Мы будем домом друг для друга (фэндом: Блудный сын)

2004

– Всё хорошо, Эйнс, – Малкольм протягивает руки свозь решетку обезьянника, бережно берет ладони сестры в свои. – Мы двое немного погорячились, только и всего, – он бросает взгляд на незадачливого противника, избитого и вжавшегося в самый угол камеры, лишь бы быть подальше от Малкольма. – Он не должен был так говорить о тебе, и, уверен, теперь он это понимает. А я… ну, я, очевидно, должен был лучше себя контролировать и вовремя остановиться. Верно, Гил? – Малкольм встречается глазами с хмуро наблюдающим за ним полицейским.

– Надеюсь, это будет тебе уроком, Малкольм, – взгляд Гила слегка смягчается.

– Несомненно, – обещает Малкольм. Они оба знают, что урока он не усвоит. – Эйнс, поезжай домой, пожалуйста, – мягко просит он, ласково сжимая ладони сестры. – Я в норме, правда. И… если мама спит – не надо ее будить, ладно? Разберемся со всем утром.

Эйнсли недовольно хмурится, но кивает:

– Ладно. Только не думай, что я стану покрывать тебя вечно.

– Конечно, сестренка, – серьезно отвечает Малкольм. И снова поворачивается к Гилу: – Гил, вы не могли бы ее отвезти?

Когда Эйнсли и Гил скрываются за дверью, Малкольм опускается на жесткую тюремную скамью, морщась и прижимая руку к горящему болью боку. В драке ему сломали три ребра. И Малкольм твердо намерен скрыть это от Эйнсли и Джессики. Он должен оберегать их, а не доставлять еще больше проблем.

***

– Мэл, ты дома! – радостно восклицает Эйнсли, спустившись к завтраку и застав брата на кухне. – Я так рада!

Подлетев к Малкольму, она заключает его в крепкие объятия. Малкольм кусает губы, чтобы не зашипеть от боли в сломанных ребрах. Он успел туго перетянуть грудь повязкой, чтобы избежать смещения, но тело всё равно отзывается острой болью на каждое движение.

– Я тоже рад, сестренка, – отвечает Малкольм, обнимая сестру и стараясь, чтобы голос не прерывался от боли.

– И как мама тебя не убила? – лукаво прищуривается Эйнсли, отстраняясь.

– Я живучий, – фыркает Малкольм. Даже такое легкое сокращение диафрагмы причиняет боль, и он направляет всю свою волю на то, чтобы выглядеть расслабленным. – Садись завтракать. Мама уехала по делам.

За завтраком Эйнсли весело болтает о предстоящей дискотеке и школьных друзьях (Малкольм радуется, что у нее они есть, в отличие от него). В одиннадцать лет легко переключаешься с проведшего ночь за решеткой брата на обычную жизнь. Тем более когда этот самый брат твердит, что всё хорошо и он в норме. Эйнсли привыкла слышать это от Малкольма, сколько себя помнит. Привыкла безоговорочно верить его словам. После ареста отца Малкольм чувствовал себя ответственным за нее. Ответственным за то, чтобы у Эйнсли было детство, так рано закончившееся для него самого. И пусть он не мог заткнуть рты всем, кто показывал пальцем на «детей маньяка» и шептался за их спинами – в его силах было не оставить злых слов безнаказанными. Малкольм нередко ввязывался в драки и никогда об этом не жалел. Пусть Эйнсли знает, что она не одна, что ее есть кому защитить. Что Малкольм никогда не даст ее в обиду.

***

Школьный рюкзак превращается в первоклассное орудие пытки. Всякий раз, скидывая его с плеча перед очередным уроком и надевая после, Малкольм ощущает, как в его груди будто ковыряются толстой отверткой. Молча сжимает челюсти, но не морщится. Нельзя вызывать лишних вопросов у учителей, иначе мама тотчас обо всём узнает. Нельзя показывать уязвимость одноклассникам, а то набросятся. И пусть Малкольм даже сейчас готов драться с толпой, перспектива снова расстроить Джессику и показать дурной пример сестре ему категорически не нравится. Поэтому он молчит, терпит, прилежно ведет конспекты, хотя каждое движение рукой отзывается болью в боку, и блестяще отвечает на уроках, какие бы мучения ни причинял каждый вдох.

Урок физкультуры становится настоящей пыткой. Каждый вздох, каждое движение отзываются острой болью в ребрах. Что уж говорить об отжиманиях и упражнениях на пресс. Обычно всё это дается Малкольму с завидной легкостью, но сегодня каждое движение требует немыслимого усилия воли. Каждое отжимание – словно нож проворачивают в боку. Каждое выталкивание корпуса вверх – удар под дых, от которого перед глазами пляшут цветные искры. Под конец занятия каждый вдох ощущается как удар током в грудь. И всё же Малкольм заставляет себя дышать. Вдыхает и выдыхает сквозь стиснутые зубы, не позволяя лицу исказиться в болезненной гримасе. Как ни в чём не бывало продолжает упражнения, каждый миг преодолевая дикую режущую боль. Видит, что некоторые пытаются филонить – замедляются, делают вид, что у них развязались шнурки – но считает такие уловки ниже своего достоинства. Малкольм должен быть сильным. Чтобы защищать свою семью. И если у него сломаны рёбра – это только его проблема.

***

– Всё в порядке, Малкольм? Ты какой-то бледный, – встревоженно замечает Джессика, когда они садятся обедать.

– Да, я в норме, – заверяет Малкольм. – Просто немного устал.

– Так бывает, когда проводишь ночь за решеткой, – хмурится Джессика. – Надеюсь, ты не считаешь, что я должна была счесть это уважительным предлогом, чтобы позволить тебе не пойти в школу.

– Конечно нет, мама, – спокойно отвечает Малкольм. – Говорю же, я в норме. – И тут же переключается на Эйнсли: – А как твои дела? В школе всё нормально?

– Да, всё хорошо.

Малкольм внимательно смотрит в глаза сестре, готовый уловить малейшие признаки лжи, но их нет. Эйнсли беспечно болтает ногами и явно справляется со своим обедом куда лучше, чем Малкольм – он и без того не отличается хорошим аппетитом, а сегодня его и вовсе мутит от боли. И всё же, несмотря на вполне цветущий вид сестры, Малкольм не может удержаться от вопроса:

– Тебя никто не обижал?

– Что? Нет, с чего бы? – беспечно отзывается Эйнсли. – Да и после вчерашнего вряд ли кто-то захочет связываться с нашей семьей, – с гордостью говорит девочка.

– После вчерашнего? – хмурится Джессика. – Выходит, все уже знают… Эта чертова пресса опять не дает мне вздохнуть! Ну вот, ты доволен? – раздраженно бросает она Малкольму. – Неужели так трудно держать себя в руках? Хотя бы ради меня и твоей сестры!

– Мам, пресса тут ни при чем, – спокойно поправляет Эйнсли. – Я сама рассказала всем о драке.

– Что? Зачем? – теперь хмурится уже Малкольм.

– А почему нет? Это ведь было круто, – пожимает плечами Эйнсли.

Малкольм и Джессика встревоженно переглядываются.

– Эйнс, насилие – это вовсе не круто, – мягко, но очень серьезно говорит Малкольм.

– В кои-то веки я согласна с твоим братом, – кивает Джессика.

– И всё равно это было круто, – надувается Эйнсли. – И что вы на меня так смотрите? По-вашему, я маньячка?

– Нет, вовсе нет! – одновременно восклицают Малкольм и Джессика.

– Просто, Эйнсли, детка, пойми, – медленно говорит Джессика, старательно подбирая слова, – твой брат заступился за тебя – это было правильно, и я горжусь им, но…

– Но я действительно должен был лучше себя контролировать, – серьезно кивает Малкольм. – Должен был вовремя остановиться. И, пожалуйста, Эйнс, скажи мне, – он тянется через стол и накрывает ладонь сестры своей, – зачем ты рассказала об этом в школе? Тебя всё же обижали? Или хотели обидеть?

– Да нет же, никто меня не обижал. Я управляю нарративом, – важно отвечает Эйнсли. Она мечтает стать тележурналисткой.

Джессика и Малкольм снова переглядываются, на сей раз пряча улыбки облегчения.

***

– Мэл! – Эйнсли привычно врывается к брату без стука. Малкольм, едва позволивший себе немного расслабиться, поспешно садится на кровати, стараясь не поморщиться от полоснувшей грудь боли. – Я не понимаю, как это решать!

На стол летит раскрытая тетрадь по математике.

– Ну давай разбираться, – Малкольм поднимается с кровати, разворачивает к себе тетрадь, пробегает глазами обрывающееся на половине решение задачи. – Ага, у тебя ошибка вот здесь, смотри…

Следующие полчаса он терпеливо объясняет Эйнсли, как должны решаться задачи такого типа. Увы, тщетно. Как ни старается Эйнсли вникнуть в объяснения брата, справиться с задачей у нее не выходит.

– Я никогда не пойму, – разочарованно вздыхает она, устало прислонившись к боку Малкольма.

Малкольм напряженно замирает, сжав челюсти, ощущая себя так, будто ему заново ломают кости. Мгновение он борется с болью, потом заставляет себя сделать поверхностный режущий вдох.

– Всё нормально, Эйнс, – мягко говорит он, обняв сестру и ласково потрепав ее по плечу. – Ты умничка, просто устала. Тебе нужно отдохнуть, проветрить голову. Идем, прогуляемся. Мне это всегда помогает.

Они гуляют по парку, уговорившись обсуждать всё что угодно, кроме математики. Кормят бесстрашных белок с руки и кидают хлеб упитанным уткам в пруду. Каждое движение по-прежнему отдается в груди Малкольма острой режущей болью, но он счастлив проводить время с сестрой. И, конечно, не может отказать, когда Эйнсли тянет его в сторону кафе-мороженого. Пока она наслаждается ванильным пломбиром с шоколадным сиропом, Малкольм пьет крепкий кофе: уже начинает ощущать последствия бессонной ночи в тюремной камере.

Вазочка с мороженым стремительно пустеет, а взгляд Эйнсли становится всё более рассеянным. Малкольм даже спрашивает ее, всё ли в порядке. Но девочка лишь качает головой:

– Подожди, Мэл, я думаю.

Доев мороженое, она тянется к салфеткам.

– У тебя есть ручка?

Малкольм кивает и протягивает сестре ручку, завалявшуюся во внутреннем кармане пиджака. Эйнсли быстро пишет что-то на салфетке, перечеркивает, снова пишет, затем протягивает салфетку Малкольму:

– Правильно? – возбужденно спрашивает она.

Малкольм внимательно просматривает решение задачи, которую они разбирали дома, и невольно расплывается в гордой улыбке:

– Просто отлично, Эйнс! Я ведь говорил, ты умничка!

Эйнсли с довольным видом откидывается в кресле:

– Я знаю.

2002

– А меня будут пробивать на кассе? – весело спрашивает Эйнсли, пока Малкольм катает ее в икеевской тележке между диванов, шкафов и разнообразных интерьерных мелочей.

– Боюсь, у меня нет столько денег, Эйнс, – с притворным вздохом отвечает Малкольм, закладывая крутой вираж.

Эйнсли хохочет, хватаясь за края тележки. Она чувствует себя точно на американских горках и в то же время твердо знает, что брат никогда не утратит контроля над ситуацией.

– Мы ведь богаты, Мэл! – смеется она.

– А ты – бесценна, – серьезно парирует Малкольм.

Он замедляет ход тележки и наклоняется поцеловать сестру в макушку.

– Дети, прекратите баловаться! – кричит Джессика, на миг отрываясь от созерцания стойки с зеркалами. – Малкольм, ну ты-то ведь уже совсем взрослый!

Она улыбается, и в ее словах больше нежности, чем укора. Малкольм и Эйнсли знают, что мама ругается не всерьез. На самом деле она рада, что ее дети хорошо ладят, что им весело вместе. Что Малкольм заботится о сестре, пусть и не в его силах заменить ей утраченного отца.

– Давай теперь в догонялки! – говорит Эйнсли, резво выпрыгивая из тележки и ныряя между стеллажей.

Малкольм устремляется за ней, удерживая сестру в поле зрения, но сохраняя дистанцию – едва ли Эйнсли будет весело, если брат догонит ее в первые же секунды. Джессике не нужно просить Малкольма присмотреть за Эйнсли. Он и без того непрестанно опекает сестру. Джессика знает, что может положиться на сына, и от этого ей одновременно тепло и горько. Тепло – потому что Малкольм растет сильным и добрым, растет настоящим мужчиной. Горько – оттого что ему пришлось невыносимо рано повзрослеть.

– Эйнс, стой, туда нельзя! – кричит Малкольм, когда Эйнсли устремляется к темному проему, ведущему, очевидно, в складское помещение.

Но подгоняемая любопытством девочка уже нырнула в темноту. Малкольм бросается за ней, на сей раз действительно намереваясь догнать. Свет, косо падающий из дверного проема, выхватывает фигурку Эйнсли. Застыв, точно кролик перед удавом, она смотрит на шатающуюся пирамиду из ящиков, которую, верно, сама же и задела.

Никогда еще Малкольм не бегал так быстро. Он не может оттолкнуть Эйнсли в сторону, не зацепив других ящиков. Единственным верным решением становится закрыть ее собой. Малкольм крепко прижимает Эйнсли к груди, прикрывает руками ее голову, замирает, не дрогнув выдерживая град ударов, обрушившихся на плечи и спину.

Правую руку обжигает рвущей болью: от плеча до локтя ее распарывает что-то металлическое. Малкольм сжимает зубы, давя рвущийся вскрик.

Грохот стихает, ящики больше не падают. Малкольм осторожно отпускает сестру, наклоняется, встревоженно заглядывая ей в лицо:

– Как ты? Не ушиблась?

Эйнсли мотает головой.

– Я нечаянно, – растерянно говорит она.

– Я знаю, Эйнс, – ласково заверяет Малкольм, игнорируя струящуюся по руке кровь. – Всё хорошо. Идем отсюда.

Ответом ему служит звук захлопнувшейся двери и громкий щелчок автоматического замка.

– Видимо, не идем, – озвучивает Эйнсли их общую мысль.

Малкольм ободряюще сжимает ее маленькую ладошку здоровой рукой.

– Всё хорошо, – повторяет он. – Нас очень скоро найдут. Мама весь магазин на уши поднимет, ты ее знаешь.

– Здесь темно, – голос Эйнсли начинает заметно дрожать.

Не выпуская ладошку сестры, Малкольм достает из кармана телефон, поднимает его так, чтобы свет от экрана падал на их лица, но оставлял в тени кровавое пятно на его рубашке. Мельком замечает, что связи здесь, как и ожидалось, нет – позвонить маме не выйдет.

– Так лучше? – спрашивает он.

– Там всё равно темно, – Эйнсли обводит взглядом окружающую их непроглядную темень кажущегося бесконечным склада. – А вдруг там кто-то есть? Кто-то плохой.

– Не смотри туда, смотри только на меня, – просит Малкольм. – Если там кто-то есть – пусть только попробует к нам сунуться. Я мигом с ним разберусь. Ты мне веришь?

Эйнсли кивает с не по-детски серьезным видом.

– Хорошо. Идем ближе к двери.

Крепко держа ладошку Эйнсли здоровой рукой и высоко подняв в раненой светящийся тускло-зеленым светом телефон, Малкольм начинает осторожно двигаться обратно между штабелями тяжелых ящиков. Плечо горит болью, точно к нему прикоснулись каленым железом. Главное чтобы Эйнсли не заметила крови. Малкольм должен успокаивать ее, а не пугать еще сильнее.

Добравшись до двери, Малкольм на всякий случай дергает ручку – бесполезно. Сбить замок не выйдет – встроен. Выбить дверь – тоже: железная, толстая. Сквозь такую самый отчаянный крик не пробьется. Малкольм чувствует себя до отвратительного беспомощным.

Эйнсли испуганно жмется к брату, поднимает взгляд на его тускло освещенное лицо. Малкольм чувствует, что ей очень хочется оглянуться на оставленную позади тьму, но она держится. Верит. Ему.

– Всё хорошо, Эйнс, – в который раз повторяет Малкольм. – Я рядом. А скоро придет мама и заберет нас. Уверен, она уже вызвонила Гила.

Малкольм подхватывает Эйнсли, приподнимает ее, помогая сесть на большой ящик у самой двери. Плечо уже не горит – пылает, но Малкольм остается спокойным. Он взрослый. Он сильный. Он справится. Это всего лишь рана. Всего лишь боль. Ничего такого, что он не сможет выдержать. Ничего такого, что он не сможет скрыть.

– Мама будет тебя ругать, – задумчиво замечает Эйнсли, окидывая Малкольма по-киношному придирчивым взглядом.

– Ничего, я это заслужил, – улыбается Малкольм.

– У тебя рубашка испачкана, – Эйнсли тычет пальчиком в окровавленное плечо брата, и тот собирает всю волю, чтобы не дернуться, не сморщиться от боли. – Что это? – она задумчиво разглядывает окрасившийся алым палец.

– Краска, – Малкольм достает из кармана платок и бережно вытирает окровавленный пальчик сестры. – Всего лишь краска. Видимо, ящики были грязные.

– Я хочу тефтельки, – говорит Эйнсли. – Мама обещала, что мы пойдем есть тефтельки, когда всё купим.

– Обязательно пойдем, – соглашается Малкольм.

– Мы с тобой как в фильме, – задумчиво говорит Эйнсли. – Заперты одни в темноте и не можем выбраться.

– Здорово, правда? – заговорщицки подмигивает ей Малкольм, устраиваясь рядом на ящике. – Настоящее приключение! Представляешь, как тебе все в школе обзавидуются?

– Да, это будет сенсация, – с забавной серьезностью соглашается Эйнсли, использующая слово «сенсация» при каждом удобном и неудобном случае.

– Хочешь, сниму тебя на камеру? – предлагает Малкольм, поднимая телефон. – Будет настоящий репортаж с места происшествия.

– Давай, – глаза Эйнсли загораются энтузиазмом, как и всегда, когда речь заходит о журналистике. Она садится прямее и с важным видом заявляет: – Я готова.

Малкольм спрыгивает с ящика и включает мобильную камеру.

– Здравствуйте, уважаемые телезрители, – бодро начинает он, на ходу выдумывая текст и старательно игнорируя нарастающую боль в раненой руке. – Я веду прямой репортаж из складского помещения Икеи, где застрял вместе со своей сестрой Эйнсли. Эйнсли, расскажите, как вы здесь оказались?

– Я бегала наперегонки со своим братом Малкольмом, – серьезно начинает Эйнсли, – и мне захотелось посмотреть, что здесь такое. Здесь было темно, но я не испугалась, – гордо добавляет она.

– Несомненно, вы очень храбры, – с восхищением говорит Малкольм. – И что же произошло дальше? Нашим телезрителям это очень интересно!

– Сначала на нас упали ящики, – хладнокровным репортерским тоном отвечает Эйнсли, – а потом дверь захлопнулась и мы оказались заперты здесь. Но я надеюсь, что это ненадолго, – Эйнсли слегка поникла.

– Уверен, совсем скоро вы окажетесь на свободе и будете есть тефтельки! – с преувеличенной бодростью восклицает Малкольм. – Но расскажите, Эйнсли, что вы сейчас чувствуете?

– Мне было страшно, – признаётся Эйнсли. – Но теперь я не боюсь. Теперь мне весело. Потому что мы снимаем настоящий взаправдашний репортаж.

Она забывается, начинает использовать «детские» выражения, и от этого выглядит еще трогательнее.

– Уверен, это будет сенсация, – мягко говорит Малкольм.

Замок щелкает. Малкольм убирает телефон, помогает Эйнсли слезть с ящика.

Дверь распахивается, свет на миг ослепляет. Малкольм прижимает к себе сестру, чтобы она не испугалась, если за дверью окажутся чужие.

– Малкольм! Эйнсли! Слава богу! – на пороге стоит Гил. – Ваша мама чуть с ума не сошла!

Следующие полчаса Джессика попеременно обнимает и ругает детей. Малкольму бинтуют раненое плечо. Несмотря на все волнения дня, он настаивает на тефтельках.

– Мы обещали Эйнс, мама, – серьезно говорит Малкольм. – Нельзя нарушать слово.

2010

Благотворительный бал в самом разгаре, когда Малкольм подъезжает к особняку.

– Ты опоздал, Малкольм, – недовольно замечает Джессика.

– Прости, мама, – отвечает он, снимая пальто. Под внимательным взглядом матери Малкольм не позволяет себе даже поморщиться от боли, хотя грудь режет при малейшем движении. Ни Джессика, ни Эйнсли не должны узнать, что под смокингом он скрывает сломанные рёбра. – Работа.

– Как всегда, – вздыхает Джессика.

– Давай о хорошем, – примирительно предлагает Малкольм, – как Эйнсли?

– Не так хорошо, как хотелось бы. Боюсь, ваш отец испортил ей и этот праздник.

Малкольм находит глазами сестру. С ней говорят – но явно только из вежливости, отходя прочь при первом благовидном предлоге. И, несмотря на изобилие кружащихся по залу пар, Эйнсли никто не приглашает на танец. Малкольм подозревает, что за полчаса, прошедшие с начала вечера, ее не пригласили ни разу.

«Ну уж нет, – думает Малкольм, – ты не будешь скучать на своем первом балу, Эйнс».

Он направляется к стене и аккуратно вытаскивает из канделябра одну из зажженных для антуража свечей. Чувствует спиной немой вопрос матери: «Что ты делаешь?», но не останавливается.

– Леди и джентльмены!

Малкольм выходит в центр зала, привлекая к себе всеобщее внимание.

– Прежде чем зазвучит вальс, я хотел бы рассказать вам об одном обычае, связанном с этим чудесным танцем. Считается, что идеальный вальс обязательно должен быть быстрым, безупречным и настолько плавным, чтобы капризное пламя свечи в руке ведущего партнера не погасло[1].

С этими словами он демонстрирует недоумевающей толпе всё еще горящую свечу.

– Но, – Малкольм лукаво прищуривается и устремляет взгляд на Эйнсли, – для этого нужна идеальная партнерша.

Ощущая обращенные на них обоих взгляды, Малкольм направляется к сестре и галантно предлагает ей руку:

– Ты согласна, Эйнсли? – мягко спрашивает он, заглянув ей в глаза.

Малкольм чувствует ее удивление, но Эйнсли, к его гордости, сохраняет самообладание и уверенно вкладывает свою ладонь в его.

– Да.

По толпе проносится вздох предвкушения: аристократы предчувствуют шоу. Что ж, они его получат. А Эйнсли получит свой первый бал. Настоящий бал. Ее старший брат об этом позаботится.

– Вальс, пожалуйста, – просит Малкольм затихших на минуту музыкантов. И под взглядом множества глаз ведет сестру в центр зала.

Эйнсли держится со спокойным достоинством, хотя Малкольм чувствует ее волнение.

– Что ты делаешь? – шепчет Эйнсли, когда их голоса вновь заглушены музыкой, а пальцы – переплетены на горящей свече.

– Танцую с сестрой, – улыбается Малкольм. – Сегодня твой день, Эйнс. Хочу, чтобы ты чувствовала себя принцессой.

Каждый разворот – мучительная рвущая боль в груди. Каждый шаг – тупой вибрирующий гул в сломанных ребрах. Рука Эйнсли сжимается на плече Малкольма чуть сильнее нужного, рассыпая по его телу новые искры боли, – единственный признак волнения, который она себе позволяет.

– Ты великолепна, – шепчет Малкольм, наклонившись к ее уху. – Не волнуйся. Просто следуй за мной.

И чувствует, как Эйнсли слегка расслабляется в его руках.

Малкольм старательно контролирует свое дыхание, несмотря на жгучие искры, рассыпающиеся по ребрам на каждом вдохе. Легкие будто горят изнутри. Идеальная осанка стоит титанических усилий, но он не позволяет себе напрячься сильнее, чем требует танец. Он должен выглядеть естественно и непринужденно. Ради Эйнсли.

Боль в сломанных ребрах мучительна, непрерывна. Она пульсирует в такт музыке, разливается по всему корпусу, отзывается на каждый вдох и каждый шаг. Но Малкольм кружит Эйнсли в танце стремительно и плавно, двигаясь с естественной грацией и не демонстрируя ни малейшего напряжения. Он выдержит всё что угодно ради ее улыбки.

Поверхностное, но размеренное дыхание, плечи расправлены, правая рука бережно обнимает талию Эйнсли, даря чувство опоры и защищенности. В левой трепещет пламя свечи. Колышется в такт их танцу, но не гаснет. И когда музыка стихает, Малкольм и Эйнсли со спокойной уверенностью, как и подобает членам высшего общества, демонстрируют огонь, сохраненный в их переплетенных пальцах.

Под звук восторженных аплодисментов они замирают друг напротив друга. Эйнсли улыбается со сдержанной гордостью, но в ее сияющих глазах Малкольм читает неподдельное счастье. Эйнсли поднимает свечу – Малкольма точно бьют током в грудь, когда она тянет его за руку, но он сохраняет на лице спокойную уверенную улыбку – и задувает ее. Серебристый дым на миг скрывает их лица тонкой зыбкой вуалью.

– Благодарю за танец, – произносит Малкольм с галантным поклоном, от которого в грудной клетке будто проворачивают нож.

Ему ужасно хочется обнять Эйнсли – такую сияющую, такую счастливую, лучащуюся почти детским восторгом. Но правила этикета не позволяют таких вольностей на виду у посторонних, поэтому Малкольм просто провожает сестру к столику под завороженными взглядами прочих гостей. После своего блистательного танца они оказываются в центре внимания. Молодые люди восхищаются Эйнсли, девушки многозначительно поглядывают на Малкольма, надеясь быть приглашенными на следующий танец – а ведь прежде смотрели как на пустое место. Впрочем, Малкольм здесь исключительно ради матери и сестры, и только им он посвящает всё свое внимание.

Малкольм по-прежнему безупречно контролирует дыхание и осанку, хотя после напряжения танца это нелегко. Боль пульсирует в грудной клетке раскаленным комком нервов при каждом поверхностном вдохе.

Оставив сестру веселиться с новыми знакомыми, Малкольм отыскивает в зале Джессику. Находит ее почти трезвой, но невеселой. Похоже, для нее тоже не нашлось достойного партнера по танцам. И Малкольм собирается это исправить.

– Мама, – Малкольм отвешивает положенный по этикету легкий поклон. От боли на миг темнеет в глазах, но он не позволяет себе пошатнуться. – Позволь тебя пригласить.

Джессика расцветает в улыбке и принимает его руку.

– Спасибо тебе за Эйнсли, – говорит она, пока они непринужденно вальсируют по залу. К счастью, Джессика не подозревает, чего стоит ее сыну эта непринужденность. – Я очень хотела, чтобы ее первый бал запомнился ей веселым, как мне запомнился мой.

– Я тоже, – с улыбкой отвечает Малкольм. При каждом движении его грудь точно прошивает сотней зазубренных кинжалов, но улыбка выходит искренней. Породившие ее чувства сильнее любой боли.

– Я горжусь тобой, Малкольм, – говорит Джессика. – Даже если у нас и бывают разногласия.

– И очень часто, – с отдавшимся вибрирующей болью смешком отвечает он.

– И всё же, глядя на тебя, я вижу, что вырастила достойного сына. Несмотря ни на что.

– Да, мама. Несмотря ни на что, – эхом отзывается Малкольм.

[1] Цитата из фильма «Багровый пик»

2008

Малкольм торопливо взбегает по ступенькам крыльца. Каждое движение отдается жгучей болью в распоротом бедре, но он не позволяет себе хромать. Этот удар ножом пришелся ужасно некстати: сегодня Малкольм обещал Эйнсли урок вальса. До которого, к слову, остается меньше десяти минут.

Малкольм успевает смыть кровь, переодеться и как ни в чём не бывало спуститься в гостиную одновременно с сестрой. Каждый шаг отзывается в ране пульсирующей болью, и Малкольм знает, что в танце станет еще хуже. Значительно хуже. Но он не намерен рассказывать Эйнсли о ранении. Всё это мелочи. Незначительные мелочи. Издержки его новой работы, которые не должны расстраивать его семью. Он в норме. Он справится.

– Итак, давай начнем с чего-нибудь медленного, – говорит Малкольм, включая музыку.

Поначалу всё идет хорошо, насколько это вообще возможно. По крайней мере, Малкольм полностью контролирует ситуацию. Эйнсли быстро запоминает шаги и превосходно чувствует музыку. При каждом танцевальном па в ране будто снова проворачивают нож, но Малкольм не позволяет боли отразиться на своем лице. Он спокоен и сосредоточен. Мягко улыбается Эйнсли, бережно направляет ее и хвалит за успехи.

Но, конечно же, его амбициозная сестра никогда не останавливается на достигнутом.

– Давай теперь что-нибудь поживее! – возбужденно просит Эйнсли.

– Хм, ладно, – отвечает Малкольм, улыбаясь ее нетерпению и отгоняя мысли о том, какой болью отзовется раненая нога на ускорение темпа.

Он переключает трек, и они вновь кружатся в вальсе. Эйнсли счастливо хохочет. А Малкольм счастлив видеть ее такой – радостной, беспечной. С десяти лет он делал всё, чтобы проклятье семьи Уитли не коснулось сестры. И продолжит делать до последнего вздоха. Чего бы это ни стоило.

Малкольм старательно контролирует свое дыхание, не позволяя ему сбиться от боли. Не позволяет себе машинально сместить основной вес на здоровую ногу, разгружая раненую. Двигается с безупречной естественностью, немыслимым напряжением воли заставляя ослабленное тело подчиняться приказам разума.

Малкольм уверен, что в совершенстве контролирует танец, но вот Эйнсли сбивается, делает шаг назад, а не вперед, на миг теряя опору. Малкольм стремительно подается вперед, поддерживает ее за талию, с напускной легкостью восстанавливает равновесие. Резкое движение заставляет боль вспыхнуть сверхновой. В ноге точно проворачивают раскаленный гвоздь. У Малкольма на миг темнеет в глазах, и он концентрируется на том, чтобы твердо держаться на ногах и сохранять спокойное выражение лица.

– Всё хорошо, – с мягкой улыбкой говорит он Эйнсли. – Я тебя держу.

– Как и всегда, – темнота перед глазами рассеивается, и Малкольм встречает во взгляде сестры такое безоглядное доверие, что боль вмиг кажется не стоящим внимания пустяком.

– Попробуем еще раз, – предлагает Малкольм. – У тебя всё получится.

И они пробуют снова. А потом снова. И снова. Кружатся в вальсе, до совершенства отрабатывая движения и под конец даже позволяя себе небольшие импровизации, всецело наслаждаясь процессом. Малкольм совершенно счастлив, пусть раненое бедро горячо пульсирует в такт стремительным движениям, а в глазах темнеет от боли.

– Как здорово! – смеется Эйнсли, когда музыка останавливается. – Давай еще потанцуем?

– Конечно, солнышко, – безропотно соглашается Малкольм, хотя бедро пылает такой болью, будто его прижгли каленым железом.

Идеальный вальс – стремительный и плавный. Несмотря на боль, Малкольм ни разу не сбивается с шагов, ни одному движению не позволяет выйти небрежным. Эйнсли двигается великолепно, и Малкольм не устает ее хвалить.

Музыка заканчивается. Малкольм плавно останавливается. Эйнсли, слегка запыхавшаяся, хватается за его плечи. В глазах – чистый, незамутненный восторг.

– Устала? – спрашивает Малкольм, обнимая сестру.

– Чуть-чуть, – кивает Эйнсли.

– Тогда закончим на сегодня. Принести тебе холодный чай?

– Было бы здорово!

Лишь когда Малкольм оказывается в одиночестве на кухне, его выдержка дает трещину. Он тяжело опирается на столешницу, лицо искажает гримаса боли. Короткое мгновение слабости, бесследно истаявшее, стоит Малкольму заслышать шаги сестры.

– Хочешь что-нибудь еще? – спрашивает он, возвращая лицу привычное выражение уверенного спокойствия и разворачиваясь к устроившейся за барной стойкой Эйнсли.

– Расскажи о своей работе, – просит Эйнсли, подперев рукой щеку.

– Я не самая лучшая кандидатура для интервью, Эйнс, – улыбается Малкольм, ставя перед ней большую чашку холодного чая.

– Ну пожалуйста, – тянет Эйнсли, с премилым выражением заглядывая ему в глаза. – Мне так интересно!

– Я не могу разглашать секретную информацию, – ласково, но твердо отвечает Малкольм, садясь напротив и игнорируя очередную вспышку боли. – Лучше расскажи, как твои дела. Уверяю тебя, мне это не менее интересно.

Они долго болтают на кухне. Пьют чай с любимыми клубничными пирожными Эйнсли, принести которые Малкольм не забыл, несмотря на безумный день. И чувствуют, что связь их так же крепка, как в детстве. Пусть Эйнсли взрослеет и у нее появляются свои девичьи секреты. Пусть Малкольм теперь работает на ФБР и скрывает еще больше, чем прежде. Он по-прежнему ее сильный старший брат, способный защитить от всех бед. Она по-прежнему его любимая младшая сестренка, о которой он всегда найдет силы позаботиться. Любой ценой.

2009

В поздно сгущающихся летних сумерках Малкольм поднимается по ступенькам крыльца. Входит в дом, стараясь ступать неслышно. Осторожно, почти бесшумно прикрывает дверь – наверняка Эйнсли уже спит. Морщится, снимая плащ: химический ожог на правом плече взрывается болью при малейшем движении. Устало массирует виски – он провел на ногах три дня и три ночи, и усталость тупой болью пульсирует в голове.

И слышит шум наверху. Не просто шум – плач.

Напрочь позабыв о боли и усталости, Малкольм несется вверх по лестнице.

– Эйнс!

Ответа нет.

Впервые за долгие годы он влетает в ее комнату без стука.

– Эйнс! Что случилось?!

Эйнсли сидит на постели в пижаме и жует последнюю палочку картошки фри. На экране телевизора плачет женщина. Эйнсли глядит на нее так завороженно, будто нет на свете ничего интереснее этого плача. По всей комнате разбросаны упаковки от фастфуда.

– Она потеряла возлюбленного, – говорит Эйнсли почти благоговейно. – Он погиб, закрывая ее от проклятья. Правда же, это ужасно романтично? – она поднимает на Малкольма огромные сияющие глаза.

Малкольм тяжело прислоняется к двери, делая усилие, чтобы не сползти по ней на пол. Внимательно вглядывается в лицо сестры. Подмечает лихорадочный блеск в глазах, лиловые тени под ними, взъерошенные волосы и крошки на пижаме.

– Эйнс, когда ты в последний раз спала? – серьезно спрашивает Малкольм, садясь на край кровати.

– А? – Эйнсли слишком поглощена происходящим на экране, чтобы вслушиваться в слова брата.

Малкольм мягко берет ее за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза.

– Эйнсли, выключи, пожалуйста, телевизор ненадолго, – вкрадчиво просит он.

Эйнсли закатывает глаза и щелкает пультом.

– Ну чего-о? – недовольно тянет она.

– Когда ты в последний раз спала? – повторяет свой вопрос Малкольм.

– Ну сегодня утром пару часов подремала, а что? – безразлично пожимает плечами Эйнсли.

– Ладно, могло быть и хуже, – вздыхает Малкольм. – Но так нельзя, Эйнс. Ты же знаешь.

– Кто бы говорил, – хмыкает Эйнсли. – Ты сам-то когда в последний раз спал? Хотя бы на этой неделе?

– Сейчас речь о тебе, а не обо мне, – спокойно говорит Малкольм.

Эйнсли снова закатывает глаза.

– Ты только вернулся, а уже читаешь мне нотации.

– Я не буду читать тебе нотации, если ты будешь достаточно спать и полноценно питаться. Неужели это слишком высокие требования для тебя? – невесело усмехается Малкольм.

– Ладно, ладно, я досмотрю серию и лягу спать, – надувается Эйнсли.

– Не обижайся, но я тебе не доверяю.

– Ты никому не доверяешь, – раздраженно фыркает Эйнсли.

– И ты все три дня питалась этим? – хмурится Малкольм, указывая на разбросанные вокруг кровати упаковки от фастфуда.

Эйнсли неопределенно пожимает плечами.

– Ясно, – вздыхает Малкольм. – Ладно, предлагаю сделку. Я готовлю твою любимую пасту с мидиями и вафли с малиной, а ты всё это съедаешь.

– Хм, – Эйнсли на миг задумывается, и они оба слышат, как урчит у нее в животе. – Ладно.

– Вот и отлично. Идем со мной на кухню – расскажешь про свой сериал. Твои глаза скажут тебе спасибо, если ты дашь им отдохнуть.

Они вместе спускаются на первый этаж. Малкольм снимает пиджак и надевает фартук. Эйнсли устраивается за столом и начинает оживленный рассказ.

– И теперь он пытается вырваться из мира мертвых, чтобы защитить ее от врагов! – возбужденно говорит она, пока Малкольм мешает пасту. – Это так романтично и волнующе!

– И правда, – слегка улыбается Малкольм.

– А пока ее защищает ее друг, они вместе уходят от преследователей через дикие земли. Он ранен, но она не знает об этом. Он не хочет, чтобы она о нём беспокоилась.

«Знакомо», – думает Малкольм, проверяя, готовы ли мидии. Ожог пульсирует горячей болью в такт сердцебиению в ответ на каждое движение руки. Но Малкольм лишь спрашивает, как ни в чём не бывало:

– И что же было с ними дальше?

– Дальше ты ворвался – без стука, между прочим, – и начал учить меня, как надо есть и спать, будто бы сам это хорошо умеешь, – фыркает Эйнсли.

– Ничего страшного, уверен, твои романтические герои тебя дождутся, – улыбается Малкольм.

Он ставит перед сестрой тарелку с дымящейся пастой. Эйнсли с аппетитом принимается за еду – кажется, всё это время она и не осознавала, как сильно проголодалась. Малкольм поглядывает на нее с довольной улыбкой, пока готовит вафли. Светлая мысль о том, что ему тоже не помешало бы поесть, гудящую голову предсказуемо не посещает.

Расправившись с пастой, Эйнсли продолжает рассказ. За время приготовления вафель Малкольм успевает узнать все основные события первого сезона и особенно впечатлившие Эйнсли детали. Он слушает сестру внимательно и терпеливо, не перебивает, лишь иногда задает вопросы.

– И всё-таки тебе нужно есть и спать, Эйнс, – серьезно говорит Малкольм, дослушав рассказ сестры.

– Да, да, я поняла, вовремя ложиться, полноценно питаться, словом, не быть как ты, – бурчит Эйнсли, возведя глаза к потолку.

– Именно так, – кивает Малкольм, поставив перед ней вафли.

Их восхитительный аромат заставляет Эйнсли сменить гнев на милость, и, прежде чем приняться за еду, она признаёт:

– Ладно, слушай, я просто увлеклась, ясно? И я постараюсь. Правда. Хоть и не могу обещать, что не увлекусь снова.

– Я буду тебе напоминать, – обещает Малкольм, нежно щелкнув ее по носу.

Покончив с вафлями, Эйнсли широко зевает.

– Ложись-ка спать, – говорит Малкольм, убирая со стола. – Серию досмотришь завтра.

– Ла-а-адно, – сонно тянет Эйнсли, будто делая ему великое одолжение, и снова зевает. – Всё равно уже ничего не соображаю.

Она вяло сползает со стула и обнимает брата со спины:

– А ты покатаешь меня на спине, как в детстве?

Ожог ни на миг не позволяет забыть о себе, в виски будто вбивают гвозди, но Малкольм тепло отвечает:

– Конечно, Эйнс.

Он чуть наклоняется и подхватывает ее под бёдра. Эйнсли цепляется за его плечи и сонно утыкается в шею. Малкольм морщится – пальцы сестры впиваются точно в ожог – но молчит. Пока он поднимается по лестнице, она уже почти спит. Боль в плече пульсирует раскаленной магмой, точно химикат продолжает разъедать плоть до самых костей, но Малкольм ничем не выдает этого. К счастью, Эйнсли слишком сонная, чтобы почувствовать рельеф бинта под его рубашкой.

Добравшись до ее комнаты, Малкольм бережно опускает сестру на кровать. Выключает телевизор, задергивает шторы, укрывает Эйнсли одеялом.

– Доброй ночи, Эйнс, – тихо говорит Малкольм, целуя в лоб уже мирно сопящую сестру.

Он выключает свет и выходит из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

***

Спецоперация в самом разгаре, когда в кармане Малкольма вибрирует телефон.

– Брайт, сейчас не время… – начинает старший по званию агент.

Но Малкольм лишь бормочет:

– Прошу прощения, одну секунду.

Достает телефон, выключает напоминалку и под прицелом недоуменных взглядом коллег быстро набирает СМС Эйнсли: «Сестренка, ты обедала? Подозреваю, что нет. В холодильнике на третьей полке контейнер с надписью "разогрей меня". Тебе понравится. Приятного аппетита».

Домой Малкольм возвращается лишь поздней ночью, но с удовлетворением обнаруживает на кухонном столе три пустых контейнера – из-под завтрака, обеда и ужина. Свет в комнате Эйнсли не горит – несколько часов назад Малкольм напомнил ей, что пора ложиться спать, а сериал никуда не денется.

В доме царит умиротворяющая тишина. Когда Джессика вернется из очередной деловой поездки – у нее не будет повода волноваться о своих детях.

– Интересно, а с тобой так тоже сработает? – спрашивает Эйнсли на следующий день, когда Малкольм, воспользовавшись выходным, вытаскивает ее на прогулку.

– Боюсь, я безнадежен, – смеется Малкольм, осторожно стирая с ее щеки розовый след от клубничного мороженого. – Но тебя еще можно спасти. И я спасу.

– Вас на психфаке не учили, что это называется «синдром спасателя»? – фыркает Эйнсли.

– Это называется «забота», Эйнс, – серьезно говорит Малкольм.

– Ладно-ладно, – Эйнсли примирительно поднимает руки. – Признаю́, жизнь и правда становится лучше, если ты ешь, спишь и дышишь воздухом. Хотя не то чтобы я понимала, откуда тебе это известно.

– Ну, я много читаю, – с нарочито-деланой серьезностью отзывается Малкольм.

1999

– Почитай еще, – просит шестилетняя Эйнсли. – Как папа.

Малкольм внутренне вздрагивает: сильнее всего на свете он боится стать «как папа». Но после ареста отца сказки читает он. После ареста отца он делает всё, что должен был делать отец, если бы только был… нормальным? Малкольм и в своей-то нормальности далеко не уверен. Но он заставляет себя улыбнуться и открывает книжку с картинками.

– Конечно. На чём мы остановились? О, точно, на драконе, который не любил есть людей, зато любил читать книжки.

– Да!

Эйнсли с довольным видом прислоняется к его боку, уже сонная, но еще полная энтузиазма дослушать сказку. И Малкольм читает, хотя после очередной ночи кошмаров виски пульсируют противной ноющей болью, а в глаза будто насыпали песка. Всё что угодно, лишь бы Эйнсли не чувствовала себя обделенной и брошенной. О том, что сам он чувствует себя именно так, Малкольм старается не думать.

– Пока прочие драконы чахли над златом, для нашего дракона не было ничего слаще шелеста книжных страниц и запаха типографской краски…

Малкольм делает паузу, чтобы Эйнсли могла рассмотреть красочную картинку, занимающую почти весь разворот и изображающую забавного дракончика в круглых очках, увлеченно уткнувшегося носом в книгу посреди огромной библиотеки.

– А что дракон ел? – внезапно спрашивает Эйнсли.

Вопрос на миг ставит Малкольма в тупик – он не помнит даже, когда и что сам ел в последний раз.

– Наверное, овощи и фрукты? – предполагает он.

– А печеньки с шоколадным молоком?

– И печеньки с шоколадным молоком, конечно, – улыбается Малкольм. – Как же без них.

– Я тоже хочу печеньки, – повелительно заявляет Эйнсли.

– Сей момент, ваше высочество.

Малкольм шутливо щелкает сестренку по кончику носа и уходит на кухню за шоколадным молоком и печеньем.

Спуск по лестнице и яркий свет усиливают головную боль, но он старательно отодвигает ее на дальний план. Ему нужно заботиться о сестре.

Довольная Эйнсли расправляется с лакомством, болтая с набитым ртом о драконе-книголюбе из сказки. Малкольм внимательно слушает, согласно кивает и задает уточняющие вопросы.

– Ты такими темпами свою сказку напишешь, – улыбается он, бережно вытирая молочно-шоколадные «усы» над верхней губой Эйнсли.

– Напишу, – с уморительной важностью кивает она. – Но сначала дочитаем эту!

И Малкольм продолжает читать о добром драконе и его огромной библиотеке, отмахиваясь от болезненной пульсации в висках и сухой рези в глазах, пока Эйнсли не засыпает, уронив голову ему на колени.

Тогда Малкольм тихо откладывает книжку и осторожно, чтобы не разбудить, перекладывает сестренку на подушку. Укрыв Эйнсли одеялом и погасив ночник, он бесшумно выскальзывает из комнаты. Малкольм знает, что ему предстоит очередная ночь кошмаров. Зато Эйнсли спит спокойно, и это согревает его изнутри.

2000

Малкольм просыпается от грохота, привычно давя крик, до крови прикусив губу – во сне снова отец, снова ящик, хоть совсем глаз не закрывай. Не сразу понимает, что его разбудило, но спустя миг за окном яростно полыхает бело-голубым, и грохот почти тотчас повторяется снова: снаружи неистовствует гроза. Малкольм нащупывает выключатель ночника – бесполезно: видно, молнии успели повредить линию электропередач. Ощупью он добирается до комнаты Эйнсли – гром мог разбудить и ее, и она наверняка испугается, когда не сумеет зажечь любимый ночник в форме розовой звездочки. Джессика в отъезде, так что Малкольм в доме за старшего. Впрочем, мама всё равно спит крепко – особенно когда увлечется алкогольными коктейлями.

Очередная вспышка молнии освещает растрепанную Эйнсли, тревожно щелкающую выключателем ночника.

– Эйнс, – негромко, чтобы не напугать, зовет Малкольм. – Всё хорошо. Я здесь.

Кажется, отец во сне говорил то же самое. Плевать. Он – не отец.

– Почему свет не включается? – беспомощно спрашивает Эйнсли.

– Это из-за грозы, – мягко отвечает Малкольм, садясь на край ее кровати. – Так иногда бывает. Уверен, утром всё починят.

– Только утром? – дрогнувшим голосом переспрашивает Эйнсли.

– А мы с тобой пока совьем гнездо из одеял и подушек, как птички – хочешь? – предлагает Малкольм, стараясь придать голосу беспечную веселость. У него нет ответа на вопрос сестры – кто знает, насколько серьезна поломка? Зато в его силах отвлечь ее от страха и превратить грозу в их общее приключение.

– Х-хочу, – Эйнсли почти всхлипывает, ее голос тонет в очередном раскате грома, и она испуганно утыкается лицом в плечо брата.

Малкольм бережно прижимает ее к себе, целует в макушку, повторяет:

– Я здесь.

Он дожидается краткой паузы между вспышками молний и осторожно выпускает Эйнсли из объятий. Обещает:

– Я достану одеяло и тут же вернусь к тебе.

Вытаскивает из шкафа запасное одеяло – тяжелое, зимнее, то что нужно для укрытия – и пару подушек.

– Я буду делать каркас из одеял, а ты – раскладывать внутри подушки, чтобы гнездо было мягким и теплым, идет? – предлагает он Эйнсли.

– Хорошо, – тихо соглашается она, обнимая подушку.

Малкольм сооружает из одеял высокий валик, обкладывает ими Эйнсли, точно возводит вокруг нее мягкую, безопасную крепостную стену. Сначала Эйнсли лишь наблюдает за движениями брата во вспышках молний, потом прислоняет одну из подушек к одеяльному валику и даже чуть-чуть взбивает ее, чтобы было мягче. Вскоре она, заразившись деловитым энтузиазмом Малкольма, окончательно включается в игру, по-хозяйски вертится внутри «гнезда», раскладывая и взбивая подушки, и хихикает, запутавшись в одеяле.

– Ну вот, – Малкольм тоже забирается внутрь, обнимает Эйнсли, укрывает ее краем одеяла. – Теперь мы в укрытии. Здесь нам ничего не страшно.

– Ничего не страшно, – как заклинание повторяет за ним Эйнсли.

Гроза подбирается всё ближе. Молнии сверкают одна за одной, гром грохочет, кажется, прямо над домом. Теперь между ними почти совсем нет пауз – гроза совсем рядом, ослепительная и оглушительная. Эйнсли снова начинает мелко дрожать, зажимает уши и прячет лицо на плече брата.

– А хочешь узнать, как работает гроза? – предлагает Малкольм, перекрикивая гром, но сохраняя спокойный, уверенный тон.

– Гроза? Работает? – переспрашивает Эйнсли, подняв на него испуганное лицо.

– Конечно, еще как, – заверяет ее Малкольм. И начинает рассказывать – о том, как собираются тучи, как внутри них накапливается статическое электричество и как из всего этого получаются молнии и гром.

Он старается рассказывать понятно и в то же время нескучно, и, похоже, у него получается: Эйнсли внимательно слушает, прижавшись к его боку, иногда задает вопросы и постепенно перестает дрожать. Они совсем одни в большом доме, погрузившемся во мрак, разрезаемый лишь ледяным светом молний, но внутри этого огромного пустого дома Малкольм создает для сестры крошечное нерушимое укрытие из одеял и подушек, из своих объятий и своего голоса – и страх уходит, уступая место любопытству.

Гроза ходит кругами, и Эйнсли развлекается счетом секунд, прошедших между молнией и громом, а Малкольм подхватывает игру.

– Наверное, гроза еще просто не решила, куда хочет отправиться дальше, – говорит Эйнсли.

– Да, – соглашается Малкольм. – Иногда для этого нужно время.

Наконец гроза определяется с направлением и начинает отдаляться. Молнии сверкают всё реже, гром гремит всё тише, наотмашь хлещущий по стеклам ливень превращается в обычный сильный дождь. Эйнсли тоже затихает. Малкольм чувствует, как выравнивается ее дыхание – заснула. Он беззвучно зевает в кулак и трет глаза свободной рукой, но не позволяет себе провалиться в сон – не хочет напугать сестренку своими кошмарами.

Они остаются в гнезде из одеял и подушек до самого рассвета. Эйнсли спит, крепко и спокойно. Малкольм – стережет ее сон.