На поле танки грохотали...

Глава 1

Что можно сказать? Попал, так попал. На дворе у нас январь 1944-го года от Рождества Христова, и я новоиспеченный младший лейтенант, выпускник Казанского танкового. Моей же альма матер в далёком 1994-м году. Разница в пятьдесят лет – это не только Т-34 вместо Т-72Б, но еще и год учёбы вместо четырёх. Память реципиента мне досталась в достаточной мере, чтобы знать нынешнее свое имя и большую часть биографии. Однако приходится держать язык за зубами, чтобы не спалиться на каком-нибудь словечке из 2000-х. А еще опыт. В том своём теле я дослужился до комбата, участвовал во второй чеченской, в Сирии пришлось побывать, в академию готовился поступить, да только не судьба… Последнее, что помню из той жизни – борт фуры, которую занесло как раз в тот момент, когда Паша Паскевич, начштаба и верный друг еще с лейтенантских времён пошёл на обгон. Надеюсь, что хотя бы ты выжил, Паша… Никакого света, тоннелей и голосов, просто удар, потемнело в глазах, а открыл я их уже зелёным курсантом в 43-м году.

Зовут меня теперь Сергей Галешников, я ленинградец, эвакуированный, и круглый сирота. Родители погибли в блокаде, отец при артобстреле еще в 41-м, на Кировском заводе работал. Мама попала под бомбы на Ладоге, мой реципиент выжил чудом, прибился к своим из ремесленного училища и попал в результате в Казань. Учили меня здесь на командира тридцатьчетверки. Реципиент тоже получил по голове, как и предыдущее моё тело, но полегче, в нокаут отправился. Боксёром он был, видите ли, перворазрядником. Да только организм не восстановился еще как следует после блокадной голодовки, вот и подвел. Ну да, нет худа без добра, в госпитале отлежался, привел голову в порядок, относительный, конечно, и пошел дальше грызть гранит командирской науки. Сложнее всего было привыкнуть к «дубовым» рычагам тридцатьчетверки. Семьдесятдвойку водить против нее – как мерседес против КАМАЗа. И никакой тебе электроники, ни стабилизатора, ни автомата заряжания – всё ручками и на выпуклый бронетанковый глаз. Таблицы стрельбы и всё такое. Прицел, конечно, у нас полное ге… Но приноровился и к нему, и под выпуск получил-таки «отличника РККА» по совокупности заслуг. С общеобразовательными, тактическими и техническими дисциплинами у меня проблем не было, по политической части пришлось поднапрячься. Помогло, что мой оригинал неплохо пел и голос имел хороший. Я и сам в прошлой жизни любил под гитару попеть, но голос всё же у того меня пожиже будет. Так что «Три танкиста» мы с Сергеем исполнили на ура, а потом еще и «Броня крепка», замполиту понравилось. И ленинскую комнату я вызвался помочь оформить. Нормально всё прошло. И вот теперь сижу, жду «покупателей» по свою душу. Думаю, долго ждать не придётся, отличники всем нужны.

Нате вам, здрасьте! Дорога мне выпала дальняя – Первый Украинский фронт, 3-я Гвардейская танковая армия, 6-й Гвардейский танковый корпус, 1893-й самоходно-артиллерийский полк. Самоходчик я теперь, блин. На СУ-85. Даже не СУ-100, моделька которой у меня в детстве на полке стояла рядом с такой же тридцатьчетвёркой. Да и тридцатьчетвёрки сейчас еще не те, Т-34-85, он вот совсем-совсем недавно на вооружение принят. В училище нам про него только рассказывали, и то по большому секрету. В лучшем случае через полгода их увидим. А мы тем временем грузимся в эшелон, в плацкартный «офицерский» вагон, и едем куда-то под Житомир. С нами техника для пополнения, кое-какие запчасти и всё такое прочее. Облазил свою самоходку, в принципе та же тридцатьчетверка, только рубка просторная, не то, что в танке башня. Пушка другая, снова таблицы учить. Ну да, у нового тела память хорошая, молодая. Да и сам я не лыком шит, кое-что умею.

Попутно интересуюсь, в какую-такую часть меня занесло. Капитан с желтой нашивкой за ранение, который нас сопровождает, рассказал, что полк славный, в боях за Киев участвовал, Днепр форсировал, недавно тоже в боях отличился, но и потери понес. Людей выбыло много, а машин – еще больше. А командиром в нём – полковник Басов, Герой Советского Союза, совсем недавно получил.

А ведь номер полка мне смутно знаком. Где-то я про него читал. И о полковнике Басове что-то слышал. Надо будет поднапрячь память.

Глава 2

Вот и мой новый экипаж. Мужики тёртые, опытные, сразу видно. Не один бой на себе вынесли. Смотрят оценивающе. Ну да имеют право, кто я для них? Желторотый лейтенантик, пороху не нюхавший, девок не целовавший. Каждый из них старше меня нынешнего. Особенно заряжающий – здоровенный дядька лет сорока на вид. На самом-то деле, ему и тридцати нет, выглядит так. Война…

– Ну что же, товарищи, давайте знакомиться. Начну с себя – младший лейтенант Галешников Сергей Максимович, родом из Ленинграда, эвакуировался. Окончил Казанское бронетанковое, выпускался на тридцатьчетвёрку, отличник боевой и политической. В бою еще не был. Хотелось бы знать, кто из вас сколько воюет? И где раньше воевал? Прошу, без формальностей и уставщины.

«Хотя, как посмотреть, в бою не был, иного опыта у меня на всех вас хватит» - думаю, – «да и старше я вас всех по факту»

Первым оказался заряжающий, похоже он тут неформальный лидер, хоть и ефрейтор. Ну да мужик внушительный и старше всех. Невольно уважение к нему испытываешь.

– Ефрейтор Бянкин, Осип. Заряжающий. Воюю с осени сорок первого. В пехоте начинал, потом в разведке, а сейчас тут. Ранен дважды.

Пожимаю руку. Действительно, опытный. И что в разведке служил – это ему в плюс. Следующим был высоковатый для танкиста худой сержант, похоже, не без «пятого пункта» в анкете. Или как это сейчас называется?

– Сержант Михаил Домешек, наводчик. В сорок первом воевать начал, добровольцем на фронт ушёл. Танкист, ускоренные курсы, а на самоходку после ранения попал.

– Сержант, а вы не с Одессы родом будете? Говор у вас характерный. Чудятся мне за вашими словами шаланды, лиманы и каштаны… Почему в моряки не пошли?

– Куда взяли, туда и пошел, товарищ лейтенант. Я сугубо сухопутный человек, даром что вырос при море. Но как у нас говорят, за интерес спасибо.

– Кто-то в Одессе остался из родных?

– Не знаю, товарищ лейтенант. Родители эвакуировались, но кто-то, может, и остался.

Я помнил, что Одесса будет освобождена в апреле этого года. Из довоенных двухсот тысяч проживающих там евреев, на момент освобождения не останется почти никого. И далеко не все смогли эвакуироваться.

– Ничего, сержант, еще войдем в красавицу Одессу походкою чеканной…

– Ваши бы слова, товарищ лейтенант, да богу в уши – грустно усмехнулся одессит – но будет о грустном, вас еще что-то интересует?

– Остальное потом, товарищ сержант, думаю у нас еще будет время поговорить о разных вещах. Старшина? – обратился я к водителю.

– Старшина Щербак. Механик-водитель, Григорием меня зовут, товарищ лейтенант. Разрешите сразу вопрос? На кухню кого отправите? Обед скоро.

Было в нем что-то хитрое, лукавое. Хитрован, значит… Ну что ж, будем посмотреть. В каком состоянии у него машина, что с фрикционами, что с подвеской.

– Я понимаю, вы очень хотите на себя эту обязанность взять? Ну что же старшина, не могу препятствовать. Только сперва мне хозяйство свое покажите. Кто-то из экипажа вас заменить сможет, если что?

– Домешек может. А вы, товарищ лейтенант, водить умеете?

– Тридцатьчетвёрку водил, и самоходку попробую обязательно. Но не сегодня. Показывайте, старшина.

Машина была так, на троечку. Сильно изношена, главный фрикцион включался с трудом. Но, с другой стороны, а что ожидать, машина полгода уже воюет, не всякая вообще столько проживёт. Наверное, уже и двигатель меняли, а уж фрикционы-то точно не первые. В правом борту была заметна наспех заделанная пробоина. Подкалиберный, судя по размерам.

– Это как получили? – показал на пробоину.

– Кодню брали. Свои, танкисты, за «Тигра» нас приняли – ответил за водителя наводчик.

– И все живы? – прикинул траекторию, командиру точно должно было не поздоровится, а то и наводчику с заряжающим – командира вашего прежнего тогда?

– Нет, командира позже, мина случайная под стволом разорвалась, а люк открытый был, вот и… А тогда мы машину раньше покинули, в хату врезались задним ходом, подумали, что фрицы попали, ну и выпрыгнули. Пока соображали, что к чему, в нас свои же болванку и закатали. Крышей от хаты самоходку накрыло, как шляпой, они нас за «Тигра» и приняли.

Это мне точно было знакомо. Стоп! Наводчик Мишка Домешек, одессит, «сугубо гражданский человек», Заряжающий Осип Бянкин, водитель Гришка Щербак, командир полка Басов. Ну конечно! Вот это, называется, попал! Книгу я читал еще в детстве, а фильм смотрел раньше книги. Экипаж, конечно, ничего общего не имеет с артистами из фильма, разве что Бянкин со своим образом фигурой сходен. Нет, ну не бывает же так!

– Прежнего командира, не Саней звали?

– Так точно, младший лейтенант Малешкин. Хороший был командир, смелый, даром что молодой.

– Историю с гранатой не хотите рассказать?

– Откуда вы, тащ лейтенант...

– От верблюда! Слухами земля полнится. Рассказывали мне. Не думал я, что судьба именно к вам забросит… Значит, Малешкин… Да, отчаянный у вас командир был… Ну что же, послужим и мы. Орденов не обещаю, но работу свою делать будем. Товарищ Щербак, вот что, на кухню в этот раз, я так и быть, вас отпускаю. Но после обеда вы мне материальную часть приведёте в меридиан, тяги у вас разболтаны, масло подтекает... Разрешаю использовать для этого все наличные ресурсы, включая меня. Что с орудием, Михаил? – я снова обратился к наводчику. – Вижу, прицел в порядке, благодарю.

– Всё пристреляно, всё в ажуре командир. Головой ручаюсь! Зуб даю!

– Зуб беру! Голову себе оставьте, товарищ сержант. Пригодится.

– Есть! Разрешите идти? – Наводчик лихо козырнул и ловко спрыгнул с машины.

– Идите – махнул я рукой. Авторитет еще зарабатывать и зарабатывать, а сейчас они меня на прочность проверять будут. Ну посмотрим, чья возьмет.

– Товарищ Бянкин! Осип, эээ…

– Васильевич я.

– Да, Осип Васильевич. Вы тут самый старший, опытный, покажете мне, где тут что и как?

– С превеликим удовольствием, командир. Вот здесь у нас стоянки, наша батарея, там третья, дальше вторая, за ней первая. Штаб вон в том леске, кухня там же. Техчасть в стороне стоит, это вам Гришка покажет. Что еще?

– Давайте прогуляемся с вами немного. Расскажите, как служится, люди какие, чего хватает, чего нет… ну в общем всё понемногу.

Глава 3

– Командиры машин, к начальнику штаба! Командиры машин, к начальнику штаба!

Ну вот, началось в колхозе утро. Вчера совместно надраили самоходку, подтянули, где надо, что надо затянули. Гусянки и электрику сам лично проверил. А то знаю я, в пальцы в траках рассыпаются, провода допотопные, изоляция на морозе дубеет, в жаре плавится, а потом крошится в самых неожиданных местах. Потом отпустил Щербака за ужином, установил очередность дежурства, Бянкин растопил печку, и все завалились отдыхать. Поговорили немного за жизнь, поужинали, и на боковую.

Вчера, при представлении командирам, фамилия начальника штаба мне ничего не сказала. Теперь же я припомнил и майора Кенарева, и замполита Овсянникова и лейтенанта, виноват, уже старшего лейтенанта Беззубцева. Если я не ошибаюсь, то мои сослуживцы по батарее – лейтенант Зимин и младший лейтенант Чегничка подходят сразу за мной. Погибшего в бою за Кодню Теленкова заменил приехавший со мной однокашник, младший лейтенант Тарасов. Тоже Павел. Экипаж ему дали из пополнения, но вроде также не новички на фронте. Зато машина новая.

Задачу Кенарев нарезал вполне обычную – подготовка машин, марш в район развёртывания, соединение с танковой бригадой. Я сделал на карте пометки, прикинул расстояние. Должны дойти. И даже повоюем, а вот потом…

– Товарищи младшие лейтенанты, Тарасов, Галешников, вам все ясно? Вопросы есть? – Это он нам. Ну понятно, новички еще, страхуется.

– Так точно, товарищ майор! Никак нет! – это Тарасов. Рубанул по уставу. А я все-таки задам:

– Разрешите, товарищ майор? По вверенной мне материальной части. Агрегаты изношены, вскоре потребуется ремонт. Дойти дойдем и даже сколько-то повоюем на ней, но потом все. Фрикционы, трансмиссия под замену, а там и моторесурс закончится.

– Новую хотите, лейтенант? Так всё, нет уже. Будет еще поставка – посадим вас на новую.

– Новую не надо, машина хорошая, счастливая. Хотелось бы, пока не выступили, в ремонт её отогнать, хотя бы главный фрикцион посмотреть. И в трансмиссию пусть нос засунут, хотя бы масло сменить.

– Так это не ко мне, к зампотеху идите, договаривайтесь.

– Есть договорится, товарищ майор, раз вы добро даете. Сколько времени у меня есть?

– Ну и настырный ты, Галешников. Сроку до вечера. Край – до завтрашнего утра. Сейчас всем приводить в порядок матчасть, получать снаряды, гээсэм, сухпайки. Гранаты перед маршем проверить, запалы снять и положить отдельно, особенно новичков касается. Чтобы опять прецедентов всяких не было!

– Есть! – хором отвечаем в Тарасовым.

– Командиры машин свободны, комбаты, останьтесь – Кенарев отпускает нас.

Чегничка с Зиминым подходят, жмут руки.

– С прибытием, молодёжь! – приветствует Чегничка.

– Спасибо, товарищ лейтенант! – прячу улыбку. Сами-то не старше, обоим едва за двадцать. Ну да мне вообще тут девятнадцать, приходится принимать правила игры.

Лейтенанты-старожилы наперебой расспрашивают, как там оно в тылу, как в Казани. Отвечаем, что из училища никуда носа не показывали, только в кремле Казанском были, на экскурсии. А так живут люди, работают, театры и кино есть, не голодают.

Зимин узнаёт, что я ленинградец, поздравляет со снятием блокады. Вчера по Информбюро объявили. Благодарю и вспоминаю салют на 70-летие, там в моём прошлом-будущем. Но это я по телевизору только видел. В той жизни, ни в Ленинграде, ни в Петербурге побывать не случилось, только памятью Сергея город знаю. Зимин до войны в Ленинграде бывал, восхищается, договариваемся встретиться там после войны. Дожить бы. Воевать-то еще больше года. К стыду своему, не знаю дальнейший путь полка. Вроде должен в Львовско-Сандомирской операции участвовать, но это неточно.

Также интересуюсь, как в полку служится, что за зверь Зампотех, как с ним договариваются. Ответы обнадеживают. Басова и Овсянникова тут уважают. Зампотех – мужик нормальный, если ты технику уважаешь, то и он к тебе с душой. А если нет – то извини.

– А такой лейтенант Курочкин у нас служит? Курочкин, Виктор Александрович? – интересуюсь я судьбой автора всего этого, окружающего меня.

– Не помню такого, а что, знакомый? – Чегничка отвечает вопросом.

– Можно и так сказать, тоже ленинградец.

– Нет, не было такого, я бы запомнил – уверенно говорит Зимин – я же в штабе служил, прежде чем мне машину дали.

Ну что же, понятно, что ничего не понятно. Насколько я помню, Виктор Курочкин должен как раз в этом самом полку и служить. Командир наш, полковник Басов – вполне себе историческое лицо. А тут как будто театральная постановка, все герои на месте. Только вот это реальность. В постановках так не пахнет соляркой и пороховым дымом.

Спросил о Малешкине с Теленковым. Ребят, по их словам, любили и уважали. Сомневаюсь я, что Саню Малешкина так же уважали при жизни. Но воевал он хорошо, хоть и мало. Заслужил. Героя ему, кстати, пока не дали. Но меня заверили, что Овсянников это дело просто так не спустит, тем более Басов и Дей поддержат, быть Сане Героем.

Так ха разговором дошли и до машин. Я остановился на опушке, раздумывая о дальнейшей судьбе. К товарищу Сталину прорываться? А зачем? Изменить мне уже нечего. Немца и так побьем. Вряд-ли мы Берлин с моей помощью хоть на месяц раньше возьмем. Тем более что я знаю? Уставы наших двухтысячных здесь не годятся. Еще в прошлом году новый БУП приняли, для этого времени – наилучший. Остальные уставы – танковый, артиллерийский, авиационный, вот-вот примут. А что там еще я могу поведать? Ядерное оружие? Так не знаю я ничего. Только про Хиросиму и могу рассказать. Бомбу и без меня сделают.

А вот что могу, так это бить врага, и свой экипаж сберечь. Как умею, а я умею. Пусть без лазерных дальномеров, тепловизоров и стабилизаторов. А там и посмотрим, куда вывезет кривая.

Глава 4

Экипаж, теперь уже младшего лейтенанта Галешникова, сидел в яме под машиной и отдыхал. Остатки НЗ были уже проглочены, но табак еще был в наличии.

– А новый командир – ничего такой, с пониманием. Но деловой не по возрасту, – произнес Домешек.

– Как бы мы не взвыли от такого понимания, требует не меньше комбата, – пустил дым к потолку Щербак.

– Тебе бы Гришка, лишь бы не работать. Брюхо набил, и на боковую – поддел водителя сержант.

– На войне первое дело – пожрать. Неизвестно, когда кормить будут.

– Вот-вот, а ты весь НЗ слопал.

– А ты не лопал? Сам же и предложил, – Щербак начал огрызаться.

– Ша! Прекратили – прервал спор Бянкин – НЗ сегодня-завтра новый выдадут, опять нас на фронт отправляют, кончился отдых. А командир… молодой-то он молодой, но взгляд у него… Видел я таких, с этим взглядом. Вот что вам скажу – повидал наш командир такого, что мы за всю войну не видели.

– Какой-такой взгляд?

– А ты приглядись. Сан Саныча вспомни, каким он к нам пришел. Сосунок ведь был, телёнок. А этот, как старик смотрит. В бою, говорит, не бывал. А у самого как будто не одна война за плечами. Не хотел бы я знать, что у него за душой. Первого моего командира он мне напомнил, у того всю семью одной бомбой убило в самый первый день. В общем, мы с ним либо все до Берлина дойдем, либо в одной могиле лежать будем. И всё на этом, вон командиры уже возвращаются.

…

– Ну что скажешь, старшой, как тебе пополнение? – спросил Кенарев Беззубцева, когда они с остальными комбатами неспешно курили возле штабной палатки – отличников боевой и политической тебе отдал, в твою героическую батарею.

– Нормальные вроде. Посмотрю, как на марше себя поведут, а там уже и выводы делать буду. Только вот что, товарищ майор, этот, Галешников, который вместо Малешкина… Он точно не воевал ещё? Вид у него такой… ну, бывалый. И говорит так, как будто меня старше. И по возрасту, и по званию.

– Точно не воевал, я личное дело смотрел. Призыв, училище, годичный курс, младший лейтенант. До этого школа, эвакуация, на заводе работал. Ленинградец он, сирота, в блокаде вся семья погибла. Может, поэтому такой. Я тоже заметил, что он не как желторотик себя ведет, ни восторга, ни испуга. Ты присмотрись к нему, толковый командир будет.

– Да не спорю я, будет с него толк, но странно просто. 19 лет, пацан-пацаном. А смотрит и говорит, как с первого дня воюет. Вот не оглядываясь, спину бы ему в бою доверил. Да что там, я с ним должностями поменяться готов, посмотришь на него, так он готовый комбат уже. Как будто и не девятнадцать ему, а все тридцать. Тарасов, тот проще будет, вроде и не тушуется, а коленки подрагивают. А этот – как будто этот год не в училище, а на фронте в танке провёл.

– Смотри, Беззубцев, если он так хорош, и в самом деле вас поменяем, – рассмеялся Кенарев, – Но не сразу. Пусть в бою себя покажет.

– Да я бы и не против, только доппаёк комбатовский мне сохраните – отшутился Беззубцев – ох, и непрост этот пацан… не знаю только, к добру или к худу.

Командиры еще немного побалагурили и разошлись, докурив.

«Поставлю-ка я его завтра в голову батарейной колонны, вот и проверка будет» - подумал про себя комбат.

…

Подходя к самоходке, уловил движение под машиной. Ну точно, мне кости перемывали, что же еще. Вот сейчас и посмотрим, в каком ключе. Постарался подойти как можно тише, прислушался, но ничего не услышал. Значит, раньше заметили. Ну ладно, тогда будем огорашивать и озадачивать.

С шумом топнул, забираясь на броню, прогрохотал сапогами по решетке, сунулся в рубочный люк:

– Экипаж, подъем, нас ждут великие дела.

– Какие дела, товарищ лейтенант? – в донном люке нарисовалась недоумевающая физиономия наводчика.

– Великие, товарищ сержант, вот, например, сейчас – вылезти из ямы и готовить машину к походу и бою. Вчера мы хорошо потрудились, но мало. И вообще, забыли, что при виде командира вы должны выражать восхищение и бурную радость? А как солдат выражает бурную радость? – неожиданно мне вспомнился отличный эпизод в исполнении Олега Борисова, и я решил немного подшутить над наводчиком.

– Громким троекратным ура… – физиономия Домешека еще более вытянулась. – командир, а откуда…?

– Источник тот же, Михаил Исаакович – верблюд донёс. О вашем, пардон, уже нашем экипаже легенды слагаются, а я на ус мотаю. Так что будем их достойны – достойно поработаем. А теперь шутки в сторону, завтра нам предстоит марш, долгий, а машина не готова. Щербак! А вас я сейчас огорчу до невозможности. На кухню за завтраком пойдёт ефрейтор Бянкин, а вы со мной к зампотеху, ремонт нужен – главный фрикцион менять или ремонтировать, бортовые тоже по возможности. Масло в трансмиссии поменять - чёрное. Непонятно, почему раньше не сделали? Домешек, на вас присмотр за печкой и охрана расположения, чтоб не спёрли ничего. Как мы с Щербаком вернемся, все завтракаем и едем в ремонт. Еще боезапас надо получить и загрузить. Но это я с комбатом договорюсь, пусть подвезут.

Щербак заметно погрустнел.

– Осип Василич, - уважительно обратился я к Бянкину, - там сухпайки должны выдать, НЗ, всё такое... Вы там проконтролируйте, чтобы как в аптеке было, на вас вся надежда.

– Сделаю, товарищ лейтенант, - так же уважительно отозвался заряжающий – у меня чмошники не забалуют.

– Ну, добро, всем выполнять. Пойдемте, Щербак.

Когда мы отошли шагов на двадцать, я остановился и в упор спросил водителя:

– Старшина, а почему вы к машине так относитесь? Откуда такое разгильдяйство? Мне вас в штабе представили, как самый боевой экипаж в батарее, а то и во всём полку, а машина в таком состоянии. Вы в армии дольше меня вдвое, если не втрое (ну да, ну да, у меня-то, настоящего, выслуги на весь экипаж хватит с запасом), не знаете, что всё всегда неожиданно происходит. Вот сидите вы в тылу на отдыхе и пополнении, а тут вам новый командир и через трое суток в бой. Почему я об этом должен думать? Исправная машина – это не блажь, это средство выжить.

– Виноват, товарищ лейтенант, – отвёл взгляд Шербак – С тех пор, как Сан Саныча, виноват, младшего лейтенанта Малешкина убило, командира сразу не прислали, не знали, что будет с нами, с самоходкой, вот и не делали ничего. Машина-то исправна. А состояние, ну так сколько она уже прошла? Мы полгода уже на ней, перед самым Днепром получили новой.

– Мой вам совет, Шербак, не расслабляйтесь. Машина должна быть исправна и будет исправна. Если надо – всем экипажем будем работать. И чтобы вам работалось получше, впредь запрещаю вам походы на кухню, прежде чем самоходка будет в состоянии вылизанных котом яиц. Ясно?

– Так точно, товарищ младший лейтенант! – Григорий помрачнел.

– А вот обижаться не надо. Я не сказал – насовсем такая епитимья. Я сказал – пока машину в полный порядок не приведем.

– Есть привести машину в порядок! – уже бодрее отозвался Щербак.

Ну что же, взбодрил подчиненного. Несуществующий в этой реальности лейтенант и будущий писатель Курочкин не соврал. Ленив Григорий Щербак. Насчет трусости – посмотрим, вроде Саня Малешкин эту дурь из него выбил. Да и не трус он, перегорел человек, бывает, и не только на войне. А вот лени я и раньше не терпел, и теперь не собираюсь.

До техчасти добрались быстро, зампотех за разговором кидал на Щербака достаточно красноречивые взгляды, чтобы мне стало понятно, на каком мой водитель счету.

– Пригоняйте машину в ремвзвод, лейтенант, посмотрим на ваши фрикционы, и на коробку посмотрим. Только условие – не будете помогать, не сделаем вашу машину в срок.

– Будем помогать, товарищ капитан, всем экипажем будем – пообещал ему. Удостоился одобрительного кивка и отправился восвояси, сопровождаемый мехводом.

Глава 5

День выдался хлопотный, командир ремонтников Васильченко, «пятнадцатилетний старлей», лично осмотрев машину, выдал вердикт:

– В бортовых фрикционах тормозные ленты поменяем. Главный можно отремонтировать, но сейчас просто поменяем, время дорого. В трансмиссии масло поменяем, а там посмотрим. Будешь на марше каждый день проверять, лейтенант. Совсем будет плохо – заменим и трансмиссию. Но поверь, пройдет она еще не одну сотню ка-мэ, главное масло меняй вовремя. А вот фрикционы… поаккуратнее с фрикционами, хотя бы на марше. Всё, пошли работать. Вот тебе бригада – показал он на усатого пожилого старшину и двух солдат.

Когда на отремонтированной машине вернулись в расположение, уже стемнело, но тут приехала полуторка со снарядами. Пришлось аврально загружаться. Патроны к автоматам и гранаты получили раньше, опять Бянкина гонял. А я озаботился и выбил из оружейников новенький, в смазке, ППШ. Оставаться с одним ТТ, покидая машину, как мой предшественник, я не собирался. А почти семьдесят патронов – это аргумент. Я помнил, конечно, что дисковый магазин никогда не набивали до упора. Возникла даже мысль, не сменить ли «диск» на два «рожка», и скрепить их изолентой через деревянную проставку, как у нас делали с АК, еще с Афгана. Но Бянкин, с которым я поделился идеей, зарубил ее на корню:

– Дерьмо эти «рожки», командир. Железо там тонкое, гнутся они. Особенно, в танке или самоходке. Диски надёжнее.

В общем, самоходка, потихоньку приобретала божеский вид, за что Щербак был поощрен внеочередным походом на кухню.

Вечером, когда, основательно набив брюхо, мы лежали под машиной на роскошной монгольской шубе и грелись у печки, пришло время удивительных историй. Началось всё с шубы. Историю появления шубы в самоходке я знал, но не отказал в удовольствии Домешеку расписать её в красках. Оказывается, младший лейтенант Малешкин шубой был награждён за храбрые действия по сохранению самоходки во время форсирования Днепра. Снаряды тогда сыпались вокруг их парома, осколками ствол превратило в гигантскую дудку, и они не утонули только благодаря геройским действиям Малешкина. Ордена ему тогда не дали, но командир торжественно вручил шубу перед строем. Я посмеивался про себя, но виду не показывал.

Потом пришел черед Щербака, и он рассказал, как он заехал в хату во время боя. Эту историю, я тоже в принципе, знал, и даже как бы в кино видел, но в исполнении Щербака она засверкала такими подробностями, что я заметил:

– Вы, Григорий, после войны в сценаристы идите. Фильм про это снять надо. Народ по десять раз на него в кино ходить будет.

Пока Щербак соображал, что ответить, Бянкин вдруг заявил:

– Командир, зачем эти церемонии, давай уже на «ты»? Ты хоть и молодой, но жизнь уже понял. И нам проще будет.

Приняли, значит, в семью. Ну что же, надо закрепить успех, сейчас самое время дать немного воли.

– Экипаж – одна семья. Принимается, Осип Василич. Ты извини, но по имени тебя звать рука не поднимается. Можно Василичем?

– А хоть горшком назови, только в печку не ставь. Ну тогда ты Максимычем будешь, командир все-таки. А может… – Бянкин показал рукой наверх, где в картонной коробке лежал наш НЗ – шесть банок тушенки и трехдневная порция водки – так сказать, за боевое братство.

– За боевое – можно, - разрешил я, – но строго по уставу, по 30 капель.

– По уставу же по сто положено? – удивился Щербак.

– А ты, Григорий, третий тост не будешь? Первый по 30, второй за третий, а четвертый – лишний.

– Ну, командир, – у Гришки заблестели глаза, – да я за такие слова за тобой в огонь и в воду.

– В воду не надо, она холодная сейчас. Вот, желательно, в июле… и, желательно, в Крыму!

– В Крыму сейчас и без того жарко – заметил Домешек – по Совинформбюро передавали – тяжелые бои идут в районе Керчи.

– Ничего, Миша, освободим Крым, и Одессу твою освободим, и Севастополь. И до Берлина дойдем – подбодрил друга заряжающий – правда, командир?

– Конечно, дойдем. А если не до Берлина, так до Вены. Или там, Будапешта, до Праги, в конце концов.

– Эх, скорей бы. Как думаешь, командир, скоро войне конец?

– А вот давай подсчитаем. Сколько там до Берлина, тысяча километров примерно? В день мы продвигаемся на десять-пятнадцать, ну пусть десять. Через сто дней войне конец!

– Ну ты командир и счетовод! – засмеялся Бянкин, а за ним и все остальные.

– Да уж, хорошо бы. Но это ты, командир, оптимистичен чрезмерно – сквозь смех проговорил Домешек.

– Ты свой фигфак-то прячь иногда, надо же сказать-то так: «оптимистичен чрезмерно». Сказал бы: «присвистнул командир», и все бы поняли – опять загоготал Бянкин.

– Не фигфак, а филфак, бревно нетёсаное! Сколько раз тебе говорить – филологический факультет! Вот кончится война и буду я, таких как ты, в школе учить!

– А ты разве на педагогическом учился, Миша? – спрашиваю я. Вдруг тут все не так, как на самом деле.

– Нет, командир, в университете, в Одесском. Филолог я, языковед, а учитель – это для красного словца. Но я после войны сапоги шить буду, я уже решил.

– Да ладно, Миша, филолухи, ох, пардон, филологи тоже нужны. Кто культуру в массы нести будет? – тут я заметил ухмылку Бянкина и понял, что только что наградил Домешека еще одним прозвищем. Наводчик это тоже понял и поспешил сменить тему.

– А ты командир, французский что-ли учил?

– Чего я только не учил, и французский, и немецкий, и английский... Да только ничего не выучил. По-немецки знаю только «хенде хох» и «шайзе».

– «Шайзе»? О, командир, ты знаешь по-немецки главное слово!

– А что за слово? – заинтересовался Бянкин.

– Дерьмо, - ответили мы с Домешеком одновременно.

– А как по-немецки «задница»? – заряжающего заинтересовали такие филологические изыскания.

– «Арш». Или «аршлох» - «дырка от задницы».

– Ишь ты! А как по-немецки …? – тут Бянкин употребил нецензурное слово.

– «Шванц». И остановим на этом половое просвещение, - заканчиваю я. Михаил смотрит на меня круглыми глазами:

– Командир, чтоб я так знал немецкий, как ты!

– Собственно, это всё, что меня в немецком интересовало. Жил у нас один немецкий эмигрант, он как выпьет, так и учил нас, пацанов, по-немецки ругаться – вру напропалую я. А пойди проверь. Эмигрант и в самом деле был в памяти Сергея. Только он пил мало и ругаться точно никого не учил.

Тут нас прерывает Щербак:

– Эй, немцы, хорош ругаться. Давайте уже выпьем, как хотели.

Он уже слазил в ящик, вскрыл банку тушёнки, нарезал хлеб, и разлил по водку по колпачкам.

– Твоя правда, Григорий. Ну, за Победу! За нашу Победу! – говорю я бессмертные слова и поднимаю свой колпачок. Мы осторожно чокаемся.

– Ура! Ура! Ура! – вполголоса радуются все – за Победу!

– А если без дураков, командир, как считаешь, скоро ли до Берлина дойдем? – поинтересовался водитель.

– Скоро-не скоро, а через год с небольшим, точно дойдем – отвечаю – Хочешь, Кассандрой побуду? Второго мая сорок пятого Берлин возьмём, а к девятому и войне конец.

– Ну, командир, как скажешь, так в тупик поставишь – опять Домешек в недоумении – И за Кассандру ты знаешь и говоришь так уверенно, как будто действительно Кассандрой служишь.

– А что за кассандра такая?Должность али профессия? - интересуется Бянкин

– В древней Греции, в городе Троя, пророчица такая была. Гибель Трои предрекала. Не послушали её, так Трою разрушили до основания – ответил ему Домешек.

– А кто разрушил?

– Другие греки – ответил уже я, – целая поэма про то написана. Что смотрите? Ваш командир не валенок, он «Илиаду» читал.

– Всю?! – Домешек не может прийти в себя от изумления.

– Нет, конечно, только краткое содержание. Всю читать – мозги сломаешь.

– А ты командир, что тоже из фигфаков будешь? – Бянкин

– Нет, восемь классов и ремесленное закончил. Ну как закончил, аттестат экстерном получил и на завод пошёл – выдаю я подлинный факт биографии реципиента – по рабочей карточке вдвое больше хлеба давали. А про Кассандру – так это я читать люблю, а у нас в Питере библиотеки хорошие… Были.

– Так это же временно, командир. Восстановим всё. И Киев восстановим, И Одессу.

– Восстановим, Миша, это уж точно. Ладно, давайте по второй, за родителей, за всех, кто в тылу у нас остался. Жёны, невесты, у кого есть? Нет? Тогда за будущих!

– А у тебя-то невеста есть командир?

– Может, и есть, только она об этом еще не знает – отвечаю. Не скажешь же, что в другой жизни я двадцать лет, как женат, и старшая дочка школу уже закончила.

– А ты что после войны делать собираешься, командир? – спросил наводчик, когда мы закусили хлебом с тушенкой – может, тебе тоже в университет пойти?

– Не думал еще. Но вот чем заняться лет через двадцать – думал. Хочу с молодёжью будущей поработать. Поисковые отряды организовать. Чтобы каждого нашего бойца, в безвестной могиле лежащего, найти и с почестями захоронить. И памятник поставить.

– Так уж и каждому?

– Ну каждому – не каждому, но всем. Похоронить всех надо, чтобы никого не забыли. Давайте-ка братцы, третий тост. – У меня непроизвольно навернулась слеза. Тут же где-то по соседству мой дед родной воюет. Наверное, еще осколок свой не получил, который его в могилу сведёт на 66-м году жизни. Потом своих «чеченских» товарищей погибших вспомнил.

– Потерял кого, командир?

– Родителей потерял. Товарищей школьных… Да много кого. Ну, – я поднял свой колпачок – за них, за Саню Малешкина, за Пашу Теленкова, за экипаж его. За всех, кто в полку до нас служил, всех, кто голову за Родину сложил в разное время. Да, в разное время.

Расчувствовался я что-то, как бы не наговорить лишнего. Третий выпили не чокаясь, вроде немного отпустило. Помолчали. Каждый думал о своём.

Осип тихонько запел, грустным, даже каким-то тоскливым голосом:

На поле танки грохотали, Солдаты шли в последний бой…

Подтянул ему. Во всю мощь приобретенного «галешниковского» голоса.

– А ты хорошо поёшь, командир, за душу берёт – заметил Бянкин, когда песню допели – спой еще что-нибудь, а?

– Хорошо, одну, и на боковую. Завтра, как пить дать, разбудят до зари. Кто первый дежурит?

– Я подежурю, командир – отозвался Бянкин, – Потом Мишку разбужу, потом Гриша, потом ты.

Ну и хорошо. Сейчас я вам исполню… Жаль, гитары нет. Попаданец я, в конце концов, или тварь дрожащая?!

Возвращается назад вновь сознание моё, Пули по броне стучат, я не вижу ничего, Ног не чувствую своих, болью скована спина, Командир что-то притих, а механик трёт глаза.

Бойцы мои замолчали, вслушиваясь в незнакомый текст и ритм.

Нам бы только дотянуть, чтоб не дрогнула рука, Грудью воздуха вздохнуть, уже вырвана чека. Не сдадим тебя врагу, потерпи железный брат, Пушку перезаряжу, с нами Бог и Сталинград!

При слове «Бог» бойцы переглянулись, но ничего не сказали.

Ты земеля потерпи, пусть для нас неравный бой, И за всё меня прости, вдруг не свидимся с тобой. От комбата есть приказ – до подхода сил дожить, Может быть последний раз будем Родине служить.

Припев я уже пел не один:

Нам бы только дотянуть, чтоб не дрогнула рука. Грудью воздуха вздохнуть, уже вырвана чека. Не сдадим тебя врагу, потерпи железный брат, Пушку перезаряжу, с нами Бог и Сталинград!

Покидают силы вновь, но надежду не отнять, Будоражат мысли кровь, нас живыми в плен не взять. Где-то рядом бродит смерть, в тишине шаги слышны, Если суждено сгореть, значит, не потонем мы.

И снова экипаж подтянул:

Нам бы только дотянуть, чтоб не дрогнула рука, Грудью воздуха вздохнуть, уже вырвана чека. Не сдадим тебя врагу, потерпи железный брат, Пушку перезаряжу, с нами Бог и Сталинград![1]

У Щербака голос оказался не хуже моего. Надо с ним на два голоса попробовать, и гитару добыть. У ребят в глазах стояли настоящие слёзы.

– Откуда такая песня, командир? – едва выговорил Щербак.

– Народ сочинил, не знаю. – ну не называть же им автора, особенно год его рождения. Песню я услышал в Ютубе незадолго до моего переноса. Нам, танкистам, она сразу полюбилась, простая и настоящая. Я иногда брал гитару и исполнял её в кругу друзей.

– Про бога надо бы заменить… замполит не позволит… – немного расстроенно протянул Домешек.

– Не надо ничего менять. В окопах атеистов нет.

Это я не ради красного словца. В самом деле нет. Я тоже поначалу верующим не был. Ну, как, крестили меня в детстве. Но я и пионером побывать успел. И потом, когда верить разрешили, не верил еще. До тех пор, пока на войну не попал. Там сам не заметил, как к Богу обращаться стал. Наш «полковой» батюшка, сам из танкистов, сказал мне как раз эти слова. И добавил: «тут мы все под Богом ходим, он гораздо ближе смерти. А с Богом – и смерти нет». Батюшка хоть сам оружия не держал, говорил, несовместно это с саном, но всегда был с нами, и на передовую выбирался, и ребят отпевал. Приехал он к нам добровольно, кого-то в министерстве упросил и приехал. Вот тогда я и поверил… А батюшки нашего не стало. Ранило его тяжело, лечился долго, а потом и умер от последствий, Царствие ему Небесное!

– А замполит не позволит, так мы ему ничего и не скажем. Всё, мужики, спать. Завтра день длинный.

[1] «Танкисты», слова и музыка Вячеслава Антонова

Глава 6

Комбат зачем-то поставил нашу машину в голову колонны. Доверяет? Или проверяет? Странное решение, как по мне, но делать нечего. Ну да, маршрут по карте выверил и зазубрил, авось не заблужусь без «жепеэсов». Марш сложный, почти сотня километров в район села Полонное, под Шепетовку. В Шепетовке были серьёзные бои, но вроде бы наш корпус и вся наша 3-я Гвардейская армия в этих боях участия не принимали. Как информации не хватает… Давно это было, когда я все операции «десяти сталинских ударов» детально разбирал. Но кое-что осталось в памяти. Кстати!

– Домешек! Миша! – кричу внутрь самоходки. Оттуда поднимается заспанная голова наводчика

– Что случилось, командир?

– Хочу спросить, а вы за Кодню и Бердичев точно с «Мертвой головой» дрались? Мне казалось, там дивизия «Лейбштандарт» должна была быть?

– Не, командир, точно «тотенкопф». У них, у всех черепа были. На петлицах, на рукавах, на шапках, даже на танках некоторых.

– А «лейбштандартов» не было значит?

– Да какая разница, кого бить командир? Эсэсманы и есть эсэсманы. Фашисты…

– Ну не скажи, врага надо знать в лицо. «Лейбштандарт» – отборнейшие звери, самого Гитлера верные псы.

В той истории, что мне известна, как раз под Фастовом и Бердичевым билась первая дивизия «Лейбштандарт». Везли их аж из Северной Африки и пускали в бой с колёс, частями, из-за чего они понесли большие потери. Но и нашим крови они попили немало. А третья дивизия «Тотенкопф» под Корсунь-Шевченковским сидела. Тут, похоже, наоборот. Ладно, допустим, Курочкин, у себя в повести «лейбштандарт» на «тотенкопф» поменял, чтобы претензий лишних не было. Полное-то название у них – «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», мало-ли, прицепится кто-нибудь? Но в текущей реальности это стало фактом. Кто может поручиться, что ничто другое не поменяется? Так-то какая разница кого бить, но есть разница, кому и где. Если сейчас вступим в бой, что называется «с колёс» - так не очень-то мы и готовы. Нет, машину мы в порядок привели, не идеальный, но дальше только портить. Мы сами еще не готовы. И я – в первую очередь. Начального взаимопонимания с экипажем мы достигли, но боевое слаживание – это совсем другое. Это либо в настоящем бою, либо хотя бы месяц на притирку в походно-боевых. И лучше бы сначала второе.

– Миша, не уходи, последи за дорогой пока.

Я нырнул за картой. Линия фронта на ней отмечена не была, но дорога, которой мы двигались, пролегала довольно далеко от нее. Близко к ЛБС мы оказывались уже возле самого Полонного. Просёлками мы должны были выйти к Рачкам, а далее вдоль железной дороги – через Великие Коровинцы к Чуднову. Ночлег предполагался там. На следующий день – скорый марш на соединение с корпусом у Полонного, а дальше – неизвестность. Я вылез и посмотрел назад, машина Беззубцева шла за нами, не отставая (ну точно, проверяет меня). За ним шла машина Тарасова (видимо и за ним кобмат присматривает), следом Чегничка, а замыкающим он поставил Зимина.

Острое чувство тревоги охватило меня. Игнорировать это я не привык, в Чечне меня не раз спасало доверие своим чувствам. Колонна полка выкатывалась из леса, впереди было видно селение. Судя по карте – Рачки. Я вытащил бинокль и стал осматривать округу.

– Что беспокоит командир? – Домешек пристроился рядом.

– Не пойму пока. Что-то не так.

– Мне тоже не по себе. Смотри – дымов над селом нет.

А ведь и точно. Привык к реалиям 21-го века, а сейчас-то отопление везде печное. Село в боях не пострадало, жители на месте остались, должны хаты топить. Ну-ка, ну-ка. Я навел бинокль на ближайшую окраину села. Трясло не по-детски, я еле смог устроиться нормально, не мог толком разглядеть, но что-то мне не понравилось.

– Посмотри-ка, Миша, вон туда – три крайние хаты видишь, меж ними что-то – я протянул наводчику бинокль.

– Хреновина какая-то, не разберу. На танк не похоже, но как будто что-то под маскировочной сеткой. Может, часть какая-то квартирует?

Я не успел ответить, как первая машина словно наткнулась на разрыв. Следующие за ней спешно отворачивали.

– К бою!!! Все по местам! – заорал я, спрыгивая на командирское место – Щербак, люк закрой! Бянкин, осколочный! Заряжай!

Включил рацию:

– Сосна, Сосна, я Ольха! Колонна атакована, наблюдаю ПТО на окраине. Атакую! Как поняли, приём?

– Ольха! Что у тебя?

– Сосна, головная подбита, работает ПТО противника. Ориентир – три крайних дома. Огонь по моему выстрелу.

Блин, а обзор с командирского места так себе. Вылезаю наверх, не отпуская тангенту. Головная машина стоит, уткнувшись в обочину, дыма не видно. Первая батарея разворачивается в сторону села, но пока не стреляют. Во второй, кажется, еще ничего не поняли. Вижу вспышку выстрела как раз между двумя крайними домами. И кто-то там еще шевелится в сером. В бинокль вижу залегающую пехоту, и орудийный ствол между второй и третьей хатой.

_ Щербак! Гришка, с дороги! По полю давай! Три хаты с краю, на них.

– Ольха! Я Хопёр! Видите противника? – это Басов.

– Так точно, Хопёр, три крайних дома, до взвода пехоты, одно или два ПТО.

– Осколочный готов! – докладывает Бянкин.

– Домешек, наводи по той хрени. Огонь по готовности, Щербак, короткая!

Машина остановилась, Домешек лихорадочно вертел колеса.

– Выстрел! – крикнул наводчик. Пушка грохнула, рубка наполнилась пороховым дымом. Свинство, а вентиляции боевого отделения тут нет.

– Хопёр, я Ольха! По моему разрыву – огня дайте.

– Добро! Работайте, Ольха! Мы следом.

– Осколочный! – снова командую Бянкину

– Готово! – отозвался заряжающий.

– Короткая! Огонь!

– Выстрел!

Пушка снова грохнула, дыму прибавилось. Что-то там у немцев не заладилось, опять забегали.

– Давай, Щербак, курс на крайнюю хату, борт не подставляй, там еще пушки могут быть.

Как предвидел. По броне словно отбойным молотком шарахнуло. Что-то малокалиберное, но скорострельное. Зенитка на танковом шасси! Точно, «вильбервинд», или что-то в этом роде. Вот что это была за хрень. Значит, кроме ПТО, еще скорострельная, возможно, счетверённая пушка. Это хреново, она наши грузовики размолотит километров с двух. Надо командирам наводку дать.

– Хопер, Сосна! Я Ольха! На окраине ЗСУшка, по мне работает. Два ПТО подтверждаю.

И уже заряжающему:

– Бянкин, бронебойный!

– Осколочный уже зарядил.

– Следующим – бронебойный давай.

– Понял.

– Домешек, видишь цель? Короткая, огонь!

Молодец, Мишка, накрыл «панцерфлак». Сейчас добавим.

– Бронебойным, огонь!

Есть! Вижу, как наш снаряд бьет ЗСУшку прямо в высокую рубку. Броня там тонкая, миллиметров двадцать, нашему бронебойному это как бумага.

– Хопёр, ЗСУ подбита. ПТО прячется. Вижу до взвода пехоты.

Фрицы засуетились.

– Давай-ка снова осколочным. Гриша, вперед метров тридцать и короткую.

– Осколочный готов! – опять докладывает заряжающий.

– Видишь, где фрицы, Миша? Огонь!

Снаряд бьет в среднюю хату, хата взрывается изнутри. Стены рассыпаются в пыль, крыша взлетает комьями соломы.

– Видал, лейтенант, прямо в окошко положил?! – наводчик довольно скалится – из самоходки туда побежали, кто уцелел.

Взорвалось и правда, красиво. Пункт боепитания, что ли, у них там был? Но где же ПТО? Минимум два орудия было. Краем глаза вижу, как первая батарея ведет огонь куда-то за хаты. Наверное, что-то увидели.

Вижу вспышку, как раз там, где и предполагал. По нам, бьют гады, но пока мимо.

– Мишка, пятнадцать вправо, палисадник, огонь!

Домешек стреляет, не дожидаясь остановки, не попадает, но выстрел наводит на немцев шороху, они снова мажут. А мы уже выходим из сектора обстрела.

Вторая и третья батареи ведут огонь по противоположной окраине. Первая, не спеша, молотит по целям в глубине. Самоходки нашей, четвертой, обгоняют меня и врываются в село. Беззубцев, блин! Куда ж ты без пехоты, пожгут! Вижу мчащийся грузовик взвода охраны, он тормозит у окраины, сбрасывая автоматчиков. Еще один камикадзе, но нам пока везёт. Я приказываю Щербаку забирать вправо и идти огородами по самой окраине.

А вот и одна из ПТО, перевернута вверх колёсами. Кто-то уже приложил. Второй не видно. «Наш» «вильбервинд» стоит поодаль и чадит. Хотя нет, это не «вильбер», рубка квадратная, неподвижная, смещена далеко назад. Сверху торчит одноствольная автоматическая пушка со щитком. Хрен его знает, что это, я особо и не разбираюсь. Приказываю Щербаку остановиться за ближайшей целой хатой.

– Всем взять автоматы! Щербак и Домешек, охраняете самоходку. Василич, пойдем, посмотрим тихонько, что к чему.

Подхожу вдоль стеночки к окну, знаком показываю Бянкину, чтобы держал его на прицеле, сам приседаю и резко дергаю ставни. Тишина. Подбираю булыжник и швыряю в окно: «Бойся!» Слышен шорох и сдавленное мычание, явно с немецким акцентом. Бахает одиночный выстрел. У кого-то сдали нервы. Гранату туда. Дергаю чеку, отсчитываю три секунды и кидаю в окно. Мы с Бянкиным приседаем. Взрыв. Я стремглав прыгаю в окно, чуть не спотыкаюсь об перевернутую лавку и приземляюсь на ноги. Все-таки хорошее тело мне досталось, спортивное, спасибо, тебе, Сергей. Хоть и истощён был, а форму держал. Ну да ничего, мы с тобой отъедимся на казённых харчах. Откатываюсь к стенке и обвожу стволом помещение. Вот они, голубчики, лежат, вдвоём. Делаю контроль, каждому по пуле. С непривычки автомат даёт короткую. Готовченко. Вот вам и «тотенкопф». У обоих на камуфляже по «мертвой голове», вместо «рун электриков». Вторая петлица у одного чистая, у второго лычки. Шар-чего-то-там-фюрер, то есть унтер-офицер или фельдфебель, если на вермахтовские звания переводить.

В окне появляется Бянкин с автоматом наперевес:

– Ну ты и сиганул, командир. Что там?

– Вон посмотри – еще тепленькие лежат. Эсэсовцы, пехота.

– А чего стрелял?

– А чтобы недобитков за спиной не оставлять.

– Ну и горазд ты, командир. Ты в разведке не служил часом?

– Не служил, но учился военному делу настоящим образом. Ты вот что, не распространяйся особо. Ни к чему посторонним раньше времени про мои таланты знать, даже в батарее. Давай-ка подпол проверим. Только осторожно, там гражданские наверняка.

Подходим к люку. Бянкин рывком распахивает его и отскакивает в сторону: «А ну выходи, кто есть, не то гранату брошу!»

– Ой, лышенько! Дядьку, не надо гранату! – заголосил женский, скорей даже девичий голос.

– Немцы есть?

– Нема нимцив! Тилькы ми з мамою да бабусей. Ни стриляйте, дядьку солдат!

Из подвала показалась растрёпанная голова. Девчонка, лет пятнадцати. Вытаскиваю ее наружу, передаю Бянкину, а сам осторожно заглядываю в подпол. Никого, кроме двух женщин, пожилой и помоложе, лет тридцати-тридцати пяти.

Слезаю вниз, бегло проверяю, нет ли оружия. Только банки, склянки и бочонки. В углу стоит деревянный ларь, на котором и сидят женщины. Смотрят на меня насторожено.

– Встаньте-ка, бабоньки – говорю им. Проверяю ларь - там нажитое барахло. В углу большой ящик с картошкой, тоже ничего подозрительного. На полке замечаю небольшую деревянную иконку Николая Чудотворца.

– Всё, женщины, спасибо. Извините за беспокойство. Наверх пока не выходите. В селе бой. – наклоняюсь к пожилой и шепчу ей: – помолитесь за нас, бабушка, за здравие воинов русских.

Кричу наверх:

– Давай-ка, девонька, обратно – подстрелят еще или осколок поймаешь.

Бянкин осторожно передает мне девочку, я помогаю ей спуститься, а сам закидываю наверх автомат и одним рывком вылезаю из подвала. Люк мы закрываем. Проверив выход, возвращаемся к самоходке. Домешек возбуждённо спрашивает:

– Ну что там? кто стрелял?

– В подполе гражданские, женского пола, в количестве трёх штук. В хате эсэсовцы, мужского пола, в количестве двух трупов – отвечаю ему – стреляли сначала они, а потом уже мы. Мы точнее.

Домешек улыбается во все шестьдесят четыре.

– Ну молодца, командир. Лихой ты вояка. А тут, пока вы ходили, автоматчики уже прибежали, хаты осматривают.

– Комбат или комполка на связь не вызывали?

– Да вроде нет.

– Ладно, сам вызову. Лезу внутрь, кричу в эфир: «Сосна, я Ольха, приём!».

– Ольха, где ты?

– Занял крайнюю хату. Противника нет. В подполе гражданские.

– Добро! Двигайтесь к северо-западной окраине и занимайте оборону – у Беззубцева довольный голос, наверное, потерь нет.

Приказываю Бянкину с Домешеком в темпе забрать у эсэсовцев оружие, документы и чего найдется ценного. У унтера-фельдфебеля должны быть плюшки.

– Кинжалы не забудьте, в хозяйстве пригодятся! – кричу им вслед. Домешек оборачивается, делает глаза старого еврея из анекдота: «вы говорите обидно!» и бежит за Бянкиным.

К самоходке тем временем подходит четверо автоматчиков во главе с усатым сержантом.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант! Хату успели проверить?

– Проверили, сержант. Гражданские там, в подполе сидят. Посмотрите разбитую, может там кто в подвале живой остался.

– Смотрели уже, там воронка метра два глубиной. Похоже, там боепитание было. Это вы так пальнули?

– Мы, вон и «панцерфлак» там за углом наш стоит. Пушку – не мы.

– Хорошо воюете, самоходчики – сержант еще раз козырнул и ушёл.

Выждав с минуту, подошли и наши «трофейщики». Что с бою взято, то свято.

– Вот, карабин, «шмайссер», патроны, магазины. – докладывает мне Домешек – Гранат нет. Кинжалы забрали, термосы, ранцы. Зольдбухи вот. Часы у унтера хорошие были. Но разбиты, я забрал, может, починить можно. А у рядового - дрянь какая-то, оставил.

Беру зольдбухи, открываю, пытаюсь читать. Домешек переводит:

– Первый – обершютце Отто Вайсманн, старший солдат, если по-нашему. Второй – шарфюрер Ганс Хайнеке. Хрен его знает, то ли унтер, то ли фельдфебель. И вот ещё у него было, - Домешек протягивает флягу из нержавейки с орлом и свастикой на боку - ром или коньяк, но не шнапс, точно.

Отвинчиваю пробку, нюхаю - коньяк, и неплохой. Французский, скорее всего.

– Добро. Всё в машину. Запомните, – обвожу всех взглядом – немцев уничтожили мы все, сообща. Так и запишем, не вдаваясь в подробности. Будут спрашивать – остановились, услышали немцев, Щербак с Домешеком прикрывали, мы с Бянкиным подобрались и гранату бросили. Трофеи поделим по-братски.

Домешек смотрит на меня внимательно, но ничего не говорит. Видимо, Бянкин успел что-то рассказать.

– Лишнего не болтайте, даже промеж своих. Незачем.

Я и так засветился перед ними, теперь надо что-то придумывать, как и не соврать и правды не сказать. Я не то, чтобы спецназер какой-то, но жизнь заставит – и не так раскорячишься. Приходилось мне по молодости побегать с пехотой. Так и нахватался разных военных премудростей. А сейчас само вспомнилось.

Глава 7

На площади небольшое столпотворение, стоит немецкий танк, «четвёрка», со свернутой набок башней, чуть поодаль второй. У машины комполка стоят сам командир с замполитом, кто-то из комбатов и еще несколько человек. Автоматчики тащат тела и укладывают в рядок. Останавливаю машину и подхожу.

– Здравия желаю, товарищ гвардии полковник! Младший лейтенант Галешников. Вверенным мне экипажем в бою уничтожена самоходная зенитная установка противника и пункт боепитания. Также экипажем в стрелковом бою уничтожены два солдата противника. Вот их документы. В хате прятались. Машина не пострадала, экипаж цел.

– Ну, орёл, Галешников! Только из училища, первый бой, и каков! Сразу видно – отличник! Пиши представление, Тимофей Васильевич, – оборачивается он к Овсянникову – на Красную Звезду. В атаку первым пошел, самоходку уничтожил, склад уничтожил. Огонь на себя вызвал, дал возможность первой батарее уничтожить ПТО. Да еще двух фашистов лично убил.

– Виноват, товарищ полковник, с экипажем. Без экипажа ничего бы не сделал.

– Молодец, Галешников, что понимаешь. Экипаж – к Славе. У них за Кодню уже по одному есть, значит, ко второй степени. Как фашистов-то уничтожил?

– Остановились передохнуть, услышали в хате шевеление. Подобрались, проверили – немцы. Наводчик с водителем прикрыли, а мы с заряжающим – гранатой.

– А если бы свои были?

– Так я сначала камень кинул, в ответ по-немецки ругнулись и выстрелили.

– Ну, молодец, находчивый, хвалю! Вертите дырки, лейтенант! Всем экипажем.

– Служу Советскому Союзу! Разрешите идти?

– Иди, тебя Беззубцев уже заждался.

Оборачиваюсь и остолбеневаю. Автоматчики несут девчонок в форме регулировщиц. Окровавленные тела и разодранная одежда, вид у них такой что… Ну, сволочи! Захотелось вернуться и еще раз убить эсэсманов.

– Здесь пост был. Десять регулировщиц и отделение охраны с пулеметом – это Овсянников за моей спиной встал – Эсэсовцы вырвались из окружения и вышли на них. Всех убили. А девушек – не сразу…

– Разрешите вопрос, товарищ полковник? – поворачиваюсь – Пленных ведь не было? Никто же из них не сдался, я правильно понял? Все за своего сраного Гитлера решили помереть?

– Не горячись, лейтенант. Мы не звери. Преступников ждет суд, справедливый советский суд и примерное наказание. Иди, и держи себя в руках. А пленных и в самом деле не было, сопротивлялись они до последнего.

– Есть, держать себя в руках! – Разворачиваюсь и иду на прямых ногах к экипажу. Рассказываю, да они и сами всё видели.

– Ну и хорошо, что живыми никого не взяли. Собакам – собачья смерть! – заключил Бянкин. Не согласиться с ним было невозможно.

Комбат ожидал нас у окраины. Встретил и провел в отведенный сектор.

– Ну, молоток, Сергей! Басову уже доложился? Он о тебе спрашивал.

– Так точно, на площади остановился, доложил… Девчонок там хоронят…

– Слышал я, да… Ответят они, каждый за всё. В аду, в самом жарком котле со всей камарильей своей фашистской вариться будут. – и без того маленькие глаза Беззубцева сжались в точку, – Ладно, как у тебя, как бой?

– Нормально бой. Все целы, машина цела. Самоходку зенитную уконтрапупили, склад боепитания уничтожили. Не знаю как, но Домешек – наводчик от Бога. Снаряд прямо в окно положил. От хаты только пыль осталась. Автоматчики сказали – воронка два метра глубиной. Видимо, боезапас в подполе держали, а оно сдетонировало. Да, в крайней хате два эсэсмана прятались. Больше не прячутся.

– Как вы их?

– Да так, всем миром. Остановились, послышалось, что кто-то есть, ну и совместными усилиями гранату им кинули. Зольдбухи комполка отдал.

– Это ты молодец, крути дырку, по совокупности заслуг тебе орден светит. Надо же – первый бой и такой удачный. Но и мы не промах. Видел на площади «тигры»? Это мы их забили - я, Зимин, Чегничка и Тарасов. И еще два за железку уйти пытались, вон там чадят. И два бронетранспортёра. С твоей самоходкой – это семь единиц бронетехники, уничтоженной нашей батареей за один бой! И без потерь с нашей стороны.

Теперь понятна была весёлость Беззубцева. Ему тоже орден светит. А может, и капитана досрочно дадут. Попутно выясняются подробности боя, комбат щедро делится, всем, что смог узнать. Немцы поторопились, выстрелили по головной, не дождавшись выхода всей колонны. Попали неудачно для себя и удачно для нас. Машине комбата-один разворотило правый ленивец и порвало гусеницу. У водителя контузия, но все живы. Машину развернуло и сбросило с дороги, после чего первая батарея развернулась в линию и открыла огонь. Тут моя самоходка им помогла, мы удачно зашли во фланг, немцам пришлось задействовать свою ЗСУшку и спешно развернуть одно орудие. Пока они бодались со мной, первая и вторая батареи накрыли и вывели из строя все ПТО. Орудий, как я и думал, было четыре. Пехота немцев отошла вглубь и была частично уничтожена. Третья батарея рванула обходить село слева, заметила скопище грузовиков и размолотила их всех в кашу с помощью машин из второй. У немцев, похоже, были большие проблемы с боеприпасами, иначе нам бы пришлось худо. Тарасов с Беззубцевым углядели танковые башни меж хатами и, пользуясь домами, как укрытиями, мои сослуживцы в четыре машины подбили и уничтожили два танка. Глазастый Тарасов обнаружил еще два танка и два бронетранспортёра, которые во всю прыть удирали. Рванули за ними, открыли огонь и достали. Бэтры в клочья, танки остановились. Никто из них так и не вышел. Для верности всадили в них еще по снаряду и успокоились. Поняли, что зарвались, хотели вернуться, но тут их догнали автоматчики. Остатки фрицев засели было в трех домах в центре, но их просто сложили несколькими выстрелами. Потери – контужен мехвод комбата-один, с десяток раненых и три убитых при зачистке села автоматчика.

– Ну, поздравляю. Только не «тигры» это, «четвёрки». У «тигров» катки другие.

– Да какая разница? «Тигры» звучит внушительней.

– Всё равно звери опасные. Да пусть будут «тигры», командир, мне для хорошего человека лишней «убитой кошки» не жалко.

– Ладно, окапывайтесь, может еще кто полезет. Через час посылай своих за обедом.

Мои архаровцы почувствовали вкус трофеев и приволокли откуда-то здоровенный, литров на двадцать, бидон.

– Белила, командир! От немцев остались. Давай самоходку покрасим. В батарее уже начали.

– На батарею тут, пожалуй, не хватит.

– Да там много, нашли, всему полку. Это ребята нам оставили.

– Окопаться сначала надо – я посмотрел вокруг… Мда, в мёрзлой земле копаться – то еще удовольствие. – А ну-ка! Так, парни, бидон на машину, сами сюда, давайте вот эти бревнышки возьмем и вон туда приволочем. Будет бруствер, и копать ничего не надо. Здесь и так яма. Разве что под машиной окопчик выроем. А запасная позиция – вот за этой разбитой хатой. А потом и покраской займемся, и трофеями. Щербак, ты сейчас прикинь, как будешь позиции менять, чтобы снова в хату не въехать.

– Чует моё сердце, что напрасно это все, обеда не дождемся, как нас опять вперёд погонят – заявил Щербак.

– Знаешь, Григорий, лучше перебздеть, чем недобздеть. Я тоже думаю, что уйдём, но если снова придётся встречать недобитков, я хочу быть окопанным, хотя бы по пояс.

– Ладно, командир, твоя правда – вздохнул Щербак и пошел к бревнам.

Через час я отправил его на кухню. Надо было человека поощрить, поработал он хорошо. А еще через час пришла смена. На северной дороге запылили машины, по машинам передали приказ «не стрелять». Приехал какой-то генерал в эмке, а с ним двое из военной прокуратуры. И правильно, надо военные преступления фиксировать, даже если все виновные мертвы. Басову генерал долго жал руку и поздравлял.

Нас собрали на северо-западной окраине, уже за железкой, куда вывели все наши машины. Комполка произнес короткую речь:

– Товарищи, поздравляю с победой! Все действовали смело и решительно. Отличившиеся будут представлены к орденам и медалям.

– Отдельно хочется отметить наше молодое пополнение, товарищи – добавил Овсянников – у командиров машин четвертой батареи Галешникова и Тарасова, это первый в жизни бой. Тем не менее, решительные действия младшего лейтенанта Галешникова позволили уничтожить противотанковую батарею, а сам он уничтожил самоходку врага и склад боепитания. Так же не побоялся вступить с немцами в стрелковый бой и вместе с экипажем уничтожил двух фашистов. Младший лейтенант Тарасов, грамотно действуя в составе батареи, совместно с товарищами уничтожил четыре фашистских танка. Вот, товарищи, такая у нас растёт боевая смена!

Эх знал бы ты, товарищ замполит, что это у меня не первый и даже не сто первый бой… Да и звание у меня всего лишь на ступеньку ниже твоего… Правда, на этой технике, и в таких условиях, действительно, бой первый. Эх, мне бы мой Т-72Б3 сюда… Я бы тут в одиночку всех фрицев покрошил.

Выяснилось, кстати, почему вообще фрицы тут оказались. Остатки разгромленного танкового батальона «Мёртвой головы» с противотанковой батареей и мотопехотой вырвались из окружения под Чудновым. Бросив неисправную технику, оторвались от преследовавших их танкистов 64-й бригады и вышли к Рачкам. К этому времени у них практически кончились снаряды и горючее. Видимо, решили быстро захватить село, пользуясь подавляющим преимуществом (что могло сделать отделение с пулеметом и десяток регулировщиц?) Собирались либо остановить эшелон, либо подкараулить автоколонну с топливом. Поэтому все танки и два исправных БТРа находились в засаде возле железки. Беззубцев их застал врасплох, атаковав с тыла. Спрятанный автотранспорт обнаружили и сожгли вторая и третья батареи. Они же уничтожили охрану. А на окраине против нас воевал малочисленный заслон, который никак не ожидал встретиться с целым самоходным полком.

– Но расслабляться рано, – закончил Басов – впереди еще много боёв. Нам предстоит марш на повышенной скорости, мы отстаём от графика. А задачу выхода в назначенный район с нас никто не снимал. Никому не отставать, отдам под трибунал и не посмотрю на заслуги. По машинам!

Глава 8

Трофеи мы поделили уже на ходу, по справедливости. Бянкину с Щербаком досталось по эсэсовскому кинжалу, Мишка наложил руку на часы, надеялся их починить. В ремвзводе служил один его земляк, бывший часовой мастер. Я забрал себе флягу с коньяком, к некоторой досаде Щербака. Пришлось объяснить, что коньяк – это НЗ и обменный фонд. И вообще, коньяк – напиток своеобразный, если к нему не привык, так пей лучше водку – больше пользы будет. В ранцах нашлось много полезных бытовых мелочей – бритвы, щетки, нитки-иголки, котелки, даже ножницы были, хорошие, золингеновские. Их распределили по слепому жребию. Бянкин вытаскивал предмет, а Домешек, отвернувшись, говорил кому. Карабин решили подарить комбату, а «шмайссер» (Знаю-знаю, что он не «шмайссер», а «фольмер», но не спорить же с экипажем. Тем более, что на магазине нашего экземпляра была выбита надпись M.P.41 PATENT SCHMEISSER) оставили себе, уж очень он удобен в тесноте самоходки. Ранцы тоже оставили «на общак» в самоходке - удобно хранить всякое барахло, тем более, ранцы у эсэсманов были качественные, кожаные, «егерские». Один из «термосов», то есть коробок для противогазов был безнадежно испорчен осколком и был выброшен, зато второй мы приспособили к делу – туда идеально вошел мешок сухарями. Наши противогазы туда не входили. А жаль, я уже размечтался найти еще четыре штуки и использовать по назначению. Даже нашел им место для хранения, а то сумки у нас вечно валяются в грязи и масле. Продуктов у немцев было немного, два куска каменно-соленого шпика и несколько банок мясных консервов мы отложили в НЗ. У шарфюрера еще было припрятано несколько бульонных кубиков в жестяной банке и – находка, повергнувшая меня в шок – с десяток маленьких алюминиевых тюбиков с узнаваемой надписью «Nescafe».

– Чего уставился, командир? Кофе это немецкий. И настоящий, не эрзац какой-нибудь из желудей! Хорошо живут эсэсовские унтера! – Домешек, прочитавший надписи, начал было лекцию.

– Да так, дядя мой до войны привозил такой же – выкрутился я. Родной дядя Сергея служил в торговом флоте и привозил иногда разные иностранные вкусности, но Nescafe там, конечно же, не было, – без вести пропал в Кронштадте при бомбёжке.

– Мдаа… извини, командир. – смутился Домешек – жизнь такая штука, никогда не знаешь, чем аукнется. Хочешь, я по этому поводу расскажу тебе старый еврейский анекдот?

– «Жизнь такая штука, что хочется сразу две»?

– О, ты понимаешь за еврейский юмор, командир, но не этот. Заходит как-то раввин в дом терпимости…

Но Домешек опять не успел рассказать свой анекдот, Щербак надавил на тормоз, и машина резко остановилась. Наводчик, ругаясь на чем свет стоит, завалился на пол. Бянкин ударился лбом о панораму, но шлемофон спас его от травм. Как и панораму.

– Гришка, за ногу твою… Что встал?

– Не знаю, все встали. Выйди, да посмотри – огрызнулся Щербак.

Пришлось выскакивать наружу, прихватив автомат. Все оказалось проще некуда – нас тормознули регулировщики, пропуская большую колонну к фронту. Слышно было, как ругается Басов. Старшина регулировщиков что-то отвечал и видимо, упирался. Подъехал газик с каким-то комендантским майором, он живо подключился к дискуссии.

– О, Галешников, ты теперь с ППШ не расстаёшься? - хлопнул меня по плечу Чегничка – мало немцев накрошил, хочешь до круглого счета довести? Ты смотри, не пристрели кого – тут все свои.

– Свои в такую погоду дома сидят, радио слушают – перефразирую известную в мое время цитату на нынешний лад. Погода в самом деле начинает портиться, сгущаются тучи холодает, начинает дуть пронизывающий ветер.

– Да уж, погодка нынче… Быть снегопаду! – Чегничка, ёжась, оглядывает горизонт.

– Знаешь, как называется снегопад, который идёт не вовремя? – спрашиваю, и тут же отвечаю - Снегопадла!

Чегничка хохочет и снова бъет меня по плечу:

– Ну ты, Серёга, как скажешь, так хоть падай. Где ты таких шуточек только набрался?

Развожу руками:

– Само получается, я тут ни причём.

Командиры в голове колонны закончили ругаться. Видимо, кун-фу комендантского оказалось сильнее, наша колонна так и не двинулась. До самого Чуднова осталось всего километров пять, а до места назначения – около десяти. В принципе если и опоздаем, то ненамного, чего Басов так нервничает? Для экономии времени мы пошли вдоль железки по проселку. Сейчас мы почти нагнали первоначальный график, но что-то, видимо, опять не срасталось.

Тут мы увидели Беззубцева, который возвращался со стороны головы.

– Что там, товарищ комбат? - обратился к нему Чегничка – Скоро поедем?

– Как только так сразу, моторы не глушить! – отозвался тот. Видно было, что он тоже не в настроении. Но это мы поправим. Я метнулся к самоходке:

– Васильич, карабин тащи и патроны. Пойдём, комбата обрадуем.

Банкин вылез, держа в одной руке карабин и подсумки.

– Товарищ комбат, не ругайтесь так, вот вам тут подарочек от фрицев. Они обронили, мы подобрали – Бянкин протянул оружие и патроны.

– Это вы с убитых фашистов сняли? Ну всё успевают, и фрица завалить, и трофеи с него взять.

– Ну вы же сибиряк, командир? Охотой, небось балуетесь, вот будет вам ружьишко на дембель – говорю – в самоходке с ним малость неудобно, зато в лесу – в самый раз.

– Вот молодежь пошла, не успел в полк прибыть, как уже комбата своего подсиживает, на дембель норовит отправить. Но спасибо, братцы, хорошая вещь. – тут он хитро подмигнул – а немцев ведь двое было?

– А вот пистолет-пулемет в самоходке – очень удобная штука, – отвечаю.

– Ладно-ладно, я на твои трофеи не претендую, но смотри, тыловики наши очень трофейное оружие уважают. За такой карабин, автомат, а особенно пистолет офицерский, могут много чего отдать.

– Понимаю, тащ комбат. В следующий раз мы офицера постараемся завалить. За парабеллум тыловики нам канистру спирта не пожалеют.

– Ну канистру-не канистру, но ты понял, имей в виду.

Беззубцев еще раз поблагодарил и залез в свою машину. Через пару минут колонна пришла в движение, экипажи забегали. По цепи прошла команда «Приготовиться!». Чегничка умчался к своей самоходке, я тоже залез на броню. Устроился на брезенте, на решетке моторного отсека, он него шло приятное тепло и не так дуло. Ко мне поднялся Домешек.

– Гришку надо бы сменить, пусть отдохнёт, с самого утра за рычагами.

– Так, а о чём вы раньше думали? Давай быстрее, пока не поехали.

– Да я думал, ты захочешь.

– Завтра. Сейчас я внутрь уже не полезу, мне теперь на броне сидеть до прибытия, за обстановкой следить. А то придется и ногами побегать.

Домешек исчез в люке, было слышно, как они с Щербаком меняются местами. Ко мне вылез Бянкин с дымящейся кружкой.

– Лейтенант, не хочешь бульончика фрицевского? Крепкий, наваристый. По такой погоде – самое оно.

– Я бы лучше кофейку хлебнул, а то на сытое брюхо в сон потянет.

– Сделаем, и Мишке тоже, чтобы за рычагами не заснул. Гришка вон, закемарил уже, не дождался бульона. Вовремя вы его сменили. Бульончика-то хлебни, лейтенант, а то остынет, Гришке потом новый заварим. А я пока для кофе воду нагрею.

Я взял у него кружку, подержал в руках, отхлебнул горячего бульона. Вкусно, однако! Самоходчики пользовались самодельными кипятильниками, работавшими от бортовой сети. Они, в общем-то, были запрещены, но у всех были. Время от времени зампотех обходил машины, находил и приказывал уничтожить. Но кипятильники появлялись снова. У командира полка был абсолютно такой же, да и у самого зампотеха. Использовать их на ходу было довольно опасно, и даже не сколько тем, что он перегружал сеть или мог коротнуть, сколько тем, что кипяток мог совершенно неожиданно оказаться на кипятящем. Но Бянкин, похоже, знал какой-то секрет. Через несколько минут он с видом фокусника держал передо мной еще одну кружку.

Нескафе оказался совсем не тем, что я помнил. Он был ароматнее, но кажется, не такой крепкий. Впрочем…

– А ты сколько кофе сыпанул, Василич?

– Баночку на котелок, как Мишка сказал.

– Похоже, баночку на кружку надо, что-то он напутал. Нормальный кофе, но слабоват.

– Ну извини, Максимыч, мы люди тёмные, ничего в ваших кофиях не понимаем. Сколько скажут, столько и покладём.

– Да забей, гхм, забудь. В следующий раз просто нормально сыпь.

– Тогда он и кончится быстрее.

– А мы еще унтера завалим. А лучше – офицера, у него небось, и коньяк найдется, и колбаска…

– Да, и табачок получше.

Трофейные сигареты я отдал ребятам, сам-то практически не курю. В той жизни бросил, а в этой и не начинал. Реципиент мой, пока боксом занимался, вообще не курил. В блокаде было не до курева, в училище попробовал было, но не пошло, да там и с табаком было плохо. Я привычек Сергея менять не стал, во-первых, не тянет, и ладно, во-вторых – не переношу я здешнюю махорку. «Казбек» немногим лучше, а другого в нашем табачном довольствии и не бывает. Однако, менять менять табак на сахар и шоколад не стал. Табак на фронте – валюта, как и спирт. А экипажу я строго-настрого запретил курить в машине. Но немецкие сигареты, по общему признанию, были полным дерьмом. Делали их не из табака, а из эрзаца – измельчённой бумаги, пропитанной никотином. Это мне Домешек рассказал. Бянкин же добавил, что в начале войны с табаком было совсем плохо, курили всякую дрянь, тогда и трофеи за радость были. А сейчас – времена жирные, хотя махорки могли бы выдавать и побольше. Я никогда не интересовался, как на фронте было с куревом. Все что помню – это из Твардовского:

И, явившись на вечерку, Хоть не гордый человек, Я б не стал курить махорку, А достал бы я «Казбек».

«Казбек», кстати, у нас не только папиросы, как я раньше думал, а еще и табак в пачках, с тем же самым всадником. Папиросы сейчас не достать, любые, а не только «Казбек», как мне объяснил всезнающий Домешек. На каком-то фронте, по слухам, выдают «Беломорканал», и это мечта. Я внутренне содрогнулся, в мое время «беломор» курили или бедные, или наркоманы. Впрочем, наркоманы курили в них вовсе не табак. Но об этом незачем было знать экипажу. Так что, выданную мне пачку «казбека» я тоже положил в обменный фонд, а с ребятами поделился обычной махрой. Те в благодарность не обкуривают меня в лицо, а отворачиваются или уходят подальше.

За кофе и беседой доехали до окраины Чуднова. Комбат опять ушел в голову колонны, бойцы повылезали наружу покурить. Немного потеплело, ветер стих, стемнело и начал падать редкий снежок.

Командиры машин собрались в свой кружок. Зимин, как старший, поздравил нас, новичков, с боевым крещением:

– Ну теперь вы настоящие фронтовики, не зря свои сто грамм получаете. Овсянников вас похвалил – это дорогого стоит.

Овсянникова уважали не за должность, а по существу. Мужик был пожилой, но крепкий, из «старых большевиков», и он не был твердолобым, помогал бойцам, как мог. Про таких замполитов я только в книжках читал. Вот как раз про Овсянникова и читал.

А вот и он сам, лёгок на помине. Замполит, по обыкновению, начал свой «ежедневный обход», поговорить «за жизнь» с экипажами, новостями поделится, узнать, кто чем дышит. «Обход» мог случиться и утром, и днем, и вечером, но редкий день обходился без него. Даже на передовой. Похвально, что и говорить.

Поздоровавшись, замполит поделился последними новостями. Оказывается, наши уже взяли Ровно и Луцк. Сейчас идут тяжелые бои за Шепетовку, наш корпус стоит в резерве. Я припомнил, что наша армия в боях за Шепетовку не участвовала, зато в марте наступала на участке Проскуров(Хмельницкий) – Тернополь. А вот потом… Потом немцы нанесли серию контрударов, и наша 3-я гвардейская понесла тяжелые потери. Как и 1-я гвардейская и 4-я танковая. И в этой бойне я собирался не только выжить, но и сохранить экипаж. Как мне это удастся – Бог знает, но гонять я их буду теперь до седьмого пота. Будем заново учиться окапываться, закапываться, маскироваться и вообще воевать по-серьёзному.