На всё воля богов

Глава 1 Гладколиций

Луна сегодня была вызывающе круглой. Она висела над миром, как огромный, начищенный до блеска изумруд, если бы изумруды умели светиться мертвенным белым светом. Я сидел на уцелевшей ступени своей церкви — единственном, что осталось от обители веры после того, как небо разверзлось криками и свистом стрел. За моей спиной догорал алтарь, пахнущий старым деревом и несбывшимися молитвами. Впереди, там, где еще вчера была рыночная площадь, теперь раскинулось пепелище.

На всё воля Божья.

Я хмыкнул. Мой хмык прозвучал в абсолютной тишине как треск ломающейся сухой ветки. Старики говорили, что когда деревня умирает, она кричит. Вранье. Она молчит. Она молчит так оглушительно, что хочется зажать уши ладонями. Зомби ушли, утащив за собой тех, кто не успел запереться. Те, кто заперся… ну, огонь не спрашивает, закрыта ли задвижка.

Я поправил воротник своей рясы. Она была грязной, в пятнах сажи и каких-то подозрительных брызгах из алхимического котла, который лопнул во время пожара. Моя верная лопата лежала рядом, прислоненная к обгоревшему перилу. Обычная железная лопата с черенком из темного дуба. В деревне меня за это порицали: «Эдмунд, ты же священник, тебе положено кадило и книга!». А я отвечал: «Господь создал землю, а значит, лучший способ общения с Ним — это возделывание Его творений». Теперь возделывать было нечего. Грядки вытоптаны, соседи… соседи стали частью вечности.

— На всё Его воля, — повторил я вслух, пробуя слова на вкус. Они были горькими, как сырой картофель.

Я не собирался уходить. Зачем? Если архитектура мироздания подразумевает, что Эдмунд, последний священник этого безымянного прихода, должен превратиться в прах среди этих руин, то кто я такой, чтобы спорить с Великим Строителем? Я просто сидел и ждал, когда холод ночи окончательно заберет остатки тепла из моих костей.

И тут тишина лопнула.

Это не был стон мертвеца или шелест листвы. Это был грубый, тяжелый, ритмичный звук. Хруст. Хруст гравия под чьим-то невероятно тяжелым сапогом.

Я медленно повернул голову. По главной улице, мимо скелета обгоревшей кузницы, шел он.

В лунном свете его фигура казалась отлитой из темного металла. На нем был полный комплект железных доспехов, которые поблескивали, отражая свет, как чешуя какого-то механического гада. За спиной торчал огромный рюкзак, из которого торчало всё подряд: ручки кирок, пучки факелов и — о, боги, какая алчность — кусок шерстяного ковра.

Но страшнее всего было его лицо. Точнее, его отсутствие.

Он подошел ближе, и я невольно сжал пальцы на черенке лопаты. Шлем с узкой прорезью для глаз не скрывал главного — той ужасающей плоскости, которую эти существа называют лицом. Ни благородного выступа носа, способного учуять запах приближающегося дождя, ни привычных морщин мудрости. Просто гладкая, как свежевыпеченная лепешка, поверхность с парой точек вместо глаз.

Гладколицый.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на сундук, который чудом уцелел под навесом разрушенного склада. Гладколицый подошел к нему, и я услышал противный скрип открываемого дерева. Он начал рыться внутри с такой жадностью, что у меня перехватило дыхание.

— Опять ты чахнешь над этим сундуком? — мой голос прозвучал неожиданно твердо, хотя внутри всё дрожало от негодования. — Господь видит твою алчность, Юродивый. Помни: на суд к Нему ты явишься без своего железного панциря, а с голой душой.

Гладколицый замер. Он медленно, очень медленно повернул свою плоскую голову в мою сторону. В прорези шлема я не увидел ни раскаяния, ни страха. Только холодное, машинное любопытство. Он ничего не ответил. Тишина между нами стала еще тяжелее.

— Поделился бы хлебом с ближним, — продолжал я, распаляясь, — или Господь сделает так, что твой хлеб превратится в камень прямо у тебя во рту. Ты слышишь меня, Богохульник?

Он молча полез в сумку, достал оттуда батон хлеба и просто швырнул его мне под ноги. Хлеб упал в пыль, подняв облачко пепла.

Я посмотрел на хлеб. Потом на него.

— Грубо, — заключил я. — Но своевременно.

Гладколицый наконец издал звук. Это не было хмыканье. Это был какой-то странный, короткий выдох, похожий на щелчок затвора. Он подошел к моей ступени, навис над моим миром своей железной тушей и указал пальцем в сторону темного леса, за которым начинались горы.

— Иди, — проскрежетал он. Голос у него был такой, будто два булыжника терли друг о друга.

— На всё воля Божья, Гладколицый, — я сложил руки на груди. — И Его воля в том, чтобы я остался здесь. Мой приход превратился в пепел, и я разделю его участь. Уходи. Твои алмазы ждут тебя где-то там, в темноте, а моё место здесь.

Он не ушел. Вместо этого он схватил меня за воротник рясы своей латной перчаткой...

Перчатка Гладколицего пахла ржавчиной и запекшимся порохом. Он сжал мою рясу у самого горла с такой бесцеремонностью, будто я был не священником, а мешком гнилой картошки. Я попытался возмущенно хмыкнуть, но вместо этого издал какой-то жалкий писк — железные пальцы сдавили воротник слишком сильно.

— Насилие — удел слабых духом, Юродивый! — прохрипел я, пытаясь сохранить достоинство, пока мои ноги отрывались от земли. — Господь покарает тебя за осквернение служителя Его!

Сайленс — я тогда еще не знал, что это его имя, но тишина, исходившая от него, была почти осязаемой — даже не вздрогнул. Он просто приподнял меня повыше, так что мои старые сандалии беспомощно заболтались в воздухе, и встряхнул. Моя голова мотнулась, а верная лопата с глухим стуком упала на ступени.

— Иди, — повторил он. В его голосе не было злости, только сухая, пугающая эффективность. Как будто он отдавал команду верстаку или сундуку.

— Ни шагу! — взвизгнул я, вцепившись пальцами в его холодные наплечники. — Это мой приход! Мои грядки! Мои… пепелища! Если Боги решили стереть это место, я стану его последним памятником! Слышишь ты, Гладколицый? Твоя сталь бессильна против моей веры!

Сайленс замер. Он медленно опустил меня на землю, но руки не убрал. Его плоский шлем оказался в паре дюймов от моего носа — того самого благородного, длинного носа, которым я так гордился. Я видел своё отражение в полированном забрале: испуганный старик в грязной фиолетовой тряпке.

— Бог, — вдруг произнес он. Слово прозвучало странно, будто он читал его в инструкции. — Ты говоришь, это Его воля?

— Именно! — я поправил рясу, возвращая себе каплю величия. — И Его воля в том, чтобы я упокоился здесь, в смирении и молитве.

Сайленс склонил голову набок. Я почти услышал, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки. А потом он выдал фразу, которая буквально пригвоздила меня к месту:

— Воля богов в том… — он сделал паузу, подбирая слова, — чтобы ты молча шёл за мной.

Я открыл рот, чтобы возразить. Я уже приготовил целую тираду о том, что смертному не дано толковать замыслы небес, но слова застряли в горле. Это был удар ниже пояса. Если этот Гладколицый утверждает, что он — инструмент провидения, то мой отказ идти превращается в бунт против Самих Богов.

Я посмотрел на небо. Луна молчала. Я посмотрел на Сайленса. Он стоял неподвижно, как скала, и ждал.

— Аргумент… — выдавил я наконец, чувствуя, как внутри всё сжимается от досады. — Железный аргумент, Юродивый. Тебе повезло, что я слишком благочестив, чтобы оспаривать прямой приказ Небес, переданный через такое сомнительное существо, как ты.

Сайленс ничего не ответил. Он просто развернулся и зашагал прочь от деревни, даже не оглянувшись. Он знал, что я пойду.

Я кряхтя нагнулся, поднял свою лопату и бережно обтер её о край рясы.

— Ну что ж, — проворчал я под нос, направляясь следом за тяжелыми, лязгающими шагами. — Пойдем, Гладколицый. Но помни: если мы свалимся в овраг или нас сожрут волки, я лично замолвлю за тебя словечко ТАМ. И поверь, оно тебе не понравится.

Мы покидали руины. Пепел деревни оставался позади, окутанный лунным светом. Впереди чернел лес — огромный, холодный и совершенно не прописанный в моих старых книгах. Сайленс шел быстро, почти прыгая через поваленные бревна. Для него это было просто перемещение из точки А в точку Б. Для меня это был конец света.

— Опять ты скачешь! — крикнул я ему в спину, спотыкаясь о корень. — Господь дал тебе ноги, чтобы ходить, а не чтобы изображать горного козла! Помедленнее, Гладколицый! Мои сандалии не зачарованы на вечность!

Сайленс не замедлился. Он просто шел вперед, прорубая путь сквозь кусты своим коротким мечом. Он тратил прочность стали там, где я бы аккуратно отодвинул ветку. Варвар. Истинный варвар с плоским лицом.

Я вздохнул, крепче сжал лопату и прибавил шагу. Наступала моя первая ночь вне дома. Первая ночь в мире, который оказался пугающе больше, чем одна грядка и одна церковь. И единственное, что отделяло меня от тьмы, была спина этого странного, молчаливого существа, которое считало, что пара часов его пути — это и есть вся моя жизнь.

О, как же он ошибался. Моя жизнь только начиналась, и Боги — свидетели — она обещала быть крайне утомительной для нас обоих.

Глава 2 Архитектура грехопадения

Лес не просто молчал — он присматривался. Я кожей чувствовал сотни глаз, скрытых в переплетении ветвей, и это были не те добрые глаза деревенских коров, к которым я привык. Это были взгляды голодные, пустые и совершенно лишенные благодати. Мои сандалии, предназначенные для чистых дорожек прихода, уже через час превратились в ошметки кожи и грязи. Каждый шаг отзывался в пояснице стоном, но Гладколицый даже не оборачивался. Он шел так, будто под его железными сапогами был не мох и коряги, а ровный ковер в покоях епископа.

— Послушай, Юродивый! — выдохнул я, прислонившись к березе, которая выглядела подозрительно кривой. — Мои силы — это дар Божий, но даже Он не создавал меня из стали и поршней. Привал! Слышишь? Моё тело требует покоя, а душа — тишины для вечерней молитвы.

Сайленс замер. Он не обернулся, просто застыл, как вкопанный, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало небо в цвет переспелого арбуза. Этот цвет всегда напоминал мне о Судном дне, и сейчас, в чаще леса, это сравнение казалось пугающе точным.

— Темнеет, — проскрежетал он. Коротко. Емко. Как удар топором по бревну.

— Разумеется, темнеет! — я всплеснул руками, едва не выронив лопату. — Так устроено мироздание. Свет уходит, чтобы дать нам время на раздумья о содеянном за день. А содеял ты сегодня немало: похитил священника, разорил сундук и загнал меня в эту глушь. Давай, расстилай свои ковры, или что там у тебя в бездонном мешке?

Сайленс наконец повернулся. Его плоское забрало блеснуло в последних лучах солнца. Он не стал доставать ковры. Он достал лопату. Но не мою — изящную, освященную трудом, — а свою, грубую, каменную, с налипшими кусками земли.

И тут началось то, что я позже назову «Великим Осквернением Ландшафта».

Без единого слова этот Гладколицый начал вгрызаться в землю. Он не копал грядку. Он не искал коренья. Он просто вырывал куски дерна и… ставил их друг на друга! Прямо в воздухе! Мои глаза отказывались в это верить. Блок земли завис над землей, нарушая все законы гравитации, которые Господь милостиво даровал нам для порядка.

— Что ты делаешь, безумец?! — вскричал я, подбегая ближе. — Ты нарушаешь структуру бытия! Земля должна лежать под ногами, а не висеть над головой! Остановись, это же… это же архитектурное богохульство!

Сайленс проигнорировал мой протест. Секунда — и выросла стена. Еще секунда — и вторая. Через пару минут передо мной стояло это. Коробка. Тесная, грязная, пахнущая сыростью и червями, кубическая опухоль на теле прекрасного леса. В ней не было ни окон, ни изящества, ни смысла. Только три блока в высоту и два в ширину.

— Заходи, — бросил он, впихивая последний блок земли над «входом».

Я стоял перед этим шедевром строительного идиотизма, лишившись дара речи. Мой нос, мой чувствительный, священнический нос, уловил запах плесени и тесноты.

— Ты хочешь, чтобы я… зашел туда? — я указал лопатой на темную дыру в земляном кубе. — В эту… гробницу для червей? Гладколицый, Господь дал нам камни для храмов и дуб для домов. Он не просил нас зарываться в грязь, как навозные жуки! Там же даже выпрямиться нельзя! У меня клаустрофобия начнется раньше, чем я успею сказать «Аминь»!

Сайленс просто зашел внутрь, и я услышал, как он с грохотом поставил внутри верстак. Единственный звук, доносившийся из этого земляного склепа, был сухим стуком дерева о дерево.

— Скелеты, — донеслось изнутри. — Много. Заходи.

Я посмотрел на темнеющий лес. Между деревьями начал сгущаться туман, и в этом тумане что-то отчетливо звякнуло. Сухой, костяной звук. Как будто кто-то перебирал четки из старых ребер. Моя вера была крепка, но моя спина всё еще помнила холод могильных плит разрушенной деревни.

— Ну, — я поправил рясу и с достоинством мученика шагнул в земляную коробку. — Только ради того, чтобы ты не остался один на один со своей совестью в этой яме. Но помни: я буду жаловаться на условия содержания. При первой же возможности.

Внутри было еще хуже, чем я представлял. Мы стояли вплотную друг к другу. Мой нос упирался в холодный железный наплечник Сайленса. Пахло металлом, потом и сырой землей. Сайленс зажег факел, и рыжий свет заплясал по неровным стенам нашего «убежища».

— И это всё? — прошептал я, стараясь не дышать слишком глубоко. — Вот так ты видишь безопасность? В четырех блоках грязи?

Сайленс не ответил. Он достал кусок сырой говядины и начал методично его жевать. Прямо так. Без огня. Без соли. Без молитвы.

— Господь видит твое чревоугодие, — вздохнул я, пристраиваясь в углу на своей лопате. — И твои кулинарные предпочтения Его явно не радуют.

Ночь только начиналась. И где-то там, за тонкими стенами из дерна, послышался первый свист стрелы…

Внутри земляной коробки было тесно, как в плохо сколоченном гробу. Факел Сайленса шипел, поедая кислород и выбрасывая едкий дым прямо мне в ноздри. Я пытался устроиться поудобнее, но каждый раз, когда я шевелил локтем, я задевал железный бок Гладколицего. Тот сидел неподвижно, уставившись в стену своими пустыми точками-глазами, и мерно жевал сырое мясо.

— Ты хоть понимаешь, Гладколицый, что мы сейчас нарушаем как минимум три заповеди приличия? — прошептал я, стараясь перекрыть хруст его челюстей. — Сидеть в грязи, есть как дикарь и молчать, когда с тобой говорит старший по сану… Господь наделил тебя речевым аппаратом не для того, чтобы ты превращал его в мельницу для плоти!

Сайленс замер. Он медленно поднял руку и приложил палец к тому месту, где у нормальных людей должен быть рот.

— Тихо, — выдохнул он.

И тут я услышал это. Снаружи.

Сначала был шорох. Будто кто-то волочил сухую палку по траве. А потом раздался отчетливый, ни с чем не сравнимый звук — стук кости о кость. Сухой, резкий, мертвый. Будто кто-то решил сыграть на ксилофоне, сделанном из ребер моего дедушки.

— Костлявые грешники… — выдохнул я, вжимаясь спиной в сырую землю.

Свист. Резкий удар. В нашу земляную стену вонзилось что-то острое. Тонкий наконечник стрелы пробил дерн всего в паре дюймов от моего уха. Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, который не имел никакого отношения к ночной прохладе.

Сайленс мгновенно вскочил. В этой тесноте его движение было похоже на взрыв наковальни в шкафу. Он выхватил меч, но… замер. Его взгляд метнулся к углу, где стоял его сундук.

— Закончились, — проскрежетал он. — Стрелы. Лук бесполезен.

Я увидел, как он замешкался. Его движения, обычно такие точные и машинные, на секунду дали сбой. Он не привык к тому, что ресурсы могут исчерпаться в самый неподходящий момент. А снаружи уже завывал ветер, и костяной стук становился всё громче. Они почуяли нас. Они почуяли тепло живых тел в этом грязном кубе.

— Юродивый… — я медленно поднялся, опираясь на свою верную лопату. — Ты мастер ломать и строить, но, кажется, ты забыл, что иногда нужно просто проявить твердость духа.

— Сиди, — бросил он, пытаясь протиснуться к выходу, который он сам же заложил блоком земли. — Я разберусь. Мечом.

— Своим обрубком? — я хмыкнул, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Ты едва до него дотянешься! Отойди, Гладколицый. Дай дорогу профессионалу.

Я не знаю, что на меня нашло. Возможно, это был запах гари, всё еще стоявший в моих волосах, или просто занудство, достигшее точки кипения. Я отпихнул его железное плечо — и, к моему удивлению, он поддался. Я выбил блок земли своей лопатой, и ночной воздух ударил мне в лицо.

Там, в сером тумане, стоял он. Скелет. Высокий, сухой, с пустыми глазницами, в которых плясало холодное лунное пламя. Он уже натягивал тетиву своего кривого лука, целясь мне прямо в переносицу.

— На всё воля Божья! — заорал я так, что, кажется, даже листья на деревьях вздрогнули. — Но на твою сухую шею, мерзавец, есть воля моей лопаты!

Скелет спустил тетиву. Я не стал уворачиваться. Я просто выставил лопату перед собой, как щит. Стрела с сухим звонком отскочила от кованого железа. А в следующий миг я сделал выпад.

Это не был грациозный удар мастера фехтования. Это был замах человека, который десятилетиями выкорчевывал упрямые сорняки и рубил кочки. Тяжелое плоское лезвие лопаты с хрустом врезалось скелету прямо в то место, где у него когда-то была челюсть.

— Пошел! Вон! С моей! Грядки! — вскрикивал я, нанося удары один за другим.

Скелет явно не ожидал такого напора от существа в фиолетовой тряпке. Он пятился, гремя костями, пытался снова вставить стрелу, но моя лопата работала как молот возмездия. Очередной удар пришелся в коленную чашечку, и костлявый рухнул на мох. Последним взмахом я буквально впечатал его череп в землю.

Раздался сухой щелчок, и скелет… просто рассыпался. Кучка костей и одна уцелевшая стрела — вот и всё, что осталось от «ужаса ночи».

Я стоял, тяжело дыша, опираясь на лопату, как на посох. Моя ряса была в пыли, нос победно задран вверх.

Сзади послышался лязг металла. Сайленс вышел из коробки. Он стоял и смотрел на кучу костей, потом на меня, потом снова на кости. Его плоское лицо не выражало ничего, но я готов был поклясться, что в его системе произошел серьезный сбой.

— Лопата, — произнес он наконец. В его голосе послышалось что-то, отдаленно похожее на уважение. — Эффективно.

— Это не «эффективно», Юродивый, — я пафосно отряхнул рукав. — Это педагогично. Господь не любит, когда Его создание пытаются превратить в решето. Подними стрелу, Гладколицый. Она тебе еще пригодится, раз ты такой растяпа, что не можешь уследить за своим колчаном.

Я повернулся и с достоинством зашагал обратно в нашу грязную нору. Моя спина всё еще болела, а руки подрагивали, но внутри пело чувство глубокого удовлетворения.

— И запомни, — бросил я через плечо. — Завтра мы построим нормальный забор. Из дерева. Ибо спать в грязи — это грех, который я тебе больше не прощу. Даже если на то будет вся воля Божья.

Сайленс молча поднял стрелу и последовал за мной. В ту ночь он больше не жевал свою говядину. Он просто сидел и смотрел на мою лопату, прислоненную к стене, будто видел в ней не инструмент, а опасный магический артефакт.

Я заснул под его пристальным взглядом, бормоча молитву о том, чтобы завтрашний день принес нам хотя бы одну приличную тарелку супа.

Глава 3 Цена спасения

Мир за пределами нашего земляного склепа оказался пугающе огромным и совершенно не причесанным. Мы шли уже третий день. Сайленс — впереди, лязгая железом и обрубая мечом всё, что мешало его прямолинейному движению, и я — позади, бережно перешагивая через лужи и проклиная день, когда Боги решили наделить Гладколицых такой неуемной энергией.

— Посмотри на это, Юродивый! — я указал лопатой на горизонт, где из-за холма показались соломенные крыши. — Деревня! Настоящая, живая, обитель разума! О, я уже чувствую запах свежего хлеба и слышу благословенное «хммм» моих братьев. Наконец-то мы покинем эти дебри, где из собеседников только коровы да твоё угрюмое молчание.

Сайленс остановился, приложив ладонь к лицу.

— Рынок, — коротко бросил он.

— Не рынок, а приход! — поправил я его, ускоряя шаг, насколько позволяли мои стертые сандалии. — Место, где души находят покой, а желудки — горячую похлебку. Постарайся вести себя прилично, Гладколицый. Сними шлем, не пугай добрых людей своим плоским видом. И ради всего святого, не пытайся выкопать их колодец!

Но когда мы вошли в деревню, моя радость быстро сменилась недоумением. Это место было… странным. Жители не гуляли по улицам, не обсуждали виды на урожай. Они стояли за своими стойками, как приклеенные, глядя в одну точку стеклянными глазами. Стоило нам подойти, как ближайший кожевник даже не поздоровался. Он просто сунул мне под нос кусок вонючей кожи и требовательно хмыкнул, указывая на мой пояс.

— Какое невежество! — возмутился я. — Сын мой, я — священник Эдмунд, я пришел принести вам слово утешения в эти темные времена, а ты суешь мне обрезки коровы? Где твоё гостеприимство? Где чаша воды для путника?

Житель только снова хмыкнул, еще более настойчиво. В его глазах не было ни радости узнавания брата, ни интереса. Только голый, сухой расчет.

Сайленс подошел сзади, отодвинув меня плечом.

— Отойди, — проскрежетал он. — Ты не понимаешь. Здесь не говорят. Здесь торгуют.

Я наблюдал за этим с нарастающим ужасом. Сайленс достал из своего бездонного мешка стак изумрудов — тех самых, что он выгреб из пепла моей родной деревни. Он начал швырять их на прилавок, а жители в ответ кидали ему еду, стрелы, железо. Это не было общением. Это был механический обмен, лишенный капли человечности.

— Остановись, Гладколицый! — я схватил его за локоть. — Ты оскверняешь их души своей алчностью! Посмотри на них — они превратились в бездушные прилавки! Они не видят в тебе гостя, они видят в тебе кошелек на ножках! Господь не для того дал нам разум, чтобы мы превратили жизнь в бесконечный обмен морковки на блестящие камушки!

Сайленс даже не обернулся. Он методично забивал свой рюкзак хлебом, игнорируя мои причитания.

— Им всё равно, Эдмунд, — бросил он через плечо. — Им нужны камни. Мне нужна еда. Это порядок.

— Это хаос! — вскричал я, обращаясь уже к столпившимся вокруг жителям. — Братья! Посмотрите на себя! Вы стоите здесь под палящим солнцем, ожидая, пока этот безносый Юродивый бросит вам подачку? Где ваши молитвы? Где ваши песни? Неужели воля Божья для вас теперь измеряется весом изумруда в кармане?

Жители синхронно повернули головы в мою сторону. Десять пар изумрудных глаз уставились на меня с полным отсутствием понимания. А потом один из них, фермер в помятой шляпе, медленно протянул руку и указал на мою лопату.

— Хммм? — вопросительно произнес он, кивая на блестящее лезвие, которое я так тщательно полировал.

Я задохнулся от возмущения.

— Моя лопата?! Ты хочешь купить Орудие Очищения?! Да за кого ты меня принимаешь, несчастный? Она не продается! Она — символ веры, труда и защиты от костлявых бездельников!

Сайленс вдруг хмыкнул — это был первый раз, когда я услышал от него подобие смеха.

— Всё продается, — сказал он, застегивая последнюю пряжку на сумке. — Просто ты еще не узнал свою цену, Эдмунд. Идем. Здесь нам больше делать нечего.

Я стоял посреди площади, сжимая лопату так, что побелели костяшки пальцев. Мои «братья» уже потеряли ко мне интерес и снова замерли за своими стойками, ожидая следующего Гладколицего.

— Мудры Боги, — прошептал я, глядя в небо с горькой усмешкой. — Как же мудры Боги, что послали мне в спутники тебя, Сайленс. Среди этих живых мертвецов ты — самый честный, потому что хотя бы не притворяешься, что у тебя есть душа.

Сайленс остановился у выхода из деревни и посмотрел на меня.

— Пошли, — буркнул он.

— Не пойду! — я упрямо уселся прямо на пыльную дорогу. — Не пойду дальше в этот мир, где всё — товар. Зачем мне идти, если в конце пути меня ждет такой же рынок, только побольше?

Сайленс вздохнул — тяжело, с лязгом доспехов. Он подошел ко мне, навис своей тенью и выдал тот самый аргумент, который я так ненавидел:

— Воля богов в том, чтобы ты молча шёл за мной. Иначе они зря потратили на тебя этот хлеб.

Я закрыл глаза. Проклятье. Против этого лома нет приема.

— Веди, Гладколицый, — выдохнул я, поднимаясь. — Веди в свою пустоту. Но не надейся, что я буду молчать. Моё слово — это единственное, что здесь еще не выставлено на продажу.

Мы покидали деревню под аккомпанемент мерного, бездушного «хмыканья», которое теперь казалось мне не приветствием, а звуком работающей камнедробилки. Я шел, низко опустив голову, стараясь не смотреть на знакомые фиолетовые рясы других священников, которые стояли у своих варочных стоек, помешивая зелья с выражением лиц манекенов.

— Скажи мне, Гладколицый, — начал я, когда стены последнего дома скрылись за густым ельником, — неужели ты не видишь в этом трагедии? Те, кто должен был быть солью земли, стали её навозом. Они продают свои жизни по кусочку, за изумруды, которые завтра же потратят на семена, чтобы вырастить новую порцию товара. Это же… это же дурная бесконечность!

Сайленс шел впереди, методично поправляя лямки перегруженного рюкзака.

— Они в безопасности, — бросил он, даже не обернувшись. — Пока они торгуют — они нужны. Пока они нужны — забор стоит. Это логика.

— Логика?! — я чуть не споткнулся о корень, возмущенно взмахнув лопатой. — Логика — это когда ты строишь дом, чтобы в нем жить, а не чтобы в нем стоять как экспонат в лавке старьевщика! Господь вдохнул в нас дыхание жизни не для того, чтобы мы выдыхали его в кошелек проходящего мимо Юродивого вроде тебя!

Я замолчал, переводя дыхание. Воздух в лесу стал тяжелым, пахло сыростью и каким-то странным, химическим ароматом. Сайленс остановился у поваленного бревна, достал верстак и начал что-то быстро собирать. Его руки двигались с пугающей скоростью — молоток, пила, стамеска мелькали в его пальцах, создавая из обрубков дерева нечто новое.

— Смотри, — Сайленс протянул мне предмет.

Это был арбалет. Тяжелый, пахнущий свежим лаком, с тугой, как нерв, тетивой.

— Зачем мне это? — я брезгливо отодвинул его руку. — У меня есть лопата. Орудие честного труда и праведного гнева. Твои стреляющие палки — это для трусов, которые боятся посмотреть грешнику в пустые глазницы.

Сайленс молча положил арбалет на бревно и достал из кармана стрелу.

— Мои труды, — произнес он, и в его голосе проскользнула тень того самого раздражения, о котором я мечтал. — Я добывал дерево. Я плавил железо. Я плел нить. А ты говоришь — «боги надоумили».

Я замер, пораженный его тоном.

— Но ведь это так и есть, Гладколицый! — воскликнул я, искренне веря в свои слова. — Кто дал тебе разум, чтобы понять, как соединить дерево и сталь? Кто направил твой взор на ту жилу в шахте? Боги мудры, они послали мне тебя, своего неотесанного, но исполнительного слугу, чтобы ты подготовил путь для моего слова!

Сайленс резко встал. Металл его брони лязгнул так громко, что пара птиц сорвалась с веток. Он подошел ко мне вплотную, нависая своей железной массой.

— Я, — сказал он, тыча пальцем в свой панцирь. — Это сделал я. Не боги. Я. Мои мозоли. Мое время. Понял, носатый?

Я посмотрел на него снизу вверх. Его плоское лицо было непроницаемо, но я кожей чувствовал, как от него исходит волна ярости.

— Твоя гордыня погубит тебя, Юродивый, — прошептал я, не отводя взгляда. — Ты думаешь, что ты хозяин этого мира, но ты лишь гость. Как и я. Просто ты забыл правила приличия.

Сайленс молча схватил арбалет и сунул его в мой рюкзак, едва не порвав ткань.

— Воля богов в том, — процитировал он мой же аргумент с ледяным сарказмом, — чтобы ты нес это и не вякал. Иди.

Я вздохнул, поправляя потяжелевшую ношу.

— Пойду, Гладколицый. Пойду. Но помни: даже если ты сам сковал этот арбалет, стрелять из него будет рука, направляемая Небом. А Небо сегодня, кажется, крайне недовольно твоим поведением.

Мы продолжили путь в молчании, которое теперь было колючим, как еловая хвоя. Солнце садилось, и длинные тени ложились на землю, превращая корни деревьев в скрюченные пальцы великанов. Сайленс шел впереди, и в его походке чувствовалось напряжение. Он явно не привык к тому, что его «инструменты» имеют свое мнение.

А я шел за ним, сжимая черенок лопаты, и думал о том, что эта дорога меняет не только меня. Сайленс тоже менялся. Он начинал злиться. Он начинал чувствовать. А чувства для Гладколицего — это как песок в механизме: рано или поздно что-то заклинит.

Вечером, когда мы разожгли костер в тени огромного дуба, я посмотрел на пляшущие языки пламени и вдруг вспомнил старую легенду, которую слышал еще в детстве от деда-библиотекаря.

— Знаешь, Гладколицый, — тихо начал я, — ты не первый, кто думает, что он здесь самый умный. В старину была легенда… про деревню, что стояла на самом краю мира. Крайний Дом, так его называли. Там тоже поселился такой, как ты. Говорят, он дал жителям «Протокол Душа» — запретное знание о том, кто они на самом деле.

Сайленс перестал точить меч и замер.

— И что? — коротко спросил он.

— И боги стерли их, — ответил я, глядя в огонь. — Просто стерли с лица земли. Ни руин, ни памяти. Только шепот в листве. Остерегайся, Юродивый. Твоя самоуверенность может закончиться тем, что небеса просто закроют глаза, и мы перестанем существовать.

Сайленс ничего не ответил. Он просто лег на землю, отвернувшись к костру железной спиной. Но я видел, как его плечи мелко вздрогнули.

Может быть, он боялся не богов. Может быть, он боялся, что легенда — это правда.

Глава 4 Бездна под ногами

Если Господь хотел, чтобы люди жили под землей, Он бы наградил нас кротовьими лапами и лишил бы нас сомнительного удовольствия видеть солнце. Но нет, Он дал нам глаза для неба и ноги для травы. Поэтому, когда Сайленс остановился у зияющего провала в скале, пахнущего сыростью и вековым забвением, я решительно скрестил руки на груди.

— Ни за что, Гладколицый! — мой голос эхом отразился от каменных сводов. — Иди сам в это чрево Левиафана. Там темно, там мокро и там явно не читали ни одной проповеди за последнюю тысячу лет. Моя ряса не предназначена для обтирания сталактитов!

Сайленс даже не обернулся. Он методично расставлял факелы по периметру входа. Его движения были скупыми и точными.

— Железо, — бросил он. — Уголь. Алмазы. Нам нужно золото для... обмена.

— Золото?! — я всплеснул руками, едва не задев лопатой низкий свод. — Опять ты про свои побрякушки! Ты хоть понимаешь, Юродивый, что каждый шаг вниз — это шаг прочь от света Божьего? Там, внизу, живут только те, кто боится правды.

Сайленс молча протянул мне факел.

— Воля богов, Эдмунд, — его голос из-под шлема прозвучал глухо, с легким издевательским оттенком. — Помнишь? Они хотят, чтобы ты... освещал мне путь.

Я задохнулся от возмущения. Этот проходимец начал использовать мои же аргументы против меня с ловкостью опытного еретика!

— Прохиндей! — проворчал я, выхватывая факел. — Ты искажаешь священные истины ради своей жажды наживы. Но я пойду. Пойду только для того, чтобы ты не заблудился в этой тьме окончательно.

Мы начали спуск.

Это было ужасно. Стены смыкались, капала вода, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом, которое казалось мне насмешливым хохотом подземных духов. Сайленс шел впереди, методично вгрызаясь киркой в стены. Искры летели во все стороны, освещая его железный затылок.

— Посмотри, Гладколицый! — я указал факелом на странную трещину в породе. — Ты рубишь этот камень так, будто он тебе что-то должен. А ведь это кости мира! Ты не задумывался, что Земле больно, когда ты выковыриваешь из неё свои «ресурсы»?

Сайленс остановился, вытирая пыль с забрала.

— Земле всё равно, — сказал он. — Это просто блоки. Камень. Гравий. Руда. Никаких костей.

— О, как ты заблуждаешься! — я назидательно поднял палец. — Ты видишь только поверхность. Для тебя мир — это склад. А для меня это… это живой организм! И сейчас мы ползем по его пищеводу. Тебе не кажется, что нас вот-вот переварят?

Сайленс проигнорировал мой вопрос и продолжил спуск. Мы спускались всё глубже. Воздух становился спертым и горячим. Я чувствовал, как пот течет по спине под рясой, а лопата в руках кажется непривычно тяжелой. И тут туннель резко оборвался.

Мы вышли на край гигантского каньона. Внизу, глубоко-глубоко, текла лава, освещая пещеру адским пульсирующим светом. Огромные столбы камня уходили вверх, теряясь в темноте.

— Господи… — прошептал я, прижимаясь к стене. — Ты только посмотри на это величие. Гладколицый, ты всё еще думаешь, что это просто «блоки»? Это же… это же величественный собор тьмы!

Сайленс стоял на краю обрыва, высматривая что-то внизу.

— Там, — он указал на самую глубину. — Чёрный камень. Несокрушимый.

— Бедрок? — я вспомнил слово из старых легенд. — Дно мира?

Мы начали спускаться по узкой тропинке. С каждым метром мне становилось всё сложнее дышать. И когда мои сандалии коснулись черного, гладкого камня, который не брала ни одна кирка Сайленса, я почувствовал странный трепет.

Я опустился на колени и приложил ладонь к холодной черной поверхности.

— Оно не звучит, — прошептал я. — Оно мертвое.

— Это граница, — Сайленс сел рядом, снимая тяжелый шлем (впервые!). — Конец карты. Дальше ничего нет.

Я посмотрел на него. Его лицо было бледным, уставшим, но глаза… в них была какая-то странная тоска.

— Как это — ничего? — спросил я. — Там же должен быть фундамент. На чем-то же держится вся эта тяжесть?

— На пустоте, Эдмунд, — Сайленс посмотрел на меня в упор. — Там просто пустота. Ноли и пустота.

Я вздрогнул. Мой мир, мой уютный мир с грядками и проповедями, вдруг показался мне тонкой скорлупой над бездной.

— Ты врешь, Юродивый, — мой голос дрогнул. — Ты просто хочешь напугать старика. Бог не мог создать мир на пустоте. Это… это нелогично!

Сайленс промолчал. Он просто достал кирку и с силой ударил по черному камню. Раздался глухой, «пластиковый» звук. Ни скола. Ни трещины.

— Видишь? — сказал он. — Это предел. Твои боги поставили здесь стену, чтобы мы не увидели, что там за ней.

Я сидел на дне мира, сжимая свою лопату, и впервые в жизни мне захотелось заплакать. Не от страха, а от осознания того, какой крохотной была моя вера перед лицом этой абсолютной черной границы.

Черный камень бедрока не отражал свет факела — он его впитывал, пожирал, как старая губка впитывает пролитое вино. Я сидел на корточках, прижав ладонь к этой абсолютной, пугающей гладкости, и чувствовал, как по позвоночнику стекает холодная капля пота. В моей деревне говорили, что земля держится на трех китах, или на корнях Мирового Древа, или, на худой конец, на честном слове Божьем. Но никто никогда не говорил, что под нашими грядками — ледяная, непроницаемая корка, за которой… ничего.

— Вставай, — проскрежетал Сайленс. Он уже надел шлем, и его голос снова стал механическим, лишенным той минутной человеческой тоски, которую я заметил секунду назад. — Мы здесь слишком долго. Чанки… то есть, воздух портится. Пора наверх.

— Ты не понимаешь, Гладколицый! — я вскочил, едва не заехав лопатой по его нагруднику. — Ты только что плюнул в лицо всему моему мирозданию! Если там пустота, то зачем мы молимся о дожде? Зачем мы сажаем морковь, если она растет над бездной? Ты привел меня сюда, чтобы я увидел дно своего ничтожества?

Сайленс не ответил. Он методично собирал разбросанные факелы, оставляя нас в густеющем сумраке, разбавленном лишь багровым отсветом далекой лавы.

— Морковь растет, потому что у нее есть земля, — бросил он, закидывая рюкзак на плечи. — Бездна далеко. Пока ты её не видишь — её нет. Иди.

Я поплелся за ним, ворча под нос всё самое едкое, что мог вспомнить из старых апокрифов. Мы начали подъем по узкому серпантину, который Сайленс прорубал прямо в отвесной скале. Камни под моими сандалиями крошились, а внизу, в каньоне, что-то глухо ухнуло, будто огромный зверь ворочался в своей колыбели.

— Твои «блоки», Юродивый, — пропыхтел я, хватаясь за острый выступ, — они ведь не просто так стоят. Они держатся друг за друга, как братья во Христе. А ты… ты их вырываешь! Ты нарушаешь связующую нить! Тебе не кажется, что когда-нибудь ты вытащишь тот самый, последний камень, на котором всё держится, и мы все провалимся в твою драгоценную пустоту?

Сайленс остановился так резко, что я едва не врезался носом в его рюкзак.

— Слышишь? — тихо спросил он.

Я замер. Тишина в шахте стала плотной, как кисель. А потом раздался звук, от которого у любого жителя волосы встают дыбом под чепчиком. Шуршание. Сначала тихое, как шепот змеи в сухой траве, а потом — нарастающий гул, похожий на топот тысячи невидимых ног.

— Гравий! — заорал Сайленс, хватая меня за шиворот.

В следующую секунду мир сошел с ума. Потолок пещеры, который казался монолитом, вдруг решил превратиться в водопад. Тонны серой, шуршащей смерти обрушились на то место, где мы стояли мгновение назад. Я почувствовал, как меня швырнуло на камни, ряса зацепилась за что-то острое, а легкие заполнила едкая пыль.

— Господи, помилуй! — взвизгнул я, отчаянно размахивая лопатой в темноте. — Нас засыпает! Боги увидели твою гордыню, Гладколицый! Это конец!

Я оказался прижат к стене горой мелких камней. Гравий давил на грудь, мешая дышать, а в ушах стоял противный звон. Я закрыл глаза, готовясь к встрече с Великим Строителем, и даже начал про себя перечислять грехи (включая тот случай, когда я украл лишний изумруд из церковной кружки в позапрошлом году).

Но тут тьма раскололась.

Раздался яростный металлический звон. Сайленс, которого я уже похоронил в своих мыслях, рубил гравий с такой скоростью, что его руки превратились в размытую тень. Он не просто копал — он сражался с самой материей мира. Блок за блоком, лопата за лопатой — он вырывал меня из пасти бездны.

Когда его железная рука ухватила меня за плечо и буквально выдернула из-под завала, я смог только судорожно вдохнуть пыльный воздух и закашляться.

— Живой? — спросил он. Его броня была покрыта слоем серой пыли, шлем помялся, но точки-глаза горели всё так же ровно.

— На всё… — я откашлялся, выплевывая песок, — на всё воля Божья. Но твоя лопата, Гладколицый… она сегодня была чертовски убедительна. Даже если ею управлял не Господь, а твое упрямство.

Я посмотрел на то место, где мы только что были. Путь назад был отрезан гигантской горой гравия. Мы были заперты на глубине, где-то между небом и той самой пугающей черной пустотой.

— И что теперь? — спросил я, опираясь на свою лопату, которая чудом не сломалась. — Мы здесь умрем? В этой каменной кишке?

Сайленс достал факел и зажег его об огниво. Свет вырвал из темноты узкую щель в стене, из которой тянуло свежим воздухом.

— Мы пойдем вперед, — сказал он. — Пустота подождет. Нам нужно железо для брони. Тебе нужно… — он замялся, подбирая слово, — тебе нужно почистить рясу. Она грязная.

Я посмотрел на свои лохмотья и вдруг рассмеялся. Это был истеричный, хриплый смех священника, который только что видел дно мира и выжил в камнепаде.

— Моя ряса — это меньшее из зол, Юродивый! Ты спас меня. Не боги, не легенды о Крайнем Доме, а ты. Своими железными лапами. Это… это очень сбивает с толку. Нарушает все мои проповеди.

Сайленс промолчал. Он просто шагнул в щель, указывая путь.

— Идем, — бросил он через плечо. — Скоро ночь. Наверху будет холоднее, чем здесь.

Я побрел за ним, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Бездна всё еще была там, под ногами, черная и немая. Но спина Гладколицего, мерно лязгающая впереди, казалась мне сейчас куда более надежным фундаментом, чем всё, во что я верил до этого момента.

— Погоди, Гладколицый! — крикнул я, ускоряя шаг. — Ты опять прыгаешь через блоки! У меня сандалии полны гравия, имей совесть! Бог терпел и нам велел, но Он явно не носил обувь из дешевой кожи!

Мы выбирались к свету. Медленно, блок за блоком. И я знал, что когда мы выйдем на поверхность, я уже никогда не буду смотреть на грядки так, как прежде. Теперь я знал, что под ними — Пустота. И знал, что рядом — Тот, кто может из этой пустоты вытащить.

Глава 5 Геена огненая

Когда мы выбрались из шахты, солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в тревожный багровый цвет. Я жадно хватал ртом воздух, пахнущий сосновой смолой и свободой, отряхивая свою несчастную рясу от каменной крошки. Но Сайленс не дал мне даже десяти минут на приличную молитву благодарности. Он целеустремленно шагал к поляне, где возвышалась странная, пугающая конструкция.

— Господи, помилуй… — я замер, выронив лопату. — Что это за шрам на теле земли, Гладколицый?

Посреди леса стояла рама из обсидиана — того самого черного, тяжелого камня, который мы с таким трудом выгрызали из недр. Она была холодной, чужой и от нее веяло такой древней жутью, что у меня заныли зубы. Сайленс молча достал огниво. Один удар кремня о сталь — и внутри рамы вспыхнуло фиолетовое марево. Оно гудело, вибрировало и источало запах серы и жженой шерсти.

— Это… это дверь в Геенну! — я попятился, осеняя себя крестным знамением. — Юродивый, ты окончательно лишился рассудка! Ты решил постучать в ворота к самому Сатане? Одумайся! На всё воля Божья, но Он точно не просил тебя строить проход в пекло прямо посреди приличного ельника!

Сайленс обернулся. В фиолетовом отсвете его железная броня казалась темной, почти багровой.

— Нам нужен стержень, — бросил он, проверяя натяжение тетивы арбалета. — И наросты. Для зелий. Без этого мы не дойдем до конца.

— До какого конца?! — взвизгнул я, хватаясь за голову. — Конец будет прямо здесь, когда из этой дыры полезут черти и начнут жарить нас на вертелах! Посмотри на это небо, Гладколицый! Оно плачет фиолетовыми слезами! Это богохульство в чистом виде!

Сайленс подошел ко мне и, не говоря ни слова, протянул руку.

— Иди, Эдмунд, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти пугающая уверенность. — Ты хотел знать, на чем держится мир? Пойдем посмотрим на его изнанку.

Я посмотрел на его протянутую ладонь в латной перчатке. Потом на гудящее фиолетовое нечто. Мои ноги дрожали, сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, но любопытство — этот мой самый тяжкий грех — пересилило страх. К тому же, оставлять этого безумца одного в Аду казалось мне верхом безответственности. Кто же будет наставлять его на путь истинный, пока его будут варить в котле?

— Хорошо, Гладколицый, — я с достоинством поправил воротник и крепче сжал лопату. — Я пойду. Но только для того, чтобы задокументировать твоё падение. И если там будет слишком горячо, я не побрезгую использовать твой железный шлем как ведро для холодной воды. Идем, Богохульник! Покажи мне свои кошмары!

Мы шагнули в портал.

Мир на мгновение превратился в тошнотворную карусель из фиолетовых искр и тошноты. А потом пространство взорвалось жаром.

Я открыл глаза и задохнулся.

Небо здесь не было небом — это был бесконечный свод из кроваво-красного камня, с которого свисали светящиеся наросты, похожие на гнилые зубы великана. Внизу ревела и пузырилась лава, растекаясь огромными огненными морями. Воздух был пропитан пеплом и криками существ, которых явно не было в списке добрых тварей Божьих.

— Мы в Аду… — прошептал я, опускаясь на колени прямо в красный песок, который обжег мне пальцы. — Гладколицый, мы в самом центре пекла! Посмотри на этих свинолюдей! Они бродят там, с золотыми мечами… О, горе нам, грешникам!

Сайленс уже вскинул арбалет. Он стоял на краю обрыва, высматривая цель в этом хаосе огня.

— Это не Ад, Эдмунд, — сказал он, не оборачиваясь. — Это просто Незер. Другое измерение. Здесь другие правила. Смотри под ноги. Здесь почва… она стонет.

Я присмотрелся к песку, на котором стоял. Это был не песок. Это были лица. Тысячи искаженных, застывших в безмолвном крике лиц, впечатанных в бурую массу. Песок Душ.

Я вскочил, отряхивая рясу так неистово, будто на меня напал рой пчел.

— Гладколицый! — заорал я, указывая лопатой на почву. — Ты видишь это?! Это души грешников! Они заперты в этой грязи! А ты говоришь «измерение»! Это место проклято! Нам нужно уходить, пока наши физиономии не украсили этот ландшафт!

И тут из-за огромного гриба, сочащегося синей слизью, выплыло ОНО. Огромный, белый, квадратный пузырь с тонкими щупальцами, парящий в воздухе. Его глаза были красными и полными бесконечной скорби.

— Гаст, — выдохнул Сайленс. — Ложись!

Раздался леденящий душу вопль — звук, похожий на крик брошенного младенца, усиленный в тысячу раз. Существо открыло пасть, и в нас полетел огненный шар…

Огненный шар врезался в обсидиановый уступ всего в метре от нас. Взрывной волной меня отбросило назад, прямо в заросли алых грибов, которые на ощупь напоминали сырое мясо. Уши заложило, а перед глазами заплясали черные точки.

— Осквернитель! — вопил я, пытаясь нащупать свою лопату в красной пыли. — Гладколицый, эта летающая голова плюется огнем! Сделай что-нибудь, или я сейчас же начну отпевать нас обоих, не дожидаясь финала!

Сайленс уже был на ногах. Он двигался плавно, почти красиво, если можно назвать красивым танец железного мясника. Выстрел из арбалета — щелчок — и стрела пробила белую кожу Гаста, но тот лишь взвыл еще громче, готовя новый залп.

— Он слишком далеко! — прорычал Сайленс. — Эдмунд, щит!

— Какой щит, Юродивый?! — я вскочил, размахивая лопатой. — У меня только это!

И тут я увидел, как второй шар летит прямо в Сайленса. Игрок в этот момент перезаряжал арбалет — его пальцы, обычно такие быстрые, запутались в тетиве. Он стоял на самом краю обрыва над лавовым озером, и увернуться ему было некуда.

— На всё воля Божья! — гаркнул я, прыгая вперед. — Но не сегодня, бледная немочь!

Я не думал. Я просто действовал на инстинктах священника, который привык отбивать нападки деревенских пьяниц у порога церкви. Я замахнулся лопатой, как теннисной ракеткой, и со всей силы — всей яростью своего ворчливого сердца — врезал плашмя по летящему огненному шару.

Дзынь!

Металл лопаты загудел от удара, жар обжег мне руки через черенок, но шар… он полетел обратно! С бешеной скоростью он врезался прямо в раскрытую пасть Гаста. Раздался оглушительный взрыв, и белое чудовище разлетелось на тысячи искр, оставив после себя лишь одну одинокую слезу, упавшую на обрыв.

Тишина, наступившая после взрыва, была еще страшнее, чем крик монстра. Только лава лениво булькала внизу.

Сайленс медленно опустил арбалет. Он посмотрел на меня. Потом на мою лопату, которая теперь слегка дымилась.

— Ты… — он замялся, — ты его отразил. Как?

— Техника, Гладколицый! — я пафосно обмахнулся краем рясы, хотя мои руки тряслись так, что лопата выбивала чечетку о камни. — Нужно чувствовать момент. Господь не любит, когда в Его слуг кидаются огнем. Это дурной тон.

Сайленс подошел, поднял упавшую слезу Гаста и молча протянул её мне.

— Твоя, — сказал он. — Для зелий. Редкая вещь.

— Оставь себе этот трофей из Преисподней, — я брезгливо отвернулся. — Мне достаточно того, что я не превратился в уголек. Идем дальше, Юродивый. И если встретишь еще одну летающую голову — предупреждай заранее. У меня лопата не железная… в смысле, железная, но не бесконечная!

Мы двинулись вглубь этого кошмара. Мы шли мимо крепостей из темного кирпича, где бродили иссохшие черные скелеты (увидев которых, Эдмунд долго возмущался их «нездоровым цветом лица»). Сайленс добывал стержни, убивая огненных всполохов, а я стоял на страже, бормоча псалмы и крепко сжимая лопату.

— Посмотри на этот мир, Сайленс, — тихо сказал я, когда мы присели отдохнуть на выступе над морем лавы. — Здесь нет ни дня, ни ночи. Здесь время замерло в вечном крике. Тебе не кажется, что это место — предупреждение для таких, как ты? Для тех, кто слишком много строит и слишком мало чувствует?

— Это просто Незер, Эдмунд, — Сайленс смотрел на лаву. — Здесь нет морали. Здесь есть только ресурсы.

— Ресурсы… — я горько усмехнулся. — Ты видишь ресурсы там, где я вижу трагедию. Ты видишь стержни там, где я вижу души. Знаешь, Гладколицый, я начинаю понимать твою легенду про Крайний Дом. Если ты и правда часть этого механизма, то мне тебя искренне жаль. Ты видишь всё, но не чувствуешь ничего.

Сайленс промолчал, но я увидел, как он сжал кулак в латной перчатке.

— Идем, — бросил он, вставая. — Нам пора возвращаться. Портал скоро закроется.

Когда мы снова вышли в наш мир, под прохладное ночное небо и запах сосен, я упал на траву и вцепился в неё руками, как в потерянное сокровище.

— Слава Богам… — выдохнул я. — Зеленая трава. Настоящая. Не стонет под ногами.

Сайленс стоял рядом, глядя на затухающий фиолетовый портал.

— Теперь ты знаешь, что под миром — пустота, а за миром — огонь, — сказал он. — Что теперь скажешь про волю божью?

— Скажу, что Господь — великий шутник, раз позволил такому Юродивому, как ты, быть моим проводником по этим безднам, — я поднялся, опираясь на лопату. — Пошли спать, Гладколицый. Завтра нам нужно дойти до твоей «финальной точки». И постарайся больше не открывать дверей, из которых пахнет серой. У меня на неё аллергия.

Глава 6 Шопот в пустоте

Мы покинули багровое марево Незера, и прохлада обычного ночного леса показалась мне божественным нектаром. Я буквально рухнул на колени, зарываясь пальцами в обычную, мокрую от росы землю, которая не стонала под моими ладонями и не пыталась сожрать мою душу. Сайленс же, как всегда, не тратил времени на сантименты. Он молча затушил портал, методично выбив один из обсидиановых блоков своей алмазной киркой — будто просто закрывал за собой дверь в кладовку, а не в преддверие Ада.

— Ты хоть понимаешь, Юродивый, — пропыхтел я, поднимаясь и опираясь на лопату, — что мы только что совершили паломничество в место, куда приличные люди не заглядывают даже в самых страшных кошмарах? Мои сандалии пропитались пеплом грешников, а ряса пахнет так, будто я неделю подрабатывал кочегаром у сатаны. Тебе не стыдно?

Сайленс не ответил. Он замер у края поляны, глядя на темную стену леса. Его фигура в железных латах, подсвеченная угасающим фиолетовым отсветом, казалась странно хрупкой на фоне этих бесконечных, равнодушных деревьев.

— Эй, Гладколицый! — я подошел ближе, ворча и отряхивая рукава. — Я с тобой разговариваю. Нам нужен лагерь. Настоящий лагерь, а не твоя грязная коробка 1х1. Господь наделил нас потребностью в уюте, чтобы мы не превратились в диких волков...

Я замолчал на полуслове. Сайленс не шевелился. Вообще.

Обычно он всегда был в движении — что-то крафтил, подпрыгивал, крутил в руках компас или просто переминался с ноги на ногу. Его суета была частью его пугающей натуры. Но сейчас он застыл, как соляной столб. Его руки безвольно свисали вдоль туловища, голова была слегка наклонена вперед, а взгляд пустых точек-глаз был направлен в никуда.

— Гладколицый? — я осторожно коснулся его холодного наплечника. — Ты что, решил изобразить голема? Смешно, Юродивый. Давай, отмирай. У меня в сумке остался последний кусок хлеба, и я готов разделить его с тобой, если ты пообещаешь не чавкать.

Тишина. Даже сверчки в траве, казалось, замолкли, сочувствуя моему недоумению.

Я обошел его кругом. Сайленс не дышал. Его грудная клетка не вздымалась, под забралом шлема не было слышно привычного сопения. Он стал… декорацией. Частью ландшафта, такой же мертвой, как тот обсидиан позади нас.

— Господи, помилуй… — я перекрестился, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. — Он сломался.

Я присел на корточки прямо перед ним, заглядывая в узкую прорезь шлема. Там не было жизни. Там была пустота, такая же черная и немая, как бедрок на дне мира. В этот момент я понял всё, о чем шептались в библиотеках моей разрушенной деревни. Легенда о «Протоколе Душа» перестала быть сказкой для непослушных жителей.

Сайленс не был человеком. Он не был жителем. Он был чем-то вроде… марионетки, за чьи ниточки кто-то дергал из того мира, где нет кубиков и лавы. И сейчас тот, другой, просто отпустил нити.

— Так вот ты какой на самом деле, — прошептал я, осторожно присаживаясь на бревно рядом с неподвижным железным истуканом. — Просто оболочка. Флакон, в который на время залили чужую волю.

Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Одно дело — спорить с ворчливым, дерзким Юродивым, и совсем другое — сидеть в ночном лесу рядом с пустым доспехом, понимая, что ты — единственный живой свидетель в этом огромном, механическом театре.

Мир вокруг меня вдруг начал двоиться. Я посмотрел на деревья и увидел в них не творение Божье, а повторяющиеся узоры. Посмотрел на траву и заметил, как она колышется по какому-то невидимому ритму, будто по команде невидимого дирижера.

— Значит, легенда не врала, — я крепче сжал черенок лопаты, ища в нем опору. — Самсон Рыжий Сэм… он ведь тоже это видел. Он понял, что мы — лишь массовка. Но он прописал нам «Душу». Он хотел, чтобы мы перестали быть просто мебелью в вашей игре, Гладколицый.

Я посмотрел на неподвижного Сайленса. Теперь я не чувствовал к нему гнева или превосходства. Только глубокую, щемящую жалость.

— Тебе, наверное, еще хуже, чем нам, — сказал я тихо, обращаясь к пустому шлему. — Мы хотя бы принадлежим этому миру. Мы здесь дома. А ты… ты вечный странник, прикованный к нашему небу невидимой цепью. Ты приходишь сюда, чтобы «поиграть» в жизнь, а потом просто выключаешь свет. Для тебя наш мир — это пару часов развлечения. А для меня это… это всё, что у меня есть. Каждый хмык, каждая грядка, каждый вдох этого холодного леса — это моя единственная реальность.

Я достал из сумки хлеб, разломил его пополам и одну часть положил на колено замершего Сайленса.

— Ешь, когда вернешься, Юродивый, — вздохнул я. — На всё воля Божья. Но даже Богам, кажется, иногда нужно отдохнуть от того, чтобы дергать нас за ниточки.

Я сидел и смотрел, как луна медленно ползет по небу, оставляя серебристый след на железном плече моего безмолвного друга. В эту ночь я впервые не молился. Я просто ждал, когда мой личный Гладколицый снова соизволит стать живым.

Тишина затягивалась, становясь почти осязаемой, как слой пыли на забытом алтаре. Я сидел неподвижно, боясь даже хмыкнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий, пугающий момент. Моя лопата, прислоненная к колену, казалась сейчас единственной реальной вещью во всем мироздании. Сайленс всё так же замер, превратившись в железное изваяние. В прорези его шлема не было даже искры — только матовая тьма, в которой, казалось, отражалась вся бесконечность того, что он называл «пустотой».

— Ты ведь слышишь меня там, за гранью? — прошептал я, и мой голос показался мне чужим, надтреснутым. — Или ты сейчас в своем мире, где солнце не квадратное, а трава не растет по линейке? Пьешь свой «чай», о котором ты как-то обмолвился, и даже не думаешь о том, что здесь, в сыром лесу, старый священник караулит твою пустую оболочку?

Я протянул руку и осторожно коснулся его латной перчатки. Холод металла прошил меня до костей. Это был холод не просто остывшего железа, а холод вещи, лишенной смысла. Без того, кто дергает за ниточки, Сайленс был ничем. Просто грудой руды, которую когда-то выкопали из земли и придали ей форму человека.

— Юродивый… — я горько усмехнулся, глядя на лежащую на его колене горбушку хлеба. — Ты ведь даже не знаешь, как это — по-настоящему бояться смерти. Для тебя «смерть» — это просто красная надпись перед глазами и возрождение у кровати. А для нас… для нас это тишина. Безвозвратная. Как та деревня, про которую я тебе рассказывал. Крайний Дом… Самсон… они ведь тоже пытались понять, почему одни из нас «просыпаются», а другие так и остаются мебелью.

Я замолчал, вглядываясь в чащу. Лес вокруг нас словно начал «подгружаться» заново. Листья затрепетали, хотя ветра не было. Тень от сосны дернулась, переместившись на пару дюймов мгновенно, без плавного хода светила. Мир лагал, и я, Эдмунд, чувствовал это каждой клеткой своей души.

И вдруг Сайленс дернулся.

Это было резкое, неестественное движение, сопровождаемое сухим щелчком суставов. Он глубоко, судорожно вздохнул — так, будто только что вынырнул из глубокого колодца. Его голова медленно поднялась, и в прорези шлема снова вспыхнули две знакомые, пустые точки-глаза. Он посмотрел на свои руки, потом на хлеб, лежащий на колене, и наконец — на меня.

— Долго? — проскрежетал он. Голос был еще более ржавым, чем обычно.

— Целую вечность по меркам смертных, Гладколицый, — я с облегчением выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает мои плечи. — И ни на секунду меньше по меркам Божьим. Ты снова здесь, Осквернитель Спокойствия. Где ты был? В своей небесной канцелярии?

Сайленс молча взял хлеб, повертел его в руках и, к моему удивлению, не засунул в сумку, а медленно отломил кусочек.

— Связь… плохая, — бросил он. — Пинг.

— Пинг? — я нахмурился, пробуя это странное слово на вкус. — Это так теперь называется отсутствие совести у высших сил? Твой «пинг» едва не довел меня до инфаркта. Я уже собирался читать над тобой заупокойную, но вовремя вспомнил, что у железных болванок нет прихода.

Сайленс проигнорировал мой сарказм. Он ел хлеб медленно, почти задумчиво.

— Ты говорил… про Протокол Душа, — сказал он, глядя в костер, который я успел развести, пока он «отсутствовал». — Ты правда думаешь, что вы — живые?

Я замер с открытым ртом. Вопрос ударил меня больнее, чем стрела скелета.

— А ты сомневаешься, Юродивый?! — я вскочил, размахивая лопатой. — Посмотри на меня! Я ворчу, я боюсь, я чувствую запах этого дыма, я помню вкус того вина, что мы пили в приходе по праздникам! Моя жизнь — это не строки в твоем свитке, это каждый мой вздох! А вот ты… ты только что был мертвее камня. Так кто из нас по-настоящему живой?

Сайленс посмотрел на свою ладонь, сжимая и разжимая кулак.

— Для меня вы — данные, — тихо произнес он. — Программа. Скрипт. Хммм-хммм… и всё. Но ты… ты другой, Эдмунд. Ты не должен был так говорить. Твой «код» сломан.

— Мой код — это воля Божья! — гаркнул я, хотя внутри всё похолодело. — И если я «сломан», то только потому, что Боги хотели, чтобы я увидел твою нелепую физиономию и сказал тебе всю правду в глаза! Мы — не данные. Мы — те, кто остается здесь, когда ты закрываешь глаза. Для тебя это пару часов игры, Сайленс. Для меня — это вся моя жизнь. От рождения в соломе до смерти в пепле. И я не позволю тебе превращать мой мир в твой личный цирк.

Сайленс долго молчал. Костер потрескивал, выбрасывая снопы искр, которые улетали в черное небо, превращаясь в новые звезды.

— Извини, — вдруг сказал он.

Я едва не выронил лопату.

— Что ты сказал, Гладколицый? Мне послышалось, или из твоего железного нутра вылетело подобие человеческой вежливости?

— Извини, — повторил он тверже. — Я не знал, что это так… больно. Для вас.

Он встал, поправил рюкзак и посмотрел на горизонт, где небо начинало светлеть, предвещая рассвет.

— Нам пора. Скоро Край. Там финал.

— Финал чего? Твоего развлечения? — я горько усмехнулся, поднимаясь вслед за ним.

— Нет, — Сайленс обернулся и впервые за всё время положил руку мне на плечо. Не грубо, не как мешок с картошкой, а почти по-дружески. — Финал твоего пути, Эдмунд. Я построю тебе дом. Настоящий. Там, где тебя никто не сотрет.

Я посмотрел в его пустые глаза и вдруг понял, что этот Гладколицый, этот Юродивый, которого я презирал и поучал, сейчас совершает свой самый человечный поступок. Он признал меня.

— Ну что ж, — я поправил рясу и крепче сжал лопату. — Веди, Богохульник. Но чур, дом должен быть с камином. И с грядками. И чтобы никаких порталов в радиусе десяти миль. На всё воля Божья… но и моя тоже.

Мы двинулись вперед, в предрассветный туман. И я знал, что этот рассвет — не просто смена освещения в его «игре». Это было начало моего настоящего пробуждения.