Молитесь - и небеса услышат вас

Глава 1

После всего, что случилось, он продолжал молиться: после того, как мир на его глазах рассыпался пеплом, и жизнь угасла в глазах самого близкого из людей, вера в свет не истаяла в искалеченной душе.

Самым страшным сейчас - не смешно ли? - казалось одиночество: не демоны и не монстры, и не клятые ангелы, а тишина, внезапно свалившаяся на плечи неподъёмным грузом.

"Верни их".

Навязчивая мысль билась о стенки черепа почти безостановочно и болезненно пульсировала на краю сознания напоминанием о потере особенно часто, когда экран ноутбука слепил сухими буквами заголовков "их дел" и когда к ночи жизнь дешёвого мотеля замолкала и оставляла гостей наедине с собой.

"Верни их".

Сколько бы Сэм Винчестер ни сделал для мира, небеса равнодушно молчали, оставленные лучшими из своих творений, а потому пустые.

Брошенный на растерзание самому себе, Сэм листал сводку новостей и хватался, как утопающий, за каждую странность в надежде вытеснить горечь утраты единственным, что осталось от прежних дней, - работой, - и ловил себя на дикой мысли: чужое горе и сама смерть уже не трогали душу.

- Фанатики, значит. Или не фанатики.

Сухое умозаключение потерялось в глухом хлопке автомобильной двери и мерном рокоте мотора, и растворилось в вязкой тишине, сильнее прочего напоминающей, что место за рулём импалы не его, как и связка ключей, и устаревший несменный плейлист, и свора мелочей, наполнявших салон, избавиться от которых не доставало сил.

Полупустая дорога петляла поворотами, приближавшими трагедию, повисшую над небольшим городком фальшивой скорбью, страхом, слухами - грязью, неизменно налипающей на всякую жестокость, - и мелькала перед глазами разметкой. Дорога вела к оплоту света и веры, оскверненному кровью.

Мотор заглох.

Сэм, чуть пригнувшись, вышел из машины и горько усмехнулся: отражение в зеркале бокового вида, обремененное морщинами, посмотрело измученно и на короткий миг прикрыло глаза в жалкой попытке сдержать нахлынувшие чувства. Жалкий вид агенту ФБР ни к чему.

Звуки шагов и шорох смятой ботинком обёртки потерялись в гомоне жизни и, не слыша самого себя, Винчестер в отточенном жесте вынул из внутреннего кармана пиджака удостоверение - надел фальшивую личность, призванную защищать людей от неподъёмной тяжести правды. Смысла в том не оказалось.

Редкие прихожане, не обремененные скорбью, свободно миновали церковные двери; не пестрили жёлтым ограждающие ленты; не суетилась у входа полиция - жизнь шла своим чередом и равнодушием своим пугала.

Дин говорил, что церковники федералов не любят.

Сэм отмахнулся от кольнувшего горечью воспоминания и, ослабив удавку галстука, документы припрятал подальше: обывателю в доме Господа обрадуются больше.

Лики мучеников и святых, одухотворенных и возвышенных, встретили гостя разительным безразличием, какого не ждешь встретить, переступая порог в поисках утешения, и созерцание их вызвало в душе разрозненные чувства: они не могли исцелять сердце, но как нельзя лучше описывали божьих детей - холодных и равнодушных, далёких от земной жизни.

- Пастор, - перебивая монотонный гул тихих разговоров прихожан заговорил Сэм, когда от священника его отделяла пара шагов, и, не в силах вспомнить имени раба божьего, он замялся и оглянулся в растерянности, перебирая темы для разговора.

- Девис, - не желая ставить прихожанина в неудобное положение, заполнил тишину священник. Он выдержал паузу – позволил осмотреться без лишней суеты – и, проследив за потерянным взглядом, снисходительно и благосклонно улыбнулся, как сделал бы опытный наставник, довольный первыми успехами никудышного ученика.

- Вы на богослужение, - вопросу в голосе места не было, - молитесь – и небеса услышат вас. Они всегда откликаются тем, кто верует.

Горькая усмешка – плевок в лицо церкви и каждому из собравшихся – бледной тенью легла на лицо не то от нелепости чужих слов, не то от осознания плачевности и обречённости, отпечатавшихся на образе так ярко и явно, что это стало бросаться в глаза. Сэм, оглядываясь в надежде зацепиться за следы преступления, замер в приступе нахлынувшего благоговения и воодушевления. Повод ли это уверовать в чудо?

- Да, именно, - голос отрешённый засквозил новыми аккордами души, исполненными непривычной лёгкости. Сэм не узнавал в себе этого звучания и отозвался почти бездумно, не отводя глаз от лика юноши, написанного – не иначе – светом и воздухом, и пропитавшей стены слепой безусловной верой. В золоте мягких кудрей солнце разливалось, согревая, и бросало тени на робу; оно зарывалось в перья, простирало лучи по молочной коже, оплетало тонкие пальцы и к нежным лепесткам невинной райской ветви прикладывалось губами – даровало благословение.

- Вы изменились в лице, - мягко заметил пастор. Он отступил на полшага и, взгляд устремив к милосердно взирающему на прихожан божьему ангелу, качнул головой. – Это добрый знак. Архангел Гавриил открывает людям тайное знание Бога, и он же несёт благие вести. Сегодня по нему шестеричная служба.

Знакомое имя не­­­_человека давно ушедшего царапнуло слух и отозвалось в душе чем-то странным, отдалённо напоминающим смесь тоски, благодарности и злой – откуда только место в душе этой мерзости? – насмешки.

- Гавриил?

Сэм подавил улыбку, в свойственной ему манере не желая ранить остротой чувств человеческих, и смежил веки на короткий миг; гулким эхом по лабиринтам памяти прокатилось напоминание: «Жизнь забрала у тебя не только брата». В повисшей звенящей тишине среди шумной толпы воображение угодливо подложило воспалённому сознанию улыбку шута, умело наброшенную на лик мученика, сотканный из контрастов голос и лукавство во взгляде. Он снова обратился к портрету.

Разве глаза его были голубыми?

- Пастор Девис, почему вы так уверены, что вас слышат?

Винчестер хотел спросить другое – умело оборвать нить бессмысленного разговора и вернуться к фигуре убитого в церкви священника, однако в порыве того, что осталось от чувств, он не сумел сдержать иронии, на какую способен лишь человек, знающий о крахе чужой веры, и о том, что молитвы до мертвецов не доходят.

- Там, где есть уверенность и знания, нет веры, - тон снисходительный заиграл на натянутых нервах. Пастор бросил короткий взгляд на часы и было решил, что пора готовиться к службе, когда чужие слова застывших во времени фигур, не успевшие сорваться с губ, повисли в воздухе недосказанностью. В растерянности озираясь, как не познавший мир ребёнок, он хотел было что-то сказать, когда чужой голос, высокий и звонкий, заполнил собой пространство.

- Бросьте, пастор, не делайте такое лицо. Считайте, что ваши молитвы были услышаны.

Сэм обернулся. Резко, словно по велению непреодолимой силы, и обмер.

Вас покидали силы оттого, что сердце билось о клетку рёбер так бешено и сильно, что ход его гулом отдавался в ушах? Или, может, оттого что в тесном черепе надежда уже оттесняла отчаяние, но ещё не смела посеять в надломленной душе семян от страха снова всё потерять?

Гадкое такое слово – снова.

- Кто вы такой? – на сей раз пастор, до того осанистый и уверенный, точно сжался. Он нервно оглянулся на обездвиженных прихожан, в поисках поддержки взглянул на Винчестера и выступил на шаг вперёд, – ближе к непочтительному гостю, - в готовности заговорить снова, но уже на пару тонов выше.

Люди часто кричат, когда боятся или хотят напугать. Чаще – смешивают в надорванном голосе и то, и другое.

Сэм не шевелился. Он неотрывно смотрел на всё приближающуюся фигуру с приоткрытым ртом и хотел, - в самом деле хотел, - что-то сказать, но не мог побороть онемения, кандалами сковавшее мышцы и кости скрутившее до боли.

Секунда. Другая. Третья.

Тугой узел, удавкой наброшенный на кадык, чуть ослаб; с первым глотком пропитанного ладаном церковного – свежего – воздуха к похолодевшим губам вновь прилила кровь, и тишину, нарушаемую лишь рокотом сердца, прорезал почти бесцветный голос Винчестера, тронутый робким дрожащим оттенком нелепой бездумной веры:

- Гавриил

Глава 2

- Бинго, умник.

Заливистый смех заполнил пространство и оборвался щелчком пальцев. Сэм коротко вздрогнул, точно очнулся от долгого сна, и оглянулся в беспокойстве, зная, что за этим звуком может последовать, что угодно: реальность может схлопнуться и снова раскинуться совершенно новыми пейзажами, фигуры мгновение назад живых людей – рассыпаться пеплом или сам Гавриил, подобно наваждению, истаять и оставить Винчестера давиться осколками надежды. Могло случиться многое, но не случилось ничего.

- Не знаю, что происходит, но это богохульство, и я, - пастор взял высокую, граничащую с истеричной, ноту и в недоумении замолк под колким взглядом архангела. Последнего немой ужас, застывший на дне карих глаз, развеселил до приступа злого смеха: наблюдать, как разменявший веру на Библию фанатик оступается там же, где её «герои», после долгих лет тишины оказалось безумно уморительно.

Здесь безумно – ключевое.

Гавриил хохотал, упиваясь вскипевшей вокруг него жизнью, слепленной из фигурок людей, запахов и звуков – всего, чего недоставало бездне, а Сэм молчал, всё ещё не веря глазам, и, человеколюбивый, был готов простить ему проказу за одну только возможность вдруг оказаться «не одному». Красноречивая тишина грянула столь же внезапно, как отступила; в руках архангела блеснул серебристым боком небольшой прибор.

- Пора прощаться, - насмешливый голос утонул в ярко-красной вспышке, резанувшей по глазам. В порыве ухватиться за рукав Гавриила, Винчестер рванул было вперёд с надрывным: «стой» и уже попрощался со всякой верой, когда на смену иконам и искажённым витражами солнечным лучам пришёл холодный свет низко навешенного ряда ламп, обрамлённых юбками старомодных плафонов. Что-то больно впечаталось в бедро.

- Полегче на поворотах.

Гавриил устроился рядом - голос его звучал откуда-то сбоку - и забарабанил пальцами по лакированному дереву вытянутой столешницы, привлекая внимание тучной женщины по ту сторону. Сэм силился открыть глаза, опираясь на спинку подвернувшегося под руку стула, и гнал подальше угодливо предложенные памятью картины, среди которых ярче прочих выделялась одна: на прибитой пыли чужой земли безжизненное тело в ореоле распластанных крыльев – ничтожная плата за жизни десятков людей.

- Как ты?..

- Как в «Людях в чёрном». Тебе, правда, очков не досталось, - вопрос оборвался на середине, точно адресат его упорно не желал поднимать душещипательную тему и нить разговора, играючи, переводил к вещам ничтожным – фокусам в церкви и изученному до дыр меню. Под тихий шелест страниц силуэты предметов становились всё чётче, а цвета – ярче, и в каждом из них Винчестер угадывал детали до боли знакомого полузабытого интерьера забегаловки, побывать в которой ему довелось сотни раз. Он обернулся к потрёпанным жизнью диванчикам – кожа обивки местами лопнула, а дерево расслоилось - у окна, на которых когда-то сидел с братом, и впервые позволил себе поверить, что всё и впрямь можно вернуть на свои места без лишних вопросов, неподъёмным грузом навалившимся на плечи.

- Я буду блинчики с клубничным сиропом. За его счёт.

Гавриил махнул рукой в сторону спутника в свойственной ему преувеличенно беззаботной манере, однако Сэм мог поклясться: когда доброжелательная официантка развернулась, уголки тонких губ поползи вниз и след усталости лёг на опущенные веки всего на секунду – кроху времени, когда архангел не сомневался, что на него не смотрят.

- Мне просто воды.

Дверь кухни за официанткой закрылась; несколько минут уединения, предоставленные гостям закусочной, взяли своё начало в густой тишине; Винчестер устало помассировал переносицу в жалкой попытке собрать воедино фрагменты сегодняшнего дня, и заговорил, по наитию отступившись от единственного вопроса, имеющего смысл:

- Что теперь будет с пастором?

- Со стариной Девисом? Ничего: он просто никогда не вспомнит, что я там был, и снова заговорит через пару-тройку лет, - пауза, - наверное.

- Зачем вообще нужно было это делать?

- Ну как же? Он получил то, во что веровал. Ты читал их творчество?

- Творчество?

- «Многие о рождении его возрадуются, ибо он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святаго исполнится ещё от чрева матери своей». И покарал его за неверие Гавриил – это я – немотой.

- И зачем ты это сделал?

- Скажи честно: за время, которое меня не было, ты умом ослаб?

Звук шаркающих шагов оборвал беседу; повисшая в воздухе недосказанность разбилась о глухой стук посуды о стол и приторное «Приятного аппетита», скрашенное дежурной улыбкой работницы общепита. Сэм улыбнулся блекло – якобы официантке – и, губами приложившись к стакану, поднял глаза к табличке меню, старомодно исчерченной заборами чёрных и оранжевых букв и незамысловатыми рисунками на фоне белых, с зелёным узором, обоев.

Глубокий вдох.

Осознание.

Винчестер развернулся резко, обожжённый открытием, и долго не сводил глаз с архангела, под скрежет приборов уминающего десерт с видом до того беспечным, что можно было поверить, будто он и впрямь не замечал пристального внимания.

- Это же, - голос Сэма оборвался.

- Рад, что ты оценил.Бровард, Флорида, - Гавриил отставил приборы, утёр салфеткой уголки губ – джем расползся по бумаге бесформенным пятном – и, смяв её, небрежно бросил на тарелку. Он опустил взгляд к запястью, как сделал бы человек, привыкший сверяться со временем на наручных часах, и вновь обратился к спутнику: - И да, вторник. Я приготовил эту декорацию специально для тебя. Ты ведь хотел поговорить.

Время остановилось. Винчестер досадливо вздохнул, прочь отгоняя навязчивую мысль, назойливой мухой жужжащую на краю сознания. Сейчас, в четырёх стенах подготовленной для него коробки, он вновь почувствовал себя юнцом под прицелом проказника, но наслаждался каждой волной подступающей тревоги, как тёплым приветом из далёкого прошлого, где каждая их встреча не сулила ничего хорошего. Ничего, кроме жестоких уроков.

- Гавриил, - звук чужого имени горчил на губах и кандалами сковывал сердце. Сэм опустошил стакан воды в два глотка и, крепче стиснув мутное стекло, замолк на долгое мгновение: не думавший, что когда-то вновь назовёт это имя, он смаковал его, оттягивая минуту, когда к нему придётся добавить простенькие четыре буквы: «умер». – Я думал, ты…

- Ты правильно думал: я был мёртв.

- Был? Как ты вернулся?

Гавриил рвано выдохнул, откинулся на спинку стула и запрокинул голову – взгляд устремил туда, где за сводом потолка, исчерченного неровными полосами бруса, раскинулась расшитая перьями облаков лазурь. Мир, полный жизни, окатил его холодом чужого голоса и бросил в объятия бездны.

Тишина и тьма безвременья липким ощущением ужаса оплетали то, что у людей называлось бы «душой» или «сердцем», утягивая назад – во владения беспробудного сна.

Туда, где не было

Ни тьмы, ни света.

Ни Ада, ни Рая.

Туда, где не было самого Гавриила, пока отчаянный зов человеческой молитвы не нарушил оберегаемый безликой хозяйкой покой последнего пристанища.

«Верни их».

«Прошу, вернись».

- Ещё спрашиваешь? – Архангел распахнул глаза, вновь набросив на себя образ умелого дельца, шутника и повесы. Он повернул стул, со скрежетом ножек царапнувших пол, к Сэму и, закинув ногу на ногу, резюмировал:

- Ты и правда слегка отупел. Я вернулся, Сэм, потому что ты мне молился.

Глава 3

- Погоди. Ты путаешь что-то, должно быть. Я тебе не молился.

Сквозившее в каждом слове недоумение растекалось патокой и переплеталось с тёплыми оттенками интерьера, подсвеченными полосками света, едва продирающимися сквозь щели жалюзи – неуместно чёрных вставок на фоне рамы окна. Голос вился, цепляя за край мелодию ветра, с пылью оседал на неподвижных плечах Гавриила и путался, щекоча, в непослушных вихрах – не мягких и не золотистых, совсем не похожих на работы иконописцев.

Занимательный факт: люди воспринимают слово «молитва» по меньшей мере странно, по большей – до безумия фанатично. В заученных текстах, оставленных на ветхих страницах лживыми богами, они растворяют крупицы веры и с дымом кадильным отправляют в небо – туда, где дела нет до праведников и грешников. Молитва в их глазах – слова и просьбы.

Тишина – рассадник беспокойства – загустевала и на виски давила ожиданием объяснений, подрагивая перед напускным весельем, неотступно следующим за образом сына божьего. Сэм облокотился о ребро столешницы и послушно ждал, не смея сделать лишнего вздоха или отвести глаз, точно стоило фигуре архангела пропасть из вида, само его существование обратилось бы не сном – шуткой.

- Кас не говорил тебе? Здесь важно намерение.

Нарочито бодрый тон зазвенел в воздухе первой капелью, зажурчавшей под крышами после долгого молчания во льдах, но покой робко коснулся сердца Винчестера лишь тогда, когда спазм улыбки сошёл с лица Гавриила, и на дне каре-зелёных глаз мелькнула тень усталости – минутная слабость, которой привыкший лгать всему миру шут не мог вручить в людские руки.

Не мог или не хотел?

- Сэм, Бездна привыкла к покою, и никто не может нарушить его изнутри, смекаешь? Я слышал твою душу, когда пришёл в себя: она металась в отчаянии и звала. Не знаю, как у тебя это вышло, но прошлый урок ты явно не усвоил, упрямый мальчишка.

Сэм усмехнулся коротко, взглядом скользнув вниз – туда, где носки ухоженных, но старых туфель упирались в пол, и качнул головой; прядь волос, выбившись из-за уха, мазнула по покрытой щетиной скуле. Перешагнувший порог зрелости упрямый мальчишка помнил прекрасно, что людей нужно научиться отпускать, но не был готов вот так вдруг остаться один в мире, где никто не знал, какую цену ему пришлось заплатить за чужое счастье. Мысли метались в своде черепа, подгоняя одна другую, и не позволяли сознанию ухватиться хотя бы за одну из них: здесь и смутный образ Ника, силившегося с «того света» вернуть Люцифера, и мимолетное желание вырвать из забытья Каса, и совсем робкий отголосок надежды вернуть Дина.

На миг Винчестер смежил веки в тщетной попытке унять подогретую бессонницей усталость и отдался бархатистым объятиям тьмы, наполненным дикой смесью запахов, среди которых ярче всего звучал пропитавший стены аромат клубничного джема. Здесь, где не было строгой геометрии потолка и стен, графичного узора уложенного ровными рядами бруса, мир полнился рокотом дыхания и неровным боем сердца; мир перестал существовать, отступив перед ворохом сомнений и беспокойств, и вновь ожил, стоило открыть глаза. Сэм долго вдумчиво молчал, в своре «правильного» и «неправильного» выбирая нужную реплику, и наконец сдался под пристальным взглядом – отложил все свои желания на потом и озвучил то, что сердце его волновало не меньше:

- Я рад тебя видеть.

Неловко. Скомкано. Сжато.

Рыская взглядом по прожилкам древесного рисунка, Винчестер в незатейливых узорах снова видел рваную рану портала и, из надежного убежища бункера, вид на другой мир – безжизненное тело брошенного товарища. Он сжал похолодевшие пальцы; кровь отхлынула от лица, место уступая онемению; вязкое чувство вины зашевелилось, поднимаясь к горлу приступом тошноты.

Тепло чужих рук объяло подрагивающие отнюдь не от холода пальцы; дыхание замерло на подъеденных ветром губах, точно стоило ему всколыхнуть замерший сгусток воздуха, гармония момента в миг истлела бы в потоке колкостей и шуток, отпущенных виртуозом смены личин, умело прячущего себя от чужих глаз.

- Брось, Сэм. Ты не спас бы меня, если бы остался – ты бы умер, и всё – напрасно.

Сэм не отводил напряжённого взгляда от узора вен под лоскутом кожи и долго молчал. Иной раз он, обманутый образом, напрочь забывал, что Гавриил – архангел, и чужие помыслы и чувства в его глазах едва ли выглядели сложнее дешёвых бульварных романов, и удивлялся всякий раз, как в первый.

«Я об этом не говорил», - слова застряли в глотке, угаснув в тени осознания: если волнения человеческой души достали его в посмертии, едва ли Гавриил мог не заметить её колебаний, когда сидел напротив и сжимал, в стремлении отогреть, одеревеневшие пальцы. Винчестер поднял взгляд. Несмело, точно впрямь опасался в чужих глазах рассмотреть отражение собственного страха, и долго сомневался: стоило ли вообще говорить о терзавших сомнениях или, может, следовало запереть слабость на задворках сознания и продолжать жить, точно всё идёт по плану – поступить так, как они с братом привыкли.

- Знаю, о чём ты думаешь: если бы я, - короткая пауза, - нет, мы. Если бы мы не сбежали, всё сложилось бы по-другому.

Сэм рвано выдохнул и поджал губы. В свете проклюнувшихся сквозь жалюзи лучей он, будто впервые, изучал рельеф неглубоких морщин, избороздивших лоб, залегшие под глазами тени, пронизанные сеточкой капилляров, и изгиб губ, не тронутый привычной улыбкой.

Могут ли ангелы стареть?

- Да, - согласился Винчестер, отмахнувшись от сомнений. Глухое и куцее, это «да» - всё, что можно было сказать в ответ на озвученные чужими устами собственные мысли.

- Всё было бы по-другому, - запросто согласился Гавриил и, опоры найдя в спинке стула, крепче сжал пальцы. В незатейливом жесте он упивался жизнью – болью, с которой перекладина спинки, сминая ткань куртки, упёрлась под лопатки, бесконечными потоками света и прохладой подрагивающих рук, изъеденных шрамами. – И сейчас я расскажу, как: вы с братом, - герои или дебилы, - остались бы спасать мою задницу, и Михаил свернул бы вам шеи, и вот уже рядом с моим телом валялись бы ваши. Ютился бы у меня под крылом мёртвым грузом.

Гавриил, ощутив сковавшее пальцы всего лишь человека напряжение, убрал руку; с каждым словом голос его становился выше, точно важность поднятой темы оказалась ему не по плечу, и к тому, чтобы не свести всё к забаве, приходилось прилагать усилия. Точно от правды снова нужно было бежать.

От горькой правды: он оказался всего лишь разменной монетой, уплаченной судьбе за спасение мира. Разменной монетой для человечества, которое предпочёл небесным распрям, и братьев, которых – от этого только больнее – любил.

Щелчок пальцев.

Звонкий звук, вернувший обоих к разговору.

- Но это, конечно, не всё. А знаешь, почему? – Гавриил сделал паузу, позволяя Сэму высказать догадки, но тот так и не заговорил – продолжил молча смотреть, не способный укрыть от цепкого взгляда царившего в голове хаоса. Архангел закатил глаза. В человеческом таком жесте.

- Потому что ведьма не закрыла бы портал, пока не увидела бы вас в бункере. Но вот незадача: вместо вас туда явился бы Михаил, и тогда всем спасённым пришёл бы конец. Им и этому миру.

- Прости, - сдавленный голос едва проклюнулся сквозь поток бесконечно верных, но жестоких слов – таких, от которых внутренности скручивало тугим узлом и пробивало на холодный пот. Сэм – бесконечно сомневающийся поборник морали в семье, - потупил взгляд.

Разве может верное решение принести столько боли?

- Ты не услышал, да? Всех не спасти, Винчестер. И вы с братом сделали правильный выбор: одна жизнь против миллиардов, что скажешь? Считать умеешь?

Гавриил усмехнулся коротко и криво. Он подтянул к себе стакан воды – Сэм мог поклясться, что секунду назад тот был пустым, - и приложился к нему губами.

В затянувшемся молчании громко тикали часы.

Винчестер улыбнулся в ответ горько и без намёка на веселье.

- Брось, Сэм. Я умер за людей, но сделал этот выбор сам.

Глава 4

Дверь, пропуская гостей кафе, отворилась; поток свежего воздуха обрёл голос, запутавшись в узоре мелодии ветра, и смолк – затерялся на фоне скрипа несмазанных петель и гула моторов.

- И что ты собираешься делать дальше?

Голос Сэма выбивался из шёпота жизни дышавшего полной грудью городка: рассудительное спокойствие, окутывавшее образ младшего Винчестера, подёрнулось рябью волнения и несмелой радости.

Гавриил остановился у края дороги, споткнувшись о бессмысленное «дальше», и запрокинул голову: там, в сгустках облаков, куда в стремлении походить на них тянулись дымные хвосты заводов и выхлопных труб, и тонкие струйки дыма табачного, бесшумно уносящего в небо годы человеческих жизней, растворялись столетия – размашистые шаги времени, не считающиеся с короткими отрезками дней, отведённых людям.

- Дальше, - странное слово, существующее лишь там, где нет смерти, горчило на языке неопределённостью и напоминанием о доме, в который смертельно хотелось вернуться. О доме, в котором никогда не ждали. Гавриил резво вскочил на бордюр – так он почти поравнялся с Сэмом и, не задирая головы, мог смотреть ему в глаза, – и развёл в стороны руки.

- Амстердам? Квартал красных фонарей? Монте-Карло?

Голос архангела пестрил гротескно-высокими нотами, перебивал гомон улицы и мечущихся в своде черепа мыслей, и привлекал внимание: прохожие, привычно неравнодушные к любым мелочам, выбивающимся из стройного ряда однообразной жизни, оборачивались к беззастенчивому чудаку, качали головами и сыпали советами: «Проспись», «не ори на всю округу», «тебе пролечиться бы приятель». Гавриил хохотнул. Он подставлялся солнечным лучами, мягко подсвечивающим острые черты лица, улыбался и жадно глотал пропитанный ядом воздух. Сэм неловко, даже сконфуженно, повёл плечами в ответ на очередное замечание и потянул рукав небрежно наброшенной на плечи кожаной куртки вниз в стремлении отделаться от ненужных взглядов.

- Правда, тише. На тебя все смотрят.

Поправка: Сэм и сам смотрел ненавязчиво, но долго, очарованный светом, запутавшимся в копне волос, мерещившейся, как на иконах, золотистой.

- Брось, Сэм, - Гавриил, влекомый жестом деликатным, но настойчивым, сошёл с бордюра и закатил глаза. Так красноречиво, как умел, должно быть, только он. – Эти славные ребята молятся нам в церквях, но не желают слышать здесь, на земле. Тебе не кажется, что они вылепили из веры что-то до ужаса странное?

- Боюсь, они просто представить себе не могли, что архангел Гавриил, явившись на землю, пожелает посетить рассадник похоти.

- Сами будто святые.

- Так ты планируешь пуститься во все тяжкие – с бухлом и шлюхами?

- В точку, Шерлок.

За разговором кафе оставалось всё дальше – мельтешило размазанной точкой на отрезке тротуара. В бессмысленных фразах, дежурных и бестолковых, солнце взошло в зенит, но Винчестер так и не подошёл к сути, опасаясь спугнуть архангела, и всякий раз ловил себя на том, что от волнения торопится и уходит далеко вперёд.

- Но ты мог бы мне помочь. Люди умирают.

- Люди всегда умирают. Ты же не ждёшь, что я запрыгну к тебе в машину, и мы вдвоём покатим расследовать эти твои «странные дела»? Брось, Сэмми, тебе и самому всё это не нравится.

От бездумно брошенного «Сэмми» Винчестера покоробило. Он остановился, смежил веки и бездумно брошенное ласковое прозвище проглотил, подобно оскорблению. Перед глазами пронеслась их с братом эпопея: реки крови, отчаяние и боль, с годами оттеснившие на задний план мечты о колледже и нормальной жизни.

Гавриил, пройдя ещё пару-тройку шагов, остановился и взглядом мазнул по омрачённому лицу, точно зная: с таким выражением люди – ни один их представитель – никогда не думают о чём-то хорошем.

- Правда, заведи жену и ребёнка, собаку и гоняй в клуб по интересам по четвергам, а? А эту свою войну оставь другим.

Опыт – дело странное и страшное.

Чужие слова звучали набатом и давили не беспечностью интонацией или безумием, рассмотреть которое мог лишь проживший жизнь охотником человек, но болезненно пульсирующей в руках правдой: ещё двадцать или, быть может, даже десять лет назад Сэм согласился бы, не раздумывая, с каждым словом. Он предпочёл бы небольшой домик бесчисленным мотелям, объятия тёплых рук после тяжёлого дня и утренние прогулки с псом – нормальную жизнь, но сейчас, разбитый, не мог этого сделать.

- Даже после того, что мы сделали, люди всё равно умирают не от старости или болезни, а от рук монстров. После того, как мы остановили апокалипсис, победили Тьму и, чёрт возьми, самого Бога, ничего не изменилось.

Голос Сэма должен был громыхнуть громче и резче. Он должен был набирать силу, подогретый обидой и злобой, но звучал совершенно потерянно и глухо; слова сыпались, разбивались о землю и терялись в разделявших две заблудшие души паре-тройке шагов, чтобы больше никогда не сотрясти воздух напоминанием о слабости и отчаянии всего лишь человека, не способного ничего изменить даже ценой всего, из чего складывалась его жизнь. Такая же маленькая и незначительная, как прочие.

Всего лишь человек.

Гавриил прикрыл глаза; свет мягко лёг на веки, очерчивая узор капилляров под тонкой кожей.

«Всего лишь человек», - архангел напоминал себе об этом всякий раз, когда слышал громкие слова о подвигах и граничащие с мольбой просьбы, заглядывал в глаза – зеркала души - или ловил мимоходом надетую, как броню, улыбку. Если прежде простая истина, продиктованная опытом тысяч лет жизни среди людей, неотступно следовала за творением божьим, то сейчас, после долгих лет беспробудного сна в Бездне, Гавриил безмолвно наблюдал за смятением и не мог понять, отчего Винчестер никак не возьмёт в толк: устоявшегося порядка, как ни старайся, не изменишь.

- Сэм, послушай, - привычно насмешливые интонации отступили, уступая место мягким обволакивающим нотам. – Всех не спасти, но ты сделал достаточно. Посмотри вокруг: у всех этих людей – плохих или хороших – есть право на жизнь, благодаря вам.

- И этого недостаточно. Бобби, Кас, Чарли, Ровена, да даже Кроули – они все погибли, но ничего не изменилось.

- Неправда. Горстка жизней против конца света – выгодная сделка.

- К чёрту. Дин погиб, понимаешь? И знаешь, что? Будь моя воля, любую из этих жизней – да хоть бы даже и все – я обменял бы на него.

-Понимаю. Я ведь тоже потерял братьев.

У Сэма в голове что-то щёлкнуло – иначе не сказать. Он, точно не узнавая, смотрел на Гавриила и не мог понять: как может он сравнивать Дина с кем-то ещё, не положившим на алтарь спасения мира всё, что было за душой?

- Понимаешь? – Винчестер рвано выдохнул и замолк на долгие несколько секунд, пытаясь не вспылить. Вышло паршиво. – Ты про Михаила и Люцифера – тварях, из-за которых всё это произошло?

- Они были моими братьями.

- Они хотели уничтожить мир. Гавриил, каждый из них был готов убить тебя, а ты продолжаешь их защищать.

Вместе с тем, как росло напряжение, голоса спорящих набирали силу и с каждым новым оброненным всё больше походили на крик. Архангел сделал глубокий вдох, цепляясь за остатки самообладания, и бросил коротко и язвительно:

- Дин ведь святым был.

Сэм не знал, что Гавриил имеет в виду, но в пылу спора дорисовал себе картину, угодливо предложенную воображением: в тесных стенах бункера образ ближайшего из людей подёрнулся чернильной дымкой и, охватив душу, толкал на грех – братоубийство. Злоба в жилах вскипела подобно яду.

- Он носил метку Каина – это была не его воля.

Должно быть, Сэм совершил страшную ошибку: на дне каре-зелёных глаз Гавриила, отливающих теплом янтаря, на долю секунды мелькнул голубоватый отблеск стали, чуждый образу человека из плоти и крови. Архангел в один порывистый шаг преодолел разделявшее их расстояние и, пусть смотрел он снизу-вверх, Винчестер сжался от этого взгляда свысока.

- Люцифер тоже носил метку. Но погоди-ка, его ты этим оправдать не готов.

Вспышка гнева, чистого и безудержного, полоснула по хрупкому человеческому сознанию раскалённым прутом; во взгляде, в интонациях, и даже в изгибе тонких подрагивающих губ праведный гнев, точно из вскрытого нарыва, сочился и затмевал собой пространство, выжимал последний воздух из лёгких.

Вспышка.

Сэм, потерянный и потрясённый, вновь очутился на пороге церкви. Самое страшное – один.

Глава 5

Пригород молчал; душный, зажатый кольцом дорог, он грел на солнце обнажённые бока крыш, дышал пылью и пестрел клумбами за ровным строем зубчатых заборов – жил.

«Победили самого Бога».

«Бога».

«Победили».

«Самого Бога».

Чужой голос набирал силу с каждой новой минутой, давил осознанием бессилия и неожиданным союзом бессмысленности и надежды, укоренившимся в груди – там, где у людей, как часто говорили они сами, теплилась душа. Гавриил остановился на вымощенной камнем дорожке, по бокам поросшей сорной травой, и притворил за собой калитку, в желании выиграть себе пару секунд вслушиваясь в жалобный скрип несмазанных петель, местами подъеденных ржавчиной. Он, видевший зарождение Вселенной, - боялся?

«Победили, но ведь не убили», - мысль, с каждым шагом приближающая незваного гостя к двери, пульсировала на краю сознания и набирала силу – обретала голос. Она рвалась наружу и отражалась в неровном ходе сердца, пульсации полнокровных жил и в сведённых к переносице бровях – в деталях, цепляющих намётанный глаз, но укрытых от простого обывателя. Полотно двери, изрезанное узором древесины, - портал в чужую жизнь, – замерло в нескольких метрах и звало постучать, но вместе с тем насмехалось простотой и нелепостью действия, свалившимися на плечи архангела неподъёмным грузом.

Взойти по ступеням – занести руку – постучать – ждать.

Ждать бесконечно долго после миллионов лет разлуки, молчания, обиды и принятия.

Плотно задёрнутые шторы не пропускали солнечных лучей; экран ноутбука холодным светом очерчивал силуэт ссутулившего плечи над работой мужчины, подсвечивал тенями углубления морщин, избороздивших лоб, и захватил заваленный исписанными бумагами и грязными кружками стол. В смятении, сотканный из противоречий, Гавриил наблюдал безмолвно, затаив дыхание, за порывистым танцем мозолистых пальцев по затёртым клавишам и никак не мог объяснить: почему в ворохе беспорядка, на фоне минувших бедствий, создатель так походил на человека?

- Здравствуй, - голос тихий, лишённый привычно ироничных интонаций, нарушил нестройный клацающий хор временами западающих клавиш и повлёк за собой движение: фигура за столом, ужаленная страхом, вздрогнула и подскочила, точно незримый мастер натянул нити, подвязанные к шарнирным конечностям старой изломанной куклы. Чак попятился и, запнувшись, опрокинул стул с наброшенным на его спинку потрёпаным халатом; недоумение оттеснило страх и вскоре сменилось узнаванием, отнюдь не несущим спокойствия, но согнавшим вуаль беспокойства с застывшего лица. Застывшего – нечеловеческого, напоминающего посмертную маску.

- Ты мог постучать. У людей так принято, - Чак заговори нескоро, когда могло показаться, что ответа не последует, и напряжённая тишина затянется на долгие минуты, часы или даже годы – пыль под ногами бессмертных. Он поднял неспешно стул, чертыхнувшись соскользнувшему на пол бесформенной тряпкой халату, сел к творению своему полубоком и захлопнул ноутбук, совершенно неготовый к разговору.

- Совсем не скучал по сыну? Мог хотя бы поздороваться, - беспечно и наиграно легко, переступая ворох хлама на полу, отозвался Гавриил и без лишнего стеснения устроился на диване; подъеденное временем и жизнью сидение прогнулось, скрипнув пружиной, под его весом. - У людей так принято.

Короткая пикировка оборвалась неловким молчанием, в котором никто не видел ничего больше нелепости, овладевшей пространством, где два нечеловека говорили о человечности.

- Мне казалось, ты умер. Вы все умерли, - голос создателя нарушил рокот тяжелого дыхания, растёкся патокой, осел на поверхностях тяжестью безразличия и горечью – на губах его создания. На тонких губах, скованных улыбкой, призванной служить щитом от пропитавшей мир злобы, горечь растеклась насмешкой.

- Умер, конечно. Но младший Винчестер дико по мне заскучал. О-о, тебе ли не знать, что этот засранец умеет получать то, чего хочет. В конце концов, ты создал его таким, - беззаботно рассуждал Гавриил, опоры найдя в спинке дивана. Он небрежно закинул ногу на ногу и, выдержав паузу, бросил цепкий взгляд на фигуру отца: на поникшие плечи, тронутые сединой виски, и глаза – потухшие глаза потерявшего всё всего лишь человека.

- К тому же, я ему с первой встречи понравился.

- Винчестер, значит?- при упоминании Сэма Чак скривился и в растерянности отвёл взгляд, не желая вспоминать одного из тех, кто лишил его существование сути и смысла, и признавать, что не только вылепил его своими руками, но всё ещё восхищался, как венцом своего таланта. Он хотел было, избегая разговора, снова открыть ноутбук и оградить себя от мира сотканным из витиеватых предложений забором строк, закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы только не слышать ничего, способного напомнить о прежней жизни, но вместо этого подхватил шутливые интонации, чтобы после оборвать их резким высказыванием. Жестоким и грубым. Чтобы больнее ужалить безразличием.

- Понравился. Это, кстати, тоже я придумал. Хочешь посмотреть? – со скрежетом ножек о деревянный пол Чак отодвинулся на стуле, выдвинул ящик стола и, спустя две или три секунды, вынул объёмный том; солнечный свет, плетущий незатейливый узор в пронизанном пылью воздухе, мазнул по обложке – подсветил жирный шрифт названия: «Сверхъестественное». Он протянул книгу Гавриилу с бережностью, какую может демонстрировать разве что любящий родитель своему ребёнку, и, сбросив фальшь радушия, невыраженным взглядом скользнул по раскованной фигуре сына.

- И зачем ты пришёл?

Гавриил с видом увлечённым, точно не слыша вопроса, шелестел страницами, не заостряя внимания на тексте, в поисках упоминания Спрингфилда. Он криво усмехнулся первому появлению безымянного уборщика на лестнице университета Огайо, объятого бархатистой тьмой весеннего вечера, взглядом зацепился за имена прибывших охотников, едва заметно шевеля губами позволил сюжету увлечь себя за собой – проследить за расследованием от лица безучастного читателя.

- Хотел убедиться, что ты жив. Я, знаешь ли, забеспокоился, когда услышал, что наши Чип и Дейл победили даже тебя.

Архангел бросил на отца короткий взгляд, нехотя оторванный от страниц, и вернулся к повествованию – ко времени, когда оба Винчестера, наивные и юные, ещё были живы, а сам он, прикрывшись чужим именем, преподавал людям жестокие уроки под ликом проказника.

- Ты не можешь беспокоиться. Ты не можешь чувствовать эмоции: я не создавал тебя таким, - голос Чака набирал силу и, достигнув пика, задрожал на грани срыва, как это часто бывало с людьми, теряющими оставшиеся в их руках крупицы контроля.

Часто бывало, - ну не смешно ли? – с людьми.

Гавриил неспешно, не тая ироничной, с примесью нежности, усмешки, повторял про себя слова об искре во взгляде, с какой Сэм смотрел на единственного свидетеля смерти похабного профессора и искренне улыбался, одобрительно кивал на каждую выброшенную антагонистом шутку, точно «этот антагонист» оказался вдруг кем-то другим. Со стороны каждая проделка казалась ещё более забавной.

- Ошибаешься, отец, - архангел загнул уголок страницы и неспешно закрыл книгу. Он, пробуя на вкус брошенное с холодным расчётом оскорбление, долго молчал, тщательно выбирая слова, но в конечном итоге взорвался:

- Я способен чувствовать. Я испытываю восхищение, сожаление, любовь, я умею злиться. И знаешь, - Гавриил коротко выдохнул в тщетной попытке взять себя в руки, но голос его всё набирал силу и, в конечном итоге, сорвался на высокие, подступающие к истерике, ноты. – И знаешь, сейчас я зол. Ты обо мне, - каждое слово, тяжелое и язвительное, теперь чеканилось с разительным хладнокровием, - ничего не знаешь.

- Я знаю всё и обо всех, - возразил Чак, не скрывая злорадного торжества, но очень скоро смолк: лишённый божественной сути, он поёжился перед лицом созданной им силы и, в примирительном жесте вскинув руки, вжался в спинку стула. Гавриил в его глазах предстал иным: после миллионов лет, прежде бесчувственный и покорный, сейчас он казался похожим на людей. Казался – и только.

- Ладно-ладно, не горячись. Как ты меня нашёл?

Гавриил поджал губы и вмиг вернул себе спокойствие: вспышка подогретой обидой и разочарованием ярости сошла на нет в считанные секунды, точно не овладела архангелом, а была безотчётно, но умело наброшена в подсмотренном у людей жесте. Он умостил на коленях книгу, бережно огладил рельеф корешка и согнал флёр задумчивости – задвинул зудящую мысль на задворки памяти, прежде чем вновь заговорить со свойственной ему беспечностью.

- Это было не слишком сложно. Когда Сэм сказал, что они тебя победили, я заглянул в его воспоминания. Сынишка Люцифера тебя уделал – жалкое зрелище.

- И почему ты не решил, что я мёртв, когда Винчестер сказал, что они победили? На их месте я бы сделал это при первой возможности.

- Ты не на их месте, - Гавриил коротко усмехнулся, однако стоило ему уловить проступившее на лице отца непонимание, уголки его губ дрогнули и опустились; веселье уступило место союзу нетерпения и раздражения, с какими педагог в сотый или тысячный раз мог бы объяснять нерадивому ученику прописные истины. – А знаешь, почему?

Спёртый воздух красноречиво зазвенел в тишине – во владении бесконечно долгих секунд, оставленных Чаку для размышлений.

Очертания комнаты истаяли под натиском непрошенных воспоминаний, среди которых ярче всего играли не звуки и не слова, а растекающийся по жилам вместо крови липкий страх и бой трусливо зажавшегося в клетке рёбер сердца. Гавриил помнил себя, иссушённого чужой жадность, жалким забитым зверем, опасавшимся даже дышать, и тепло чужих рук на израненном теле. Ещё он помнил великодушие: в переплетении миров, когда на кону стояли десятки жизни, Сэм Винчестер не побоялся помочь ему, рискуя лишиться шансов на победу. Ему – бросившему человечество на пороге апокалипсиса.

- Потому что они лучше тебя. Лучше меня. Лучше, чем всё, что ты когда-то сотворил. И после всего, что ты сделал, - голос архангела дрогнул, точно ему не хватило воздуха, - они нашли в себе силы сохранить тебе жизнь. Потому что они умеют прощать.

- Всё, что я сделал, - с нажимом повторил Чак, поддавшись греху – гордыне, - я бы не сделал, если бы они меня не ослушались. Понимаешь: в жизни каждого из людей был сценарий, которому было нужно следовать. Я спасал их бесчисленное число раз, я позволял им воскресать снова и снова, чтобы они следовали Божьему замыслу, а твои любимые Винчестеры не справились и с этим – они ослушались меня.

- Я, я, я, - Гавриил повторил, передразнивая интонации отца, и закатил глаза, утомлённый чужими словами. – Ты дал им свободу воли и обиделся, как ребёнок, когда люди решили ей воспользоваться? Чтобы тебе бездумно повиновались, ты создал нас.

Пауза.

- А людей, чтобы они, - архангел оборвал себя на полуслове, точно чем-то поражённый, в задумчивости свёл брови и бросил последний взгляд на ноутбук – туда, где из-под руки господней и по замыслу его на страницах зарождался новый мир, - и запустил руку в карман. Он делано небрежно вынул сосательную конфету, бросил её Чаку и рывком поднялся с места, не выпуская из цепких пальцев том «Сверхъестественного».

- Знаешь, я ведь думал всегда, что сотворить жизнь может только тот, у кого есть сердце – милосердное, любящее сердце. Видимо, снова ошибся. Впрочем, мне пора – не скучай, - Гавриил сделал шаг в сторону отца, застыл на долю секунды и несмело опустил руку на его плечо, точно сомневался в реальности собеседника. – Но если заскучаешь, ты знаешь, как меня найти.

Тишину нарушил шелест крыльев. Нарушил и оставил потерявшего себя Бога наедине с собой.

Глава 6

Холодный свет мигающей лампы скудно освещал клочок карты, над которым Сэм склонился в глубокой задумчивости. События последнего дня выбили из-под его ног почву, и сейчас, прикрывшись ширмой размышления над убийством, младший Винчестер собирал себя по кусочкам. В обрывках разрозненных диалогов, контактах покойника, рассказах о его деяниях и фрагментов с запечатлевших его камер наблюдения он наблюдал жизнь образцового, - почти святого, - гражданина и никак не мог понять: кому могла понадобиться смерть провинциального священника?

Ход секундной стрелки покосившихся на стене часов давил на виски. Сэм бездумно смотрел на обведённую на карте церковь и всё больше склонялся к тому, что виной случившемуся всё же были люди. Всё чаще об этом думая, он ловил себя на мысли, что хочет, чтобы это было правдой. Чтобы можно было закрыть глаза на продиктованное всего лишь человеческой жестокостью дело, запереться в комнате и… Что дальше, Винчестер не знал – знал только, что призрачная возможность вернуть брата застилала разум и задвигала на второй план расследование и саму жизнь.

- Для охотника ты не слишком сосредоточен, - голос архангела раздался из-за спины – со стороны небрежно заправленной кровати. Сэм резко развернулся, выставив вперёд руку с порывисто схваченным со стола ножом, но тут же облегчённо выдохнул; сердце, заведённое страхом, всё ещё заходилось в бешеном ритме.

- Мог бы, - начал было говорить Винчестер, но его тут же прервали.

- Да-да, мог бы постучать. Сегодня я это уже проходил.

Гавриил в несколько шагов преодолел расстояние до стола и, склонившись над картой, отставил в сторону прихваченную у отца книгу. Сэм бросил беглый взгляд на обложку и, на доли секунды лишившись дара речи, в недоумении воззрился на увлечённого расследованием гостя.

- Где ты её взял?

- Где взял, там уже нет, - беззаботно отозвался архангел и, подтащив карту ближе к краю стола, вольготно устроился на скрипучем стуле с выцветшей обивкой – лучшем, что второсортный мотель мог предложить своим постояльцам. Он взялся за открытый, отдающий спиртом, маркер и на месте церквушки вывел жирный знак вопроса. – Что думаешь, Сэм?

Винчестер подошёл к Гавриилу со спины, ладонями упёрся в изогнутую волной спинку стула и навис над невысокой фигурой в молчаливой задумчивости, вперив взгляд в пометку на смятой бумаге. События вихрем проносились перед глазами, зазвучали отголосками воспоминаний и странностей, преградивших ему путь к разгадке, главной из которых было абсолютное равнодушие со стороны закона, церкви и, казалось, самой жизни в тихом пригороде.

- Ты говорил, что не запрыгнешь ко мне в машину, чтобы расследовать «эти мои странные дела, - напомнил Винчестер и, когда Гавриил поднял голову, он, смутившись, сделал пару шагов назад: чужое дыхание затрепетало слишком близко к коже. Наивный жест в архангеле вызвал усмешку.

- И, как видишь, мы не у тебя в машине, - парировал Гавриил. На доли секунды комната, пронизанная неловкостью, до краёв наполнилась тишиной.

- Ладно, у меня ни одной зацепки, - Сэм вернулся к столу, предусмотрительно обойдя гостя по дуге, и развернул экран ноутбука к архангелу. Записи с уличных камер сменяли одна другую, но ни одна из них не уловила подозрительных действий и лиц, точно стены старой церквушки стали свидетелями греха – уныния, овладевшего служителем Бога и толкнувшим его на самоубийство. – Кровь не выпита, сердце на месте. Ни запаха серы, ни следов – ничего. Когда я приехал, на месте не было ни полиции, ни судебной экспертизы, ни следов крови. Я даже подумал, что пастор наложил на себя руки, но…

- Но?

- Но его нашли распятым на кресте. Думаю, это обычное убийство.

Сплетённая из вязкого ожидания пауза перебивалась прерывистым дыханием и шумом работы ноутбука, транслировавшего чёрно-белую картинку, то и дело подёргивающуюся рябью помех. Гавриил бросил беглый взгляд на младшего Винчестера и устало прикрыл глаза: черты вчерашнего мальчишки, за которые он успел ухватиться в книге, сейчас казались не только бесконечно далёкими, но и нереальными. На смену огоньку в глазах пришла усталость, скулы покрыла жёсткая щетина; весь образ Сэма, огрубевший под гнётом потерь и испытаний, навевал на бессмертное существо смесь сострадания, жалости и необъяснимого стремления защитить – укрыть от злобы гниющего мира крыльями и избавить от боли, однако он отмахнулся от них, назойливых и непонятных, и направил разговор в нужное русло.

- Или кто-то умело замёл следы, - пожал плечами Гавриил и небрежно побарабанил по экрану пальцами так, что Винчестер не успел и возмутиться. – А если это человек – что тогда?

- Тогда это дело полиции и федералов. Не моё.

- И какая разница?

Моральная дилемма в молчании обострилась. Сэм, утомлённый произошедшим, прикрыл глаза в попытке взять себя в руки, но ощутил лишь безнадёжность, подступающую к горлу кипучими слезами, коим нельзя было дать волю.

Потому что слёзы – слабость.

Слёзы – наглядный пример того, что Винчестер и впрямь не знал, где проходит тонкая грань между жизнями, которые отнимали монстры, и которые – люди.

- Разве люди, убивающие себе подобных, не монстры? Ты никогда об этом не думал?

Неудобный вопрос повис в воздухе и в затянувшемся молчании остался без ответа; тяжесть сказанных слов накалялась, заполняя собой пространство, и въедалась под кожу невысказанным раздражением, запертым где-то там, на краю сознания, рядом со слезами. Гавриил откинулся на спинку стула и с видом до безобразия беззаботным вперил взгляд в понурую фигуру Винчестера. С любопытством делано наивным, подступающим к грани изумления, он ждал, когда обратный отсчёт запульсирует у умело зажжённого его руками фитиля человеческого терпения.

Когда вздувшаяся жила на виске забьётся сильнее.

Когда краска зальёт посеревшее от тяжести неподъёмной ноши лицо.

Когда слова застынут на губах, готовые сорваться шёпотом ли, криком ли – красноречивым жестом измученной души.

Правда терялась в складках высокопарных слов и размышлений, ускользала, юркая, меж пальцев и трусливо молчала, спрятавшись за вереницей тянущихся друг за другом лет борьбы со злом. Правда стыдливо пряталась от чужих глаз и выглядывала из-за вороха несказанного лишь тогда, когда вокруг звенела тишина: «Люди хуже монстров».

Люди хуже оттого, что убивают не из желания выжить.

Не из желания спасти жизнь ближнего.

Не из желания прокормить себя.

Люди убивают, поддавшись жестокой божьей милости – свободе выбора и действий.

- Хочешь, я скажу тебе, в чём разница? По большо-ому секрету, - голос Гавриила оборвал нить мучительных размышлений и выдернул Сэма из владения топких мыслей. – Потому что ты ищешь повода этим не заниматься. Охота тебе не нужна. А раз это правда, открою тебе секрет: это сделал я.

Гавриил раскинул руки, точно готовый ко вниманию всего мира к собственной персоне, и взглядом указал на экран ноутбука – туда, где в засмотренной до дыр записи вдруг мелькнула его фигура. Она всё приближалась, пока не замерла в прямоугольнике фокуса. Сэм, готовый поклясться, что прежде этого не видел, с безмолвным ужасом наблюдал, как архангел демонстративно вынул из кармана смятую обёртку от шоколада, - видимо, ту самую, случайно попавшую под ноги на пути к церкви, - и что-то сказал, глядя смело и неотрывно, не тая лукавства, в камеру; звука на записи не оказалось.

- Жду тебя, маленький Винчестер, - продублировал Гавриил и, перебивая сам себя, задал новый, не менее сложный вопрос: - И что же, я монстр?

- Зачем ты сделал это? Ты человека убил! – Сэм рвано выдохнул, не отводя глаз от записи. Его тесный мир снова трещал по швам под натиском бесконтрольных мыслей, тревог и страха; образ героя, отдавшего жизнь за человечество, рассыпался пеплом – уступил место тому, кого Дин окрестил кровавым монстром. Глаза не лгали, но верить им Винчестер отчаянно не хотел.

- Шутить изволишь? – красноречиво воскликнул Гавриил и, подорвавшись с места, захлопнул крышку ноутбука с небрежностью, которую прежде хозяин его ни за что не оставил бы без внимания, сейчас же – просто не заметил. – Это же лучший способ эффектно появиться – подсунуть Винчестеру «странную смерть». Да и кроме того, если бы ты узнал чуть больше…

- Закрой рот и проваливай, - резко оборвал собеседника Сэм; изумление тенью легло на лицо архангела, исказив на доли секунды лисьи черты, но тут же сошло – уступило место спокойствию и терпеливому любопытству, когда чужой голос, набирая силу с каждым вздохом, звенел от разочарования и гнева, пока не сорвался на крик.

- Мы всю жизнь боремся со злом, чтобы люди не умирали от сверхъестественного. За это умерли почти все, кого я знал. За это умер Гавриил, и ты – не он! Трикстер или небес посланник – не знаю, но не он. Настоящий Гавриил никогда бы так не поступил.

Винчестер редко верил в свою правоту, но сейчас сомнений не оставалось: тот, кто остался за раной портала не мог позволить себе отнять бесценную жизнь человека. Уже не мог – в это Сэму хотелось верить всем, что осталось от его души.

- Как скажешь. Звони, если заскучаешь. Ну или молись, - архангел пожал плечами и, стоило Сэму на мгновение закрыть глаза, оставил после себя пустоту. Болезненную. Лишённую всякого смысла.

Глава 7

Сэм поддался сомнениям только спустя несколько часов напряжённых размышлений. Он повторял услышанное снова и снова, искал в словах потаённые смыслы, а в действиях – знаки, - крупицы истины, которые могли хотя бы намекнуть на истинную причину не случившегося – сотворённого. Новостные сводки мелькали перед глазами одна за другой, фотографии в личных делах послушников и прихожан походили одна на другую, а все допросы сводились к тому, что почивший пастор являл собой пример благонравия и святости на грешной земле: утешал страдальцев, помогал обездоленным и делил последний ломоть хлеба с нуждавшимися.

- Какого чёрта?

Вопрос повис в воздухе и растворился в тишине тесной комнаты, уступив натиску отчаяния. Винчестер закрыл ноутбук и, согнувшись вдвое, упёрся лбом в край стола; прохлада лакированного дерева поползла, нервируя, по коже. Мысли путались. В памяти Сэма снова и снова вспыхивали картины прошлого: они переливались яркими красками, напоминая о тепле семейных уз и азарте охоты, пульсировали страхом, горели надеждой, но неизменно блекли у порога смерти, охотно вырвавшей всех из его сердца, но не пожелавшей полакомиться его душой.

Тошно.

Всему, что происходила, Дин или Бобби точно нашли бы объяснение, Кас вступился бы за него, застывшего на перепутье, не задавая вопросов, а Гавриил, - звук имени его пробежался по коже холодком и выжал остатки воздуха из лёгких, - не смог бы потешаться над Сэмом так жестоко после всего, что сделал.

Винчестер сорвался с места и, преодолев расстояние до двери в несколько размашистых шагов, скрылся в узком коридоре мотеля, пропахшем смесью дешёвого табака и алкоголя. С каждым проведённым в одиночестве днём во вчерашнем мальчишке, горящем идеей спасения жизней, проступали черты утерянного брата: он, как спичка, вспыхивал, стоило только зареву огня показаться на горизонте, совершал бездумные поступки и искал себя в бесконечном движении.

«Должно быть что-то», - Сэм повторял это из раза в раз, как мантру, пока слова, утопая в басах заслушанной до дыр кассеты, не потеряли смысл. Обозлённый, крепче стискивая челюсти, - линии острых скул под посеревшей кожей проступили особенно резко, - он вдавливал в пол педаль газа и в кожу руля впивался пальцами, маневрируя меж редких автомобилей на узкой дорожке.

«Должно быть что-то».

Винчестер на мгновение прикрыл глаза и сделал глубокий вдох в тщетных поисках успокоения. Прежде, чем хлопнуть дверью импалы, он потянулся к телефону, ведомый тонкой нитью здравого смысла, и открыл список контактов, среди которых первым значился, игнорируя раздел «важные» и алфавитный порядок, некто «Звони, если заскучаешь».

- Вот ведь сын, - Сэм оборвал себя на полуслове, - божий.

Пеший путь до кованых ворот по узкой, вымощенной булыжником, тропинке сопровождался протяжными гудками и мучительным ожиданием ответа.

Лязг массивного шпингалета и скрип петель обозначил продолжение; Сэм сбросил очередной оставшийся без ответа звонок и с тяжелым сердцем переступил порог. Обрывки фраз собирались в складный текст, перечеркивающий тяжесть душевных мук тех, для кого погибший пастор был не только духовным наставником, но любимым мужем и отцом.

За дробным стуком последовал звук шагов, тяжёлых и шаркающих, с той стороны. Стоило двери открыться, Винчестер выученным жестом вынул из внутреннего кармана удостоверение и представился вымышленным именем.

Хранящая следы уюта гостиная, ещё не поросшая беспорядком, всякий раз ступающим в дом вслед за смертью, радовала глаз покоем молочных и бежевых тонов и, лишённая своего сердца, сдавливала лёгкие горечью свежего воздуха – так было всегда, когда вдова с припухшими глазами сиплым голосом рассказывала человеке с чистой душой, не заслужившем такой расправы.

- Вы уверены, что у него не было врагов?

- Врагов? – понурая женщина, худенькая и неприметная, утопала в пухлом кресле, теребила в тонких пальцах край футболки и искала, куда спрятать взгляд, не желая показывать вскипевших на глазах слёз. – Он был святым человеком. Мухи не обидел. И знаете, разве человек мог поступить так с моим мужем?

- Я понимаю, - Сэм заговорил осторожно и учтиво, но речь его оборвалась шумным всхлипом и градом беспорядочных снов о том, что твари, подобные убийце, должны гнить в земле, и что агенту следует убраться и оставить её одну, и ещё о чём-то, чего Винчестер в дверях уже не разобрал.

Непонимание, приправленное холодной яростью, захлестнуло Сэма уже в машине. Прежде ему не доводилось встречаться с этой стороной жестоких шуток, и оттого сейчас, откинувшись на спинку сидения, он мысленно воззвал к Гавриилу, однако ни сразу, ни через несколько минут уговоров и угроз, тот не появился рядом, оставив на языке вязкий привкус одиночества и тщетности молитв.

Через несколько часов поездки по опустевшим улицам, когда полотно неба обагрилось закатом, Сэм окончательно вымотался. Он нехотя вернулся в мотель, миновал осточертевший коридор и, наконец оказавшись в комнате, рвано выдохнул: желание принять душ и поскорее забыться во сне рассыпалось, но вместе с тем принесло облегчение измотанной душе.

- Я звонил несколько раз, - не размениваясь на приветствия заметил Винчестер и, зацепив рубашку за крючок импровизированной вешалке, прошёл вглубь комнаты.

- Ну, знаешь, я не твоя шлюшка, чтобы являться по первому звонку.

Гавриил, удобно расположившись на чужой постели в обуви, облокачивался на хлипкую спинку металлической кровати, поскрипывающей всякий раз, стоило сделать неловкое движение. Он проводил Винчестера взглядом, сдерживая самодовольную ухмылку, и пригладил всклоченные волосы в ожидании дальнейших реплик разговора, который прокручивал в голове с самого утра.

- Да? И чья же?

- О, навестил парочку знакомых девиц – сплошной секс. Ревнуешь?

Развязность тона и беспечность, с которой архангел говорил, выводили из себя, но, помня утреннюю склоку, Сэм устроился на стуле недалеко от кровати так, чтобы видеть глаза собеседника, не способные солгать даже тогда, когда тонкие губы кривились в усмешке, напитавшись ядом невысказанных слов.

- Зачем ты это сделал?

- Зачем сделал что? Ездил к девчонкам? Смотри, малыш, когда мужчины и женщины…

- Заткнись.

Неловкая пауза расползлась по клетке четырёх стен тишиной, обнажающей звуки степенной жизни: ход секундной стрелки, голоса соседей, рокот сбивчивого дыхания.

- Ну? – раздражённо потребовал Винчестер, когда молчание стало невыносимым.

- Ты просил меня заткнуться.

- Гавриил, пожалуйста, хватит. Зачем ты убил пастора?

- Говорю же: хотел появиться громко и ярко. Не под бурные овации, конечно, но тоже неплохо.

Сэм долго изучал знакомые черты, вслушивался в тембр голоса и искал ответ где-то в прошлом – там, где ценой розыгрыша могла стать человеческая жизнь, в глазах бессмертного не имеющая ценности. В глазах бессмертного, положившего себя, как агнца, на алтарь ради блага человечества или того, кто, оставив в Бездне душу, прикрывался его лицом.

- Гавриил, пожалуйста, - беспомощно выдохнул Винчестер и, растерев лицо похолодевшими ладонями, осторожно пошёл по лезвию, не имея ни веры, ни надежды, в поисках ответов. – Я знаю, ты не сделал бы этого просто так. Только не ты.

- И почему же я это сделал?

- Чему ты хотел научить меня на этот раз? – наконец нащупав нужный вопрос, Сэм подался вперёд. Черты лица архангела смягчились, утратив искру веселья, и он, ради забавы или пущего драматичного эффекта потомив мальчишку молчанием, наконец ответил:

- Какой смышлённый. Я хотел научить тебя, Сэм, верить мне. Верить, даже если кажется, что я делаю что-то не так.

- Я верил тебе, Гавриил. Я молился.

- Знаю, - поддержал откровение архангел, но тут же, не стерпев серьёзных тонов, смешливо фыркнули свесил ноги с кровати: - Но я пришёл бы быстрее, если бы ты делал это на коленях.

- Иди ты!

Шуточное препирательство, согнавшее усталость и окутавшее спёртый воздух душевным теплом, какого оба давно не видели, позволило Сэму наконец расслабиться и за колкими словами узнать Гавриила прежним – того, кто за ужимками и остротами скрывал благородство, выбирал спасение близких, а не бегство, и когда-то давно доверил ему, всего лишь человеку, себя – надломленного и искалеченного, но настоящего.

- Гавриил, - робко заговорил Винчестер, – зачем ты убил пастора?