.

— Возрастной ценз возвращается к прежней норме. Дампиры получают право начинать службу с восемнадцати лет при обязательном подтверждении готовности командованием и наставниками. Решение вступает в силу после утверждения протокола.

На секунду Роуз просто сидела неподвижно. Потом медленно выдохнула. Облегчение прошло по телу слабой волной, почти болезненной. Это было не идеальное решение. Идеальных в их мире почти не существовало. Но это было честнее, чем прежняя попытка защитить молодых дампиров от реальности бумажным запретом.

…

Совет завершился не сразу. Были дополнительные вопросы, уточнения протокола, недовольные замечания и официальные фразы, которые звучали так сухо, будто не касались жизней. Но главное уже произошло. Когда заседание наконец закрыли, морои стали подниматься с мест, тихо обсуждая услышанное. Кто-то бросал в сторону Роуз взгляды — одобрительные, раздражённые, любопытные. Она чувствовала себя так, будто на мундире у неё висела яркая табличка: «та самая Хэзевей, которая снова оказалась в центре истории».

Лисса повернулась к ней почти сразу. В глазах королевы появился знакомый заговорщический огонёк — тот самый, который пережил Академию, бегство, суд, корону и все попытки сделать Василису исключительно серьёзной.

— Ну? — протянула она тихо, но так, чтобы ближайшие услышали. — Когда вы собирались сказать нам?

Роуз изобразила полное непонимание.

— Сказать что?

— Роуз.

— Я ранена. Мне нельзя переживать стресс. Формулируй мягче.

Кристиан наклонился через подлокотник, скользнув взглядом к её руке.

— Кольцо на пальце — не самый незаметный способ хранить тайну, Хэзевей.

— Может, я решила прикинуться солидной дамой.

— Тогда начни с меньшего. Например, не угрожай врачам побегом из лазарета.

Лисса всплеснула руками.

— Вы обручены?

Розмари на долю секунды замялась. Странно — она не боялась стригоев так сильно, как этого простого вопроса вслух. В памяти вспыхнуло утро: Дмитрий на одном колене, маленькая коробочка, его голос, тихий и серьёзный, кольцо, ставшее обещанием. Если сказать сейчас, при всех, мир снова изменится. Она станет не просто Роуз Хэзевей, стражницей королевы, вечной нарушительницей правил, целью Натальи Озера. Она станет невестой. И эта мысль пугала почти так же, как радовала.

— Да, — сказала она наконец. — Мы помолвлены.

Лисса закрыла рот ладонью. На глазах у королевы выступили слёзы, но улыбка была такой светлой, что Роуз невольно смягчилась.

— Я знала, — прошептала Василиса. — То есть не знала, но чувствовала. Ты вчера была слишком… счастливая.

— Ужасное обвинение.

— Совершенно справедливое, — сказал Кристиан. — К тому же Беликов смотрел так, будто готов одновременно жениться и убить любого, кто помешает церемонии.

Дмитрий, подошедший ближе, спокойно посмотрел на мороя огня.

— Только если будет причина.

— Вот. Романтика.

Эдди, стоявший рядом с Альбертой, улыбался так искренне, что Роуз стало теплее. Он уже видел кольцо утром, но теперь, когда новость прозвучала официально, радость на его лице стала почти мальчишеской.

— Поздравляю, — сказал Кастиль. — Ещё раз.

— Спасибо, Эдди.

Джилл, до этого сидевшая очень прямо и старательно изображавшая взрослую участницу Совета, вскочила с места так быстро, что один из стражей у стены напрягся.

— Правда? Вы правда поженитесь?

— Кажется, да, — ответила Роуз.

— Это будет невероятно! Лисса, можно я помогу с подготовкой? Ну, если Роуз разрешит. Или если не разрешит, но потом смирится.

— Я всё слышу, — предупредила Хэзевей.

Кристиан прищурился.

— Джилл быстро учится политике. Сначала создать коалицию, потом поставить Роуз перед фактом.

— Я горжусь, — сухо сказала Лисса.

Джанин и Эйб подошли чуть позже. Мать Роуз, кажется, уже знала достаточно, чтобы не удивляться, но всё равно посмотрела на кольцо так, будто проверяла, не является ли оно очередной угрозой безопасности. Мазур выглядел куда более довольным.

— Ну что ж, — сказал он. — Официально? Или пока в стадии «мы хотели скрыть это от всех, но забыли про кольцо»?

— Папа, — протянула Роуз.

— Что? Я просто уточняю уровень секретности.

Джанин посмотрела на Дмитрия.

— Ты понимаешь, что это не просто красивый жест?

— Да, — ответил Беликов.

— Она сложный человек.

— Мама!

— Что? Это правда.

— Я знаю, — сказал Дмитрий, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Именно её я люблю.

Роуз внезапно забыла, как дышать. Лисса прижала ладонь к груди, Кристиан закатил глаза, но на этот раз не стал портить момент. Эйб улыбнулся так широко, будто только что заключил особенно выгодную сделку.

— Хороший ответ, — признал Мазур. — Не идеальный. Но хороший.

— А идеальный? — спросил Кристиан.

— Идеальный включал бы обещание пережить семейный ужин с Джанин, мной и всеми возможными угрозами в адрес жениха.

Дмитрий кивнул.

— Я готов.

— Смело, — пробормотал Озера. — Безрассудно, но смело.

Альберта, наблюдавшая за сценой с выражением строгого терпения, наконец вмешалась:

— Поздравления — это прекрасно. Но зал заседаний всё ещё не место для семейного приёма. Роуз нужно отдохнуть.

— Альберта, только не вы, — вздохнула Хэзевей. — Я думала, после сегодняшнего голосования вы будете на моей стороне.

— Я на вашей стороне. Поэтому хочу, чтобы вы не упали перед половиной Совета.

Аргумент был неприятно убедительным. Роуз уже чувствовала, как усталость тянет вниз. Мундир, стояние, напряжение, выступление — всё это требовало сил, которых после ран ещё не было в достатке. Дмитрий заметил это и мягко коснулся её локтя.

— Пойдём.

— Я могу идти сама.

— Я знаю.

— Но ты всё равно будешь рядом?

— Да.

— Хорошо. Только без вида, будто я сейчас рассыплюсь.

— Постараюсь.

— Ненавижу это слово.

— Я знаю.

Лисса обняла подругу осторожно, помня о ребре.

— Мы поговорим позже. О свадьбе. О платье. О дате. О том, что я буду подружкой невесты.

— Кто сказал, что будет подружка невесты?

Василиса отстранилась и посмотрела на неё так, будто Роуз сказала нечто совершенно абсурдное.

— Я королева. Я сказала.

— Вот как власть портит людей.

— Смирись.

Кристиан склонился к Дмитрию.

— Мой совет: не спорь с ними, когда они начнут обсуждать цветы. Просто кивай. Иногда говори «как скажешь». Это сохраняет жизнь.

— Ты уже проходил это? — спросил Беликов.

— Я живу рядом с Лиссой. Каждый день — подготовка к политическому и эмоциональному выживанию.

— Я всё слышу, — сказала Василиса.

— Я на это и рассчитывал.

Когда королевская пара отошла к Джилл, а Эдди снова занял место рядом с ними, зал стал постепенно пустеть. Роуз прислонилась к холодной стене в боковом коридоре и наконец позволила себе выдохнуть так, будто только что отбегала десять кругов вокруг Академии. Дмитрий остановился рядом, не задавая лишних вопросов. Его пальцы нашли её руку — твёрдо, уверенно, с той осторожностью, с которой он держал оружие. Роуз не отдёрнула ладонь. Наоборот, крепче сжала его пальцы.

— Тайна раскрыта, — пробормотала она. — Осталось дождаться газет с заголовком: «Кровавый клинок и Бог боя официально сказали «да».

— Очень длинный заголовок, — заметил Беликов.

— Журналисты справятся. Они всегда находят способ испортить жизнь красиво.

— Ты в порядке?

Роуз помолчала. Можно было ответить привычное «да», но после всего, что случилось, ложь казалась слишком утомительной.

— Не совсем.

Дмитрий повернулся к ней полностью. В коридоре было почти пусто, только вдалеке переговаривались стражи. За закрытыми дверями Совета всё ещё звучали приглушённые голоса, но здесь они будто оказались в отдельном пузыре.

— Боль?

— Немного. Но не только.

Он не торопил. Просто ждал. В этом тоже была его сила: Дмитрий умел молчать так, что рядом с ним хотелось говорить правду.

— Всё это, — Роуз подняла руку с кольцом, потом кивнула в сторону зала, где ещё недавно обсуждали службу, смерть, Наталью и будущее дампиров. — Помолвка. Совет. Возрастной ценз. То, что я снова оказалась в центре какой-то катастрофы. Это будто новый уровень игры, а инструкцию никто не выдал.

— Инструкции редко помогают.

— Говорит человек, который наверняка читал учебники по боевой тактике вместо сказок на ночь.

— Сказки тоже бывают полезны.

— О да. Особенно те, где все не умирают.

Он мягко провёл пальцем по её ладони, рядом с кольцом.

— Ты боишься свадьбы?

— Я боюсь не свадьбы. Хотя мысль о том, что Лисса и Джилл могут получить доступ к цветам, платьям и приглашениям, тоже пугает. Я боюсь того, что будет после.

— После?

— Да. Быть стражем я понимаю. Драться понимаю. Спасать кого-то, бросаться в опасность, принимать дурацкие решения под давлением — в этом я почти профессионал. Но быть женой? Быть счастливой? Строить жизнь, а не просто выживать? Вдруг я всё сломаю?

Дмитрий слушал очень внимательно. Не перебивал. Не улыбался снисходительно. Не говорил, что страх глупый. За это Роуз любила его ещё сильнее, хотя иногда такая серьёзность выбивала почву из-под ног.

— Ты уже ломала многое, — сказал он наконец. — Правила. Ожидания. То, что другие считали неизменным. Но не нас.

Горло у неё сжалось.

— Иногда мне кажется, что мы умеем только проходить через огонь. Что если однажды станет тихо, мы просто не будем знать, что делать.

— Тогда будем учиться.

— Просто так?

— Да.

— Ты говоришь это так, будто счастье — боевой навык.

— Возможно, для нас так и есть.

Роуз неожиданно рассмеялась. Смех был тихим и быстро оборвался из-за ребра, но всё равно стал настоящим.

— Ты понимаешь, насколько это печально?

— Понимаю.

— И всё равно звучит логично.

— Мы уже учились всему вместе, — сказал Дмитрий. — Доверять. Возвращаться. Прощать. Жить после того, что должно было нас уничтожить. Значит, научимся и этому.

Она уткнулась лбом ему в грудь. Через ткань мундира слышался ровный стук сердца. Этот звук отгонял кошмары лучше любого лекарства. Роуз закрыла глаза и позволила себе на несколько секунд просто стоять рядом, не быть символом, пациенткой, целью, аргументом в Совете или будущей невестой, о которой будут шептаться по Двору. Просто Розмари. Просто рядом с ним.

— Только обещай, — пробормотала она, — если я превращусь в невесту, которая истерит из-за цвета салфеток, ты меня остановишь.

— Ты уже спорила с Лиссой о шрифте на приглашениях.

Роуз подняла голову.

— Это было один раз. И Comic Sans действительно преступление против вкуса.

— Я запомню это показание.

— Не смей использовать его против меня.

— Использую, если начнёшь спорить об оттенке лепестков на арке.

Она толкнула его кулаком в плечо. Дмитрий легко перехватил руку, притянул ближе и коснулся губами её виска.

— Всё будет хорошо, Роза.

— Ты не можешь этого знать.

— Не могу.

— Тогда почему говоришь?

— Потому что я буду рядом. И ты тоже. Этого достаточно, чтобы начать.

Она хотела ответить, но из-за угла показался Эйб. Отец Роуз остановился на расстоянии, оценивающе посмотрел на них двоих и поднял бровь.

— Прерываю важный момент?

— Да, — ответила Хэзевей без стеснения.

— Прекрасно. Значит, я вовремя.

Дмитрий отпустил её руку, но остался рядом. Мазур подошёл ближе, привычно беззаботный на вид, хотя его глаза оставались слишком внимательными.

— Лисса уже обсуждает с Джилл, какой должна быть церемония. Кристиан предлагает огненные инсталляции. Джанин сказала, что если кто-то подожжёт фату, она лично пересмотрит список приглашённых.

Роуз закрыла глаза.

— Мы помолвлены меньше суток.

— Семья, дорогая. Это не болезнь, но симптомы похожи.

— Папа, скажи им, что мы не собираемся устраивать королевскую свадьбу на весь Двор.

— Я могу сказать. Они могут меня проигнорировать. Так обычно работает политика.

— Ты криминальный авторитет. Сделай что-нибудь авторитетное.

Эйб положил руку на сердце.

— Я тронут твоей верой в мои методы, но против Лиссы с планом свадьбы и Джанин с планом безопасности даже я предпочитаю осторожность.

Дмитрий посмотрел на него.

— План безопасности?

— Разумеется. Джанин уже составляет предварительный список угроз для церемонии. Подозреваю, туда вошли стригои, Наталья Озера, ненадёжные поставщики цветов и, возможно, я.

— Последнее справедливо, — сказала Роуз.

— Неблагодарный ребёнок.

Мазур улыбался, но потом стал серьёзнее. Он посмотрел на кольцо на руке дочери, затем на Беликова.

— Я шучу, потому что иначе придётся говорить пафосные вещи, а они плохо сочетаются с моим костюмом.

— Можно не говорить, — быстро сказала Роуз.

— Нельзя. Иногда отцовские обязанности всё-таки догоняют даже меня.

Она напряглась, но Эйб неожиданно говорил мягко:

— Я рад. Не потому что это красиво, романтично или успокоит сплетников. А потому что рядом с ним ты не пытаешься всё время быть сильнее, чем ты есть. Иногда даже позволяешь себе быть живой. Для тебя это почти подвиг.

Роуз сглотнула. Такие слова от отца были опаснее любой шутки.

— Ты сейчас испортишь свой образ.

— Ничего страшного. Я восстановлю его позже угрозами и дорогими ботинками.

Дмитрий слегка склонил голову.

— Я буду беречь её.

Эйб посмотрел на него без улыбки.

— Знаю. Но помни: Розмари не вещь, которую можно спрятать в сейф. Если попытаешься беречь её слишком сильно, она взорвёт сейф, тебя и половину стены.

— Я уже понял.

— Хорошо. Тогда у вас есть шанс.

Отец ушёл так же внезапно, как появился. Роуз некоторое время смотрела ему вслед, потом тихо выдохнула.

— Это было почти благословение?

— Думаю, да.

— У нас странная семья.

— Да.

— Ты можешь ещё сбежать.

— Нет.

— Точно?

— Роза.

Она улыбнулась. Усталость снова накатила волной, и на этот раз скрыть её не удалось. Дмитрий тут же заметил.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Я знаю.

— Пойдём.

— Только не говори Олендзки, что я сама признала это.

— Не скажу.

— И Лиссе не говори.

— Это будет сложнее.

— Предатель.

Он осторожно поддержал её за локоть, и они пошли по коридору к защищённым апартаментам при медицинском крыле. За окнами Королевский Двор жил после страшной ночи: стражи меняли посты, морои спешили по делам, где-то шли ремонтные работы, где-то, вероятно, уже готовили официальные сообщения семьям погибших. Мир не стал безопаснее после одного решения Совета и одной объявленной помолвки. Наталья Озера всё ещё была на свободе. Стригои отступили, но не исчезли. Внутренний предатель мог всё ещё находиться рядом. Возвращённый возрастной ценз даст дампирам право служить раньше, но вместе с этим принесёт новые споры, новые обязанности и новые потери. Роуз понимала всё это слишком ясно.

…

И всё равно, когда они с Дмитрием вошли в комнату, когда дверь закрылась, а шум Двора остался за стенами, она снова посмотрела на кольцо. Тонкий металл блеснул в мягком свете, и сердце стражницы сжалось от странного, почти непривычного чувства. Не от страха. Не от боли. От надежды.

Она всё ещё была стражем. Всё ещё была Хэзевей, которая бросается в опасность, спорит с врачами, раздражает Совет и не умеет молчать, когда речь идёт о справедливости. Но теперь она была ещё и невестой. Женщиной, которая не просто выжила после очередной попытки мира сломать её, а осмелилась выбрать будущее.

Дмитрий снял мундир и аккуратно повесил его на спинку кресла. Потом помог Роуз устроиться на диване, хотя она ворчала ровно столько, сколько требовало её достоинство. Он принёс воду, поправил подушку, проверил, не разошлась ли повязка, и всё это делал с таким сосредоточенным спокойствием, будто забота была не жестом нежности, а частью боевой дисциплины.

— Ты сейчас выглядишь довольным, — заметила она.

— Потому что ты лежишь.

— Ужасно низкие стандарты счастья.

— После последних дней — вполне разумные.

Роуз протянула ему руку. Дмитрий сел рядом, и она переплела их пальцы.

— Сегодня мы что-то изменили, да?

— Да.

— Не всё.

— Всё сразу не меняется.

— Жаль. Было бы удобно.

— Ты бы всё равно нашла, с чем спорить.

— Это часть моего очарования.

— Знаю.

Она прищурилась.

— Ты слишком часто со мной соглашаешься. Это подозрительно.

— Я выбираю битвы.

— И эту проиграл?

Он посмотрел на кольцо, потом на неё.

— Эту выиграл.

Роуз замолчала. Иногда Дмитрий говорил такие вещи совершенно спокойно, почти буднично, и именно поэтому они попадали прямо в сердце. Она опустила голову ему на плечо, осторожно, чтобы не задеть ребро, и позволила себе закрыть глаза.

…

За дверью продолжался мир: опасный, несправедливый, требовательный. В нём были Совет, корона, законы, стригои, беглая Наталья Озера и будущие битвы, которых пока никто не мог предсказать. Но здесь, в короткой передышке между решениями и угрозами, Розмари Хэзевей впервые за долгое время почувствовала не только долг.

Она почувствовала жизнь. И, чёрт возьми, ей начинало нравиться это ощущение.

Глава 4. В плену у прошлого.

Вечер опустился на дом мягко и почти незаметно, оставив в воздухе ту редкую, непривычную тишину, которую Розмари Хэзевей всё ещё не умела принимать без подозрения. После недель, наполненных ранениями, заседаниями, усиленной охраной, разговорами о Наталье Озера и бесконечными запретами Олендзки, спокойствие казалось не подарком, а ловушкой. Слишком ровное. Слишком тихое. Слишком похожее на паузу перед новым ударом. И всё же в этот вечер Роуз почти позволила себе поверить, что иногда день может закончиться без крови, без тревоги и без очередного сообщения, от которого мир сдвигается с места.

Она стояла перед зеркалом, заплетая волосы в свободную косу. Домашний халат чуть сползал с плеча, под ним были обычные топ и шорты — ничего героического, ничего парадного, никакого мундира, никаких знаков отличия. Просто жизнь. Простая, тёплая, почти невозможная после всего пережитого. На безымянном пальце тихо блестело кольцо, и стражница каждый раз замечала его с новым, странным чувством. Не привыкла. Ещё не успела. Слишком недавно она лежала под аппаратами, спорила с врачами и убеждала всех, что может ходить сама. Слишком недавно Совет обсуждал право дампиров служить с восемнадцати. Слишком недавно Лисса, Джилл и Кристиан уже начали вести себя так, будто свадьба Роуз и Дмитрия — государственный проект повышенной важности.

День выдался неожиданно спокойным. Без нападений. Без срочных вызовов. Без истерик из-за перепутанных патрулей со стороны её будущего мужа, который относился к расписаниям так, будто в них была записана тайная структура мироздания. Утром Розмари виделась с Лиссой и Кристианом, чтобы обсудить, как именно объявить Двору о помолвке так, чтобы это не превратилось в новую политическую драму. Сначала всё шло почти официально: королева говорила о безопасности, пресс-службе, реакции старших кланов и том, что «не стоит позволять слухам формировать повестку». Роуз слушала, пила кофе и пыталась не выглядеть так, будто предпочла бы сражаться с тремя стригоями, чем обсуждать «форму публичного сообщения».

Почти получилось. До тех пор, пока Василиса не произнесла фразу, от которой Хэзевей едва не захлебнулась.

— То есть ты и Беликов действительно обручились тайно?

Роуз закашлялась, поставила кружку на стол и уставилась на подругу.

— Что значит «тайно»? Мы не проводили ритуал в подземелье при свечах.

Кристиан, устроившийся рядом с Лиссой, лениво приподнял бровь.

— Жаль. Звучит куда интереснее обычной помолвки.

— Не помогай, Озера.

— Я и не помогаю. Я наблюдаю, как ты проигрываешь разговор о собственной свадьбе. Это редкое удовольствие.

Лисса попыталась скрыть улыбку за ладонью, но вышло плохо. С тех пор как она стала королевой, в ней появилось больше сдержанности, больше власти, больше усталости. Но рядом с Роуз иногда всё ещё прорывалась та девчонка из Академии Святого Владимира, которая могла смеяться над полной ерундой и делать вид, что мир не висит на волоске.

— Мы не скрывали, — буркнула Хэзевей. — Просто не вывесили кольцо на главных воротах Двора.

— О, настоящее чувство, — протянул морой огня. — Без публичного заявления, без официального портрета, без лозунга «любовь победила бюрократию». Почти трогательно.

— Ты можешь хотя бы пять минут не язвить?

— Нет. Но могу делать это тише, если Лисса попросит.

— Кристиан, — сказала королева мягко.

— Видишь? Уже прошу сам себя.

Роуз закатила глаза, но всё равно улыбнулась. Они спорили долго: о том, нужно ли делать объявление до Бала Равноденствия, стоит ли упоминать в официальной формулировке недавнее решение Совета, сколько людей попытается превратить помолвку стражницы королевы в политический символ, и сколько времени понадобится Джилл, чтобы начать предлагать варианты цветов. Кристиан уверял, что свадьба без огненных инсталляций будет преступлением против эстетики. Лисса делала вид, что полностью против, хотя в её глазах уже рождался опасный интерес. Роуз пригрозила, что если кто-то подожжёт хотя бы край фаты, церемония превратится в спарринг.

Это было почти как раньше. Колкости, смех, перебранки, тёплая усталость после разговора, где никто не умирал и не отдавал приказов.

Потом Дмитрия задержали. Он вместе с Кристианом ушёл обсуждать меню для будущего бала, потому что, по словам Озеры, «Беликов хочет, чтобы всё было строго и съедобно, а Лисса хочет, чтобы всё было красиво и съедобно, и кто-то должен спасти праздник от унылой курицы».

***

Роуз вернулась домой раньше. За дверью стояла охрана, но внутри было тихо. Слишком тихо, если честно, однако стражница заставила себя не искать угрозу в каждом углу. Она прибрала кухню, помыла чашки, протёрла стол и даже взялась за полы — не потому что это было нужно срочно, а потому что рутинные дела успокаивали лучше любого лекарства. После жизни, где каждый день мог сорваться в бой, простая тряпка в руках казалась почти якорем.

Она как раз выжимала воду в ведро, когда раздался стук. Тихий. Один раз. Неуверенный — или хорошо сыгранный.

Роуз выпрямилась и посмотрела на часы. Рано. Слишком рано для Дмитрия. Он бы вошёл сам: ключ у него был. Охрана у внешнего входа должна была предупредить, если пришёл кто-то из своих. Внутри мгновенно поднялось то самое предчувствие — вязкое, липкое, неприятное, будто тень коснулась затылка холодными пальцами.

— Кто там? — спросила она.

Ответа не было.

Стражница медленно положила тряпку на край ведра. На кухне стояла такая тишина, что слышно было, как капля воды сорвалась на плитку. Роуз протянула руку к серебряному колу, который всегда держала поблизости, даже дома. Привычка. Паранойя. Здравый смысл. Она сунула оружие за пояс, подошла к двери и повернула замок, оставив только узкую щель.

На пороге стоял Джесси Зеклос. Та же ухмылка, которую Роуз помнила ещё по Академии. Та же самодовольная ленца в глазах, будто весь мир обязан был расстилаться перед ним ковром. Только теперь в его лице было что-то неправильное. Не страх. Не раскаяние. Пустота. Слишком ровная, слишком чужая.

— Ты? — выдохнула Хэзевей.

Джесси улыбнулся шире.

— Привет, Роуз.

Она сильнее сжала край двери.

— Что ты здесь делаешь?

— Меня послали за тобой.

Фраза прозвучала легко, почти игриво, но под ней проступала холодная сталь. Розмари уже вдохнула, собираясь захлопнуть дверь и ударить, когда за спиной раздался резкий металлический звон. Не со стороны коридора. Из дома. Поздно.

Она обернулась на долю секунды — и этого хватило. Тень метнулась сбоку. Удар пришёлся по виску. Свет вспыхнул белым пламенем, пол ушёл из-под ног, воздух будто провалился сквозь пальцы. Роуз попыталась выхватить кол, но чья-то рука выкрутила запястье с такой силой, что пальцы разжались. Где-то рядом опрокинулось ведро, вода хлынула по плитке. Последним, что она увидела, была ухмылка Джесси. И ещё одна фигура за его спиной — высокая, неподвижная, с лицом, скрытым в тени. Потом темнота сомкнулась.

***

Дмитрий Беликов возвращался домой уставшим, но почти спокойным. После долгих обсуждений с Кристианом у него гудела голова от количества предложенных закусок, десертов, вариантов сервировки и особенно от драматичного спора о курином рулете, который, как уверял Озера, «может разрушить репутацию бала ещё до первого танца». Всё это было непривычно. Почти смешно. После нападения на Двор, ранений Роуз, поисков Натальи и заседаний Совета разговоры о меню казались чем-то из другой жизни. Мирной. Нормальной. Такой, в которой люди спорят о еде, цветах, платьях и музыке, а не о маршрутах эвакуации и списках погибших.

Именно поэтому Беликов позволил себе улыбнуться. Ненадолго, едва заметно, но искренне. Помолвка состоялась. Розмари сказала «да». Лисса снова смеялась, пусть и прятала усталость за королевской выдержкой. Кристиан ворчал, но смотрел на будущую свадьбу так, будто уже готов был защищать её от всех скучных решений. Джилл едва не светилась от восторга. Даже Джанин, угрожая потенциальным нарушителям безопасности церемонии, выглядела менее суровой, чем обычно.

Но чем ближе Дмитрий подходил к дому, тем сильнее внутри сгущалось липкое чувство тревоги. Сначала он решил, что это привычка. Последние недели приучили ждать удара даже от пустого коридора. Потом тревога стала острее. Не мысль даже — удар, мгновенный и холодный: с Розой что-то случилось.

Он ускорил шаг. Страж у внешнего входа стоял на посту, но выглядел странно растерянным.

— Она дома? — спросил Беликов.

— Да, страж Беликов. То есть… должна быть. Никто не выходил.

Дмитрий не стал отвечать. Он вошёл в дом и сразу понял: что-то не так. Дверь поддалась слишком легко. Внутри стояла тишина, но не та, которая бывает в доме, где ждут. Эта была мёртвой. Застывшей. Неправильной.

— Роза? — позвал он.

Ответа не последовало.

Беликов прошёл дальше. Один шаг. Второй. И остановился в кухне так резко, будто тело само отказалось двигаться. На полу лежала мокрая тряпка. Опрокинутое ведро разлило по плитке мутную воду. Домашний халат Розмари валялся бесформенным пятном возле стола. Рядом — серебряный кол. Тот самый, который она никогда не оставила бы просто так. Возле двери на задний двор темнело маленькое пятно крови, частично размытое водой, будто кто-то попытался стереть след и не успел или не посчитал нужным стараться.

Дмитрий опустился на корточки. Пальцы коснулись пола рядом с пятном, но не самого следа. На плитке отпечатались следы тяжёлых ботинок. Несколько разных. Не один нападавший. Значит, охрану обошли. Или отвлекли. Или кто-то из тех, кого пропустили, был знаком.

Воздух стал тяжёлым, как перед бурей.

Беликов поднялся. Внутри не было паники в привычном смысле. Паника — это хаос. То, что поднялось в нём, было хуже: ледяная, собранная, почти беззвучная ярость, под которой сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в висках. Он проверил комнаты быстро, чётко, уже зная, что не найдёт её. На столе ничего. На полу у входа — ещё одна размазанная капля. На косяке — едва заметная царапина, как от металлического предмета. У задней двери — след чужой подошвы.

…

Когда он вышел к Дворцу, его остановил молодой дампир.

— Страж Беликов, вам… вам передали письмо.

Дмитрий посмотрел на конверт. Белая бумага. Без печати. Его имя написано женским почерком — аккуратным, почти изящным. Он взял письмо, но не открыл. Слишком хорошо понял ещё до того, как прочитал.

***

Через несколько минут дверь кабинета Василисы Драгомир распахнулась после короткого, формального стука. Внутри находились королева, Кристиан Озера и несколько старейшин. Лица присутствующих были напряжёнными — шло очередное обсуждение безопасности Двора. Но когда Лисса увидела выражение на лице Беликова, она поднялась мгновенно.

— Страж Беликов? Что случилось?

— Мне нужно говорить с вами сейчас, — сказал он.

Голос был низким, жёстким, как натянутая струна. Старейшины возмущённо зашевелились, но королева уже подняла руку.

— Все выйдите.

— Ваше Величество, мы не закончили…

— Сейчас.

В этом слове было столько власти, что спорить никто не решился. Через минуту в кабинете остались только Лисса, Кристиан и Дмитрий. Озера больше не выглядел насмешливым. Он уже понял, что произошло что-то хуже обычного вызова.

— Где Роуз? — тихо спросила Василиса. — Она должна была заступить на дежурство час назад.

Беликов протянул конверт.

— Её похитили.

Лисса побледнела так резко, что даже губы потеряли цвет. Кристиан вскочил с кресла.

— Что?

Королева разорвала конверт дрожащими пальцами. Глаза быстро пробежали строки. С каждой секундой лицо Василисы становилось всё более застывшим, будто эмоции не исчезли, а превратились в лёд.

— Это Наталья, — прошептала она. — Наталья Озера.

Кристиан выругался сквозь зубы.

— Читай.

Лисса глубоко вдохнула, но голос всё равно сорвался на первом слове:

— «Ты ведь уже заметил, да, Дмитрий? Зря ты не согласился на моё предложение тогда. Всё могло быть иначе. Мы могли быть вместе. А эта маленькая Хэзевей охраняла бы свою королеву и знала своё место. Теперь поздно. Ты выбрал её — значит, потеряешь её. Живой ты её больше не увидишь, если не придёшь за мной. Мы начнём сначала. Ты и я. Без неё. Без короны. Без всех, кто встал между нами. Люблю тебя. Таша».

В кабинете повисла тишина. Не обычная — оглушительная, пустая, такая, в которой даже дыхание звучит слишком громко.

Кристиан первым нарушил её:

— Она окончательно сошла с ума.

Дмитрий не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к письму в руках Лиссы. Каждая строка будто въедалась под кожу. Ты выбрал её — значит, потеряешь её. Наталья хотела не просто убить. Она хотела заставить его смотреть. Заставить чувствовать вину. Превратить Роуз в наказание за выбор, который никогда не принадлежал Таше.

— Она действует не одна, — сказал Беликов. — В доме было несколько следов. Охрана не видела выхода. Значит, кто-то помог пройти внутрь или отвлёк пост.

Лисса уже двигалась к двери.

— Эдди!

Дверь открылась почти сразу. Кастиль вошёл с рукой у пояса, готовый к приказу.

— Ваше Величество?

— Роуз похищена. Похититель — Наталья Озера. Поднять внутреннюю тревогу без публичного объявления. Закрыть периметр. Проверить всех, кто проходил к жилому крылу за последние четыре часа. Найти Альберту, Ганса, Майкла, Мередит. И Соню Таннер. Срочно.

Эдди на секунду побледнел, но кивнул сразу.

— Да, Ваше Величество.

— И Джилл, — добавила Лисса. — Удвоить охрану. Немедленно.

— Уже выполняю.

Кристиан подошёл ближе к столу и опёрся ладонями о поверхность. Вокруг его пальцев на мгновение дрогнул жар — не пламя, только вспышка стихии, которую он тут же подавил.

— Я иду с отрядом.

— Нет, — резко сказал Дмитрий.

Озера повернулся к нему.

— Моя тётя похитила твою невесту. Моя семья снова притащила смерть к вашим дверям. Не говори мне «нет».

— Это может быть ловушка и для тебя.

— Тем более я иду. Если она использует фамилию Озера, старые контакты или тех, кто всё ещё считает её жертвой обстоятельств, я смогу распознать больше, чем любой страж.

Лисса посмотрела на Кристиана. Страх в её глазах боролся с пониманием.

— Ты не будешь геройствовать.

— Я вообще-то планировал быть раздражающе полезным.

— Кристиан.

— Я вернусь, — сказал он тише. — И Роуз вернётся.

Королева закрыла глаза на секунду, потом кивнула.

***

Через двадцать минут внутренний двор уже заполнялся отрядом. Тридцать лучших бойцов, поднятых по тревоге, стояли в полной экипировке. Альберта командовала подготовкой с ледяной точностью, Ганс проверял данные по маршрутам, Эдди сверял списки, Мередит молча распределяла аптечки и запасные колы. Майкл Таннер приехал вместе с Соней; моройка выглядела бледной, но собранной. Её сила духа могла понадобиться, если связь с Роуз удастся отследить. Лисса говорила с Соней в стороне. Королева держалась прямо, но пальцы у неё дрожали.

— Ты знала, что ей снятся кошмары? — спросила Василиса тихо, почти без голоса.

Соня опустила глаза.

— Да.

— Почему ты не сказала?

— Она просила. Сказала, что справится. Что не хочет, чтобы вы с Дмитрием сходили с ума ещё сильнее.

Лисса сжала губы, словно пыталась удержать сразу крик и слёзы.

— Конечно. Это так похоже на неё.

Соня подняла взгляд. В её лице было что-то ещё. Не только вина. Страх.

— Ваше Величество… есть другое.

— Что?

Моройка глубоко вдохнула.

— Я проверяла её после первого сильного обморока и потом ещё раз, когда Олендзки попросила оценить воздействие духа. Результаты были слишком ранними, мы хотели подтвердить. Роуз просила никому не говорить, пока не будет уверенности. Но теперь… теперь вы должны знать.

Лисса побледнела ещё сильнее.

— Соня.

— Роуз беременна.

Мир будто остановился. На мгновение не стало двора, отряда, приказов, Натальи, стригоев и ветра. Василиса смотрела на Соню, не в силах произнести ни слова. Потом одна рука легла на живот — почти бессознательно. Вторая вцепилась в край стола.

— Что?.. — выдохнула королева. — Как давно?

— Срок маленький. Очень маленький. Поэтому она и хотела дождаться подтверждения. Знали только я, Олендзки и… кажется, она собиралась сказать Дмитрию сама.

Лисса закрыла рот ладонью. Глаза наполнились слезами.

— Она не сказала ему.

— Не успела.

Не успела. Эти слова ударили страшнее любого крика. Не успела. Вся их жизнь, казалось, состояла из таких слов: не успели сказать, не успели проститься, не успели защитить, не успели выбрать нормальное утро вместо очередной катастрофы.

Василиса резко повернулась к Дмитрию. Он стоял в нескольких шагах, разговаривая с Альбертой, но увидел её лицо и замолчал.

— Лисса?

Королева подошла к нему. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы заставить себя говорить.

— Дмитрий… Соня сказала… Роуз беременна.

Беликов будто не сразу понял смысл. Он смотрел на Василису, и впервые за всё время его собранность дала трещину настолько явно, что даже Альберта отвела взгляд.

— Что?

— Она хотела подтвердить. Хотела сказать тебе сама. Срок маленький, но…

Дмитрий закрыл глаза. На одну секунду. Потом открыл, и в них уже не было места ничему, кроме цели.

Теперь это было не просто похищение. Не только месть Натальи. Не только безумная попытка наказать его через Розмари. На кону были две жизни. Женщина, которую он любил, и ребёнок, о существовании которого узнал в тот миг, когда мог потерять их обоих.

Альберта заговорила первой, потому что кто-то должен был удержать мир от полного распада.

— Выходим немедленно.

***

Розмари пришла в себя рывком — не полностью, а будто на поверхность тёмной воды её выбросило на секунду, чтобы снова утянуть вниз. Холод. Боль. Тошнота. Запах сырости, плесени и железа. Под щекой была грубая ткань матраса, влажная и неприятная. Запястья стягивали верёвки. Лодыжки тоже. Руки онемели, плечи горели от неудобного положения, ребро отзывалось при каждом вдохе так резко, что перед глазами вспыхивали мутные пятна.

Она попыталась пошевелиться — и сразу пожалела. Тело слушалось плохо. Голова кружилась, во рту стоял привкус крови. Серебряного кола не было. Связи с Лиссой она почти не чувствовала. Не потому что связь исчезла, а будто её завернули в мокрую плотную ткань. Роуз потянулась сознанием к подруге, отчаянно, почти вслепую. На миг услышала далёкие голоса, шорох, чужой страх — и провалилась обратно.

Спокойно. Дышать. Не паниковать. Команды звучали в голове голосом наставников, голосом матери, голосом Дмитрия. Но тело знало правду: она была ранена, связана и одна. И теперь у неё был не только собственный страх.

Рука инстинктивно дёрнулась к животу, но верёвки не позволили. Внутри поднялась холодная, почти ослепляющая ярость. Она не успела сказать Дмитрию. Не успела увидеть его лицо, не успела подобрать слова, не успела испугаться и обрадоваться вместе с ним. Наталья украла не только её безопасность. Она украла этот момент.

Наверху хлопнула дверь. Послышались шаги. Сначала один человек. Потом второй. Знакомый голос — ленивый, но странно пустой:

— Она очнулась.

Джесси. Розмари заставила себя открыть глаза. Лестница в подвале была старой, деревянной. По ступеням спустился Зеклос. Тот самый мальчишка, который когда-то пытался играть в превосходство в Академии, теперь выглядел хуже: серое лицо, тусклые глаза, движения без прежней самоуверенности. Не стригой. Нет. Живой. Но сломанный. Напуганный настолько давно, что страх стал частью кожи.

— Джесси, — прохрипела она. — Что ты сделал?

Он не ответил. Подошёл, грубо поднял её под руки. Роуз попыталась ударить плечом, но тело не выдержало. Боль ослепила, дыхание сбилось. Зеклос вытащил её наверх, волоча почти без усилий, и бросил на ковёр в гостиной.

…

Комната была неожиданно уютной. Слишком уютной для места, где держали пленницу. Камин, тяжёлые шторы, дорогие кресла, запах духов и дыма. У окна стояла Наталья Озера.

Она выглядела почти красивой. В этом и было самое страшное. Безумие не всегда уродовало лицо сразу. Иногда оно пряталось за гладкой кожей, аккуратной причёской и спокойной осанкой женщины, которая решила, что имеет право переписать чужую жизнь. Но глаза выдавали её. В них не было прежней мягкости. Только мания, обида и неестественный блеск.

— Ты не стоишь его, — сказала Наталья.

Роуз попыталась подняться на локоть. Не получилось.

— Приятно видеть, что ты всё ещё начинаешь разговор с комплекса превосходства.

Озера медленно повернулась. Улыбка на её губах не дрогнула.

— Даже сейчас язвишь. Маленькая, грязная, самоуверенная Хэзевей.

— А ты всё ещё думаешь, что если повторять оскорбления достаточно часто, Дмитрий внезапно передумает?

Лицо Натальи исказилось на долю секунды. Потом снова стало спокойным.

— Он должен был быть моим.

— Люди не становятся твоими только потому, что ты решила.

— Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю больше, чем хотелось бы.

Наталья подошла ближе. Розмари увидела у неё в руке тонкий металлический предмет — не кол, не нож. Небольшой амулет или устройство, исписанное знаками, от которых неприятно тянуло по коже. Не природная стихия мороев. Не чистый дух. Что-то испорченное, собранное из чужой силы, боли и желания причинять боль.

— Я покажу тебе, — тихо сказала Озера, — что значит потерять всё.

Она провела пальцами по поверхности артефакта почти нежно, как будто это было что-то дорогое. На мгновение в её взгляде мелькнуло воспоминание — не ярость, не безумие, а что-то человеческое. Тень той Натальи, которая когда-то могла смеяться, спорить, любить без разрушения. Но это исчезло так же быстро, как появилось.

— Я пыталась быть терпеливой, — продолжила она почти шёпотом. — Пыталась ждать. Пыталась быть той, кого он выберет сам. Но ты… ты всё испортила.

Роуз смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается не только злость, но и холодное понимание: это не просто враг. Это человек, который когда-то мог быть другим. И именно это делало происходящее страшнее.

Первый импульс ударил в плечо — не пламя в привычном смысле, а раскалённая волна, прожигающая ткань и кожу так, что дыхание сорвалось. Но на этом Наталья не остановилась. Она не просто била — она наблюдала.

Второй удар пришёлся в бок, точно туда, где уже была травма. Озера чуть наклонила голову, словно изучая реакцию, словно проверяя, насколько глубоко может зайти.

— Больно? — спросила она тихо. — Конечно больно. Я знаю, где бить.

Третий импульс был слабее, но длиннее — тянущий, изматывающий, будто боль не вспыхивала, а медленно разливалась по телу, не давая ни секунды передышки. Роуз стиснула зубы, но тело всё равно дрогнуло.

— Ты думаешь, я просто хочу тебя убить? — Наталья усмехнулась. — Нет. Это было бы слишком просто. Слишком быстро.

Она провела артефактом ближе к коже Роуз, не касаясь, но заставляя воздух вокруг нагреваться.

— Я хочу, чтобы он почувствовал это. Чтобы понял, что значит терять. Чтобы знал, что это ты виновата.

Ещё один импульс — резкий, короткий, как удар ножом. Роуз не удержала тихий стон.

Наталья замерла на секунду, прислушиваясь, словно наслаждаясь этим звуком.

— Вот так, — прошептала она. — Почти достаточно.

Она выпрямилась, и на мгновение её лицо снова стало странно спокойным.

— Знаешь, я ведь любила его правильно, — сказала она вдруг. — Я бы не заставляла его страдать. Я бы не втягивала его в это всё.

Роуз с трудом подняла голову.

— Ты уже… заставляешь.

Эти слова ударили сильнее любого оружия. Лицо Натальи снова исказилось — теперь уже без попытки скрыть.

— Нет, — резко сказала она. — Это ты заставляешь. Ты — причина.

Она снова подняла руку.

— Кричи. Пусть он почувствует, что не успел.

Роуз прикусила язык до крови. Она не даст ей этого. Не отдаст победу. Не позволит этой женщине превратить её боль в подарок для собственных фантазий.

— Он… придёт, — выдохнула Хэзевей.

— Конечно придёт, — ласково сказала Озера. — В этом весь смысл.

Она подняла руку снова.

***

Поисковый отряд вышел по следу меньше чем через час после обнаружения письма. Соня и Лисса работали вместе, но связь с Роуз была забита помехами: кто-то использовал артефакт или старую защиту, искажавшую духовное восприятие. Василиса несколько раз пыталась прорваться через связь, но каждый раз отступала бледнее прежнего. Кристиан держался рядом, не вмешиваясь, хотя по его лицу было видно, как дорого ему даётся молчание.

— Севернее, — наконец сказала Соня, сжимая виски. — Не сам Двор. Старый дом за линией леса. Там раньше была охотничья резиденция одного из боковых родов. Сейчас пустует.

— Пустует официально, — уточнил Эйб, появившийся рядом с Джанин. — Неофициально у таких домов часто остаются владельцы, ключи, тайники и слишком много истории.

Джанин проверила оружие.

— Координаты.

Соня назвала место. Альберта сразу отдала распоряжения. Отряд разделили на три группы: первая обходила дом с севера, вторая перекрывала возможные пути отхода, третья шла с Дмитрием, Альбертой, Эдди и Кристианом к главному входу. Лиссу оставили под усиленной охраной у границы безопасной зоны, хотя королева спорила до последнего.

— Она моя подруга, — сказала Василиса, голосом, который дрожал от ярости. — И там мой… там ребёнок.

— Именно поэтому вы останетесь здесь, — жёстко ответила Джанин. — Если Наталья рассчитывает ударить по всем сразу, вы не подарите ей такую возможность.

— Джанин…

— Я тоже мать, Ваше Величество.

После этих слов Лисса замолчала. Только посмотрела на Дмитрия. Между ними не понадобилось обещаний. Всё уже было сказано страхом.

…

Дом возник из темноты почти бесшумно: старая резиденция с закрытыми ставнями, заросшей дорожкой и слабым светом за шторами. Снаружи всё выглядело слишком спокойно. Это настораживало сильнее открытой засады.

Дмитрий поднял руку. Отряд замер. Внутри раздался приглушённый звук. Не крик даже — обрывок боли, быстро подавленный.

Беликов больше не ждал. Дверь не распахнулась — её выбили. Грохот разорвал ночь. Деревянная рама треснула, в коридор ворвались стражи. Вспыхнуло пламя Кристиана, освещая холл резким золотым светом. Из боковых комнат бросились двое стригоев, но Альберта и Эдди встретили их почти одновременно. Серебро сверкнуло, тела рухнули. Где-то наверху Мередит крикнула, что второй выход перекрыт.

Дмитрий двигался вперёд, не слыша ничего, кроме собственного сердца и слабого, сорванного дыхания из гостиной.

Он увидел Роуз на ковре. Связанная, обожжённая, полуживая, она лежала у ног Натальи. Лицо было бледным до прозрачности, губы разбиты, волосы прилипли к вискам. В этот момент что-то внутри Беликова перестало быть человеческим страхом и стало чистым действием. Без слов. Без колебаний. Без мыслей о себе.

Наталья повернулась к нему. В её лице вспыхнула радость — безумная, почти детская.

— Дмитрий… Ты пришёл.

Он не ответил.

— Я знала. Я знала, что ты придёшь за мной.

— Не за тобой, — сказал Беликов.

Две короткие секунды Наталья смотрела на него, словно не понимала слов. Потом её лицо исказилось.

— Она всё ещё между нами.

— Нет, — произнёс он тихо. — Между нами ничего нет.

Озера вскинула руку с артефактом, но Кристиан ударил первым. Пламя мороя огня хлестнуло по стене рядом с ней, заставив Наталью отшатнуться. Этого мгновения хватило. Дмитрий метнулся вперёд. Серебряный кол сверкнул в полумраке и вошёл точно в сердце.

Глаза Натальи расширились. Не от боли. От потрясения. От последнего, невозможного для неё понимания: он действительно выбрал не её. Выбирал всегда не её. И смерть уже не успевала дать ей второй попытки. Тело Озеры рухнуло на пол.

Кристиан развернулся к комнатам, где слышались шорохи. Его пламя поднялось выше, управляемое и точное, отсекая стригоев от выхода, пока стражи добивали тех, кто прятался внутри. Дом наполнился дымом, криками приказов и треском старого дерева. Но Дмитрий уже был на коленях рядом с Роуз.

— Роза, — сказал он, и голос надломился. — Роза, посмотри на меня.

Она едва шевельнула губами. Глаза приоткрылись на мгновение.

— Ты… пришёл…

— Я здесь.

— Ребёнок… — выдохнула она почти беззвучно.

Дмитрий застыл. Потом осторожно, дрожащими пальцами коснулся её лица.

— Я знаю.

В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Или ему хотелось так думать.

— Прости… не успела…

— Тихо. Не говори. Всё будет хорошо.

Он понимал, как беспомощно звучат эти слова. Понимал, что не имеет права обещать. Но не мог сказать ничего другого.

Альберта опустилась рядом и быстро перерезала верёвки. Эдди уже вызывал медиков и эвакуацию. Кристиан стоял в дверях, пламя вокруг его рук постепенно гасло, но лицо оставалось белым от ярости.

— Нужно уходить, — сказала начальница охраны. — Дом нестабилен.

Дмитрий поднял Роуз на руки так осторожно, будто она могла рассыпаться от неверного движения. Её голова легла ему на грудь, дыхание было рваным, слишком слабым. Он почувствовал кровь на пальцах, запах дыма, жар ожогов, тяжесть её неподвижного тела — и всё внутри сжалось до одной мысли: держать. Не отпустить. Донести. Спасти.

— Держись, родная, — прошептал он. — Я с тобой.

Она не ответила. Только пальцы едва заметно дрогнули у его рукава, а потом мир для неё снова погас.

***

Следующие трое суток растянулись в бесконечность. Операции сменяли одна другую: восстановление дыхания, обработка ожогов, переливания, борьба с внутренними повреждениями, стабилизация сердца. Команда врачей работала без остановки. Олендзки почти не покидала операционный блок, отдавая распоряжения таким тоном, что никто не смел задавать лишних вопросов. Соня и Лисса подключались к лечению только тогда, когда врач разрешала: дух мог помочь, но мог и добить истощённый организм, если использовать его без меры. Каждый шаг был риском. Каждое решение — попыткой удержать тонкую границу между жизнью и смертью.

…

Розмари лежала в реанимации, почти неузнаваемая под бинтами, трубками и марлевыми повязками. Олендзки говорила прямо: тяжёлые ожоги, повреждённые рёбра, травма головы, истощение, воздействие неизвестного артефакта, угроза для беременности. Никаких утешительных формулировок. Никаких красивых обещаний. Только факты, от которых у всех в коридоре каменели лица.

Дмитрий не отходил от койки. Почти не ел. Почти не пил. Сидел рядом, сжимая перевязанную руку Роуз так осторожно, будто боялся причинить боль даже через сон. Иногда он шептал ей что-то на родном языке — короткие, тихие слова, которые понимал только он сам. Молитвы детства. Обрывки воспоминаний. Признания, которые раньше казались слишком личными даже для тишины. Иногда просто молчал, глядя на монитор, где каждая зелёная линия становилась мерилом его собственной жизни.

***

На второй день Лисса пришла после очередной попытки исцеления. Она выглядела прозрачной от усталости: светлые волосы собраны небрежно, губы бледные, под глазами тени. Королева опустилась на стул напротив Беликова, и несколько минут они молчали.

— Ты должен уйти хотя бы на час, — сказала Василиса наконец. — Отдохнуть. Поесть. Принять душ. Она будет ждать.

Дмитрий поднял взгляд. Глаза были красными от бессонницы, воспалёнными, почти пустыми от боли.

— Не говори так.

— Как?

— Будто она может не дождаться.

Лисса сжала руки в кулаки.

— Я говорю, что она может умереть, если мы все начнём падать рядом с ней один за другим. Ты измучен. Я едва стою. Соня на грани. Олендзки держится на кофе и злости. Но Роуз борется. И если ты хочешь помочь ей, ты должен остаться живым тоже.

Он закрыл глаза и впервые за эти дни позволил плечам дрогнуть.

— Я ушёл, — выдохнул Беликов. — Оставил её дома. Она была одна.

— Она была под охраной.

— Недостаточной.

— Ты не мог знать.

— Я должен был.

Лисса встала, подошла ближе и опустилась перед ним на корточки, чтобы он не мог спрятаться за тишиной.

— Нет. Ты не бог. Ты человек. Уставший, испуганный человек, который любит её так сильно, что пытается взять на себя даже чужое безумие. Но Наталья сделала это сама. Джесси помог ей сам. Те, кто пропустил их, тоже сделали выбор. Не ты.

Дмитрий молчал.

— Она борется, — продолжила королева мягче. — Для тебя. Для ребёнка. Для всех нас.

Слово ребёнок повисло между ними хрупким кристаллом. Беликов наклонился, прижимая лоб к руке Розмари.

— Я даже не успел услышать это от неё.

Лисса отвернулась к окну, потому что слёзы снова подступили слишком близко.

— Она хотела сказать красиво. Или неловко. Скорее всего, сначала бы пошутила, потом испугалась, потом разозлилась на себя за страх.

— Да, — прошептал он. — Именно так.

— Значит, дай ей шанс сделать это, когда проснётся.

Адриан Ивашков сидел в углу палаты чаще, чем кто-либо ожидал. Он не пил. Не курил. Не шутил так, как раньше, и от этого становилось тревожнее. Лицо наследника древнего рода осунулось, под глазами легли тени, пальцы нервно перебирали край рукава. Дух ел его изнутри медленно и упорно, но Адриан не уходил. Иногда он смотрел на Роуз так, будто видел не только тело на койке, а что-то за пределами комнаты.

***

Однажды ночью, когда Лисса вышла из реанимации после очередной короткой попытки исцеления, он заговорил сам.

— Я видел её.

Королева остановилась.

— Где?

— В Сумраке. Или в том, что похоже на него. Она стоит в темноте и смотрит. Не говорит. Не зовёт. Просто стоит, будто не уверена, куда идти.

Василиса села рядом с ним. Осторожно, будто рядом был не Адриан со всеми своими шутками, а человек, которого можно разбить одним неверным словом.

— Возможно, ты видишь страх. Или след её боли.

— Нет, — тихо сказал Ивашков. — Я знаю, как выглядит боль. Это была она.

— Адриан…

— Я ничего не могу сделать, Лисса. Ты связана с ней. Ты королева. Ты можешь исцелять. А я просто сижу здесь и смотрю, как она уходит.

— Ты не «просто сидишь».

— Правда? Потому что ощущается именно так.

Василиса обняла его. Он сначала не ответил, потом всё-таки позволил себе обмякнуть в её руках на несколько секунд.

— Ты часть нашей семьи, — сказала она твёрдо. — И ты нужен ей. Даже если сейчас не веришь.

Он не ответил. Но впервые за много часов перестал смотреть в пустоту.

***

Джанин и Эйб прилетели на следующий день после спасения, хотя правильнее было бы сказать — ворвались в Королевский Двор так, будто сама география должна была расступиться перед их страхом. Мать Роуз вошла в реанимацию в форме, идеально собранная, с лицом, которое могло бы выдержать доклад о войне. Но стоило ей увидеть дочь, и вся эта сталь треснула.

Розмари была почти скрыта под бинтами и аппаратами. Дочь, которая всегда спорила, смеялась, бросалась в бой, доводила командиров до головной боли и заставляла Джанин одновременно злиться и гордиться, лежала неподвижно. Слишком тихо. Слишком хрупко для человека, который всю жизнь казался неуничтожимым.

Джанин подошла к изголовью. Рука зависла над перебинтованным виском, словно женщина боялась прикоснуться. Потом всё-таки коснулась — едва заметно, кончиками пальцев.

— Сколько жизней ты спасла, девочка? — прошептала она. — Сколько боли взяла на себя? А я всё не могла сказать тебе…

Эйб стоял у окна. Его лицо было отвернуто, но пальцы сжимали рукоять ножа, который он всегда носил при себе.

— Она выкарабкается, — сказал он тихо. — У неё моя кровь.

— И моя, — ответила Джанин.

Голос её дрогнул.

— Она выживет. И я больше не уйду.

Мазур повернулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга без привычных колкостей, без старых обид, без защитных стен. Только двое родителей у постели дочери, которую могли потерять.

— Мы останемся, — сказал Эйб.

— Да, — произнесла Джанин. — Останемся.

***

На третью ночь состояние Роуз резко ухудшилось. Сначала монитор изменил ритм. Потом медсестра побледнела и нажала кнопку вызова. Через секунды палата наполнилась врачами.

— Давление падает!

— Ритм нестабилен!

— Подготовить разряд!

Дмитрий вскочил со стула, но Майкл и Эдди перехватили его почти одновременно.

— Не мешай, — резко сказал Кастиль. — Дай им работать.

— Уберите руки.

— Нет.

Беликов смотрел на койку, на врачей, на Олендзки, которая отдавала команды без малейшей дрожи в голосе. Лисса стояла у изголовья с ладонями над грудью подруги, вливая в неё последние силы духа по капле, осторожно, отчаянно, почти на грани. Соня поддерживала королеву за плечо, не давая той сорваться и вложить больше, чем можно.

— Разряд!

Тело Розмари вздрогнуло. Монитор пискнул. Ритм сорвался, потом снова пошёл неровно.

— Ещё раз!

Дмитрий перестал дышать. Весь мир сузился до зелёной линии, голоса Олендзки и неподвижного лица Роуз.

— Есть пульс! — крикнула одна из врачей. — Слабый, но есть!

Олендзки не позволила никому расслабиться.

— Стабилизируем. Василиса, достаточно. Ваше Величество, отойдите. Вы сейчас упадёте.

— Я могу ещё…

— Нет, — отрезала доктор. — Если вы потеряете сознание, я вынесу вас из палаты лично.

Кристиан, стоявший у двери, быстро подхватил Лиссу, когда у неё подкосились ноги. Королева попыталась возразить, но сил уже не было. Озера прижал её к себе, не говоря ни слова. В этот раз даже он не нашёл сарказма.

Дмитрий вернулся к койке только тогда, когда Олендзки разрешила. Он сел рядом, взял ладонь Роуз и наклонился к ней так близко, что губы почти коснулись перебинтованных пальцев.

— Я здесь, любимая, — прошептал он. — Не отпущу. Слышишь? Ты обещала стать моей женой. Ты не имеешь права уходить.

В голосе не было стали. Только любовь и страх.

***

Под бинтами, глубоко в тишине, сердце Розмари ударило чуть сильнее. Не настолько, чтобы врачи назвали это чудом. Но достаточно, чтобы Дмитрий почувствовал: она всё ещё борется.

Две недели превратились в четырнадцать бессонных ночей и ещё более бессмысленных дней. Время перестало быть временем. Оно стало вязкой массой, в которой тонули все: Дмитрий у койки, Лисса между обязанностями королевы и исцелением подруги, Кристиан рядом с ней, Джанин и Эйб в коридорах, Эдди на постах, Альберта в расследовании, Соня у медицинских карт и духовных следов. Королевский Двор жил дальше, но вокруг реанимации будто образовался отдельный мир. Там говорили тише. Двигались осторожнее. Даже надежда старалась не шуметь.

Наталья Озера была мертва. Джесси задержали живым, сломленным, почти невменяемым от страха и зависимости от тех, кто использовал его как приманку. Допросы подтвердили: у Натальи были союзники. Не много, но достаточно, чтобы провести её к Роуз и скрыть следы. Несколько стражей и один техник уже находились под арестом. Альберта не спала почти так же мало, как Беликов, но продолжала разбирать цепочку предательства с такой холодной яростью, что никто не пытался просить снисхождения.

Но для Дмитрия всё это было фоном. Настоящий мир лежал на больничной койке и почти не двигался.

Адриан больше не мог просто ждать. На четырнадцатую ночь, когда внешнее спокойствие Двора казалось фальшивым, а боль Беликова стала почти осязаемой, Ивашков поднялся со своего места в углу. Тихо, словно боялся, что пол треснет под его шагом. Он подошёл к койке, где лежала Розмари, такая неподвижная, что казалось — даже дыхание боится потревожить её. Дмитрий поднял взгляд.

— Что ты делаешь?

— То, что должен был сделать раньше.

— Адриан…

— Я не собираюсь ломать её, Беликов. Я попробую позвать.

Олендзки, находившаяся у монитора, посмотрела на него внимательно. Доктор не любила непредсказуемое вмешательство духа, но за две недели она увидела достаточно, чтобы понять: иногда медицина держит тело, а вернуться человек должен сам.

— Никакого силового исцеления, — сказала она. — Только контакт. Если показатели ухудшатся — отойдёте.

— Понял.

Адриан опустил ладони на плечи Роуз — осторожно, поверх одеяла, не касаясь повреждённых участков. Закрыл глаза. Сначала ничего не произошло. Потом воздух в палате будто стал плотнее. Лисса, стоявшая у двери, тихо вдохнула. Она тоже почувствовала движение духа: не яркий поток исцеления, а тонкую нить, протянутую куда-то в темноту.

— Ты слышишь меня? — голос Ивашкова был едва слышен. — Роуз, это я. Да, тот самый невыносимый человек, которому ты до сих пор должна хотя бы пять нормальных извинений и один приличный разговор.

Кристиан в углу закрыл глаза, но не улыбнулся. Никто не улыбнулся. Все слушали.

— Ты не одна, маленькая дампирка, — продолжил Адриан. — Мы все здесь. Лисса держится из последних сил и всё равно выглядит так, будто готова приказать смерти отступить. Беликов пугает врачей одним взглядом. Твоя мать уже мысленно построила новую систему охраны для всего мира. Эйб угрожает людям с таким вдохновением, что почти вернулся к норме. Так что прекращай стоять в темноте и делай то, что умеешь лучше всех.

Он сглотнул. Голос дрогнул, но стал крепче.

— Возвращайся.

Внутри невидимой тишины что-то дрогнуло. Лисса сделала шаг вперёд, но Кристиан мягко удержал её за руку. Дмитрий не двигался. Только смотрел на лицо Роуз, будто боялся моргнуть и пропустить чудо.

— Ты обещала жить, — прошептал Адриан. — Не выживать. Жить. Ты слышишь? Тебя ждёт свадьба, ужасные цветы, королевская подружка невесты, спор с Джилл о музыке и мужчина, который, кажется, готов состариться рядом с тобой, если ты наконец перестанешь пугать всех до седины.

Пальцы Розмари едва заметно шевельнулись. Сначала это было настолько слабо, что кто-то мог бы принять движение за случайный нервный импульс. Но Дмитрий заметил. Он всегда замечал всё, что касалось её.

— Роза? — прошептал он.

Адриан наклонился ближе. По его лицу текли слёзы, но он будто не замечал.

— Вот так. Ещё шаг. Домой, Хэзевей. Пора домой.

Монитор изменил ритм. Не резко. Осторожно. Словно тело, измученное болью, вспоминало дорогу обратно. Олендзки подалась к экрану.

— Пульс стабилизируется.

Лисса закрыла рот ладонью. Джанин, стоявшая за стеклом, вцепилась пальцами в плечо Эйба. Мазур даже не попытался освободиться.

***

Розмари открывала глаза медленно. Так, будто поднимала самую тяжёлую дверь в своей жизни. Сначала пришла боль. Потом свет. Потом запах антисептика и голоса — далёкие, дрожащие, невозможные.

Лицо Адриана нависло над ней: измученное, бледное, живое. По-настоящему живое.

— Ты… — голос Роуз был сухим, хриплым, почти беззвучным. — Ты пришёл за мной?

Ивашков кивнул. Не смог ответить сразу. Просто взял её руку, и она слабо сжала его пальцы.

— Да, — прошептал он наконец. — Но не только я.

Роуз медленно повернула голову. Рядом был Дмитрий. Бледный, небритый, с глазами человека, который две недели стоял на краю пропасти и отказывался отойти. Когда их взгляды встретились, вся палата будто исчезла.

— Роза, — сказал он.

Она попыталась улыбнуться. Получилось едва заметно.

— Ты… выглядишь ужасно.

На секунду никто не понял, что она сказала. Потом Кристиан выдохнул что-то похожее на нервный смех, Лисса всхлипнула, а Дмитрий закрыл глаза и прижал её пальцы к губам.

— Ты тоже, — прошептал он.

— Грубо.

— Честно.

Олендзки вмешалась, хотя голос у неё тоже звучал не так ровно, как обычно:

— Всем назад. Пациентка очнулась, но это не повод устраивать праздник в реанимации. Страж Хэзевей, если вы меня слышите, моргните.

Роуз медленно моргнула.

— Прекрасно. Не пытайтесь говорить много. Не двигайтесь. Не спорьте. Хотя последнее, подозреваю, бесполезно просить.

— Доктор… — прохрипела Хэзевей.

— Нет.

Кристиан тихо сказал:

— Она правда вернулась.

За стеклянной перегородкой собрались те, кто ждал этого две недели: Василиса с дрожащими губами и сияющими глазами, Джанин с побелевшими пальцами, Эйб с напряжённой челюстью и облегчением, которое он не успел спрятать, Соня со сцепленными в молитве руками, Эдди, стоящий чуть позади, будто всё ещё охранял их от самой судьбы, Альберта, наконец позволившая себе закрыть глаза на секунду. Никто не произносил громких слов. Не нужно было.

Розмари Хэзевей вернулась. Не целая. Не исцелённая. Не готовая встать и снова броситься в бой. Но живая. С болью, страхом, будущим, которое ещё предстояло защитить, и обещанием на пальце, которое всё это время оставалось с ней.

Дмитрий наклонился ближе, осторожно, чтобы не задеть трубки и повязки.

— Я здесь, — сказал он тихо.

Её пальцы снова слабо сжали его руку.

…

За окном занималось утро. Королевский Двор просыпался после ещё одной ночи, которая могла стать концом. Но в палате, где две недели жили только страх и ожидание, впервые прозвучало не отчаяние. Там снова началась жизнь.

Глава 5. Сон, в котором нельзя остаться.

Позже Розмари Хэзевей не смогла бы точно сказать, в какой момент поняла, что темнота вокруг неё — не смерть. Сначала не было ничего: ни тела, ни боли, ни голоса Дмитрия, ни криков врачей, ни запаха антисептика, ни тяжёлого дыхания аппаратов рядом с больничной койкой. Только тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть. Она не давила. Не пугала. Наоборот — убаюкивала, обещая покой, которого в жизни стражницы почти никогда не было. После огня, пленения, крови, артефакта Натальи и того последнего мгновения, когда Беликов поднял её на руки, эта тишина казалась почти милосердной.

Но где-то далеко, за плотным слоем сна, кто-то всё равно звал её.

Иногда это был голос Лиссы — дрожащий, упрямый, полный силы духа и страха. Иногда — голос Адриана, необычно серьёзный, без привычной ленивой насмешки. Иногда — Дмитрий. Его Роуз слышала иначе. Не ушами, не сознанием, а будто самой кровью. Низкий голос пробивался даже туда, где не существовало времени, и каждый раз заставлял тьму вокруг неё слегка дрогнуть. Он говорил тихо, иногда на родном языке, иногда почти без слов. Но смысл она понимала всё равно.

Вернись.

И всё же проснуться не получалось.

***

Flashback. Роуз в коме.

Момент, когда я открыла глаза, оказался странным — словно кто-то развязал тугой узел в моей голове, и мир хлынул внутрь ярким, почти болезненным светом. Боль была где-то на границе сознания: далёкая, как шум океана, но отчётливо существующая. Дышать было тяжело. Казалось, воздух пытается вырваться обратно из лёгких, будто тело ещё не решило, имеет ли право жить. Но всё же это был мир. Не чёрная бездна. Не огонь. Не подвал, где меня держали связанной. Я очнулась. Или мне показалось, что очнулась.

Я стояла на зелёном лугу. Трава холодила ступни, ветер касался кожи так мягко, будто извинялся за своё существование. Небо было удивительно чистым, неправдоподобно синим. Слишком правильным. Слишком идеальным. И уж точно не похожим на реальность, где меня разрывало на части. Где огонь пожирал кожу. Где чужой голос пытался превратить мою боль в наказание для Дмитрия. Но здесь не было ожогов, не было страха, не было крови. Я провела ладонью по животу — там, где должна была помнить удар, — и не ощутила ничего. Ни рубца. Ни боли. Только тепло собственного тела.

Так не бывает.

Эта мысль прозвучала слишком ясно. Головокружение напомнило: со мной всё ещё что-то не так. Но здесь, среди этой тишины, даже оно казалось несущественным. Я сделала шаг вперёд, и луг изменился. Передо мной возникло кафе — маленькое, уютное, будто вырезанное из детского воспоминания, которого у меня никогда не было. На столике лежали пончики, покрытые шоколадной глазурью, и дымился кофе: крепкий, горький, пахнущий домом, которого я так долго не умела себе позволить.

Я села за стол и уставилась на чашку.

Как я здесь оказалась? Почему мне не больно? Где крики? Где огонь? Где Дмитрий?

Вместо ответа за спиной раздался знакомый голос:

— Нет, малышка, ты не умерла. Ты просто спишь.

Я резко обернулась.

Передо мной стояла Ева. Та самая старушка, чьё лицо я помнила слишком хорошо: морщинки у глаз, мягкая улыбка, взгляд человека, который знает больше, чем говорит. Она выглядела так спокойно, будто появиться в чужой коме среди луга и кафе было самым обычным делом на свете.

— Как… вы здесь? — слова сорвались неровно. — Почему? Что происходит?

Ева улыбнулась, но в её глазах не было лёгкости.

— Неважно, как я оказалась в твоём сне, девочка. Важно, что я должна тебе сказать.

Я поднялась так резко, что стул заскрипел по полу. Или мне только показалось, что заскрипел. В этом месте всё было слишком реальным и слишком ненастоящим одновременно.

— Я в коме?

— Да.

Слово прозвучало мягко. Но ударило сильно.

— А ребёнок? — выдохнула я, сама испугавшись вопроса. — Он…

Ева подошла ближе и положила ладонь мне на живот. От её прикосновения по телу прошла волна тепла — не магия Лиссы, не дух Адриана, не жар чужого артефакта. Что-то древнее, тихое, почти материнское.

— Жив, — сказала она. — Очень слабый. Очень упрямый. Весь в тебя.

Я закрыла глаза, и внутри что-то надломилось. Не от боли. От облегчения, настолько сильного, что оно почти стало болью.

— Дмитрий знает?

— Уже знает.

Я представила его лицо. Не то, спокойное и собранное, которое он показывал миру, а настоящее — в тот момент, когда контроль трещит. Мне захотелось вернуться так резко, что луг вокруг качнулся.

— Мне нужно проснуться.

— Да, — сказала Ева. — Но ты ушла глубже, чем думаешь.

Я посмотрела на неё.

— Что это значит?

Старушка больше не улыбалась.

— Таша и те, кто мучил тебя, больше не причинят вреда. Их путь закончился. Но для тебя всё только начинается. Ты стоишь между двумя местами, Роуз. Там, где больно, но живые ждут. И здесь, где тихо, легко и можно больше не бороться.

— Я не выбирала сюда приходить.

— Не всегда выбирают место, куда падают после слишком сильной боли.

Её слова будто отразились от неба и вернулись обратно, уже тяжелее.

— Сколько у меня времени?

Ева помолчала. И от этого молчания стало страшнее.

— Немного. Не считай часами. Здесь время обманывает. Снаружи врачи держат твоё тело, Лисса и Соня вливают силу, Адриан ищет дорогу, Дмитрий не отпускает твою руку. Но если ты сама перестанешь идти на их голоса, они не смогут вытащить тебя за тебя.

— Что будет, если я не найду дорогу?

— Ты растворишься. Не сразу. Тихо. Как те, кто слишком устал возвращаться.

Я сглотнула. Горло пересохло, хотя кофе рядом всё ещё дымился.

— Я не хочу умирать.

— Тогда вспомни, ради кого живёшь.

— Я знаю.

— Нет, — мягко сказала Ева. — Ты знаешь, ради кого готова умереть. Это не одно и то же.

Я замерла.

Эти слова оказались страшнее всего. Потому что были правдой. Всю жизнь меня учили защищать. Сначала Лиссу. Потом мороев. Потом людей, которых я любила. Я умела умирать за них. Умела закрывать собой, бросаться вперёд, выбирать бой даже тогда, когда тело уже ломалось. Но жить ради них? Не выживать, не держаться из упрямства, не вставать, чтобы снова сражаться, а именно жить — этому меня никто не учил.

— Что мне делать? — спросила я тише.

Фигура Евы начала меркнуть, словно солнечный свет проходил сквозь неё.

— Иди на голоса. Не на страх. Не на вину. На любовь.

— Ева, подожди!

Она уже таяла.

— Вспомни, что тебя ждёт не только долг, девочка. Тебя ждёт жизнь.

Последнее слово осталось в воздухе, когда она исчезла.

Мир дрогнул. Небо потемнело. Кафе рассыпалось в пыль, пончики стали серым пеплом, чашка кофе треснула пополам, и вокруг снова поднялась тьма. Я сделала шаг назад, но под ногами уже не было пола. Только пустота, густая и холодная.

— Роуз?

Голос прозвучал сбоку. Знакомый. Хрипловатый. Без привычной показной лёгкости.

— Адриан? — выдохнула я.

Ивашков стоял напротив — бледный, почти прозрачный, будто собранный из света и усталости. Он выглядел хуже, чем я помнила: тени под глазами, губы сжаты, взгляд слишком серьёзный. Я бросилась к нему, но, когда попыталась коснуться, пальцы прошли сквозь его плечо, как сквозь туман.

— Вот это обидно, — прошептала я. — Даже в коме ты недосягаем?

Он попытался улыбнуться. Почти получилось.

— Маленькая дампирка… как же ты умеешь напугать.

— Что происходит?

— Ты слишком глубоко ушла.

— Ева уже сказала.

— Ева? — Адриан нахмурился, но тут же покачал головой. — Ладно. В твоей голове я уже ничему не удивляюсь.

— Сколько я сплю?

Он отвёл взгляд.

— Не так долго, как тебе кажется. Но достаточно, чтобы все начали сходить с ума по очереди.

— Дмитрий?

Ивашков посмотрел на меня снова. В его глазах было столько чужой боли, что на секунду я забыла о собственной.

— Он рядом. Всё время. Почти не спит. Почти не ест. Если бы Олендзки могла привязать его ко второй койке, она бы уже сделала это из медицинской необходимости.

Я попыталась улыбнуться, но вместо этого почувствовала, как внутри стало тесно.

— Он знает про ребёнка?

— Да.

Я закрыла глаза.

— Я хотела сказать сама.

— Знаю.

— Он… как он?

Адриан помолчал.

— Сломан. Но стоит. Это очень в его стиле.

Сломан. Но стоит.

Да. Это было похоже на Дмитрия.

— Что со мной? — спросила я. — Я помню огонь. Наталью. Подвал. Потом он пришёл… и я сказала про ребёнка. Кажется, сказала.

— Сказала. Он услышал.

Я выдохнула так резко, будто из груди вынули осколок.

— А потом?

— Потом врачи боролись за твоё тело. Ожоги, рёбра, лёгкие, кровь, артефакт… слишком много всего. Лисса и Соня помогали, но Олендзки не позволяла духу разорвать тебя окончательно. А твоё сознание ушло. Мы пытались достучаться, но ты была слишком далеко.

— «Мы»?

— Лисса, Соня и я. Иногда мне кажется, что ты специально выбрала место потруднее, чтобы никто не расслаблялся.

— Я бы сказала, что это неправда, но звучит похоже на меня.

Адриан почти улыбнулся. Потом его лицо снова стало серьёзным.

— Роуз, слушай меня. Тебе нужно идти обратно. Не просто ждать, пока тебя вытащат. Идти самой. На голос Беликова, на Лиссу, на ребёнка. На всё, что держит тебя там.

— Я не знаю дорогу.

— Знаешь. Ты всегда находишь дорогу туда, где опаснее всего. Сейчас попробуй найти дорогу туда, где тебя любят.

Тьма вокруг начала сгущаться. Фигура Адриана дрогнула.

— Нет. Не уходи.

— Я не ухожу. Просто связь не держится.

— Адриан!

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать гораздо больше, чем имел право.

— Ты должна вернуться, Роуз. Не для того, чтобы снова всех спасать. Не потому, что так надо. А потому что ты имеешь право жить.

Его голос стал эхом.

— Проснись, Роза. Пожалуйста.

Он исчез. А тьма сомкнулась надо мной.

The end of the flashback.

***

Когда Роуз открыла глаза в реальности, мир оказался белым, ослепительным и слишком тяжёлым. Свет резал глаза, воздух царапал горло, тело болело так, будто каждая клетка вернулась к жизни отдельно и теперь требовала объяснений. Сначала она не поняла, где находится. Потом услышала резкий писк монитора, почувствовала трубки, бинты, сухость во рту и чью-то тёплую руку в своей ладони.

— Роза? — голос Дмитрия был настолько тихим, словно он боялся разрушить чудо. — Ты слышишь меня?

Она медленно повернула голову. Рядом с кроватью сидел Беликов. Бледный, небритый, осунувшийся так сильно, что на мгновение Роуз захотелось спросить, кто из них двоих лежал в коме. Его глаза были красными от бессонницы, но в них горело то, что она узнала бы в любом мире: боль, любовь и упрямое нежелание отпустить.

Хэзевей попыталась улыбнуться.

— Ты… выглядишь ужасно.

Секунда тишины.

…

Потом в палате кто-то всхлипнул. Лисса. Королева стояла у двери, прижав ладонь ко рту. Кристиан держал её за плечи, но сам выглядел так, будто ему тоже понадобилась опора. Адриан находился чуть дальше, у стены, смертельно бледный, с дрожащими пальцами и глазами, в которых ещё стояла та самая темнота Сумрака. Соня рядом с ним плакала молча. Эдди замер у стеклянной перегородки, как страж, который не имеет права отвернуться даже от чуда. Дмитрий закрыл глаза и прижал её пальцы к губам.

— Ты тоже, — прошептал он.

— Грубо.

— Честно.

Олендзки подошла к кровати с таким видом, будто собиралась разогнать всех живых, мёртвых и чудом воскресших одновременно.

— Страж Хэзевей, если вы меня слышите, моргните.

Роуз моргнула.

— Хорошо. Не пытайтесь двигаться. Не пытайтесь говорить много. Не спорьте.

— Доктор…

— Нет.

Кристиан шумно выдохнул.

— Определённо она.

Лисса сорвалась с места и оказалась рядом за секунду, но Олендзки выставила руку.

— Осторожно. Очень осторожно. И без королевских рыданий на пациентку.

— Я не…

— Ваше Величество, у меня глаза есть.

Василиса всхлипнула и всё же наклонилась к подруге. Объятие получилось почти невесомым. Лисса коснулась лбом её плеча, стараясь не задеть повязки и трубки.

— Ты вернулась, — прошептала она. — Ты правда вернулась.

Роуз хотела сказать что-нибудь привычное: едкое, лёгкое, чтобы никто не видел, как страшно ей самой. Но сил хватило только на слабое сжатие пальцев Лиссы.

— Слышала… вас.

Королева замерла.

— В коме?

— Иногда.

Адриан сделал шаг ближе, но остановился, словно боялся нарушить границу.

— Ты помнишь?

Роуз перевела взгляд на него. Перед глазами вспыхнул луг, кафе, Ева, тьма и его голос: Пора домой.

— Ты пришёл за мной.

Ивашков сглотнул.

— Ну… я решил, что без тебя здесь слишком спокойно.

— Врёшь плохо.

— Зато стабильно.

Олендзки проверила показатели, послушала дыхание, отдала несколько тихих распоряжений медсестре и только потом позволила остальным остаться ещё на несколько минут. Доктор выглядела измотанной, но в её глазах мелькнуло то, что почти можно было принять за облегчение.

— Сознание вернулось. Это хороший знак, — сказала она. — Но впереди долгий путь. Очень долгий. Раны тяжёлые. Организм истощён. Беременность остаётся под наблюдением каждую минуту. Любая попытка героизма будет пресекаться без обсуждений.

Роуз медленно моргнула, пытаясь собрать смысл из отдельных слов.

Беременность. Она вспомнила. Рука дёрнулась к животу, но сил почти не было. Дмитрий заметил и сам осторожно положил ладонь поверх одеяла — не давя, не спрашивая, просто рядом.

— Ребёнок? — голос сорвался почти беззвучно.

В палате стало тише. Олендзки посмотрела на неё внимательно. Уже не как строгая врач, а как женщина, которой приходилось говорить правду слишком часто.

— Жив. Состояние нестабильное, но жизненные признаки есть. На таком сроке мы говорим осторожно, без громких обещаний. Но пока он держится.

Роуз закрыла глаза. Слёзы появились внезапно, без разрешения, горячие и тихие.

— Он?

— Пока рано знать, — мягко сказала Лисса. — Олендзки говорит «он», потому что все уже спорят, на кого ребёнок будет похож, и Кристиан утверждает, что если это девочка с твоим характером, Двор обречён.

— Я сказал это с уважением, — отозвался Озера.

Розмари попыталась рассмеяться, но боль сразу напомнила о себе. Дмитрий наклонился ближе.

— Тише.

— Не командуй… я только проснулась.

— Именно поэтому командую.

Она посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на руку, сжимающую её пальцы. И вдруг поняла до конца: он узнал о ребёнке не в тихой комнате, не в их доме, не от неё, когда она могла бы шутить, злиться, бояться и ждать его реакции. Он узнал во дворе перед поисками, когда она была похищена и могла умереть. Эта мысль ранила сильнее ожогов.

— Я хотела сказать тебе сама, — прошептала она.

Лицо Дмитрия дрогнуло.

— Знаю.

— Прости.

— Нет. Не за это.

— Я должна была раньше.

— Роза.

В его голосе было столько боли, что она замолчала.

Беликов осторожно коснулся лбом её руки.

— Ты вернулась. Сейчас важно только это. Ты и ребёнок здесь.

— Ты злишься?

— Да.

Она едва заметно напряглась.

— На меня?

— На всех, кто забрал у нас этот момент. На Наталью. На себя. На судьбу. На то, что ты должна говорить о нашем ребёнке в реанимации, когда едва можешь дышать. Но не на тебя.

Слёзы снова скользнули к вискам. Дмитрий осторожно убрал одну большим пальцем.

— Мы будем родителями? — спросила она так тихо, будто боялась, что громкий голос разрушит чудо.

Он кивнул. В его глазах впервые за всё время появилась не только боль. Там был свет — осторожный, почти испуганный, но настоящий.

— Да. Если ты готова делить со мной ещё один невозможный бой.

— Звучит ужасно романтично.

— Я старался.

— Старался плохо.

— Значит, ты поправляешься.

Лисса всхлипнула и засмеялась одновременно. Кристиан тихо пробормотал что-то про то, что только Хэзевей способна критиковать романтику через пять минут после пробуждения. Адриан отвернулся к окну, но Роуз всё равно увидела, как он вытер лицо рукавом. Эдди стоял у двери, улыбаясь так слабо и осторожно, будто ещё боялся поверить.

Олендзки снова взяла слово:

— Всё. Достаточно. Пациентке нужен покой. Настоящий. Не «покой с семейным советом», не «покой с обсуждением свадьбы», не «покой с королевой у изголовья и стражами на каждом сантиметре пола». Покой.

— Доктор, — начала Лисса.

— Ваше Величество, нет.

— Но…

— Нет.

Кристиан наклонился к королеве:

— Спорить с ней сейчас опаснее, чем со стригоем.

— Я слышала, мистер Озера, — сказала Олендзки.

— Я на это рассчитывал.

Василиса наклонилась к Роуз ещё раз.

— Я скоро вернусь.

— Знаю.

— И больше не отпущу тебя так далеко.

— Это… звучит как угроза.

— Так и есть.

Королева вышла первой, потому что Кристиан почти увёл её за плечи. Соня задержалась у двери, кивнула Олендзки и последовала за ними. Эдди ушёл проверять посты, хотя перед этим посмотрел на Роуз так, будто хотел сказать многое и не нашёл слов. Адриан остался последним из тех, кого врач ещё не успела выгнать.

Он подошёл ближе, остановился у кровати и попытался вернуть себе привычную усмешку.

— Я бы сказал что-то блестящее, но, кажется, весь запас драматизма ушёл на твоё возвращение.

Роуз посмотрела на него усталыми глазами.

— Спасибо.

Он пожал плечами.

— Ты всё равно должна мне пять извинений.

— За что?

— За общий ущерб моей нервной системе.

— Справедливо.

Ивашков улыбнулся. Уже почти по-настоящему. Потом наклонился и очень осторожно коснулся губами её лба — не как бывший возлюбленный, не как человек, которому всё ещё больно, а как часть семьи, которую они все каким-то чудом собрали из обломков.

— Добро пожаловать домой, маленькая дампирка.

Она слабо сжала его пальцы.

— Не уходи далеко.

В его глазах снова мелькнула боль, но теперь в ней было и тепло.

— Не уйду.

Когда Адриан вышел, в палате остались только Роуз, Дмитрий и Олендзки, которая ещё несколько минут проверяла показатели, делала пометки и смотрела на Беликова так, будто заранее знала: выгнать его невозможно.

— Страж Беликов, — сказала врач наконец. — Вы можете остаться. Но если я увижу, что вы мешаете ей отдыхать, я выведу вас. Лично.

— Да, доктор.

— И сядьте нормально. Вы выглядите хуже части моих пациентов.

— Да, доктор.

Роуз едва слышно фыркнула.

— Послушный.

— Учись, — ответил Дмитрий.

Олендзки покачала головой и вышла, оставив дверь приоткрытой. За стеклом виднелись силуэты охраны. Но внутри палаты стало тихо. Почти мирно.

Дмитрий сел рядом. Не слишком близко, чтобы не задеть трубки, но достаточно, чтобы Розмари чувствовала его тепло. Его ладонь всё ещё держала её пальцы. Кольцо на её руке поблёскивало между бинтами, почти нелепое и прекрасное среди всей этой медицинской белизны.

— Я видела Еву, — сказала она после долгого молчания.

Беликов поднял взгляд.

— Во сне?

— В коме. Или где я там была. Она сказала, что я не умерла. Что просто сплю.

— Что ещё?

Роуз смотрела в потолок. Голос давался тяжело, но ей нужно было сказать. Не всё. Хотя бы часть.

— Что я умею умирать за людей, но не умею жить ради них.

Дмитрий молчал долго. Потом осторожно погладил её пальцы.

— Она была права?

— Наверное.

— Тогда будем учиться.

Слабая улыбка коснулась губ.

— Ты уже говорил что-то похожее.

— Значит, это хороший план.

— Плохой план. У него нет деталей.

— Детали добавим по ходу.

— Это на тебя не похоже.

— Ты плохо на меня влияешь.

— Наконец-то.

Он наклонился и осторожно коснулся её руки губами. Роуз закрыла глаза, позволяя себе почувствовать всё сразу: боль, страх, слабость, облегчение, кольцо, ребёнка, Дмитрия рядом и ту тонкую, хрупкую нить, которая связывала её с жизнью прочнее любого приказа.

— Я боялась, — прошептала она.

— Знаю.

— Там было тихо. Очень тихо. И на секунду мне показалось, что можно остаться. Просто… не бороться больше.

Пальцы Беликова сжались вокруг её руки крепче, но не больно.

— Но ты вернулась.

— Да.

— Почему?

Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Потому что там не было тебя. Не было Лиссы. Не было… его. Или её. Не было нашей жизни. А я вдруг поняла, что хочу её. Даже если она будет страшной. Даже если придётся снова учиться дышать, ходить, спать без кошмаров и не доводить Олендзки до седины.

— Последнее будет сложнее всего.

— Согласна.

Они оба почти улыбнулись. Потом Дмитрий стал серьёзнее.

— Я думал, что потерял тебя.

— Я слышала.

— Что?

— Не слова. Скорее… тебя. Как будто где-то далеко ты держал дверь открытой.

Беликов опустил голову. Когда он снова заговорил, голос был ниже.

— Я держал бы её сколько угодно.

— Знаю.

Несколько минут они молчали. За окном занимался день, и свет постепенно наполнял палату мягким, бледным золотом. Королевский Двор жил дальше. Где-то продолжалось расследование. Где-то допрашивали союзников Натальи. Где-то Лисса снова надевала корону и делала вид, что не разваливается от усталости. Где-то Джанин и Эйб, вероятно, спорили с Альбертой о безопасности. Где-то Адриан пытался убедить себя, что не сломался окончательно. Мир оставался тем же: опасным, несправедливым, требовательным. Но Роуз была здесь. Живая.

— Дмитрий?

— Да?

— Когда я смогу нормально говорить, мы поговорим о ребёнке. По-настоящему.

— Да.

— И о свадьбе.

— Да.

— И о том, что я не хочу, чтобы Лисса с Джилл устраивали королевский цирк.

— Это будет сложнее.

— Предатель.

— Реалист.

Она закрыла глаза, но улыбка осталась.

— Останься.

— Я здесь.

— Даже если усну?

— Особенно тогда.

Роуз наконец позволила себе провалиться в сон — не в чёрную бездну, не в ловушку тишины, а в обычный, тяжёлый, лечебный сон живого человека. Дмитрий остался рядом, держа её руку и слушая ровный ритм монитора.

За стеклом Лисса остановилась на мгновение, глядя на них. Кристиан стоял рядом, молча поддерживая её за плечо.

— Она правда вернулась, — прошептала королева.

— Я бы сказал что-нибудь язвительное, — тихо ответил Озера, — но боюсь, ты меня ударишь.

— Правильно боишься.

Он осторожно поцеловал её в висок.

— Пойдём. Ей нужно спать. А тебе — тоже.

— Я королева. Мне нельзя спать.

— Тогда прикажи себе.

Василиса слабо улыбнулась, но взгляд снова вернулся к подруге за стеклом. Роуз спала. Дмитрий сидел рядом. Кольцо блестело на её пальце среди бинтов. И где-то под сердцем стражницы держалась маленькая, упрямая жизнь, которая уже успела стать причиной для возвращения.

Впереди были месяцы восстановления, разговоры, страхи, новые угрозы, свадьба, которую наверняка превратят в событие всего Двора, и ребёнок, ради которого всем им придётся научиться верить в будущее. Но сейчас было достаточно одного.

Розмари Хэзевей вернулась домой. И на этот раз не ради смерти. Ради жизни.

Глава 6. Клятвы под серебряным светом.

Неделя до королевской свадьбы пролетела стремительно, почти вихрем: примерки, репетиции, проверки охраны, списки гостей, утверждение меню, споры о цветах, бесконечные совещания и такие же бесконечные попытки Кристиана Озера сделать вид, что он ко всему относится с ленивым презрением. Получалось плохо. Чем ближе становился день церемонии, тем чаще морой огня ловил себя на том, что проверяет время, перечитывает порядок обряда и задаёт Лиссе одни и те же вопросы под видом саркастических комментариев. Королева, конечно, всё замечала, но была достаточно великодушна, чтобы не дразнить жениха слишком жестоко. По крайней мере, при свидетелях.

***

Накануне великого дня было решено соблюсти старую традицию: жениха и невесту развести по разным углам дворца и устроить им прощальные вечера. Морои могли спорить о политике, праве крови, составе Совета и драгоценных камнях короны, но обычай с девичником и мальчишником соблюдали почти свято. Роуз, услышав это, заявила, что если традиция включает в себя обязательное хихиканье, розовые ленты и разговоры о брачной ночи, она официально сбегает на патруль. Лисса в ответ лишь улыбнулась так спокойно, что Хэзевей сразу поняла: побег уже учтён в плане охраны и будет пресечён до выхода из комнаты.

По моройским меркам было ещё слишком рано. Солнце не просто не взошло — оно даже не собиралось показываться, оставляя Двор в мягкой предрассветной полутьме. Но Розмари уже открыла глаза. В доме стояла редкая, почти мирная тишина. На соседней стороне кровати подушка была пустой: Дмитрий ушёл затемно, потому что Кристиан, Эдди и Адриан заявили, что жениху королевы нужен «надзор со стороны людей с разной степенью здравомыслия». Беликов не стал уточнять, кто из них относился к какой степени, но ушёл, предварительно оставив Роуз воду, записку с напоминанием не пропускать завтрак и взгляд, в котором без слов читалось: я знаю, что ты собираешься сделать вид, будто полностью здорова. Она фыркнула, когда нашла записку.

— Невыносимый человек, — пробормотала стражница, но улыбнулась.

Тело всё ещё иногда напоминало о пережитом: лёгкая тянущая боль под рёбрами, усталость после долгих переходов, неприятная слабость, которую Хэзевей ненавидела сильнее любых синяков. Олендзки разрешила присутствовать на свадьбах, но выдала список условий такой длины, будто Роуз собиралась не на церемонию, а на военную операцию. Не перенапрягаться. Не танцевать слишком долго. Не пить алкоголь. Не геройствовать. Не скрывать ухудшение самочувствия. Последний пункт вызвал у стражницы искреннее возмущение, потому что звучал как личное оскорбление.

Она несколько минут лежала, прислушиваясь к собственному дыханию. Ладонь сама легла на живот — пока ровный, скрывающий тайну лучше любого заговора. Ребёнок был ещё слишком мал, чтобы мир увидел его существование, но для Роуз всё уже изменилось. Каждое решение, каждый шаг, каждый приступ усталости теперь отзывались новой осторожностью. Это раздражало и пугало одновременно. Она привыкла отвечать только за своё тело, за свою жизнь, за свои раны. Теперь внутри неё была ещё одна жизнь — маленькая, упрямая, невозможная. Их с Дмитрием чудо.

— Ладно, малыш, — тихо сказала Хэзевей, поднимаясь. — Сегодня у нас девичник королевы. Постараемся не разрушить дворец.

***

После душа, лёгкого завтрака и быстрой укладки Роуз вышла из дома. За дверью стояли двое стражей, которые сделали вид, что не заметили, как она недовольно посмотрела на сопровождение. После похищения спорить с усиленной охраной стало бесполезно. Джанин лично пересмотрела маршруты, Альберта утвердила новые посты, а Дмитрий вообще выглядел так, будто готов сопровождать невесту даже до кухни, если бы не понимал, что однажды она ударит его сковородкой.

Во дворце царила суета. Слуги метались с лентами, флористы спорили о оттенках роз так, будто от этого зависел исход войны, стражи уточняли расположение постов, а придворные распорядители с лицами мучеников пытались одновременно уследить за протоколом, журналистами, прибывающими гостями и родственниками, которых нельзя было обидеть неправильным местом в зале. Сегодня готовили не просто свадьбу — королевскую церемонию, на которую собирались представители всех крупных семей. Каждый букет имел политический смысл, каждая рассадка могла стать поводом для обиды, каждый шаг Лиссы превращался в сообщение для целого мира.

И именно поэтому девичник должен был стать не политическим мероприятием, а подарком.

Четвёрка заговорщиц собралась у заднего входа в банкетный зал на полчаса раньше назначенного времени. Роуз пришла первой, затем Мия Ринальди — с таким видом, будто уже морально готова ругаться с любым декоратором, который поставит вазу не туда. Следом появилась Джилл, бережно прижимая к себе коробку с угощениями. Последней пришла Соня Таннер, мягкая, сосредоточенная и чуть взволнованная.

— Если хотим, чтобы вечер запомнился, — сказала Соня, поправляя рукав, — нужно сделать всё по-настоящему. Лисса заслуживает не очередного официального приёма, а что-то живое.

— И мы это сделаем, — кивнула Джилл, поднимая коробку чуть выше. — Главное — успеть до её появления.

— Главное — не сломать ничего королевского, — уточнила Мия. — Я не уверена, что готова объяснять Совету, почему праздничный стол погиб в борьбе за красоту.

Роуз окинула зал взглядом.

— Мы справлялись со стригоями. Скатерти нас не победят.

— Скатерти — нет, — пробормотала брюнетка. — А вот Камилла Конта, если ей не понравится оттенок салфеток, вполне может.

Каждая взяла на себя часть работы. Соня отвечала за цветы — и в её руках это действительно выглядело не работой, а дыханием природы. Стоило моройке провести ладонью в воздухе, как из тонких стеблей раскрывались белые лилии, нежные розы и мягкие зелёные ветви, которые будто сами знали, где должны лечь. Мия и Роуз занялись ящиками с напитками. Для обычных придворных девушек они были бы тяжёлыми, но водная моройка и дампирка тащили их с таким видом, будто это очередное упражнение из Академии. Джилл отвечала за закуски и несла подносы настолько осторожно, словно в руках у неё было не печенье, а королевская корона.

— Ты уверена, что лилии — удачная идея? — спросила Мия, ставя коробку возле стола. — Помнишь, как Лисса на них смотрела на репетиции?

— Тогда они были красные, — мягко ответила Соня. — Эти белые. И не такие резкие. Поверь, магия сделает своё дело.

— Магия магией, но если Лисса решит, что это слишком невинно для последнего вечера перед свадьбой, я спрячусь за колонну.

— В случае чего, я прикрою, — пообещала Джилл и тут же едва не уронила блюдо. — Если сама не погибну от соуса.

Роуз поймала край подноса.

— Принцесса спасена. Соус тоже.

Джилл облегчённо выдохнула.

— Мне кажется, я не создана для опасных миссий с канапе.

— Все так говорят в начале, — серьёзно сказала Хэзевей. — Потом втягиваются.

Смех эхом разлетелся по пустому залу. Работа закипела. Столы накрыли скатертями оттенка лунного серебра, бокалы расставили так, что магический свет отражался в них сотнями маленьких звёзд. Над залом распускались цветочные арки, живые ветви переплетались с тонкими лентами, а воздух постепенно наполнялся запахом летнего сада после дождя. Роуз, которая обычно относилась к декору с подозрением, вдруг поймала себя на том, что ей нравится. Не потому что всё было красиво, хотя было. А потому что они делали это своими руками для Лиссы — не для короны, не для Совета, не для моройских газет. Для девушки, которая слишком рано стала королевой и слишком часто забывала, что имеет право просто радоваться.

— Эй, Хэзевей! — возмутилась Мия. — Ты можешь поставить этот ящик не на мой палец?

— Перестань ныть. Ты сильнее, чем кажешься.

— Я моройка, а не грузчик.

— Ты однажды швырнула в Кристиана книжкой.

— Потому что он заслужил.

— И выжил, — добавила Джилл.

— Только потому, что я промахнулась, — с достоинством сказала Мия.

— Хорошая попытка, — хмыкнула Роуз.

Когда последние свечи заняли свои места, зал преобразился полностью. Белые цветы, серебристые тени, тёплый свет, тонкое мерцание магии — всё это создавало атмосферу, в которой хотелось улыбаться и верить, что впереди никому не придётся снова поднимать оружие. Соня остановилась посреди зала и тихо сказала:

— Она будет в восторге.

И впервые за долгое время все четверо почувствовали одно и то же: радость, лёгкую и хрупкую, как свет перед рассветом.

Джилл первой услышала шаги.

— Она идёт! Быстро, делайте вид, что мы вообще не при делах!

— Мы и правда не при делах, — заметила Мия. — Мы виновны. Но в хорошем смысле.

…

Двери открылись. В проёме появилась Василиса Драгомир — в лёгком шёлковом халате цвета утренней росы, с распущенными светлыми волосами и глазами, где тревога невесты смешивалась с привычной королевской собранностью. Она сделала шаг внутрь — и замерла. На её лице тревога растворилась так быстро, будто кто-то стёр её мягким светом.

— Девочки… — Лисса приложила ладонь к губам. — Это невероятно.

Мия гордо скрестила руки.

— Сюрприз удался. Нам повезло, что Соня умеет творить маленькие чудеса.

— Это не чудеса, — смущённо возразила Таннер. — Просто немного живой магии.

— «Немного», — повторила Джилл. — Цветы сами раскрываются, воздух пахнет садом, и я почти уверена, что одна ветка мне подмигнула.

Роуз подошла к подруге.

— Сегодня ты не королева, не последняя Драгомир и не политический символ. Сегодня ты просто девушка, которая завтра выходит замуж за самого раздражающего мороя огня в истории.

Лисса тихо рассмеялась, а потом обняла её так крепко, насколько позволяли ещё не до конца окрепшие рёбра стражницы.

— Спасибо.

— Подожди благодарить. Сейчас придёт Камилла.

— Ты хочешь войны?

— Войны не хочу. Зрелище — возможно.

…

Через несколько минут начали подтягиваться остальные. Ариана Селски вошла первой — грациозная, утончённая, с выражением настоящей союзницы, которая одинаково уверенно чувствует себя и в придворном разговоре, и в заговоре против скучных правил. Она оглядела зал профессиональным взглядом и искренне улыбнулась.

— Красота. Девочки, вы превзошли самих себя.

Следом появилась Камилла Конта. Она вошла так, будто зал уже был виноват перед ней заранее. Остановилась, оценила цветы, свет, расстановку столов, затем произнесла:

— Вполне достойно. Хоть что-то сделали правильно.

Джилл расправила плечи.

— Спасибо. Мы решили начать с малого — не оскорбить вас декором.

Мия тихо кашлянула, скрывая смешок. Роуз с интересом посмотрела на младшую Драгомир. Та явно училась слишком быстро.

Постепенно зал наполнился голосами: Мередит, придворные девушки, несколько родственниц знатных фамилий, моройки, которым полагалось присутствовать по протоколу, и те, кого Лисса пригласила лично. Шелест тканей, запах духов, звон бокалов, смех — всё закрутилось в один живой поток. Когда все заняли места, Роуз хлопнула в ладоши.

— Объявляю девичник открытым. Просьба ко всем: сегодня никаких печальных разговоров, политики и слов «угроза безопасности». Только смех, вино, сок для тех, кого врачи терроризируют, и танцы.

— И никаких историй про то, как ты однажды порезала трёх стригоев, — добавила Мия.

— Это был один.

— Роуз.

— Двое сами неудачно встали.

— Всё-таки не история для девичника, — подытожила Джилл.

Соня подняла бокал:

— За любовь. За Лиссу. За то, чтобы эта ночь стала тёплым воспоминанием, а не ещё одним пунктом в королевском расписании.

— За любовь! — отозвались остальные.

Стекло мягко звякнуло о стекло, и вечер начал дышать. Музыка зазвучала почти сразу — лёгкая, весёлая. Лисса сначала сидела спокойно, будто всё ещё боялась отпустить себя, но через несколько минут смеялась так широко, что Роуз стало легче дышать. Она наблюдала за подругой, за тем, как та танцует с Джилл, смеётся над комментариями Мии, смущается от тостов Арианы и даже отвечает Камилле с такой мягкой иронией, что Конта на секунду теряется.

— Я не думала, что девичник может быть таким милым, — призналась королева позже, держа бокал с соком. — Вернее, я думала, что вы устроите что-то вроде боя на подушках.

— Это следующая часть программы, — невинно сказала Мия.

— Не слушай её, — отмахнулась Роуз. — Мы решили обойтись без оружия. Даже мягкого.

Камилла фыркнула:

— Я удивлена, что вы вообще сделали что-то цивилизованное.

— Хочешь цивилизованно? — Роуз улыбнулась опасно. — Тогда конкурс.

— Какой ещё конкурс?

— Назови три качества, за которые ты любишь Лиссу.

Камилла застыла. Несколько девушек тут же повернулись к ней с живым интересом.

— Это глупо.

— Боишься проиграть?

— Я ничего не боюсь.

— Тогда начинай.

Конта выпрямилась, будто выступала перед Советом.

— Она умна. Утончённа. И… умеет терпеть всех вас.

Джилл захлопала первой.

— Это почти комплимент!

— Почти считается, — объявила Мия.

Даже Камилла улыбнулась — нехотя, но по-настоящему.

…

Позже, когда танцы стихли, а разговоры стали тише, Лисса подошла к Роуз и взяла её за руку. В зале вокруг них всё ещё смеялись, спорили, звенели бокалы, но на мгновение обе будто снова оказались не во дворце, а где-то в Академии, где ещё можно было верить, что дружба способна защитить от любой тьмы.

— Спасибо, — сказала Василиса. — Тебе особенно. Без тебя я бы не решилась чувствовать себя просто счастливой.

Роуз сжала её пальцы.

— Сегодня ты не обязана быть ничем, кроме невесты.

— А завтра?

— Завтра тоже. Хотя корона, к сожалению, приложится.

Лисса улыбнулась, но в глазах блеснули слёзы.

— Я боюсь.

— Знаю.

— Не свадьбы. Не Кристиана. А того, что после неё всё станет ещё более настоящим. Королева, брак, Совет, наследники, политика…

— Тогда держись за то, что настоящее не из-за политики. Ты любишь его. Он любит тебя. Всё остальное пусть подождёт хотя бы до утра после свадьбы.

— Ты стала подозрительно мудрой.

— Беременность, травмы и общение с Олендзки. Всё вместе разрушает личность.

Лисса тихо рассмеялась и обняла её снова.

— Я рада, что ты здесь.

— Я тоже.

И впервые за много месяцев — после крови, страха, похищений, реанимации и решений Совета — обе позволили себе поверить, что жизнь действительно может быть светлой.

***

Утро после девичника и мальчишника наступило слишком быстро. И слишком громко — особенно для Кристиана, который сидел в гостевой комнате жениха, прижимая ко лбу холодный компресс и выглядел так, будто пережил не праздник, а личное нападение всех стихий сразу.

— Убейте меня, — хрипло попросил он. — Или его.

Он указал на Адриана Ивашкова, стоявшего у окна в безупречной рубашке и с видом человека, который не только выжил после вчерашнего, но и морально готов повторить.

— Как можно выглядеть таким довольным после всего, что ты пил?

Адриан поправил воротник.

— Опыт. И правильная последовательность коктейлей. Ты начал не с того.

— Я начал с доверия к тебе. Это была ошибка.

— Наконец-то ты учишься.

Эдди, стоявший у двери, едва заметно улыбался. Майкл Таннер проверял, не потерялись ли кольца, хотя делал это уже в третий раз. Дмитрий, назначенный негласным хранителем порядка, вошёл в комнату с выражением человека, который видел достаточно хаоса и теперь намерен прекратить его одним взглядом.

— Пора собираться.

Кристиан поднял на него страдальческий взгляд.

— Я умираю.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Умирающие меньше жалуются.

Адриан прижал ладонь к груди.

— Жестоко, Беликов. Но точно.

— Через час церемония, — продолжил Дмитрий. — Королева не ждёт.

— Она обязана немного подождать. Это свадьба.

— Опаздывает невеста, — сухо сказал Беликов. — Не жених.

Кристиан закрыл глаза.

— Я ненавижу, когда ты прав.

— Тогда сегодня будет тяжёлый день.

***

Пока мужская половина пыталась привести жениха в состояние, пригодное для королевской церемонии, в покоях невесты царил организованный хаос. Стилисты, визажисты, портные, ассистенты и стражи двигались с такой слаженностью, будто участвовали в сложной хореографии. Роуз, как главная подруга невесты, была буквально втянута внутрь комнаты одной из стилисток.

— Опаздываете.

— Я страж, а не модель. Мне можно опоздать.

— Сегодня вы свидетельница.

— Это звучит как приговор.

— Садитесь.

Хэзевей покорно опустилась в кресло, хотя выражение лица ясно говорило: она предпочла бы десять раундов с инструктором по рукопашному бою. Час, проведённый в руках профессионалов, прошёл между реальностью и чем-то очень подозрительно похожим на магию. Волосы уложили так, что они казались мягче и темнее обычного; макияж подчёркивал глаза, но не скрывал природную резкость взгляда. Платье цвета ночного неба переливалось под светом ламп, подчёркивая фигуру, силу и ту опасную грацию, которую невозможно было изобразить искусственно. Разрез вдоль бедра открывал ровно столько, чтобы выглядеть смело, но не терять достоинства. Высокие каблуки делали походку кошачьей, а силуэт — хрупким и смертельно опасным одновременно.

Джилл, заглянувшая в комнату, остановилась на пороге.

— Это… точно ты?

— Нет, её тайный клон, — сказала Мия, появляясь следом. — Настоящая Роуз уже сбежала бы и тренировалась с колом во дворе.

— Сейчас сбегу, если вы продолжите таращиться.

— Не смей, — сказала Лисса из соседней комнаты. — Мне нужна моя подружка невесты.

И тогда появилась она.

…

Василиса Драгомир вышла в белоснежном платье, расшитом серебристыми нитями. Ткань облегала стройный силуэт мягко, будто свет, а длинный шлейф тянулся за ней как утренний туман. Рукава, украшенные миниатюрными розами, подчёркивали тонкие запястья, волосы были уложены мягкими локонами, а корона из тончайшего серебра искрилась так, словно сама выбрала свою владелицу. В этот момент в комнате не осталось королевы, члена Совета, политического символа. Перед ними стояла невеста — нервничающая, прекрасная, почти нереальная. Роуз первой обрела голос.

— Ты невероятная.

Лисса прижала ладонь к животу, явно пытаясь унять волнение.

— Думаешь, он не упадёт в обморок?

— Упадёт, — уверенно сказала Мия.

— Кристиан? — Джилл покачала головой. — Он скорее сделает вид, что всё контролирует, а потом скажет что-нибудь ужасно романтичное и притворится, что это сарказм.

— Очень точный прогноз, — признала Роуз.

Лисса улыбнулась, но пальцы всё равно дрожали. Хэзевей подошла ближе, взяла подругу за руки.

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет, ты изображаешь королевскую статую с кислородным дефицитом.

— Роуз!

— Вот. Уже лучше.

Смех помог. Ненадолго, но помог. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул распорядитель церемонии, бледный от ответственности.

— Ваше Величество, пора.

Лисса выпрямилась. На её лице снова появилась королева, но теперь под короной жила девушка, которая шла к человеку, выбранному не Советом, не кровью и не политикой, а сердцем.

***

В храме к тому моменту творился тихий, дорого украшенный хаос. Гостей оказалось больше, чем планировалось. Журналисты пытались занять лучшие позиции, но стражи безжалостно формировали живой коридор. Придворные шептались, представители семей обменивались взглядами, где каждое движение могло означать поддержку, сомнение или новый слух. У алтаря стоял Кристиан. Бледнее обычного, собранный, но нервничающий настолько явно, что даже Адриан, находившийся рядом, решил не смеяться слишком громко.

— Всё будет хорошо, — сказал Дмитрий, стоявший чуть в стороне и следивший за порядком.

— Ты говоришь это тоном человека, который сообщает о погоде.

— Это помогает.

— Нет.

— Мне помогает.

Кристиан бросил на него измученный взгляд.

— Если она передумает, я сожгу что-нибудь.

— Она не передумает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел, как она смотрит на тебя.

Морой огня замолчал. На секунду вся язвительность исчезла, оставив только страх и надежду.

— Правда?

Дмитрий кивнул.

— Правда.

Двери открылись, и храм погрузился в тишину.

…

Первой вошла Джилл — в изумрудном платье, оттеняющем её глаза, юная, взволнованная и до боли старающаяся не споткнуться под взглядами всех крупных семей. За ней шла Мия в солнечно-жёлтом, сияющая так, будто сама решила заменить все лампы в зале. Затем появилась Роуз.

Взгляды мужской половины зала поднялись почти одновременно — и задержались. Платье цвета ночного неба обтекало фигуру, подчёркивая не хрупкость, а силу. В каждом шаге была уверенность стражницы, привыкшей входить в опасность первой. Разрез платья открывал движение ноги, каблуки тихо стучали по мрамору, и даже самые сдержанные гости на мгновение забыли, что смотреть слишком долго невежливо.

В первом ряду Дмитрий слегка повернул голову. Его взгляд стал таким холодным, что двое молодых мороев тут же нашли в потолке нечто невероятно интересное. Эдди рядом с ним едва заметно кашлянул, скрывая улыбку.

— Спокойно, — прошептал Кастиль.

— Я спокоен.

— Конечно.

Роуз, проходя мимо, уловила этот взгляд и едва заметно приподняла бровь. Дмитрий ответил ей тем самым спокойным выражением лица, которое означало что угодно, кроме спокойствия. Она с трудом удержалась от улыбки.

Процессию завершала Лисса. Её вёл к алтарю представитель рода, которому доверили эту честь по протоколу, но, когда она подошла к Кристиану, весь протокол стал неважным. Их руки встретились — одна дрожащая, другая уверенная. Морой огня смотрел на невесту так, будто впервые в жизни не мог подобрать ни одной колкости.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо.

Лисса улыбнулась сквозь слёзы.

— А ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит.

— От счастья.

— Романтично.

— Я старался.

Обряд начался. Голоса священнослужителей звучали под сводами храма, сплетаясь с музыкой, шорохом платьев и тихим дыханием зала. Клятвы были не слишком длинными, но, когда Лисса произносила свои слова, в голосе её дрожала не королевская власть, а любовь. Кристиан, вопреки всем ожиданиям, говорил ровно. Без сарказма. Без защиты. Просто и честно.

— Я не обещаю быть удобным, — сказал он, и по залу прошёл тихий смешок. — Но обещаю быть рядом. В огне, в политике, в хаосе, который ты почему-то называешь рабочей неделей. Я люблю тебя, Василиса Драгомир. Не как королеву. Не как символ. Тебя.

Лисса сжала его пальцы.

— А я обещаю помнить, что за всеми твоими ужасными шутками скрывается человек, который всегда возвращает меня к себе. Я люблю тебя, Кристиан Озера. Даже когда ты невыносим.

— Особенно тогда, — тихо добавил он.

Поцелуй скрепил союз не только двух сердец, но и целой страны. Камеры вспыхнули, гости поднялись, журналисты хлынули к выходу, а процессия медленно направилась к огромному белоснежному шатру, возведённому на территории Королевского Двора. Шелест шлейфа, переливы драгоценных камней, смех, магия, разговоры, шуршание платьев — всё наполняло воздух живым, пульсирующим счастьем.

И всё же в этой красоте Роуз почувствовала странное движение где-то на краю восприятия. Не угрозу прямо сейчас. Не нападение. Скорее тень за тонкой тканью праздника. Как напоминание: мир не перестал быть опасным только потому, что люди решили любить друг друга.

Она повернула голову. На дальнем краю шатра один из стражей передал Альберте короткую записку. Начальница охраны прочла, подняла взгляд, быстро нашла в толпе Дмитрия. Их взгляды встретились. Беликов понял что-то сразу, но не двинулся. Не здесь. Не сейчас. Не в день свадьбы Лиссы.

Роуз заметила это. И сохранила улыбку. Иногда быть стражем означало не только бросаться в бой. Иногда — позволить людям прожить один счастливый вечер, пока тень ещё не стала бурей.

***

Три дня после королевской свадьбы прошли в напряжённой суете. Двор всё ещё жил под сиянием торжества: обсуждали платье Лиссы, клятвы Кристиана, меню, музыку, первые танцы, реакцию старших кланов и то, как новая королевская чета выглядела под вспышками камер. Но за этим праздником уже готовилось другое событие — меньше по политическому масштабу, но куда более личное для тех, кто знал настоящую цену этого союза.

Свадьба Розмари Хэзевей и Дмитрия Беликова должна была состояться раньше, но её отложили почти на неделю. Причина была уважительной: родные жениха добирались издалека, и даже королевская авиация не могла ускорить полярные ветра и сложные маршруты. Роуз, услышав эту формулировку, сказала, что если родственники Беликова пережили путь через полмира ради её свадьбы, она обязана хотя бы не сбежать до церемонии. Дмитрий ответил, что это будет высоко оценено всеми присутствующими.

…

Вечер, выбранный для церемонии, наступил мягко. Моройская ночь только начиналась, окрашивая окна дворца в синие и серебряные оттенки. В покоях невесты царила работа: стилисты, визажисты и мастера причёсок кружили вокруг Роуз так настойчиво, что она несколько раз порывалась встать, но каждый раз натыкалась на взгляд Лиссы. Королева, уже жена Кристиана Озеры, сидела рядом в мягком платье цвета шампанского и выглядела гораздо более довольной, чем любая правительница имела право выглядеть на чужой свадьбе.

— Не двигайся, — сказала стилистка, накладывая тончайший слой золотистых теней. — Нам нужно, чтобы сияние держалось всю ночь.

— Я уже два часа не двигаюсь. Моя репутация страдает.

— Твоя репутация переживёт, — сказала Лисса. — В отличие от меня, если ты сорвёшь причёску за двадцать минут до церемонии.

— Ты стала очень властной после свадьбы.

— Я была королевой и до неё.

— Да, но теперь у тебя ещё и муж, который поддакивает твоим плохим идеям.

— Кристиан говорит, что мои плохие идеи великолепны.

— Вот именно.

Мия, сидевшая у окна, подняла бокал с соком.

— За плохие идеи, которые доводят нас до красивых платьев.

— Предательница, — сказала Роуз.

Джилл тихо смеялась, помогая расправлять ленты на букете. Соня проверяла, чтобы живые красные розы в композиции не раскрылись слишком сильно раньше времени. Мередит отвечала за практическую часть и уже дважды проверила, не спрятала ли невеста где-нибудь серебряный кол.

— Я всё ещё считаю, что кол под платьем — разумная мера безопасности, — заявила Хэзевей.

— Нет, — одновременно сказали Лисса, Мия и Мередит.

— Вы скучные.

— Ты беременна, выходишь замуж и всё ещё думаешь, куда спрятать оружие, — сухо заметила Мия. — Скучные здесь точно не мы.

Роуз хотела возразить, но в этот момент её подвели к зеркалу. И воздух в груди словно застыл.

…

На отражение смотрела не привычная страж, известная дерзостью, силой и привычкой спорить даже с собственным лечением. Перед зеркалом стояла женщина, которую трудно было узнать и невозможно было не узнать одновременно. Белоснежное платье отливало мягким золотом, будто ткань впитала солнечные лучи. Красные розы, вышитые вручную, казались живыми и почти пульсировали в мягком свете. Небольшой шлейф искрился тонкими пайетками так, словно по полу рассыпались звёзды. Высокая причёска открывала линию шеи и татуировки стража — символы силы, долга и судьбы. Мягкий пояс был завязан так, что скрывал едва заметную тайну под сердцем.

Роуз молчала слишком долго. Лисса первой не выдержала.

— Ты нереальна.

— Это… точно не слишком?

— Роуз, — королева подошла ближе и взяла её за руку. — Ты прекрасна.

— Даже с татуировками?

— Особенно с ними.

Джилл вытерла глаза.

— Дмитрий точно забудет, как говорить.

— Он и так не слишком разговорчивый, — сказала Мия. — Потеря будет умеренной.

Соня улыбнулась мягко.

— Он будет счастлив.

Эти простые слова ударили сильнее всех комплиментов. Роуз посмотрела на себя в зеркало и вдруг увидела не только платье. Увидела путь, который привёл её сюда: Академию, побег, суд, Сибирь, возвращение Дмитрия, кровь на снегу, больничные палаты, кольцо, темноту комы и тот голос, который звал её домой. Она не была сказочной невестой без прошлого. Она была вся из прошлого — из шрамов, ошибок, любви, выбора и упрямого желания жить.

…

Дверь мягко открылась.

— Дочка, — сказал Эйб Мазур с порога. — Ты готова?

Он вошёл в комнату в безупречном костюме, как всегда яркий, опасный и слишком хорошо владеющий лицом. Но в уголках глаз отражалось движение эмоций, редкое и почти невидимое. Его девочка выходила замуж. Роуз повернулась к нему.

— Я выгляжу смешно?

Эйб остановился. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Не на платье, не на драгоценности, не на причёску. На дочь.

— Нет, — сказал он мягко. — Ты выглядишь так, будто наконец дошла до места, где тебя давно ждали.

У Роуз перехватило горло.

— Папа…

— Не заставляй меня плакать. У меня образ.

Лисса тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Она потрясающая.

— Всегда была, — ответил Мазур.

Джанин вошла следом. В парадной форме, строгая, собранная, но глаза её выдавали всё, что она не сказала бы при посторонних. Мать подошла к Роуз, поправила крошечную складку на плече платья и задержала руку.

— Ты уверена?

Вопрос был не о Дмитрии. Роуз это поняла сразу. Джанин спрашивала о жизни. О браке. О ребёнке. О будущем, которое всегда может обернуться новой болью.

— Да, — ответила Хэзевей. — Впервые — да.

Мать кивнула.

— Тогда идём.

***

Тем временем у алтаря Дмитрий Беликов стоял так неподвижно, что один из его родственников уже шепнул Эдди, не превратился ли жених в часть архитектуры. Кастиль сдержал улыбку.

— Он нервничает.

— Так выглядит нервный человек? — уточнил молодой родственник.

— У Беликова — да.

Адриан, исполнявший роль одного из шаферов и явно наслаждавшийся правом говорить лишнее, наклонился к Дмитрию.

— Ты так сейчас мрачнее любого стригоя. Это свадьба, не казнь.

— Спасибо за уточнение.

— Просто помогаю создать праздничную атмосферу.

— Ты можешь создать её молча?

— Теоретически.

— Попробуй.

Кристиан, стоявший рядом с Лиссой в первом ряду, тихо сказал:

— Не получится. Я проверял.

Дмитрий бросил на него короткий взгляд, но ответить не успел.

…

Двери храма скрипнули. Свет изменился. Музыка стала мягче. Воздух дрогнул, и в этот момент оборона самого непоколебимого мужчины в зале дала трещину.

Сначала вошла Джилл, неся маленькую композицию из белых и красных цветов. За ней — Мия, Соня, Мередит. Потом Лисса — уже не невеста, а королева и лучшая подруга, сияющая тихой радостью. И наконец появилась Роуз.

Эйб вёл её под руку. Платье мягко мерцало золотом, красные розы на ткани казались живыми, шлейф скользил по полу как светлая тень. Татуировки стража на шее не прятали — наоборот, они делали образ настоящим. Не хрупкая моройская кукла, не придворная картинка, не попытка стать кем-то другим. Розмари Хэзевей шла к алтарю такой, какой была: сильной, раненной, красивой, живой. И каждый шаг говорил о том, что она выбрала не только мужчину впереди. Она выбрала жизнь. Дмитрий смотрел на неё так, будто весь мир исчез. Адриан тихо выдохнул:

— Ну всё. Потеряли Беликова.

Кристиан едва слышно ответил:

— Кажется, окончательно.

Роуз подошла ближе. Эйб остановился у алтаря и передал её руку Дмитрию. На мгновение пальцы Мазура задержались на ладони дочери.

— Береги её, — сказал он.

Беликов посмотрел ему прямо в глаза.

— Всегда.

— И помни про сейф.

Роуз зажмурилась.

— Папа.

— Что? Важное семейное напоминание.

Дмитрий едва заметно улыбнулся.

— Помню.

Эйб отступил, и Роуз оказалась рядом с женихом. Его ладонь была тёплой и крепкой. Она почувствовала, что он слегка дрожит — так едва заметно, что никто другой не увидел бы.

— Ты нервничаешь? — прошептала она.

— Да.

— Хорошо. Я тоже.

— Ты прекрасна, Роза.

Она хотела съязвить. Правда хотела. Но слова застряли. Вместо этого стражница только сжала его пальцы.

…

Церемония началась. Голоса, свечи, мягкий свет, лица друзей и семьи — всё смешалось в один поток. Роуз слышала не каждое слово, но чувствовала смысл: клятва, союз, выбор, жизнь. Когда пришло время говорить, Дмитрий повернулся к ней полностью. В его взгляде было столько, что ей пришлось напомнить себе дышать.

— Роза, — сказал он низко. — Я не обещаю, что наша жизнь будет простой. Мы оба знаем, что судьба редко выбирает для нас лёгкий путь. Но я обещаю быть рядом на каждом шаге. В бою и в тишине. В страхе и в радости. Когда ты будешь сильной, и когда тебе понадобится, чтобы сильным был кто-то другой. Ты вернула мне жизнь однажды. Теперь я хочу прожить её с тобой.

Роуз не сразу смогла заговорить. Лисса уже плакала. Джилл тоже. Даже Мия подозрительно часто моргала.

— Дмитрий, — начала Хэзевей, и голос дрогнул, что было абсолютно возмутительно. — Я никогда не была хороша в красивых обещаниях. Обычно я лучше умею спорить, бить и делать вид, что всё под контролем. Но с тобой… с тобой я научилась возвращаться. Даже когда было страшно. Даже когда проще было исчезнуть. Ты стал моим домом, Беликов. И я обещаю не только сражаться рядом с тобой. Я обещаю жить рядом с тобой. Учиться. Ошибаться. Злиться из-за твоего невозможного спокойствия. Любить тебя. Всегда.

Кристиан тихо прошептал:

— Неплохо для человека, который не умеет красивых обещаний.

Лисса ткнула его локтем.

…

Кольца легли на пальцы. Серебро и тонкий блеск света. Роуз посмотрела на руку Дмитрия, на своё кольцо, на его лицо и впервые за долгое время почувствовала не страх перед будущим, а нетерпение.

— Объявляю вас мужем и женой, — прозвучало под сводами.

Дмитрий наклонился к ней.

— Теперь можно?

— Беликов, если ты сейчас спросишь разрешения поцеловать собственную жену, я передумаю.

Он улыбнулся — настоящей, редкой улыбкой, от которой у Роуз на секунду подогнулись колени. Потом поцеловал её. Осторожно сначала, помня о её состоянии, но Роуз сама потянулась ближе, заставляя его забыть осторожность ровно настолько, насколько позволяли приличия, священное место и присутствие родителей.

Зал взорвался аплодисментами. Адриан громко сказал:

— Наконец-то!

Эдди рассмеялся, Лисса плакала и улыбалась одновременно, Джанин стояла неподвижно, но по её лицу текла одна-единственная слеза, которую она не стала вытирать. Эйб выглядел так, будто хотел угрожать всем от избытка чувств, но временно решил подарить миру передышку.

…

Когда процессия выходила из храма, Роуз почувствовала, как Дмитрий наклонился к ней.

— Ты моя жена.

Она посмотрела на него боковым взглядом.

— Быстро понял.

— Проверяю, звучит ли реально.

— И как?

— Лучше, чем я представлял.

Роуз улыбнулась и положила ладонь на живот — почти незаметно, так, чтобы увидеть мог только он.

— Теперь нас трое.

В его взгляде снова вспыхнул тот осторожный свет, который она видела в реанимации после пробуждения.

— Да.

***

Праздничный шатёр встретил их светом, музыкой и запахом цветов. Гости поздравляли, смеялись, поднимали бокалы. Родственники Дмитрия говорили с Роуз тепло и чуть удивлённо, как будто заранее слышали о ней столько невероятного, что теперь пытались понять, как один человек мог совместить все легенды. Лисса обняла подругу так осторожно, будто та всё ещё была в реанимации, и тут же получила ворчание. Кристиан пообещал, что его тост будет коротким, а затем говорил почти десять минут. Адриан произнёс речь, полную язвительности, нежности и таких точных слов, что Роуз пришлось отвернуться, чтобы не расплакаться окончательно.

…

Первый танец был медленным. Дмитрий держал её бережно, но не как больную. Как женщину, которую любил. Роуз положила голову ему на плечо, слушая музыку, смех вокруг и ровный стук его сердца.

— Устала? — спросил он.

— Немного.

— Сядем?

— После танца.

— Доктор…

— Если ты произнесёшь её имя во время нашего первого танца, я наступлю тебе на ногу.

— Это угроза?

— Свадебная клятва.

Он тихо рассмеялся.

…

На другом конце шатра Альберта снова получила записку. На этот раз к ней подошёл Эдди, затем Ганс. Их разговор был коротким. Слишком коротким. Дмитрий заметил, но не остановил танец. Роуз тоже заметила. Они оба сделали вид, что не заметили.

— Потом, — тихо сказала она.

Беликов посмотрел на неё.

— Ты видела?

— Я всегда вижу неприятности.

— Сегодня наш день.

— Именно поэтому пусть неприятности подождут хотя бы до конца песни.

Он прижал её чуть ближе.

— Согласен.

Музыка продолжала звучать. За пределами шатра Королевский Двор жил своей сложной, опасной жизнью. Где-то уже назревала новая угроза, возможно, связанная с теми, кто помог Наталье, возможно — с чем-то куда глубже. Но под серебряным светом, среди цветов, смеха и тёплых рук мужа Розмари позволила себе не думать об этом несколько минут.

Она выжила. Вернулась. Вышла замуж за человека, которого любила. Носила под сердцем их ребёнка. Видела, как Лисса стала женой Кристиана, не потеряв себя в короне. Видела, как друзья, семья и стражи на одну ночь перестали ждать смерти у дверей.

Этого было мало для вечности. Но достаточно для счастья. Хотя бы сейчас.

Глава 7. Цена долга.

Счастье продержалось ровно столько, сколько ему позволил мир. Праздничный шатёр всё ещё сиял мягким серебряным светом, музыка не успела окончательно стихнуть после первого танца, гости улыбались, поднимали бокалы и говорили о двух свадьбах, которые за одну неделю превратили Королевский Двор в центр всеобщего внимания. Василиса Драгомир и Кристиан Озера уже принимали поздравления как королевская чета, Розмари Хэзевей — теперь Беликова — стояла рядом с мужем, чувствуя на пальце непривычную тяжесть нового кольца, а Дмитрий держал её за руку так, будто даже короткое расстояние между ними стало бы личным оскорблением судьбе.

Роуз позволила себе расслабиться. Не полностью — стражи не умели выключаться до конца, особенно после похищения, комы, Натальи Озера и записок, которые Альберта получала в самые неподходящие моменты. Но на несколько минут она всё-таки позволила празднику стать настоящим. Первый танец закончился, но тепло ладони Дмитрия всё ещё оставалось на её талии. Лисса смеялась над чем-то, что сказал Кристиан, Джилл спорила с Мией о десертах, Адриан держал бокал с видом человека, который уже готовил тост, опасный для репутации половины присутствующих. Эйб Мазур разговаривал с родственниками Беликова так обаятельно, что Джанин поглядывала на него с подозрением: слишком уж легко он находил общий язык с людьми, которым ещё час назад угрожал «исключительно профилактически».

Всё было почти мирно. И именно это настораживало.

Розмари первой заметила молодого дампира, прорвавшегося через живой коридор охраны. Он двигался слишком быстро для гостя и слишком растерянно для стража, который пришёл с обычным докладом. Щёки пылали, дыхание сбивалось, взгляд метался по шатру, пока не нашёл Альберту, Лиссу и Роуз. Музыка оборвалась не сразу, но тревога уже прокатилась по залу холодной волной. Те, кто не понял причины, почувствовали её по лицам стражей.

Дмитрий повернулся почти одновременно с женой. Его пальцы на мгновение сжали её руку сильнее.

— Что случилось? — спросила Роуз.

Молодой страж остановился перед ними, едва переводя дыхание. На нём ещё была дорожная пыль, а в глазах стояло то выражение, которое Хэзевей-Беликова ненавидела с Академии: страх человека, уже видевшего последствия.

— Страж Беликова… начальница охраны просит вас, королеву и Совет немедленно пройти в зал заседаний. По стране прокатилась волна нападений. Это повторяется.

Лисса, услышав последние слова, побледнела. Кристиан мгновенно оказался рядом с ней, уже без всякой праздничной ленивости.

— Конкретнее, — потребовала Альберта, подходя к ним.

— Стригои снова собираются в крупные группы. Нападают на Академии. Уже пострадали три: Святого Василия в Праге, Святого Павла в Кентукки и Святой Терезы во Флориде. Есть погибшие среди охраны. Часть учеников успели эвакуировать, но не всех.

…

Шатёр затих полностью. Даже журналисты перестали поднимать камеры. Роуз почувствовала, как холод проходит по позвоночнику. Академии. Не дворцы, не отдельные поместья, не патрули на дорогах. Места, где учились дети. Где она сама когда-то бегала по коридорам, нарушала правила, защищала Лиссу, срывалась с занятий и думала, что самое страшное впереди ещё далеко.

— Следующая? — спросил Дмитрий.

Парень сглотнул.

— По данным разведки и перехватам — Академия Святого Владимира. Монтана.

На секунду Роуз перестала слышать шум шатра. Святой Владимир. Дом. Не просто место. Коридоры, зал тренировок, комнаты, где она и Лисса когда-то пытались выжить в подростковой версии ада. Башни, лес, дорожки, по которым она бегала до изнеможения. Там всё началось. И теперь туда снова шла тьма.

— Сколько времени между нападениями? — спросила Альберта.

— Девять дней. Ровно девять. Если схема сохранится, удар по Святому Владимиру будет завтра ночью. Но Кирова просит помощи немедленно. Они уже переводят младших в укрытия.

Кристиан тихо выругался. Лисса закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них уже была королева.

— Совет. Сейчас.

— Ваше Величество, гости… — начал один из распорядителей.

Василиса повернула к нему голову.

— Праздник окончен.

В этих двух словах не было истерики. Только приказ.

***

Совет собрали меньше чем через час. Платье Роуз всё ещё пахло цветами и свечами, на волосах держалась свадебная укладка, а под кружевной тканью на руке блестело кольцо, которое она успела носить как жена меньше вечера. Это казалось почти неприличным: ещё недавно гости аплодировали их поцелую, а теперь те же люди стояли в зале Совета, слушая доклады о мёртвых учениках и стригоях, которые двигались слишком организованно, чтобы быть обычной стаей.

Лисса сидела во главе стола. Рядом с ней — Кристиан, уже без праздничной мягкости, с жёсткой линией губ и руками, сложенными так, будто ему приходилось буквально удерживать огонь под кожей. Альберта, Ганс и Эдди заняли места ближе к картам. Дмитрий стоял за спиной королевы — не как супруг Роуз, не как гость на свадьбе, а как страж, уже принявший то, что никто пока не произнёс вслух. Если глава королевской стражи уедет, кто-то должен будет занять её место рядом с Василисой. И этим человеком мог быть только он. Джанин стояла чуть в стороне, рядом с Альбертой, и её лицо было таким жёстким, что даже самые разговорчивые советники старались не встречаться с ней взглядом.

…

На столе разложили карты трёх атакованных Академий и схему Святого Владимира. Красные отметки вспыхивали на входах, тренировочных корпусах, старых тоннелях и лесной линии. Роуз смотрела на знакомые здания и чувствовала, как память накладывается на настоящее: вот дорожка к часовне, вот крыло общежитий, вот лес, где слишком много раз начиналась опасность. Первым заговорил Ганс:

— Все три атаки прошли по схожему сценарию. Сначала сбой внешней сигнализации, потом удар по двум противоположным точкам периметра, затем попытка прорваться к жилым корпусам. В Праге и Флориде замечены пси-гончие. В Кентукки — подтверждённые группы стригоев, которыми кто-то командовал.

— Стригои редко удерживают дисциплину в таких масштабах, — сказала Джанин. — Если они атакуют Академии по схеме, у них есть организатор.

— Или несколько, — добавила Альберта.

Один из старейшин, всё ещё в парадном костюме после свадьбы, резко поднялся.

— Мы должны помочь Святому Владимиру, но не можем оставить Королевский Двор без защиты. После недавнего нападения это было бы безумием.

— Безумием будет ждать, пока они придут за детьми, — холодно ответила Роуз.

Несколько взглядов повернулись к ней. Некоторые — с одобрением, некоторые — с раздражением: слишком резкий тон для молодой жены в свадебном платье. Хэзевей-Беликова почти услышала, как кто-то думает это слово: слишком. Слишком дерзкая, слишком быстрая, слишком готовая снова броситься туда, где кровь ещё даже не пролилась.

Дмитрий посмотрел на неё через стол. Не сказал ни слова, но она уже знала этот взгляд. Он понимал, что она поедет. И уже ненавидел то, что не сможет поехать рядом.

— Атака на Академию может быть отвлечением, — сказал Беликов спокойно, обращаясь к Совету. — Но это не значит, что её можно игнорировать. Враг рассчитывает на наш страх разделиться. Значит, нам нужен двойной план: усилить Святого Владимира и одновременно не обнажить Двор.

Лисса кивнула.

— Часть сил остаётся здесь. Двор закрываем по протоколу ночной осады. Джилл — в защищённое крыло. Все морои, способные к оборонительной или боевой магии, проходят проверку и распределение. Академии отправляем помощь немедленно.

Кристиан посмотрел на жену.

— Я иду.

— Нет, — сказала королева сразу.

— Лисса.

— Ты мой муж и один из немногих мороев огня, способных удержать линию против большой группы. И именно поэтому я хочу сказать «нет». Но как королева понимаю, что ты нужен там.

Озера помолчал.

— Это самая неприятная форма согласия, которую я слышал.

— Привыкай к браку.

Даже в напряжённом зале кто-то тихо усмехнулся. На одну секунду воздух стал чуть легче. Потом дверь открылась, и в зал вошёл светловолосый страж с телеграммой.

— Сообщение от директрисы Кировой.

Лисса поднялась.

— Читайте.

Страж сглотнул.

— Директриса просит прислать минимум два боевых отряда и мороев, владеющих наступательной магией. По их оценкам и данным разведки, нападение будет самым крупным. Возможная численность врага — до тысячи.

Слово ударило по залу, как камень по стеклу. Тысяча. Кто-то ахнул. У Кристиана вспыхнули пальцы, и он тут же сжал кулаки. Роуз почувствовала, как ребёнок внутри будто стал особенно острым напоминанием о жизни, которую она должна защищать не только снаружи, но и под сердцем. Дмитрий едва заметно повернул голову к жене. Он ничего не сказал. Не при всех. Но она поняла: он уже думает о том, что ей нельзя туда ехать. И именно поэтому заговорила первой:

— Я иду.

— Роза, — тихо сказал Беликов.

— Не начинай.

— Ты ещё восстанавливаешься.

— Я знаю.

— Ты беременна.

Зал будто снова замер. Не все знали. Близкие — да. Часть Совета догадывалась, но официально никто не произносил это вслух при полном составе. Лисса резко посмотрела на Дмитрия, но он не отвёл взгляда от жены. Роуз медленно вдохнула.

— Именно поэтому я знаю, что значит защищать детей.

— Это не аргумент для того, чтобы бросаться в бой, — сказала Джанин.

Хэзевей-Беликова повернулась к матери.

— А что аргумент? Сидеть здесь и ждать, пока Академию разнесут? Я знаю Святого Владимира. Я знаю маршруты, лес, старые подходы. Я знаю, как стригои думают, когда идут через эти деревья. Я глава королевской стражи. Я личный страж Василисы. И если я не могу быть рядом с ней в этот момент, значит, я должна быть там, где мой опыт даст шанс детям выжить.

— А кто будет рядом с королевой? — спросил один из старейшин.

Ответил Дмитрий:

— Я.

Роуз резко посмотрела на него. В груди неприятно сжалось. Он произнёс это спокойно. Слишком спокойно. Как человек, который уже принял решение и не позволит личному страху сделать его слабее.

— Пока страж Беликова командует спасательной группой в Монтане, я временно принимаю обязанности главы королевской стражи во Дворе и остаюсь личным стражем королевы, — сказал Беликов. — Альберта удерживает общую оборону периметра. Эдди и Майкл отвечают за внутренние маршруты и защищённое крыло. Я остаюсь при Василисе.

В зале снова стало тихо. Это было логично. Слишком логично. Именно поэтому Роуз захотелось ударить кого-нибудь. Джанин резко подняла взгляд.

— Я должна быть с дочерью.

Роуз не дала Лиссе ответить первой.

— Нет. Ты должна быть здесь.

— Розмари.

— Мам, если это отвлекающий манёвр, настоящий удар придётся по Двору. Здесь Лисса. Джилл. Раненые. Половина Совета. И мой муж, который будет делать вид, что не сходит с ума, пока я в Монтане. Мне спокойнее знать, что рядом с ними ты.

Джанин несколько секунд смотрела на дочь. В её лице боролись мать и страж. Победили обе — по-своему.

— Если с тобой что-то случится, я лично найду виновных.

— Встанешь в очередь, — сухо ответила Роуз. — Дмитрий уже занял первое место.

Беликов не улыбнулся, но взгляд на мгновение стал мягче.

Кристиан посмотрел на Дмитрия, потом на Роуз.

— Умеете же вы выбирать самые болезненные правильные решения.

— Молчи, Озера, — сказала Хэзевей-Беликова.

— С радостью, но вряд ли надолго.

Адриан, стоявший у стены, поднял руку.

— Я еду в Монтану.

— Нет, — одновременно сказали Лисса, Кристиан и Дмитрий.

Ивашков чуть поклонился.

— Прекрасно. Хоровое исполнение. Но без духа вы можете не справиться, если они используют защиту вроде той, что была у Натальи.

Соня, до этого молчавшая, кивнула.

— Он прав. Я тоже еду. Если в атаках есть духовные искажения, нам нужно понять это на месте.

— Я еду, — сказал Кристиан. — Морои огня понадобятся на внешней линии.

Лисса на секунду закрыла глаза.

— Тогда решено. Спасательный отряд в Монтану возглавляет страж Беликова. С ней идут Ганс, Кристиан Озера, Мия Ринальди, Соня Таннер, Адриан Ивашков, два боевых отряда и морои, владеющие наступательной магией. Дмитрий Беликов остаётся во Дворе и временно принимает обязанности личного стража королевы. Альберта, Эдди, Майкл и Джанин Хэзевей удерживают оборону Двора и защищённого крыла.

Эйб поднял руку.

— А я предоставлю людей, транспорт, информацию и любые каналы, которые официально не существуют.

Один из советников возмутился:

— Ваше Величество, мы не можем опираться на подпольные сети…

— Можем, — отрезала Лисса. — И будем. Сегодня меня меньше всего интересует, насколько чисто выглядят наши источники, если они помогут детям выжить.

В зале снова стало тихо. Это уже была не девочка, которой когда-то пришлось принять корону. Это была королева, у которой за одну неделю появился муж, новая семья и ещё больше причин не позволить миру сгореть.

— Через час вылет, — сказала Василиса. — Всё, что нужно Академии Святого Владимира, отправить с первым транспортом. Младших учеников эвакуировать в подземные укрытия. Старшие дампиры — под командование Кировой и прибывающих стражей. Морои боевого профиля — на внешнюю линию только под прикрытием. Никто не геройствует в одиночку. Никто.

Роуз почувствовала, как последнее слово было направлено лично в неё.

— Я поняла, — сказала она.

Кристиан тихо наклонился к Дмитрию:

— Веришь?

— Нет.

— Я тоже.

***

Королевский Двор гудел, как растревоженный улей. Праздничные цветы ещё не успели убрать, а рядом уже собирали оружие, аптечки, амулеты, защитные растворы и списки групп. Слуги снимали ленты со стен, стражи проверяли снаряжение, морои с боевыми специализациями получали инструкции, а в дальнем крыле Лисса лично распоряжалась обороной Двора так, будто не была невестой три дня назад и женой меньше недели.

Роуз переоделась из свадебного платья в боевую форму. Это было странно почти до боли: белое золото ткани сменилось тёмной практичной экипировкой, свадебная причёска распалась под руками, кольцо пришлось закрепить так, чтобы оно не мешало. Дмитрий вошёл без стука, остановился у двери и некоторое время молча смотрел на неё.

— Не смотри так, — сказала она.

— Как?

— Как будто пытаешься придумать способ оставить меня здесь и не получить за это перелом носа.

— Мне не нужно придумывать. Я остаюсь.

От этих слов стало хуже, чем от любой ссоры.

Роуз медленно повернулась к нему.

— Я знаю.

— И ты всё равно едешь.

— Да.

Беликов подошёл ближе. Его ладонь легла ей на живот — осторожно, почти благоговейно.

— Я боюсь, — сказал он тихо.

От этой честности стало больнее, чем от любого приказа.

— Я тоже.

— Тогда почему ты едешь?

— Потому что если Святой Владимир падёт, я никогда себе этого не прощу. И ты тоже. Даже если оставишь меня здесь.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я не оставляю тебя. Я остаюсь с Лиссой.

— Я знаю.

— Это твоя должность.

— Поэтому мне и больно.

Молчание стало тяжёлым. Их брак продлился меньше суток, а долг уже встал между ними — не разрушая, но раздвигая по разным сторонам одной войны. Роуз хотела, чтобы он поехал с ней. Хотела эгоистично, до злости, до боли под рёбрами. Но Василиса нуждалась в защите. Джилл была во Дворе. После Натальи и внутренних предателей Двор нельзя было оставить без человека, которому Лисса доверяла так же безоговорочно, как Роуз. А таким человеком был Дмитрий.

— Ты не идёшь в первую линию, — сказал он наконец.

— Я командир отряда.

— Командиры тоже умеют умирать.

— Спасибо за оптимизм.

— Роза.

Она накрыла его руку своей.

— Я не хочу умирать. Больше нет. Я вернусь. Мы вернёмся.

— Ты обещала это уже однажды.

— И вернулась.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Обещай ещё раз.

— Обещаю.

Дмитрий наклонился и коснулся её лба своим. Несколько секунд они просто стояли так: муж и жена, которых мир снова заставлял быть стражами раньше, чем они успели привыкнуть к слову «семья».

— Я буду рядом с ней, — сказал он.

— Знаю.

— И буду ждать тебя.

— Лучше приготовь что-нибудь вкусное. Я вернусь злая, голодная и с претензиями к твоему решению остаться.

Он почти улыбнулся.

— Я выдержу.

— Посмотрим, Беликов.

Перед выходом он поцеловал её — не как на свадьбе, не при гостях, не под аплодисменты. Тише. Глубже. Так, будто пытался вложить в этот поцелуй всё, что не мог сказать при Совете: страх, любовь, просьбу не рисковать, невозможность поехать рядом и обещание ждать.

Когда Роуз вышла к отряду, на её лице уже была не жена Дмитрия Беликова. Там была глава королевской стражи.

***

Дорога до Монтаны казалась слишком короткой и слишком длинной одновременно. Королевский самолёт поднялся в воздух меньше чем через час после заседания. В салоне почти никто не говорил громко. Соня сидела с закрытыми глазами, пытаясь уловить духовные искажения ещё до посадки. Адриан выглядел непривычно собранным: ни бокала, ни ленивых фраз, только пальцы, скользящие по краю подлокотника. Кристиан и Мия обсуждали распределение мороев по стихиям — огонь, вода, защитные круги, линии отступления. Ганс молча сверял схемы Академии с последними данными Кировой.

Дмитрия в самолёте не было. И это ощущалось почти физически. Роуз сидела у окна, прижимая ладонь к животу, и каждый раз, когда самолёт попадал в воздушную яму, ей хотелось повернуться к мужу, поймать его взгляд, услышать спокойное: «Дыши». Но рядом был пустой подлокотник и сложенная на сиденье карта Святого Владимира.

Адриан, сидевший через проход, внимательно посмотрел на неё.

— Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься убить карту.

— Карта не виновата.

— Это редко кого останавливало.

Мия подняла глаза от записей.

— Ты правда решил шутить сейчас?

— Если я перестану, всем станет ещё страшнее.

— Ужасно, но логично, — признал Кристиан.

Роуз откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. В памяти вспыхнул Святой Владимир: старые стены, тренировочные площадки, кабинет Кировой, где её столько раз отчитывали за нарушения. Тогда Академия казалась местом, из которого хотелось вырваться. Теперь она летела туда, чтобы не дать тьме его сожрать.

Когда самолёт пошёл на снижение, Соня резко открыла глаза.

— Там что-то есть.

Роуз повернулась к ней.

— Дух?

— Не чистый. Искажение. Похоже на след артефакта Натальи, но слабее. Будто кто-то научился копировать принцип.

Адриан побледнел.

— Прекрасно. У нас появились последователи безумных идей.

— Или организатор, который снабжал её, — сказал Ганс.

Розмари посмотрела в иллюминатор. Внизу темнел знакомый лес. Вдалеке виднелись огни Академии. Красные тревожные маяки уже вспыхивали у Западного крыла.

— Они близко, — сказала она.

Стоило последнему внедорожнику пересечь ворота Академии, как сирена взвыла так резко, что воздух будто раскололся. У Западного крыла мигали красные лампы. Через несколько секунд ответные сигналы вспыхнули у Восточного. Вся территория Святого Владимира казалась живым организмом, который понял: хищник уже у горла.

…

Директриса Кирова встретила их у центрального входа. Она выглядела старше, чем в воспоминаниях Роуз, но взгляд остался таким же жёстким.

— Страж Беликова. Слава Богу, вы успели.

— Где ученики? — спросила Роуз.

— Младшие в подземных укрытиях. Старшие дампиры распределены по внутренним входам. Морои, способные сражаться, под наблюдением наставников. Но их мало.

— Этого всегда мало.

Кирова посмотрела на неё. На секунду строгая директриса увидела не бывшую проблемную ученицу, а женщину в боевой форме, с новыми шрамами, кольцом на руке и взглядом человека, который уже слишком много раз возвращался из смерти.

— Берегите себя, страж Беликова.

— Постараюсь. Но если скажете это Олендзки, я всё отрицала.

В глазах Кировой мелькнуло что-то почти похожее на улыбку.

— Я уже поняла, что вы мало изменились.

— Ошибаетесь. Теперь я спорю официальнее.

Роуз быстро распределила отряды. Ганс взял северный проход. Кристиан и Мия — восточную линию, где морои могли работать стихиями под защитой дампиров. Соня и Адриан разместились ближе к центральному корпусу: их задача — отслеживать духовные искажения и защищать укрытия от магического вмешательства. Сама Хэзевей-Беликова взяла западную линию — не как смертница в первой атаке, а как командир, который должен видеть весь рисунок боя.

Из тёмной полосы леса донёсся первый вой. Пси-гончие. Роуз почувствовала, как память обожгла кожу. Эти твари когда-то уже были частью кошмара, устроенного Дашковым. Пасти с несколькими рядами зубов, слишком длинные конечности, кожа, будто натянутая на чужой скелет. Они бежали низко к земле, почти беззвучно, пока не бросались. За ними двигались стригои — белёсые, быстрые, голодные, но не хаотичные. Они держали строй. Ждали сигнал. Значит, командир действительно был.

— Огонь! — крикнул Кристиан.

Морои ударили первыми. Пламя вспороло ночное небо, огненная стена взметнулась перед восточным крылом, отсекая первую волну гончих. Мия подняла воду из резервуаров и фонтанов, превращая её в ледяные хлысты под руками других магов воды. Воздух дрожал от заклинаний, криков и рычания. Дампиры встретили прорыв серебром.

Бой стал хаосом слишком быстро. Роуз двигалась так, как учило тело: шаг, уклон, удар, кол в сердце, разворот, защита живота, снова удар. Она не позволяла себе забыть о ребёнке ни на секунду. Не лезла туда, где раньше бросилась бы без мысли. Не преследовала врага дальше линии. Не оставалась одна. Каждый раз, когда азарт боя пытался взять верх, в голове звучал голос Дмитрия: ты обещала. И всё же она была собой.

Стригой вылетел из темноты между деревьями, крупный, быстрый, явно когда-то бывший дампиром. Роуз ушла с линии атаки скользящим шагом, ударила коленом, всадила серебро под рёбра. Второй попытался зайти сбоку — его снял огненный шар Кристиана. Третий добрался почти до неё, но один из стражей спасательного отряда перехватил удар и отбросил противника к деревьям.

— Не отвлекайтесь, страж Беликова! — крикнул он.

— Я не отвлекаюсь.

— Вы спорите!

— Это помогает!

Роуз успела только резко уйти в сторону, когда воздух изменился. Тошнотворное ощущение, знакомое по артефакту Натальи, прокатилось по коже. Соня вскрикнула где-то у центрального корпуса. Адриан ответил резким всплеском духа, и на секунду пространство вокруг Академии будто дрогнуло.

— У них есть защита, — прошептала Роуз. — Они глушат связь.

В этот момент из леса вышел он. Высокий стригой в дорогом, разорванном на груди костюме. Лицо исказила бледность смерти, глаза горели красным, но в чертах всё ещё угадывалось то, что Роуз видела на старых фотографиях и в болезненных рассказах Адриана. Натан Ивашков. Отец Адриана. Когда-то морой. Когда-то лорд. Теперь — не-мёртвый, стоящий во главе атаки на Академию. Роуз застыла всего на долю секунды.

— Как это вообще возможно?

Стригой улыбнулся. Хищно, холодно, без тени прежней человеческой теплоты.

— Не ожидала, Хэзевей?

Розмари сжала кол крепче, заставляя себя не смотреть в сторону Адриана.

— Ты немного отстал от новостей. Теперь я Беликова.

Красные глаза Натана сузились.

— Сколько бы фамилий ты ни взяла, ты всё та же девчонка, из-за которой мой сын отвернулся от меня.

— Нет, — холодно ответила она. — Он отвернулся от тебя потому, что однажды увидел, кем ты был на самом деле.

Лицо стригоя исказилось.

— Осторожнее.

— Поздно. Осторожной я сегодня уже была.

Он бросился вперёд.

…

Удар был чудовищным. Роуз успела принять его на блок, но сила Натана отбросила её на несколько шагов. Ганс двинулся к ней, но сразу двое стригоев перерезали ему путь. Старший страж встретил их коротко и жёстко, без лишних движений, и Розмари краем сознания отметила: если он прорвётся, Натан не получит второго шанса. Но Ивашков-старший не собирался давать им времени.

— Почему? — выкрикнула Роуз, уходя от нового удара. — Зачем ты сделал это с собой?

Натан оскалился.

— Потому что мой сын отвернулся от меня. После всего. После того, как ты разрушила его жизнь.

— Ты сам напал на меня.

— Он выбрал тебя. Всегда выбирал чужих.

— Адриан не обязан был спасать тебя от твоих решений.

Стригой взревел и ударил снова. Роуз не успела уйти полностью. Удар пришёлся в плечо, боль вспыхнула белым светом. Она упала на колено, но перекатилась, уходя от клыков пси-гончей, которую тут же пронзил кол один из стражей.

— Страж Беликова! — крикнул Ганс.

— Я держу!

Это было не совсем правдой. Виски жгло, нога подламывалась, энергия уходила слишком быстро. Беременность, недавние раны, ночь боя — всё собирало долг с её тела. Но Натан был здесь. Командир. Ключ к атаке. Если он падёт, строй стригоев может дрогнуть.

Она услышала голос Адриана — не рядом, а где-то в глубине линии обороны:

— Отец?

Боль в этом слове была такой сильной, что Роуз на секунду захотела закрыть ему глаза. Не дать увидеть.

Натан повернул голову на голос, и в этот миг в его лице мелькнуло что-то страшное. Не любовь. Не раскаяние. Узнавание, искалеченное голодом.

— Адриан, — произнёс он почти ласково. — Смотри, что она сделала с нами.

Ивашков-младший стоял у ступеней центрального корпуса, бледный, с вытянутой рукой. Дух вокруг него мерцал неровно. Соня держала его за плечо.

— Это не она, — сказал Адриан. — Ты сам выбрал это.

Натан зарычал и бросился к нему.

Роуз двинулась наперерез. Она не думала. Только успела услышать внутри яростное: нет. Не Адриан. Не снова. Не ещё одна вина, которую он будет носить до конца жизни.

Она ударила Натана сбоку, вонзила серебряный клинок ему в левый бок. Стригой взвыл. Удары стали хаотичнее, яростнее — и это стало его ошибкой. Он раскрылся. Роуз увидела шанс, поднялась, развернулась и вложила в последний удар всё, что осталось.

Серебро вошло точно в сердце.

Мир на секунду замер. Красные глаза Натана дрогнули. Перед тем как тьма забрала его окончательно, он прохрипел:

— Про… сти… Адри…

Тело осело в снег.

…

Роуз осталась стоять над ним, тяжело дыша, с кровью на губе и дрожью в руках. Адриан смотрел на мёртвого отца так, будто его ударили в грудь. Потом медленно опустил руку. Соня удержала его, когда он пошатнулся.

…

Ганс прорвался к Розмари через несколько секунд после того, как тело Натана осело в снег. Его рука легла ей на плечо — крепко, удерживая на ногах.

— Страж Беликова?

— Я в порядке.

— Нет.

— Потом.

— Упрямство, видимо, теперь официальная часть вашей должности.

— Почти.

Потому что бой ещё не закончился.

…

Ночь тянулась бесконечно. Лес тонул в огненном мареве, снег чернел от пепла, воздух вибрировал от криков и рычания. Стригои пытались прорваться к укрытиям трижды. Первый раз их остановили у западного крыла. Второй — у старого тоннеля, где Мия подняла поток воды и буквально смыла гончих в заранее подготовленную яму с серебряными шипами. Третий — у часовни, где Кристиан сжёг воздух перед входом так, что даже стражи отступили от жара.

***

К рассвету стало ясно: Академия выстояла. Почти все не-мёртвые были уничтожены. Троим удалось скрыться. Одного взяли живым — редкая и опасная удача. Он был ослаблен, обожжён, но не убит: Лиссе нужен был источник информации, а Альберта и Дмитрий, находясь во Дворе, наверняка уже мысленно готовили допрос.

…

Победа оказалась тяжёлой. Пятнадцать дампиров погибли. Многие были ранены. Несколько мороев истощили магию до опасного состояния. Роуз нашли у линии леса рядом с телом Натана Ивашкова. Она была в сознании всего несколько секунд после окончания боя, успела сказать Гансу, что «не надо так смотреть», а потом отключилась прямо у него на руках.

***

Весть о победе дошла до Королевского Двора на рассвете. Дмитрий стоял рядом с Лиссой в командном зале, когда пришёл доклад. За ночь Двор тоже пережил попытку проверки периметра: не полноценное нападение, скорее разведка боем, но достаточно опасная, чтобы подтвердить правоту Совета. Пока Роуз держала Святого Владимира, Беликов оставался у королевы, закрывая её собой каждый раз, когда тревога вспыхивала у внешних ворот. Это было правильно. Это было необходимо. И всё равно каждую минуту он ненавидел расстояние между собой и женой.

Когда Ганс передал сообщение, Дмитрий услышал только главное:

— Академия выстояла. Командир спасательного отряда ранена. Без сознания. Жива.

Беликов на секунду закрыл глаза. Лисса рядом побледнела, но не позволила себе дрогнуть.

— Готовьте медицинский транспорт, — сказала королева. — Всех тяжелораненых — в госпиталь под замком. Немедленно.

Дмитрий уже двигался к выходу.

— Страж Беликов, — остановила его Василиса.

Он замер. Лисса посмотрела на него не как королева. Как подруга. Как сестра Роуз.

— Иди к ней. Здесь я под охраной Альберты, Джанин и Эдди. Сейчас ты нужен Розе.

Он кивнул один раз. И ушёл так быстро, что даже стражи у двери едва успели расступиться.

Тяжелораненых перевезли в госпиталь под замком ближе к полудню. Там было больше места, лучшая аппаратура, опытные врачи и маги духа, способные вытянуть тех, кто стоял на самой границе. Олендзки встретила их так, будто лично собиралась наказать каждого, кто посмел снова попасть к ней в таком состоянии.

— Страж Беликова, — сказала доктор, глядя на Роуз, которую заносили на каталке. — Я начинаю подозревать, что вы воспринимаете мои медицинские рекомендации как художественную литературу.

— Она без сознания, — заметил Ганс.

— Тем лучше. Меньше спорит.

Дмитрий появился через несколько минут после того, как Роуз увезли в палату интенсивного наблюдения. Он был в форме, с тёмными следами бессонной ночи под глазами, и выглядел так, будто никакой пост у королевы не мог удержать его теперь ни на шаг дальше от жены.

— Где она? — спросил он у Олендзки.

Доктор посмотрела на него поверх планшета.

— Жива. Ранена. Истощена. И, как обычно, невероятно упряма даже без сознания.

— Ребёнок?

— Жив. Пока без резких ухудшений. Но я не даю обещаний, пока не закончу обследование.

Беликов кивнул. Лицо его осталось неподвижным, но Ганс, стоявший рядом, увидел, как тот сжал пальцы.

— Она удержала Академию, — сказал старший страж тихо.

— Я знаю.

— И почти не нарушала ваши условия.

Дмитрий посмотрел на него.

— Почти?

— Это Розмари Хэзевей.

— Беликова, — поправил Дмитрий.

Ганс на секунду почти улыбнулся.

— Именно.

…

Хэзевей-Беликова пришла в себя через несколько часов — ровно в тот момент, когда Лисса, Соня и Адриан попытались использовать дух для ускорения восстановления. Королева была бледной от усталости после ночи обороны Двора, но твёрдой: она добилась права участвовать в лечении лично, несмотря на сопротивление Совета. Кристиан остался рядом с ней, явно готовый спорить с любым, кто попробует вывести жену из палаты.

Лисса положила ладони над плечом Роуз. Дух мягко вспыхнул, тёплый и знакомый. Но вместо того чтобы войти в тело стражницы, сила скользнула по коже и отступила, будто наткнулась на невидимую стену. Королева нахмурилась.

— Что?..

Она попробовала снова. Безрезультатно. Дух не причинял боли, не отскакивал резко, не исчезал. Его просто не пускали.

Адриан подошёл следом. Его магия была другой — более беспокойной, с оттенком Сумрака, но и она остановилась на той же невидимой границе.

— Это новенькое, — тихо сказал Ивашков.

Соня положила ладонь на запястье Роуз, закрыла глаза и очень медленно потянулась силой. Несколько секунд ничего не происходило. Потом её дыхание дрогнуло.

— Есть трещина, — прошептала она. — Очень маленькая. Не защита против нас. Защита от всего.

Олендзки резко подняла взгляд.

— Объясните.

Соня открыла глаза. Они были влажными от изумления.

— Ребёнок. Это защита ребёнка. Магический кокон. Он не позволяет чужой силе проникнуть слишком глубоко.

Один из лекарей растерянно произнёс:

— Но у дампиров нет магии.

— У всех — нет, — тихо сказала Таннер. — У этого ребёнка есть.

В палате стало абсолютно тихо. Роуз медленно повернула голову к Дмитрию. Он стоял рядом, бледный, но наконец рядом. Потом его ладонь легла поверх её руки, рядом с животом.

— Он защищал тебя, — сказал Беликов.

— Или себя, — хрипло ответила она.

— Весь в мать, — тихо сказал Адриан. — Драматично, упрямо и не спрашивает разрешения.

Роуз попыталась улыбнуться. Получилось слабо.

— Звучит как семейная черта.

Олендзки быстро вернула всех к реальности.

— Это не повод для восторгов в палате. Это повод быть в десять раз осторожнее. Если защита не пропускает дух, восстановление пойдёт медленнее. Позвоночник задет, мышцы истощены, есть травмы, которые нельзя лечить агрессивно, чтобы не навредить беременности. Страж Беликова, вы будете выполнять мои указания буквально.

Роуз открыла рот.

— Буквально, — повторила доктор.

— Я ещё ничего не сказала.

— Я работаю на опережение.

Кристиан тихо фыркнул.

— Наконец-то достойный противник Хэзевей.

— Беликовой, — поправила Роуз.

Дмитрий посмотрел на неё так, что даже больничная палата на секунду стала теплее.

— Беликовой, — повторил он.

***

Неделя восстановления оказалась мучительной. Роуз ненавидела каждую минуту беспомощности: помощь при подъёме, осторожные шаги вдоль кровати, запреты, проверки, упражнения, после которых тело дрожало от усталости. Олендзки не смягчалась. Дмитрий не спорил с врачом, чем заслужил несколько яростных взглядов жены. Лисса приходила каждый день, но больше не пыталась пробиться духом без разрешения. Адриан держался рядом, особенно после того, как узнал, что последними словами Натана были просьба о прощении. Он почти не говорил об этом, но Роуз видела: эта рана будет болеть долго.

…

На седьмой день она впервые прошла по палате без поддержки. Всего несколько шагов. Смешных, медленных, унизительно трудных. Но сама. Дмитрий стоял рядом, готовый подхватить, но не касался.

— Не смей выглядеть гордым, — предупредила она, тяжело дыша.

— Поздно.

— Я прошла пять шагов.

— Шесть.

— Не спорь с беременной женщиной.

— Да, жена.

Она остановилась, опираясь ладонью о стену, и вдруг засмеялась. Тихо, устало, но по-настоящему. Он улыбнулся в ответ.

…

В тот же вечер Лисса пришла с предложением, которое прозвучало почти незаконно после всех последних недель.

— Уезжаем, — сказала королева, входя в палату без предисловий.

Роуз подняла бровь.

— Это приказ или нервный срыв?

— Отпуск.

— Что?

Кристиан, вошедший следом, развёл руками.

— Я тоже сначала решил, что она бредит от недосыпа. Но нет, это план.

Лисса села на край кресла.

— На неделю. На остров, который Совет подарил нам после свадьбы. Только близкие. Ты, Дмитрий, я, Кристиан, Джилл, Эдди, Мия, Соня, Адриан. Минимум охраны, максимум океана. Олендзки уже согласилась, если ты будешь соблюдать режим.

— Олендзки согласилась? — Роуз подозрительно посмотрела на подругу. — Что ты ей предложила? Половину королевства?

— Возможность отправить тебя туда, где ты физически не сможешь сбежать на тренировку.

Кристиан кивнул.

— Океан вокруг. Природная тюрьма с красивым видом.

Дмитрий, сидевший рядом, посмотрел на Роуз.

— Тебе нужен отдых.

— Всем нужен отдых, — поправила Лисса. — После Натальи. После Святого Владимира. После свадьбы, которая продержалась без катастрофы примерно сорок минут.

— Это личный рекорд, — заметил Адриан от двери. — Предлагаю отметить его пляжем.

Роуз посмотрела на них всех: Лиссу с упрямой заботой в глазах, Кристиана, который прятал тревогу за сарказмом, Дмитрия, слишком тихого и слишком усталого, Адриана, осунувшегося после смерти отца, Соню за его плечом, Джилл, которая явно уже мысленно бежала к морю, и Эдди, стоявшего рядом с ней как живая гарантия безопасности.

После всего пережитого предложение было не капризом. Это был глоток воздуха.

— Ладно, — сказала Роуз. — Но если кто-то назовёт это лечебным отпуском, я укушу.

— Беременным нельзя кусаться, — сказал Кристиан.

— Проверь.

— Воздержусь.

***

Через несколько дней группа вылетела на королевском самолёте. В салоне царила лёгкая, почти забытая беззаботность. Не полная — у всех были свои шрамы, потери и страхи, спрятанные под одеждой, улыбками и усталыми шутками. Но впервые за долгое время никто не ехал на бой. Никто не держал в руках карту атаки. Никто не ждал сирены.

— Как хорошо иметь подругу-королеву, — протянула Мия, откинувшись на спинку кресла. — Можно летать куда угодно. В любое время.

Лисса фыркнула и ткнула её локтем.

— Ах вот почему ты терпишь моё командование?

— Конечно. Только поэтому стоит общаться с монархами.

Роуз устроилась рядом с Дмитрием, прижимая ладонь к животу. Беликов накрыл её руку своей, даже не глядя, будто это движение стало естественнее дыхания.

— Как себя чувствуешь? — тихо спросил он.

— Если скажу «нормально», ты всё равно не поверишь.

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Надеюсь на честность.

— Оптимист.

Он едва заметно улыбнулся.

— С тобой — вынужденно.

Смех прокатился по салону. Даже стражи в хвосте самолёта позволили себе расслабиться. Адриан сидел у окна, глядя на облака. Соня тихо разговаривала с ним, не давя, не требуя. Кристиан и Лисса спорили о том, кто первым добежит до воды. Джилл уже сняла обувь, а Эдди делал вид, что не умиляется.

…

Когда самолёт коснулся полосы, жаркий ветер ворвался внутрь почти сразу, пахнущий солью, влажными травами и свободой. Остров встретил их ярким небом, белым песком и океаном, который мерцал так, будто кто-то рассыпал по воде серебро.

— Море! — одновременно вскрикнули Лисса и Джилл.

Через секунду обе уже бежали по деревянным ступеням к причалу, забыв о королевском достоинстве, протоколе и том, что за ними смотрит охрана. Мия бросила сумку ближайшему стражу и помчалась следом. Соня засмеялась и тоже сняла обувь. Вода взметнулась брызгами, когда девушки вбежали в прибой. Со стороны их смех звучал как музыка.

Дмитрий остановился у ограждения пирса рядом с Роуз. Кристиан подошёл к ним, руки в карманах, лицо — спокойное, почти умиротворённое.

— Давно они так не смеялись, — сказал морой огня.

— Давно мы все так не смеялись, — ответил Беликов.

Эдди выгружал багаж, пытаясь не уронить ни одного чемодана, но Джилл уже махала ему из воды.

— Эдди! Мы тебя ждём!

Кастиль посмотрел на Дмитрия, получил молчаливый кивок и побежал к ней, на ходу снимая куртку. Адриан медленно подошёл к воде, остановился на границе прибоя. Соня взяла его за руку и потянула за собой. Он сопротивлялся ровно две секунды, потом позволил океану намочить брюки и впервые за много дней улыбнулся без боли.

Роуз смотрела на них, чувствуя, как внутри постепенно отпускает узел. Не до конца. Возможно, никогда до конца. Но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.

— Ты хочешь к воде? — спросил Дмитрий.

— Олендзки сказала не переутомляться.

— Она также сказала, что прогулки полезны.

— Смотри-ка, как удобно ты выбираешь медицинские рекомендации.

— Учусь у тебя.

Роуз улыбнулась и позволила ему помочь спуститься к песку. Волна коснулась ступней — тёплая, мягкая, живая. Где-то впереди смеялась Лисса, кричала Джилл, спорила Мия, Кристиан делал вид, что не боится брызг, Эдди пытался поймать младшую Драгомир, а Адриан стоял рядом с Соней, глядя на океан так, будто впервые за долгое время видел не Сумрак, а свет.

…

Домики стояли почти у самой кромки воды, между пальмами и узкой дорожкой, уходящей к виллам. Мир за пределами острова всё ещё был опасным. Трое стригоев скрылись после битвы. Один пленный молчал. За нападениями стоял кто-то ещё, и это знали все. Но здесь, в солёном ветре, среди смеха и прибоя, им подарили маленький кусочек покоя. Роуз положила ладонь на живот и посмотрела на Дмитрия.

— Думаешь, это затишье?

— Да.

— Перед бурей?

Он не стал лгать.

— Возможно.

Она кивнула. Потом посмотрела на друзей, на океан, на Лиссу, которая смеялась так громко, что на секунду снова стала просто девушкой, а не королевой.

— Тогда не будем тратить его на страх.

Дмитрий взял её за руку.

— Не будем.

Волна снова коснулась их ног, тёплая, мягкая, упрямая, и впервые за долгое время Розмари Беликова позволила себе поверить, что даже если буря впереди неизбежна, у них всё ещё есть право на этот миг, на смех, на море, на руки мужа, на жизнь, которую придётся защищать снова и снова, но не сейчас, потому что сейчас был океан.

Эпилог. Рождение новой жизни

Полгода спустя после той войны, что навсегда изменила их судьбы, Королевский Двор снова услышал крик. Не тревожную сирену. Не боевой приказ. Не предсмертный зов из тёмного коридора. Это был другой звук — громкий, отчаянный, живой. Он разрезал тишину роскошного крыла, прошёлся эхом по мраморным стенам и заставил нескольких стражей у дверей одновременно выпрямиться, хотя все они прекрасно знали: сегодня опасность была не снаружи. Сегодня жизнь прорывалась в мир с той же яростью, с какой Розмари Беликова когда-то прорывалась через смерть.

…

Один из залов дворца временно превратили в родильную палату. Не потому, что Роуз требовала роскоши — от этой мысли она, скорее всего, попыталась бы ударить кого-нибудь подушкой, — а потому что Олендзки отказалась перевозить её далеко от охраняемого крыла. После всего пережитого врач не доверяла ни случайностям, ни романтическим представлениям о спокойных родах. Просторное помещение заранее освободили от лишней мебели, поставили медицинское оборудование, занавесили окна плотными шторами и выставили за дверью охрану, будто внутрь могли ворваться не акушерки, а стригои. Впрочем, учитывая историю семьи Беликовых, перестраховка никого особенно не удивляла.

Роуз лежала на кровати, сжимая простыни так сильно, что костяшки пальцев побелели. Волосы прилипли к вискам, дыхание сбивалось, тело дрожало от боли и усталости.

…

Беременность с самого начала была чудом, а чудеса, как выяснилось, совсем не обязаны быть лёгкими. Последние месяцы превратились в череду осмотров, запретов, осторожных прогулок, ночных страхов, споров с доктором Олендзки и таких взглядов Дмитрия, от которых хотелось одновременно растаять и запустить в него чашкой. Он переживал молча, а это было хуже любых истерик. Роуз почти предпочла бы, чтобы муж орал. Так было бы проще спорить.

— Ещё немного, страж Беликова, — сказала Олендзки спокойно, но в её голосе звучала предельная сосредоточенность. — Дышите. Не тратьте силы на злость.

— Поздно, — прохрипела Роуз. — Злость уже включена в процесс.

Доктор даже не подняла бровь.

— Прекрасно. Направьте её туда, куда нужно.

Дмитрий стоял рядом, держа жену за руку. Он выглядел так, будто выдержал бы атаку тысячи стригоев спокойнее, чем эти часы. На лице — каменная выдержка, в глазах — страх, который не удавалось спрятать полностью. Роуз чувствовала, как сильно он старается не сжимать её пальцы в ответ: слишком боялся причинить боль. Это почему-то злило сильнее.

— Беликов, — выдохнула она сквозь зубы.

— Я здесь.

— Если ты ещё раз скажешь «дыши», я разведусь с тобой прямо сейчас.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал.

Он склонился ближе, и в его голосе впервые за последние минуты мелькнуло что-то тёплое, почти улыбка.

— Виноват.

— Ещё бы.

Олендзки коротко посмотрела на них поверх медицинских инструментов.

— Если вы оба закончили семейную беседу, мне нужна работающая роженица и не падающий в обморок муж.

— Я не падаю в обморок, — сухо сказал Дмитрий.

— Пока.

Роуз хрипло рассмеялась — и тут же вскрикнула, потому что новая схватка накрыла её с головой. Мир сузился до боли, до голоса врача, до ладони Дмитрия, до собственного упрямого сердца. Она уже проходила через пытки, кровь, огонь, бой у Академии, восстановление, кошмары и страх потерять ребёнка. Но это было другим. Здесь боль не отнимала жизнь. Она открывала ей дверь.

— Хорошо, — сказала Олендзки. — Сейчас. Ещё раз. Давайте, Розмари.

Роуз стиснула зубы, потом всё-таки закричала. Не от слабости. От силы, которая рвала тело пополам, требуя пропустить новую жизнь. Дмитрий склонился к её виску, шепча что-то тихое, только для неё. Она не разобрала слов, но услышала главное: он рядом. Он не отпускает. Он ждёт вместе с ней.

Последний толчок — и палату наполнил первый детский крик. Чистый. Звонкий. Яростный. Роуз замерла, не веря, что этот звук реален. Дмитрий тоже застыл, будто вся его жизнь остановилась между одним вдохом и следующим.

— Девочка, — сказала Олендзки, и даже её строгий голос смягчился. — Крепкая. Очень громкая.

— В мать, — выдохнул Дмитрий.

Роуз попыталась ответить что-нибудь язвительное, но новая волна боли оборвала мысль. Второй ребёнок не собирался долго ждать своей очереди. Время снова распалось на дыхание, команды, боль и горячую ладонь мужа. А потом — второй крик. Ниже, слабее первого, но такой же настоящий. Такой же живой.

— Мальчик, — произнесла доктор Олендзки. — Поздравляю. Двое. Девочка и мальчик.

Роуз закрыла глаза. Слёзы выступили сами собой — от боли, облегчения, страха, счастья, от всего того, что копилось с момента, когда Соня впервые сказала слово «беременна». Она выжила. Они выжили. Дети, которых тьма пыталась забрать ещё до рождения, кричали в этом мире так уверенно, будто уже предъявляли ему свои права.

Дмитрий наклонился и поцеловал её в лоб. Очень осторожно. Почти благоговейно.

— Ты сделала это, — прошептал он.

— Мы, — еле слышно поправила она.

— Нет, Роза. Это сделала ты.

Она открыла глаза и посмотрела на него. На мужчину, который прошёл с ней через смерть, долг, разлуку, страхи, свадьбу, войны и слишком много больничных палат. В его лице было столько любви, что на мгновение у неё снова перехватило дыхание.

— Они живы? — спросила она, хотя уже слышала их.

— Живы, — сказала Олендзки. — И весьма недовольны окружающим миром. Хороший признак.

…

Через несколько минут, когда детей быстро осмотрели, завернули и убедились, что с ними всё в порядке, два крошечных свёртка легли Роуз на грудь. Девочка — первой. Такая маленькая, почти невесомая, с влажными тёмными ресницами и упрямо сжатыми кулачками. Мальчик — рядом, тёплый, тихо сопящий, с тонкими пальчиками, которые вдруг раскрылись и зацепились за край ткани.

Роуз смотрела на них и не могла поверить, что в мире существует что-то настолько хрупкое и настолько сильное одновременно.

— Здравствуй, малышка, — прошептала она, касаясь губами лба дочери. — Здравствуй, малыш. Я ваша мама.

Дмитрий опустился рядом на колени. Не из слабости — будто иначе невозможно было смотреть на эти две новые вселенные. Он протянул руку, но остановился на полпути.

— Можно?

Роуз улыбнулась сквозь слёзы.

— Беликов, это твои дети.

Он осторожно коснулся пальцем крошечной ладони девочки. Та тут же сжала его палец с неожиданной силой. Дмитрий замер.

— Она держит меня.

— Умная девочка, — тихо сказала Роуз. — Сразу поняла, кого надо контролировать.

Олендзки, проверявшая показатели, сухо заметила:

— Если характер будет семейным, Королевскому Двору стоит заранее подготовиться.

— Доктор, — прошептала Роуз, — не пугайте их в первый день жизни.

— Я предупреждаю окружающих.

…

Дверь палаты осторожно приоткрылась только после разрешения врача. Первой вошла Джанин. Обычно строгая, собранная, почти неуязвимая женщина выглядела неожиданно растерянной. Глаза блестели, на щеках виднелись следы слёз, которые она даже не попыталась скрыть. За ней появился Эйб Мазур — без привычной усмешки, без колких фраз, без опасного блеска человека, который всегда заранее знает больше остальных. В этот момент он был просто отцом, впервые увидевшим свою дочь матерью. Джанин подошла ближе, остановилась у кровати и несколько секунд смотрела на близнецов так, будто боялась моргнуть.

— Они такие маленькие, — сказала она.

— Обычно дети начинают именно так, — слабо заметила Роуз.

Мать-страж хмыкнула, но голос дрогнул.

— Даже сейчас язвишь.

— Семейная традиция.

Джанин наклонилась и осторожно коснулась щёки дочери.

— Ты большая молодец.

Для кого-то эти слова могли бы показаться слишком простыми. Для Роуз они прозвучали почти как благословение. Джанин не была женщиной длинных нежностей. Она говорила редко, зато точно. И сейчас в её взгляде было всё: страх за дочь, гордость, вина за прошлое, любовь к двум новорождённым, которые уже сделали её бабушкой, хотя сама эта мысль явно казалась ей слегка оскорбительной.

Эйб подошёл следом. Наклонился, внимательно посмотрел на детей и долго молчал. Потом поднял глаза на Роуз.

— Вы большие молодцы.

— Это всё? — спросила она. — Никаких угроз судьбе, врачам или всем потенциальным будущим поклонникам?

— Позже, — сказал Мазур серьёзно. — Не хочу портить первое впечатление.

Дмитрий тихо произнёс:

— Уже поздно.

Эйб посмотрел на него, потом на детей.

— Ты прав. Придётся быть мягче. Они слишком маленькие, чтобы понимать качественные угрозы.

— Папа, — устало сказала Роуз.

— Что? Я адаптируюсь.

…

Дверь открылась снова. На этот раз в палату вошла Василиса. Светлые волосы были собраны в нетугой узел, лицо казалось уставшим, но улыбка — та самая, настоящая, которую она позволяла себе только среди близких, — осветила всё вокруг. Рядом с ней стоял Кристиан Озера. Морой огня выглядел непривычно тихим. Может быть, потому что даже у него хватило ума понять: некоторые моменты не нуждаются в сарказме сразу. Хотя ненадолго.

Лисса подошла к кровати и бережно сжала ладонь Роуз, будто проверяя, действительно ли всё позади.

— Ты напугала нас до полусмерти, — сказала она тихо. — И, конечно, выбралась. Ты всегда умела побеждать даже то, что непобедимо.

— Я старалась не ради драматического эффекта.

— Не уверена.

Кристиан заглянул на детей через плечо жены и замер.

— Они настоящие.

Роуз приподняла бровь.

— А ты чего ожидал? Двух маленьких стригоев?

— После вашей семейной истории я вообще ничего не исключал.

Лисса ткнула его локтем, но улыбнулась. Потом снова посмотрела на близнецов — и её глаза наполнились слезами.

— Они прекрасны.

Роуз глубоко вдохнула. Сил почти не осталось, но этот разговор она продумала давно. Ещё в те ночи, когда не могла спать из-за тревоги, когда Дмитрий держал руку на её животе, а она представляла лица детей и боялась верить, что действительно увидит их.

— Лисса… Кристиан… у нас есть просьба.

Королева сразу подняла взгляд. Озера, стоявший у порога, шагнул ближе, будто уловил подтекст раньше, чем слова прозвучали.

— Стать крёстными? — спросил он.

Роуз слабо улыбнулась.

— Да.

На секунду в палате стало тихо. Потом лицо Лиссы осветилось таким счастьем, что она снова стала той девочкой из Академии, которая умела радоваться всем сердцем, даже если мир вокруг рушился.

— Да, — выдохнула она. — Конечно, да.

Кристиан кивнул серьёзнее, чем от него ожидали.

— Для нас это честь.

— Только сразу предупреждаю, — сказала Роуз, — если ты научишь их сарказму раньше, чем они научатся ходить, я заберу предложение обратно.

— Поздно. Ты официально попросила. Свидетели есть.

— Я ещё могу передумать.

— Не можешь, — мягко сказала Лисса. — Я уже люблю их.

Эти слова ударили в самое сердце. Роуз посмотрела на подругу — королеву, сестру не по крови, человека, ради которого когда-то готова была умереть и ради которого теперь училась жить.

— Тогда познакомьтесь, — прошептала молодая мать, переводя взгляд на детей. — Наша девочка — Ева. А сын… Андрей.

Лисса медленно повторила имена, словно пробовала их звучание и вес:

— Ева и Андрей.

Дмитрий смотрел на детей так, будто эти имена завершили что-то важное внутри него. Ева — в память о той, кто помогла Роуз найти дорогу из тьмы. Андрей — имя крепкое, тёплое, связанное с теми корнями, которые Беликов редко выставлял напоказ, но носил глубоко под кожей.

— Подходят идеально, — сказала Василиса. — Сильные имена. Чистые. Как будто они были выбраны ещё до того, как вы стали родителями.

Кристиан осторожно коснулся крошечной ладони девочки.

— Добро пожаловать в хаос, маленькие.

— Кристиан, — предупреждающе сказала Лисса.

— Что? Это честнее, чем «мир будет добр к вам». Мир не всегда добрый. Зато у них уже есть слишком много людей, готовых его припугнуть.

Эйб задумчиво кивнул.

— В этом мальчик прав.

— Не называй меня мальчиком, — сказал Озера.

— Хорошо, крёстный мальчик.

Роуз закрыла глаза и тихо рассмеялась. Боль была рядом. Усталость накрывала тяжёлым покрывалом. Но на груди лежали двое детей, рядом стояли Дмитрий, Лисса, Кристиан, Джанин, Эйб, Олендзки, которая делала вид, что её не трогает происходящее, и весь этот невозможный круг людей, из обломков которого сложилась семья.

…

В палате стало спокойно. Тепло от новорождённых, мягкий свет, присутствие близких — всё это создавало ощущение, что здесь начинается не просто новая глава. Начинается жизнь, где у них наконец есть место не только для битв, долга и крови. Есть место для счастья.

И Розмари Беликова впервые позволила себе поверить: возможно, именно ради этого она и возвращалась каждый раз.

***

Пятнадцать лет спустя мир действительно стал другим. Не идеальным. Идеальных миров не существовало — Роуз это знала слишком хорошо. Стригои не исчезли навсегда, политика не стала честной, Совет не превратился в собрание мудрецов, а моройские семьи по-прежнему умели спорить о власти так, будто без этого перестанет вращаться земля. Но тишина после долгих лет тревог дала новому поколению то, чего почти не знали их родители: право расти не только под вой сирен и вспышки магии, а в устойчивом покое. В мире, где страх всё ещё существовал, но больше не был главным языком детства.

…

Королевская Академия изменилась сильнее, чем старшие готовы были признать. После нападений на Академии систему безопасности перестроили полностью. Дампиры и морои теперь тренировались рядом чаще, чем когда-либо прежде. Боевые стихии больше не считались неудобной темой для приличных разговоров, а молодые морои учились не прятаться за чужими спинами, а хотя бы понимать, какой ценой их защищают. Это не всем нравилось. Старые семьи ворчали. Консерваторы писали длинные жалобы. Кристиан Озера каждый раз говорил, что если жалоба длиннее трёх страниц, её можно использовать как растопку. Лисса делала вид, что не слышит, но иногда улыбалась слишком заметно.

Дети, рождённые в эти годы, выросли не такими, как поколение войны. В них было меньше тени. Больше выбора. И среди них особенно выделялись двое.

…

Ева Беликова с раннего детства казалась слишком спокойной для дочери Розмари и Дмитрия. Это, как любил замечать Адриан, было либо чудом, либо очень качественной маскировкой. Светловолосая девушка с тонкими чертами и внимательными глазами давно заработала репутацию самой необычной ученицы в Королевской Академии. Внешне хрупкая, почти воздушная, она умела стоять так тихо, что люди начинали говорить при ней больше, чем собирались. В этом была не робость, а редкая способность слушать мир глубже, чем остальные.

Её дар никто не мог полностью объяснить. Формально она была дампиром. По крови — невозможностью, которую когда-то едва не называли чудом вслух при каждом врачебном осмотре. Но магия в ней жила. Не так, как у мороев. Не так, как у Лиссы, Сони или Адриана. У Евы сила была мягкой, бережной, почти прозрачной. Она чувствовала чужие эмоции не как шум, а как оттенки света. Могла подойти к раненому стражу, положить ладонь на лоб — и человек возвращался из пустоты чуть быстрее, чем должен был. Не исцеление в привычном смысле. Не дух, который вытягивал боль ценой разума. Что-то другое. Ровное. Чистое. Без разрушительного голода, который когда-то пугал всех носителей духа.

Учителя не знали, как записывать такие проявления в отчётах. «Новая форма дара» звучало слишком сухо. «Чудо» — слишком опасно. «Наследие Беликовых» — слишком непрофессионально, хотя многие думали именно так.

Ева предпочитала молчать о своих открытиях. Не из страха. Скорее из осторожности. В семье, где каждый второй взрослый готов был перестроить дворец из-за одного неудачного кашля, слишком раннее признание в новых способностях могло закончиться советом, врачебной комиссией и Дмитрием, который будет стоять у дверей лаборатории с выражением каменной стены.

…

Андрей Беликов был другим. Шумным, живым, любопытным ко всему, что можно разобрать, изучить, собрать обратно и снова разобрать, если результат покажется недостаточно интересным. В детстве он доводил Олендзки вопросами о крови, магии и наследственности до такого состояния, что доктор однажды сказала Роуз: «Ваш сын либо станет великим исследователем, либо моей личной кармой». Роуз сочла оба варианта вероятными.

Учителя боевых искусств хвалили Андрея за дисциплину и точность. Наставники по теории — за острый ум и способность видеть структуру там, где остальные видели хаос. Он легко совмещал тренировки с работой в лаборатории Академии, а старшие учёные сначала снисходительно улыбались, потом спорили с ним, потом начинали слушать. У мальчика была отцовская собранность, материнская дерзость и собственная, почти пугающая способность задавать вопросы, на которые взрослые предпочитали не смотреть слишком пристально.

— Этот парень однажды перевернёт половину наших устоев, — пробормотал один из профессоров, наблюдая, как Андрей быстро записывает формулы на стеклянной панели.

— Только половину? — спросила Ева, проходя мимо.

— Остальное, видимо, оставит тебе.

…

Близнецы редко были похожи в привычном смысле. Ева умела чувствовать то, что люди скрывали. Андрей хотел понять, почему это вообще возможно. Она лечила тишиной. Он лечил вопросами. Она смотрела в душу. Он — в микроскоп. Вместе они пугали старшее поколение куда сильнее, чем по отдельности.

Особенно когда Андрей нашёл старые архивы о невозможности рождения детей у пары дампиров.

Эта тема веками считалась закрытой. Слишком сложной, слишком неудобной, слишком обросшей предрассудками. После рождения Евы и Андрея её нельзя было больше прятать под ковёр. Но одно дело — признать исключение. Другое — понять механизм. Андрей не хотел рушить традиции ради скандала. Его интересовало глубинное устройство мира: кровь, дух, защитный кокон, который когда-то спас его мать, странная магия, проявившаяся у них с сестрой. Ответы лежали где-то между наукой и тем, что старые морои предпочли бы назвать судьбой.

— Ты понимаешь, что если докажешь свою гипотезу, Совет опять начнёт кричать? — спросила Ева однажды вечером в лаборатории.

Андрей, не отрываясь от записей, пожал плечом.

— Они и так кричат. Пусть хотя бы по делу.

— Мама будет гордиться.

— Папа сначала попросит объяснить риски.

— А потом?

— Потом тоже будет гордиться. Просто тише.

Ева улыбнулась. В этом была вся правда их семьи: любовь не всегда говорила громко. Иногда она стояла у двери. Иногда проверяла оружие. Иногда приносила чай в лабораторию и делала вид, что это случайность.

Друзья семьи, наблюдая за близнецами, часто говорили одно и то же:

— Эти двое — продолжение того, что начинали их родители. Но идут уже своим путём.

И, возможно, именно так рождались новые эпохи. Не только через битвы, не только через кровь, не только через громкие королевские решения. Иногда новая эпоха начиналась с детей, которые росли в мире, выстраданном для них другими. С тех, кто не обязан был жить только ради выживания. С тех, кто мог спросить: а что дальше?

***

У Лиссы и Кристиана тоже была своя маленькая буря. За пятнадцать лет у королевской четы родились трое детей: старший сын, наследник рода Озера-Драгомир, и две дочери — светлые, упрямые, одарённые, каждая по-своему. Старшая девочка унаследовала материнскую мягкость и отцовскую способность говорить неприятную правду в самый неподходящий момент. Младшая однажды в возрасте пяти лет подожгла край занавески во время официального приёма, после чего Кристиан с неприличной гордостью заявил, что ребёнок «демонстрирует политическую позицию». Лисса тогда впервые за долгое время нарушила протокол и выставила мужа из зала вместе с дочерью — обоих одинаково довольных. Но самым громким потрясением стало не это.

***

Однажды утром дворец взорвала новость: Ева Беликова и наследник рода Озера-Драгомир объявили о помолвке.

Совет чуть не лишился дара речи. Некоторые старейшины буквально побледнели, будто им сообщили не о помолвке, а о новом нападении стригоев. Слияние линий Драгомир, Озера и Беликовых — само по себе событие, меняющее расстановку сил. А если добавить к этому происхождение Евы, её не до конца объяснённый дар и то, что она была дочерью Розмари Беликовой, половина политиков предпочла бы лечь в обморок сразу, не дожидаясь обсуждений.

Роуз узнала об этом не из официального заявления. Дочь пришла к ней сама — вечером, когда на Двор опускались синие сумерки, а Дмитрий проверял отчёты у окна. Ева стояла в дверях слишком спокойно, и именно поэтому мать сразу поняла: сейчас случится что-то важное.

— Мам, пап… нам нужно поговорить.

Дмитрий поднял взгляд. Роуз медленно отложила книгу.

— Если ты беременна, я сначала убью его, потом поговорю с Лиссой, — сказала она.

— Роуз, — спокойно произнёс Беликов.

— Что? Я просто обозначаю порядок действий.

Ева покраснела так ярко, что сомнений почти не осталось: разговор действительно серьёзный.

— Я не беременна.

— Уже легче.

— Мы… мы с Александром хотим пожениться.

Тишина стала плотной. Дмитрий не двинулся. Роуз тоже. Где-то в коридоре прошёл страж, потом звук шагов исчез, и комната будто осталась вне времени.

— Александр Озера-Драгомир, — уточнила Роуз, хотя уточнять было глупо.

Ева подняла подбородок.

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

— Не «он наследник», не «так будет удобно», не «Совет оценит»?

В глазах девушки мелькнуло почти обиженное пламя.

— Мам.

И Роуз вдруг увидела перед собой не маленькую девочку, которая когда-то держала Дмитрия за палец в первый день жизни, а женщину. Молодую, упрямую, влюблённую и достаточно сильную, чтобы не прятаться за чужими решениями.

Дмитрий заговорил первым:

— Он бережёт тебя?

Ева смягчилась.

— Да.

— Не как вещь?

— Нет. Как равную.

Роуз и Дмитрий переглянулись. В этом коротком взгляде было пятнадцать лет брака, войн, детей, страхов, бессонных ночей, смеха, споров и того самого понимания, ради которого не требовались слова.

— Тогда приведёшь его завтра на ужин, — сказала Роуз.

Ева моргнула.

— И всё?

— Нет, не всё. Я буду задавать неудобные вопросы. Твой отец будет молчать так, что ему станет страшнее, чем от моих вопросов. Эйб, вероятно, принесёт нож просто для атмосферы. Кристиан будет делать вид, что он нейтрален, а Лисса — плакать. Но благословение у тебя есть.

Глаза Евы наполнились слезами.

— Правда?

Дмитрий подошёл к дочери и осторожно обнял её.

— Правда.

Роуз смотрела на них и чувствовала, как странно поворачивается время. Когда-то она сама стояла перед будущим, не зная, имеет ли право на любовь, семью, детей, жизнь после долга. Теперь её дочь выбирала своё будущее — не без опасности, не без политики, не без шёпота Совета, но свободно.

***

На следующий день Александр Озера-Драгомир пришёл к ужину. Высокий, тёмноволосый, с глазами Лиссы и той огненной прямотой, которую точно стоило винить на Кристиане. Он волновался, но держался достойно. Роуз оценила это. Дмитрий — тоже, хотя по его лицу это мог понять только очень опытный человек. Эйб действительно принёс нож. «Случайно». Джанин сказала, что если мальчик обидит Еву, никакая королевская кровь не спасёт его от семейного разговора. Кристиан, сидя рядом с Лиссой, тихо заметил, что никогда ещё не был так рад оказаться не главным объектом угроз. Александр выслушал всех. Потом посмотрел на Еву.

— Я люблю её, — сказал он просто. — Не как символ. Не как редкость. Не как силу. Её.

Роуз почувствовала, как Дмитрий рядом едва заметно выдохнул. Потому что иногда правильные слова повторялись через поколения. Не дословно. Но по сути.

…

Мир вошёл в новую эпоху не громом и не кровью. Он входил в неё через детей тех, кто когда-то боролся против тьмы и теперь учился отпускать свет дальше. Через Еву, которая чувствовала чужую боль и не позволяла ей стать оружием. Через Андрея, который искал ответы там, где старшие видели невозможность. Через детей Лиссы и Кристиана, несущих в себе корону, огонь и упрямое право любить не по приказу. Через всех тех, кто вырастал в мире, купленном слишком дорогой ценой.

…

Вечером после объявления помолвки Роуз вышла на балкон. Королевский Двор лежал под ней в мягком золотом свете. Где-то внизу смеялись молодые стражи. В дальнем крыле горели окна лаборатории Андрея. В саду Ева и Александр шли рядом, не касаясь друг друга при посторонних, но настолько явно связанные, что Роуз тихо усмехнулась. Дмитрий подошёл сзади и обнял её за талию.

— О чём думаешь?

— Что мы стареем.

— Нет.

— Беликов, наша дочь выходит замуж.

— Это не делает нас старыми.

— Это делает нас родителями взрослой дочери. Что почти хуже.

Он тихо рассмеялся ей в волосы.

— Она счастлива.

— Знаю.

— Ты боишься?

— Конечно. Я же мать.

— И всё?

Роуз посмотрела на сад, на огни, на мир, который всё ещё оставался опасным, но уже не принадлежал только страху.

— И горжусь.

Дмитрий поцеловал её в висок.

— Я тоже.

Они долго стояли молча. Когда-то их история началась с запретов, долга, крови и невозможной любви. Потом были война, смерть, возвращение, свадьба, дети, новая эпоха, которую они даже не сразу заметили. И теперь эта эпоха смотрела на них глазами их дочери и сына, голосами чужих детей в Академии, смехом в коридорах, светом в лабораториях, кольцом на руке Евы.

Первый крик новорождённой девочки когда-то раздался на весь Королевский Двор. Следом — голос её брата. Тогда никто ещё не знал, кем они станут. Никто не понимал, что эти двое будут не просто чудом, подаренным после крови и боли. Они станут ответом.

Ева и Андрей Беликовы пришли в этот мир не для того, чтобы повторить историю родителей. Они пришли, чтобы написать свою. И эта история только начиналась.