На войне как на войне

Первое дело капитана Васильева

Капитан Васильев вздохнул и сел, неловко вытянув ногу.

- Товарищи… Когда ваш политрук предложил мне рассказать о дореволюционных Охотниках, я сначала ответил, что ведь почти ничего не знаю. И только потом подумал, что мы, люди, должны друг другу рассказывать как можно больше. Живем мы меньше многих, врожденного знания очень и очень мало. Даже книжное знание – это уже не то. Надо рассказывать. Только не ждите этакого романа, с началом и концом, чтобы сюжет и все загадки решились. Что видел, то видел. Чего не знаю – придумывать не буду.

Он обвел глазами комнату, в которой собралось около двадцати человек – в основном новички. Только на задних рядах, ближе к тени, привычно незаметные, сидели опытные Охотники. Те, кто случился в Центре. Дверь тихо скрипнула, и на предпоследний свободный стул опустился еще один знакомый человек. Нашел-таки время, не уехал сразу.

Васильев слегка улыбнулся и продолжил.

- Собственно, когда мне предложили рассказать о моем первом деле, скорее всего, имелось виду дело, проведенное мною уже в наших частях. Но эти архивы для вас открыты, вы все можете прочесть сами. Первым же для меня было совсем другое дело.

Причем, сразу оговорюсь, к этому делу придется заходить издалека.

…Полковник Вольховский, который увез меня из брянской губернии, был не простым экзорцистом, а внуком одного из тех дворян, что еще в двадцать пятом году прошлого века пытались очистить столицу от вампиров. Его семья в течение трех поколений избегала больших городов, и его отец сам разработал некоторые из мер охраны населения, которыми, кстати, мы по сей день пользуемся. Полковник свозил меня в Киевскую лавру, где получил какие-то свидетельства (я видел бумаги, но не читал их), после чего оставил в маленьком поместье под Липецком, а сам уехал.

В поместье жили - его жена, Елена Сергеевна, а также Антон Сергеевич и Анна Сергеевна, ее брат и сестра. Анна Сергеевна была белая монахиня, и в очередь с сестрой ходила на операции в соседнюю больницу – они обе имели медицинское образование. Вторая всегда оставалась дома. Слуг в доме было двое – бывший солдат Иван Евсеевич, и кухарка Розалия Генриховна, эмигрантка. Еще приходила женщина из деревни убираться.

Вот вы усмехаетесь, товарищи. Кухарка, уборщица. Тем не менее, я свидетельствую, что барской жизнь этих людей не была. После операций, которые шли с утра до вечера, женщины приходили домой едва живые. Брат их, несмотря на тяжелую болезнь, писал книгу, к сожалению, утраченную в годы революции, я и сам ее не читал. Лишь слышал отдельные главы, которые он читал сестрам вслух.

Та сестра, которая оставалась дома, приглядывала за мной и Антоном Сергеевичем. Как я сейчас понимаю, надзор за мной шел неукоснительный, тогда я лишь ужасно уставал, мне было не до слежки. Дело в том, что полковник потребовал от семьи за полтора года подготовить меня к поступлению в Дворянский Корпус. За этот срок я прошел весь курс гимназии. Достаточно сказать, что к концу этих полутора лет я не только знал математику на уровне решения тригонометрических уравнений, но и свободно говорил по-французски, читал и писал на латыни и греческом. Языкам меня учил Антон Сергеевич.

На первый взгляд он был человек совершенно здоровый. Мы встречались по утрам в столовой, раскладывали книги и работали до заката, только лишь с перерывом на обед. Учитель он был хороший, терпеливый и интересный. Однако вечером Антон Сергеевич менялся. За ужином он всегда сидел с самой дальней от меня стороны стола, смотрел как-то искоса и беспрестанно курил. А всего через два месяца после моего приезда он случайно столкнулся со мной в темном коридоре и закричал. Я сбежал к Ивану Евсеевичу, и увидел, что тот стоит на лестнице с пистолетом… Сестры увели Антона Сергеевича в спальню - у него случился сердечный приступ, а мне не велели ходить по дому одному, и на следующий день, за ужином, каждая из сестер подарила мне по серебряному браслету. Антон Сергеевич после часто смотрел на мои браслеты, когда держался за сердце, и заметно успокаивался. Потом, уже имея многолетний опыт работы в наших частях, я видел много таких людей. Это те, кто остался жив после встречи с нелюдью. Где и как он пережил это – я не знаю. По ночам, особенно в полнолуние, ему обычно становилось хуже, сестры и Иван Евсеевич дежурили у него в комнате. Но, тем не менее, именно в эти ночи кто-нибудь обязательно заходил и ко мне, приносили заваренные травы – кажется, полынь, горечавку, донник - остальных не знаю - и внимательно следили, чтобы выпил. Не знаю, насколько я обязан этой семье своим душевным здоровьем. Я не слышал вообще о случаях, когда такие, как я, смогли стать полноценными членами общества.

Но это все была, товарищи, присказка.

Сказка же началась, когда полковник забрал меня, подготовленные сестрами документы о том, что я являюсь внебрачным сыном Анны Сергеевны (оказалось почему-то важным сохранить мне настоящие имя, фамилию и отчество) – и мы отправились в город, даже имени которого сейчас нет на карте. В то место, которое мы с вами называем Ленинград…

Уже на подъездах к городу мне стало плохо. Сначала я кутался в плед, лежавший на лавке в закрытом экипаже, потом начал плакать - это здоровый-то лоб шестнадцати лет! – потом, вы не поверите, товарищи, я забрался под лавку, на которой сидел полковник, спрятался за его ноги и тихо скулил. Так страшно мне не было никогда в жизни. Полковник же, человек строгий, только гладил меня по голове и тихо успокаивал. Он говорил, что надо привыкнуть. Что если я ему помогу, и буду делать только то, что он говорит, то возможно, это место станет лучше. Что тут живут обычные люди, которые не чувствуют, и мы – военные – должны их защитить… Я все понимал, но плакать перестать не мог.

Когда вы сейчас ходите по Ленинграду, вы только изредка можете почувствовать, на что был тогда, в десятых годах, похож этот город. Это было… настолько выморочное место, место, где целые кварталы были населены людьми с поголовной анемией, где половина детей умирала от потери крови, не дожив до трех лет. В этом городе человек мог посреди бела дня сесть на лавку в туманном парке и более никогда с нее не встать, потому что те, кто обычно охотится ночью, не боялись выходить и днем. В этом городе солнце светило слишком редко. Несколько кварталов, припортовые и литейные, десятилетиями жили в обороне. Люди оттуда научились пользоваться своим тяжелым металлическим ремеслом как защитой, хотя и не полной. Огонь и горячий металл хотя бы разгонял холодный шелестящий туман, которым был наполнен весь город.

Полковник представил меня к экзаменам в Дворянском Корпусе, которые я прошел блестяще – никто бы и не подумал, что я сын крестьянина, еще два года назад считавший до ста и гордившийся этим.

И вот собственно в Корпусе-то и произошло первое мое дело, к которому полковник меня так тщательно готовил. Я не был сотрудником. Я был, честно сказать, живцом.

В общем, все произошло в течение пары недель. Мои соседи начали становиться бледными и задумчивыми, один за другим у ребят менялся характер. Сначала я меня поражала разница между моими сокурсниками и старшими – мы как-то пытались объединяться против жестоких шуток, отбивались – но один за другим самые симпатичные ребята вдруг начинали с увлечением препарировать лягушек и котят, играть в споры «на боль» - кто дольше выдержит…

Как раз в это время весь набор Корпуса был представлен ко двору. Вы читали, а я своими глазами видел ребенка, которого инициировали, к счастью, неудачно, еще в утробе матери. И его сестер, удивительно румяных девушек среди стайки бледных фрейлин.

На следующую после приема ночь в Корпусе начали случаться странные происшествия. Внезапно умер один из педелей. Это были такие, наполовину охранники, наполовину воспитатели, а скорее фельдфебели – сторожившие курсантов. На следующее утро – другой. Меня вызвал сам камергер и осторожно расспрашивал – не видел ли я ничего подозрительного?.. Я же смог только сказать, что спал обе ночи непробудным сном, не слышал даже ночных курантов, которые меня обычно будили в полночь долгим боем.

Тут внезапно приехал полковник и во всеуслышание объявил, что Анна Сергеевна плохо себя чувствует и желает срочно видеть. Никакие возражения корпусного начальства (а вы можете мне поверить, что они возражали!) не подействовали, полковник был удивительно груб и деспотичен, мы немедленно сели в пролетку и уехали - но не из города, и остановились в небольшой гостинице вблизи Литейного завода.

То, что я видел ночью, оправдало все мои страхи. Я не могу с тех пор осуждать навсегда испугавшегося Антона Сергеевича. Полковник и двое его коллег (один из них, как потом я узнал – сам Дзержинский) затаились в моей комнате, где приказано было открыть окно на ночь. Я, кажется, заснул… А потом понял, что кошмары мне вовсе не снятся.

Утром еще трясущегося меня выкупали в чане, где вместо воды был налит настой известных вам, коллеги, трав, и в закрытом купе вывезли прочь из города. Полковник Вольховский сказал мне спасибо – за то, что был послушен и не самодеятельничал, и дал почитать материалы на тех, кого ВЗЯЛИ в эту ночь. Тех, кто счел нужным проявить личный интерес к неинициируемому подростку. Тех, кто считал, что править Россией должны только их птенцы.

Это, конечно, были не те, кого потом сожгли выстрелами корабля, имя которого в переводе с латыни означает «Заря», и не те, кого мы несколько лет ловили по всей - уже нашей - стране. Но, как сказал полковник, были получены доказательства, было положено начало.

Вот, наверное, и все…

После долгих вопросов Васильев встал и прошел вдоль рядов стульев к заднему ряду.

- Я смотрю, урвал времени послушать старика?

Старшина молча кивнул и улыбнулся. На крыльцо, одновременно вытаскивая папиросы, они вышли вместе.

Санитарки

- Нет, товарищ старшина, я вряд ли много расскажу. Все, что знаю? Ну ладно. Погоди... Дай, ногу переложу. Ага, так... Спасибо.

Ну, слушай, коли так. Что бают - не пересказываю, а что сам видел - то видел.

Они всегда ходили парой – две Машки, обе крепенькие, грудастые, на загляденье, но парой, хитрюги, и на намеки бойцов реагировали весело, но без энтузиазма. Черненькая и уже чуток усатая (когда чуть-чуть, это совершенно не портит, а может все остальное было настолько хорошо) Мария Шигель и конопатая круглолицая Марья Игнатова, с ресницами такими белыми, что их и видно-то не было. Ну, вились вокруг них уже чисто по привычке, эти шерочка с машерочкой все равно не давали, да и быстро настали такие дни, что не до давания пришлось, и вот тогда-то народ потихоньку смекнул, что Машки-то кого вытащат - ни один не умирает. Ну, может в госпитале потом, но и то вряд ли, потому что пишут же, и вот опять же кого Машки таскали те пишут, а кого Тамарка, Стеша и Лукось - так по разному выходит. Командир тогда еще дурное подумал, что может девки не огружаются тяжелыми-то,начал присматриваться - но вот и Андреева приволокла Шигель с разваленным брюхом - выжил, и Кутасова в голову раненого - не только выжил, но и в строй вернулся, и Игнатова Марья Тамарку-то осколком пробитую волокла от самой передовой, и мимо танки шли, и Томка потеряла крови, кажется, больше, чем и было-то в ней, дохлячке ленинградской, ан жива. В общем, командир примолк и даже представил девок к награде со временем, когда у них на пару за сотню спасенных набежало, а вместо наградных приехал в часть особист, и рассказал командиру-то, что гражданка Шигель Мария Игнатовна, по паспорту русская, значится погибшей при эвакуации Крестовского детского дома имени Сталина. И что Машки обе сами-то вообще неизвестно кто, и документы все их непонятно куда задевались, что политрук обнаружил сам для себя с пребольшим недоумением.

Однако, пока в штабе такая неурядица продолжалась, из госпиталя наехал военврач и устроил особисту гам со смыком, поскольку документы-то его, особиста дело, а раненые - вон они, машкинские, на плечах вынесенные,

полгоспиталя ими набито, кто выздоравливает, кто отправки в тыл ждет, и кто на санитарок его бочку катит тот сам нехороший человек и врагам народа ближайший родственник.

Однако особист таки не сдался и до Машек пошел. И хоть мне сто раз говорите, что вру, потому что не вру я, и много кто из наших позже выжило, хоть и не было после для нас в части такой твердой надежды, но все-таки не один я такой, кто видел, как поклонились обе Машки командиру земно, как сказали хором - храним тебя и воинов твоих, Александр Егорович, не явно, так тайно, и днем-Лелей, и ночью-Ладой, а пока прощай.

И не стало их. Как стояли - и нету. Особист только глазами зыркнул и уехал. Однако же не доехал, говорят, на переправе снарядом зацепило.

Свидетель

Голова тяжелая. Тяжелая. Спать.

Нет-нет. Нет… Вставай. Ты должен.

Он слабо пошевелил ногами, застонал и сел. Гул в ушах – не просто гул. Музыка. Значит, надо идти. Рядом тихо вздохнул Рябов.

Вот и дверь. Он постоял, привыкая к свету и осторожно двинулся в Ее сторону.

Те, кого гнали сегодня к Ней, не оглядывались по сторонам. Только один человек, то ли казах, то ли якут – на костистом лице не разобрать – посмотрел на него и кивнул.

Он шел за ними следом, не обращая внимания на каркающую речь охраны, на бегущих мимо сытых оборотней. К Ней.

Она стояла посреди большого плаца, окруженного аккуратным рвом. Люди раздевались, сбрасывали одежду и тряпки, служившие обувью, в ров. Тетка в черном гражданском костюме аккуратно сбривала волосы с наклоненных голов. Тощий старик сметал пыльные комки волос в ров же.

Она пришлепывала металлическими губами. Подготовленные люди неловко перебирались через ров и подходили к Ней.

- Вот, можете полюбоваться, - сказал по-немецки голос за его спиной, - наша достопримечательность. Вуайерист.

- Вы что, всерьез полагаете, что с такой степенью истощения способны сохраняться какие-либо извращения? – ответил голос повыше с немалой долей издевки.

- Я допускаю в качестве причин не столько сексуальность, сколько обычное злорадство. Вольфганг! Поверните его!

Тяжелая рука схватила его за плечо и встряхнула. А… Вольфганг Келле. Обычный бездумный охранник. Описан, запомнен, неизменен, неважен.

Начальник накопительного сектора. Винцель Штрауб. Рассмотрен, описан, запомнен, неизменен, неважен.

Рядом с ним новенький. Высокий, узкий, волос длинный забран в косицы, глаза с усиленной рефрактивной способностью уши… уши человеческие, полукровка, очевидно. Кланом принят, вот он, шрам внутри брови, однако съемных знаков нет, ни на руках ни на шее, ни в ушах. Ни в прическе…

- Убей его, - мягко сказал полуальв.

К виску прижался холодный металл.

- Подождите, герр Фирре, - запротестовал Штрауб, - но это же наше единственное развлечение!

За спиной удовлетворенно вздохнула Она. Видимо, процесс пошел.

Фирре. Из кармана торчит хорошо оструганная короткая палочка. Рука, поднятая к лицу, мягкая, подушечки пальцев выпуклые, ногти чистые, светлые – не оборотень, не камнеход, не некромант.

- Я посоветовал, - презрительно сказал полуальв.

Вот оно. Контрразведка. Вырез ноздрей характерный для северных, норвежских альвов, среди которых черных не так много. Имя на «Эф», в клане Льда это не принято.

Келле разочарованно уронил заключенного наземь, когда Штрауб запретительно мотнул головой.

Он посмотрел Фирре вслед, как можно осторожнее – с контрразведчика станется и вернуться одному – и, вздохнув, взялся за опору ограждения.

Предстояло встать. Она тем временем чмокала ртом, жарко вздыхала и постанывала. Воздух начинал становиться горячим.

В барак он вернулся не скоро. Проходящие охранники снова заставляли его снимать штаны и с хохотом исследовали на наличие эрекции. Вид человека, у которого от худобы пространство между ногами стало настолько широким, что иссохшая мошонка полностью видна сзади, по-прежнему доставлял им несказанное удовольствие. Зато последний из них вынул из кармана и бросил в пыль кусок сахару.

Он сел на колени, аккуратно подобрал сахар и убрал в карман. Он всю жизнь думал что сахар ничем не пахнет, но от запаха его голова кружилась еще больше обычного.

В бараке он сел рядом с Рябовым и вынул сахар.

- На.

Рябов заморгал, и он осторожно положил пыльный кусок между губами соседа.

- Слушай.

Рябов виновато протолкнул сахар в рот, задвинул его за щеку.

- Ты бы себе хоть половину оставлял…

- Если меня убьют, ты должен продержаться дольше. Все запоминать. Найти себе замену. Обучить. Ешь.

Рябов внимательно слушал, непроизвольно сглатывая сладкую слюну.

- Полуальв был уже, - вдруг перебил он.

- Как?

- Двадцать восьмого апреля, на параде в машине возле Нее. Такой же.

Он вспомнил и обрадовался. Да, Рябов не подвел. Отличная память.

- Да. Молодец.

Они даже не подозревали, что спасение так близко. Ни один человек из шестнадцатого барака не попал к Ней, хотя последние дни Она трудилась без устали. Однако на группу запасных, приберегаемых с таких пор, что почти потеряли продуктовую ценность, махнули рукой. К Ней отправляли новеньких, только что с поезда.

Только по тому, что Она замолчала на целых два дня, люди в бараке заподозрили что-то новое. К вечеру он заставил себя встать и пойти посмотреть.

В полном одиночестве он брел к центру лагеря – ни охраны, ни лая, ни чужой, хотя и привычно понятной, речи. Привычного сладкого дыма тоже нет.

Возле рва стояли трое в неправильной одежде, то есть одежда была, может быть, и правильная (он подумал, что видимо, уже не способен мыслить достаточно ясно), но совершенно неподходящая к этому месту и этому окружению.

- Живой, - вдруг ахнул один из стоящих перед рвом и подбежал к нему.

- Не переходите ров, - сказал он как можно громче, - защита фиксируется на пепле одежды съеденных.

- Что, – переспросил подбежавший к нему, - что?

- Дезактивацию следует начинать только в начале цикла, и заранее очистив ров и площадку. Узловые точки пентаграммы фиксированы начиная с Севера. Наибольшая громкость достигалась в пятницу вечером и вторник где-то в середине дня, к сожалению не могу точнее… Ров и площадку отмыть недостаточно, надо прямо почву убирать…

- Нефедов, что он говорит?… - спросил пожилой майор, подойдя поближе.

- Он сделал за нас половину работы. Какое там половину… - ответил тот, - ты как жив-то остался?

- Там, в дальних бараках… в шестнадцатом точно, остальные не знаю, люди, половина точно живые, найдите Сергея Рябова, он обученный меморист, - он повторил это дважды, чтобы убедиться, что его поняли.

И наконец позволил себе умереть.

Закрывший брешь

Старый расхлябанный грузовичок слегка потряхивало на поворотах. Нефедов слегка придерживался рукой за борт, не отрывая взгляда от рыжего горизонта.

«Где-то здесь», - подумал он и постучал в кабину.

- Земляк, ты уверен? – лицо высунувшегося водителя было озабоченным.

- Ага, - кивнул старшина и легко соскочил наземь.

Водитель выставил голову и локоть из кабины и, морщась, смотрел на старшину.

- Погоди. На вот.

Он порылся в кабине и протянул через окно старую кожаную сумку.

- Ты без фляги, да и ракетница пригодится. А мне с дороги не сворачивать.

Нефедов посмотрел на озабоченного водителя и улыбнулся.

- Хорошо. На обратном пути верну.

Едва он сошел с дорожной пыли, как под ногами недовольно заскрипели камешки. Редкие колючки. Холмы. Расстояние до сигнала становилось вовсе несущественным.

Ему оставалось пройти не больше пары километров, когда стемнело. Он поразмыслил, но все же не стал останавливаться. Так близко – что скрываться? К тому же он не чувствовал ничего подозрительного, совсем ничего. Что было дополнительной причиной не ночевать в незнакомом месте.

Сначала запах дыма, человека и животных. Потом слабый отблеск огня. Потом темные пятна юрт на освещенной большими звездами степи. Шумно вздохнул и зафыркал верблюд, привязанный вблизи. Нефедов откинул полу юрты и, наклонившись, вошел внутрь.

Сгорбленный силуэт, сидевший внутри, поправил лампу и повернулся к Нефедову.

- Добрался-таки? Долго. Очень долго, - сказал с заметным акцентом скрипучий старушечий голос.

- Издалека ехал, - спокойно ответил старшина и огляделся. Да. Вот оно. На прибитой к перекладине ветке, почти у самого потолка, висел кисет.

Старуха, не поднимаясь, протянула клюку и осторожно подцепила кисет за петлю. Так же, на конце клюки, она протянула его старшине. Тот помедлил, задержав руку у самого кисета, но взял. Перебросил в другую руку, покачал головой, и посмотрел на старуху.

- Сначала ты, бабушка.

Она указала пальцем на кошму напротив и стала набивать трубку.

- Ну, коли спросишь, так можно и поговорить… А скажи-ка мне, солдат, а не многовато ли лиха минувшим летом встретил?

Нефедов приподнял бровь и посмотрел на бабку внимательнее. Плоское лицо с яркими бусинками глаз. Рука, держащая трубку, морщиниста и черна. Но не дрожит.

- Да, пожалуй, что и так. Но мы и ждали того. На небе ж все написано.

- Да, солдат, Черная луна не каждое десятилетие так близко проходит. И даже не всякий век. Однако же, миновало.

- Миновало, - согласился Нефедов, - но не даром.

- Так что меня слушать, солдат? Друга послушай. Он тебя месяц дожидался. А потом уж и я растолкую, что не разберешь.

Он развязал и высыпал на ладонь – переломленную пополам серебряную пластинку, такую же, что висела у него на шее под гимнастеркой, и обточенный на овал кусок светлого нефрита. Камень запел в руке, задышал и Нефедов невольно сжал челюсти. Не первый раз он слышал голоса мертвых, но этот голос обращался к нему по имени.

«Степан?... Да, я так и думал… Докладывает Николай Васильев. Местные знатцы вполне способны сдерживать то, с чем они столетиями работают. Проблема решена. Рекомендации от меня - в будущем не мобилизовывать из местных никого без согласия старейшин. Им, право, лучше знать. Остальное сам оценишь».

Нефедов глубоко вздохнул и закрыл глаза, расслабляясь. Камень шевельнулся в руке.

…Она не была красавицей. Ни по каким стандартам. Маленькая, коротконогая, широкоплечая. «Плоская и жесткая» - зубоскалили некоторые. Зато на ее винтовке зарубки стояли по обеим сторонам приклада, не помещаясь на одной. Айгин Зардалыева, снайпер.

Она нечисто говорила по-русски. Когда она, неведомо как опознав его, ползущего по ночному лесу из немецкого тыла, спустилась из своего схрона и потащила дальше на себе – она шептала ему:

«Не боясь, не боясь…». Он и не боялся. Он потерял сознание, лишь понял, что добрался до своих. А до своих, на самом-то деле, было еще далеко. За ночь тропа Айгин была пересечена чужим следом.

Он очнулся в клубке еловых ветвей. Сквозь которые еле проглядывал сияющий снег. Легкий шорох, который его разбудил, повторился. Она юркнула внутрь и прильнула к нему.

«Тихий, тихий лежать… ждать ночь». Он вздохнул. За ночь ранение в живот должно было его доконать. Она глядела на него, кусая губы. Потом решительно разделась донага и вползла в клубок одежды, в которую завернула его. Он дернулся, когда почувствовал пальцы – нет, не пальцы, губы на ране. Потом стало так больно, что он сунул руку в рот. Она выглянула минут через пятнадцать – окровавленный рот, черные глаза блестят совершенно по-звериному.

- Терпеть хорошо. Быть лучше.

Вскоре он опять потерял сознание, а может заснул, потому что во сне была дикая древняя ночь и волчица терпеливо зализывала рану своего мужа, и боль его уходила, и кровь останавливалась.

Проснувшись, он спросил ее.

Она ответила.

Через двое суток, когда попавшая в окружение часть вышла на соединение с партизанами, уже числившаяся в погибших киргизка-снайперша приволокла на себе немолодого мужика с пакетом, который надо было срочно переправить в Москву. Рана у его на животе зажила, приведя в глубочайшее изумление партизанского доктора. Ответное сообщение с Большой Земли требовало от него возвращения в тыл так скоро, как это будет возможно.

Крестясь и поминая то Бога, то черта, врач признал его годным, а точнее абсолютно здоровым через три недели. Айгин была в засаде, он выбрал путь так, чтобы попрощаться.

Над лесом стоял грохот – устрашенные прицельным огнем немцы шпарили по квадратам осколочными снарядами. Однако в нижнем схроне ее не было. Он забеспокоился и пополз к опушке.

Ее вообще больше не было – только сломанное прямым попадание дерево и кровавые ошметки на снегу.

Он некоторое время лежал, уткнувшись лицом в эти красные брызги, потом потянул носом и ударил лицом о смерзшийся наст с удвоенной силой.

Не только самка.

Детеныш.

…

Нефедов открыл глаза.

- Дочь?

- Внучка, - ответила старуха.

Он молча покачал головой.

- Если бы не твой друг, - сказала она и задумчиво покачала трубкой, - род бы пресекся на женщине. Невосстановимо. А так – последним был ее сын. Хоть и нерожденный, да был. Говорили ей – нельзя тебе служить. Ушла, дура. Где молодым думать о будущем. Только в такой год, как этот, все наши роды должны отправлять сыновей стоять заслоном. Каменная Тварь хитра – почует брешь.

В горе кошм завозился ребенок, старуха укрыла его и что-то сказала.

- Я нашла его только весной. У нас роды большие, дружные, круглые сироты редко бывают. Пока то да се, уже восемь месяцев было, когда Николай приехал. Месячного можно принять и живым остаться. А такого в кровь окунуть – много надо крови. Да и не молод он уже был, Николай-то. Вот он вернулся, друг твой, с барьера. Говорил, целое кладбище Каменных Тварей очистили в этот раз. Ученым отдадут. Пусть их косточки выкапывают – неопасно более… И все сделал, что требовалось. Волчий род теперь восстановлен. Будут в охране все восемь стоять, как завещано.

Нефедов аккуратно сложил в кисет затихший камень и половинки смертного Охотничьего знака, спрятал кисет за пазуху и низко поклонился старухе.

- Подобру тебе правнука вырастить.

- Прощай, солдат, - ответила она, - да назад иди к северу, там как раз грузовик с границы утром пойдет.