Много о веселом и немного о грустном

Новый Год (Владимир)

Вокруг все твердили о том, что наступает новый век. Но ведь не было нулевого года, наша эра началась с первого года. А значит, новый 1900 год это последний год девятнадцатого столетия. Эта досадная ошибка, абсурдная в своей природе, изрядно раздражала Владимира. В доме, в котором он жил, ее не допускали. Допускали много других, но только не эту. Последняя ошибка была совершена в лучших традициях русской литературы.

Хозяин повесился.

А ведь Владимир почти ждал этого Нового Года. Он принёс в дом разлапистую, пушистую, одуряюще пахнущую елку ещё двадцатого декабря. Украдкой позволял себе улыбнуться, завязывая ленты на колючих ветках.

Любовь к праздникам осталась ещё от Афанасия Репина. Колдун чтил и Рождество, и Новый Год, и создавал в их с Владимиром пристанищах, совсем скромных и побогаче, удивительно тёплую атмосферу. Он устроил Владимиру его первый Новый Год и даже подарил три заморских конфеты. Тогда чёрт не мог сдержать улыбки, губы растянулись абсолютно бесконтрольно, но клыки не заострились–настолько светлыми были чувства. Афанасий тогда лишь усмехнулся и хлопнул чертяку по плечу. А Владимир, не зная, чем отплатить, заметался, забегал глазами по комнате, но не смог придумать ничего лучше, чем сварить хозяину сбитень. Крепкий, на хорошем меду и едком разнотравье, золотистой струйкой льющийся в кружку, разносящий по комнате невероятный терпкий запах. Афанасий покачал головой, выпил полкружки одним глотком и с блаженным хриплым выдохом откинулся в кресле.

–Ой, хорошо, чертяка, ой хорошо... молодец ты, молодец...

Так и повелось. Владимир готовил что-то замудреное, а Афанасий дарил ему небольшие подарки –сладости, яркие ремни и шарфы, пуговицы с петушками. Небольшие безделушки каждый раз чёрта радовали почти до визга, разливая внутри густое тепло, которое, казалось, подтапливало вечный лед Пустоши где-то в районе сердца (или желудка).

И оттого как-то особенно неприятно было сидеть в новогоднюю ночь в серебряной клетке. Справедливости ради, клетка просторная, в ней даже можно выпрямиться, никакого желания даже вставать у Владимира не было. Он лежал на каменном полу, уставившись в потолок и непроизвольно прислушивался к звукам наверху. Чуткий слух чёрта уловил бой часов в холле Управления. Одиннадцать.

Привязывать Владимира 29 декабря никто не хотел. Управление гудело, дрожало мелкой дрожью, сотрясаемое суетой боевых колдунов, которые в конце года переквалифицировались в конторских служащих и корпели над отчётами за год. В этой суматохе ни у кого не было желания заниматься сбором команды колдунов для выполнения привязки чёрта первого класса согласно протоколу, да и, честно говоря, желающих взять нового чёрта, особенно такого как Владимир, под самый Новый Год, не нашлось. Поэтому Глава Управления пожал плечами, и Владимир уже три дня сидел в серебряной клетке.

Его кормили, не били, здесь было тихо и спокойно, разве что прохладнее, чем хотелось бы. И вот именно из-за этого спокойствия див погрузился в воспоминания.

Владимир сам не отдавал себе отчёта в том, что ему нравится Новый Год. Нравится праздник, нравится атмосфера, нравятся украшения города. И неважно, какой колдун был его хозяином, дарил ли диву что-нибудь или, пользуясь длительным отпуском, избивал строптивца сильнее обычного –праздник все равно оставался праздником. И на этот раз его приближение ощущалось особенно ярко, ещё и погода была по-настоящему зимняя, с хрустким снегом под ногами, колючим морозцем на щеках и искорками инея на воротнике хозяйской шубы. Владимир окунулся в суету с головой, впрочем, оправдывая это беспокойством за отчёты, рапорты и благополучие хозяина. Див не может радоваться и тем более предвкушать.

Но почему тогда такая тянучая тоска внутри? Почему перед глазами проносятся лица хозяев? Почему как будто колючий шарик сжимается в груди? Почему грызёт зависть к Иннокентию, который, пусть и ушёл из Управления последним, но полетел домой? Как и все остальные дивы...

Почему защипало глаза при последнем ударе часов в полночь?

Март(Гермес Аверин)

Март. Март был странным месяцем. В марте, по большому счету, не происходило ничего. Не менялась погода, не было больших праздников, не чувствовалось приближение чего-то великого, а из красот природы предлагалась исключительно слякоть. Причём слякоть в самой мерзопакостной форме. Лёд ещё не растаял, поэтому на дорогах был вполне закономерный кошмар, состоящий из ледяной воды вперемешку с грязью и все это поверх идеально ровного льда. Никакая соль не могла добраться до него, растворяясь в воде сверху, но продолжая разъедать ботинки прохожих, а вода не уходила в канализации, так как люки забивались грязью.

Честно говоря, графу Аверину было удивительно то, что в Пустоши, таком мерзком месте, погода была как февральская стужа, а не как мартовское половодье. Но удивлялся он не слишком вдумчиво –собственные кошмары наяву требовали вмешательства и срочного разрешения.

Во-первых, в марте с ума сходила Маргарита. Ещё в ранней юности в каком-то журнале она вычитала, что именно в марте сильнее всего заболеваемость всевозможными орви и прочими инфлюенцами, и приняла это на веру, не думая ни минуты. Ни одно научное исследование, ни один даже самый именитый врач никогда бы не смогли переубедить уже пожилую женщину в обратном, куда уж там простому смертному Аверину, жизнь которого превращалась в марте в ад.

Маргарита полностью игнорировала пожелания Гермеса Аркадьевича по поводу меню и одежды. На завтрак графу предлагалась исключительно овсянка с пастой Амосова, на обед–крутой куриный бульон с гренками и тушеные овощи с мясом. Ужин имел какие-никакие вариации, но даже божественные кулинарные способности Маргариты не могли исправить изначально удивительно витаминную еду. Все, что она готовила, вне всяких сомнений повышало иммунитет, чай подавался исключительно с мёдом, лимоном и конской дозой имбиря, и единственная поблажка, которую Аверину удалось отвоевать в этой колонии строгого режима был отказ от гренок с сантиметровым слоем чеснока на каждый прием пищи.

Маргарита придирчиво осматривала Гермеса Аркадьевича перед каждым его выходом на улицу, проверяя наличие рукавиц, шарфа, достаточно тёплого свитера, и, что было особенно унизительно и являлось объектом бесконечных споров по утрам, подштанников.

Почему Маргарита сходила с ума именно в марте, а не, например, в феврале, Аверин не знал, но вопрос задавать не решался.

Что он только не делал! Он ругался, давал Маргарите месячный отпуск, увольнял её 28 февраля, устраивал откровенный бойкот –не помогало ничего. Смекалка и настойчивость Маргариты, которые он так ценил одиннадцать месяцев в году, в марте делали экономку врагом просто непреодолимым.

–Маргарита, побойтесь Бога, у меня срочный вызов! Демон, убийство, жертв все больше!–срывался на крик Аверин.

–Значит, Вам стоит надеть кальсоны как можно скорее, Гермес Аркадьевич!–вторила ему экономка.

–Как Вы смеете мне перечить? Вы–в первую очередь прислуга! Кто дал Вам право так со мной разговаривать и указывать что мне, графу, делать?–глаза Аверина наливались кровью, он гневно глотал воздух, его мелко трясло. При этом поймать взгляд пожилой женщины на голову его ниже становилось невозможно.

–Придатки свои графские застудите, полюбуемся на Вас всем уездом!–хмыкала Маргарита, как ни в чем не бывало, глядя на Гермеса Аркадьевича с недоумением и решительностью.

–Агрх!–восклицал Аверин, простирая руки к небу и, нарочно громко топая, уходил к себе натягивать кальсоны.

А во-вторых, оказалось, что кошачья сущность Кузи проявляется не только в слизывании молока с пола. В марте кошаку снесло напрочь крышу.

Началось все по классике. Среди ночи истошное, неудержимое, продолжительное "Мяяяяяяяяуу". Гермес Аркадьевич в ужасе проснулся, и когда звук раздался снова, понял, что он идёт из открытого окна. Бросившись к форточке, Аверин увидел, что на скате крыши пристройки сидит Кузя в демонической форме и орёт на одной ноте. Каждое "Мяяяяяяяяяяяууу" было секунд на пять-шесть, потом полсекунды перерыва на вдох и снова крик. Гермес Аркадьевич спросонья пару минут стоял напротив окна, пока не сообразил, что это не сон, это его собственный див в демонической форме орёт на полгорода.

–Кузя, ты в своём уме? Ко мне!–вяло приказал еще сонный Аверин.

Обычно послушный кот даже ухом не повел и затянул очередной вопль.

–Так... –вздохнул граф, уже окончательно проснувшись.–Кузя, немедленно прекрати мяукать и подойди ко мне.

В приказ Аверин вложил всю волю, как учили в академии, полностью сосредоточившись и нащупав связь. Кот на крыше медленно повернул голову, посмотрел прямо на Гермеса Аркадьевича, но с места не тронулся. Тогда Аверин распахнул окно, вскочил на подоконник и выпустил Сеть с мелким плетением, захватывая кота. Он медленно подтянул сеть к себе, а Кузя в это время снова затянул рулады.

–Кузя, в человека!–приказал колдун. На этот раз див послушался.

–Это что такое?!

Кузя лишь низко опустил голову. Никакого вызова в этом не было.

–Значит так. Иди в свою комнату и там ложись спать. Человеком.–отдал очередной приказ Аверин.

А на следующую ночь все повторилось. И дальше, как бы колдун ни формулировал приказы, как бы ни привязывал Кузю, сколько бы ни сажал его на алатырь–истошный "Мяяяяяяяяуу" посреди ночи и, если не прекратить насильно, то до самого утра. Гермес Аркадьевич терял терпение, самообладание и остатки гуманизма. Он купил серебряный намордник –кот уменьшился и выдавал ночные серенады рекордным фальцетом. Советовался с Булгаковым, Иннокентием, Мончинским, Анонимусом и Владимиром. Последние даже нехило так наподдали Кузе за нарушение покоя хозяина, но посоветовать ничего дельного не смогли.

Владимир самоотверженно остался на ночь у Аверина и попытался заговорить Кузю, увлечь беседой, но оказался загнанным на алатырь, а кот устроился петь на крыши как ни в чем не бывало.

Конечно, Кузя не был единственным котом, который устраивал концерты ночами. Но он был единственным огромным серебрянным разноглазым котом, который орал во всю глотку

Граф Аверин сходил с ума. Ночью его див тренировался в исполнении "Арии Царицы Ночи" домашнего разлива, утром приходилось есть овсянку, выглядевшую так, будто ее уже один раз съели, пожевали и выплюнули, потом до хрипоты ругаться с Маргаритой, недовольной количеством слоев одежды на нём, вечером проводить воспитательные беседы с Кузей, который извинялся, клялся что больше так не будет, принимал смиренно наказание и осуждение Владимира на работе, а ночью круг замыкался истошным "Мяяяяяяяяуу".

Ночи с 31 марта на 1 апреля Гермес Аркадьевич ждал как избавления. У него дергался глаз, тряслись руки, он месяц почти не спал, о нем писали уничижительные заметки в газетах, потому что весь Петербург знал этого серебряного кота, он видеть больше не мог пасту Амосова и мечтал о бутерброде с колбасой.

Он понятия не имел, что будет делать в следующем году. У него даже появилась крамольная мысль о том, не сдать ли Кузю и Маргариту прямо комплектом на это время в скит. Или в Академию. Или лечь самому в психиатрическую лечебницу.

Фетиши (Кузя)

Фети́ш[1] (фр. fétiche от порт. feitiço — амулет, волшебство[2]) — предмет, вещь, становящаяся объектом поклонения, фетишизма.

На празднование годовщины путешествия в Пустошь собралась вся боевая компания. Даже Её Императорское Величество выкроила время и сейчас мчалась по Приозерскому шоссе в сопровождении Владимира, потому что Анонимус не стерпел бы визита Анастасии. Ему и от одного присутствия Софьи становилось несколько дурно, поэтому во время подготовки к её визиту он издевался над вверенными ему в подчинение Савелием и Кузей, пытаясь успокоиться. Юные дивы носились по всему поместью, Савва в звероформе вытирал хвостом пыль с самых потаенных уголков (никогда ещё заклепки на трубах так не блестели), Кузя же приводил в порядок сад и помогал Анонимусу с готовкой. По мнению последнего, делал это из рук вон плохо, "Где это видано, чтобы графский фамильяр кость из мусорки воровал!"

–Она вкусная на самом деле, ты попробуй только...–вздыхал Кузя и немедленно получал по голове поварешкой.

В общем, подготовка шла полным ходом.

И вот, машина Её Величества припаркована, сама Софья бежит приветствовать хозяев и, как ни странно, Любаву, а Анонимус, вытирая слезу умиления, напоследок посылает Кузю на задний двор, покормить куриц.

Ох, знал бы старый див, чем это обернётся!

Потому что возвращаясь с задания, Кузя прошёл мимо склепа, в котором суетились рабочие. И услышал усиленный каменными сводами возглас одного из них:

–У них там что, фетиш на эту чёрную сталь? Уже невозможно, одно и то же перетаскиваем!

Кузя знал, что "чёрная" это сталь 09Г2С для крайнего Севера. Знал, что этой разработкой очень гордились в Империи. А вот что такое "фетиш" он понятия не имел.

Твёрдо решив задать этот вопрос Гермесу Аркадьевичу при случае, Кузя поспешил вернуться в дом, где уже полным ходом шло празднование. На лестнице он столкнулся с Василисом Аркадьевичем, тот был явно рассержен, бормотал под нос что-то нечленораздельное и хлопал себя по карманам в поисках портсигара. И тогда див, ничтоже сумняшеся, обратился к нему:

–Василис Аркадьевич, а Вы не знаете, случайно, что такое фетиш?

Граф поднял на дива взгляд, несколько секунд недоуменно оглядывал юношу, а потом лицо его просветлело.

–Ну ты, Гера, даёшь... Нет, Кузя, я не знаю об этом ничего, но ты иди наверх и спроси за столом. Кто-нибудь точно разбирается в вопросе.

Разумеется, Василис знал. Но обусловленное природой желание подшутить над младшим братом пересилило дворянскую порядочность.

Встреча получалась очень теплой. О титулах забыли сразу же после приветствия, а работа с Пустошью обсуждалась с разных сторон, но неизменно с пылом.

Но вот, во время перемены блюд, когда воцарилась зыбкая тишина, Кузя обвел глазами собравшихся. Василис Аркадьевич этот взгляд заметил и предусмотрительно спрятал глаза в пол. И через секунду вечер перестал быть томным:

–Скажите, а кто-нибудь из вас знает, что такое фетиш?–громко и уверенно спросил Кузя.

Казалось, весь стол закашлялся одновременно.

Мария и Софья, выросшие в ските, залились румянцем очень схожего оттенка и одинаково отвели глаза в сторону.

Гермес Аркадьевич покраснел пятнами и попытался спрятать лицо в салфетку.

Сергей Мончинский с Любавой переглянулись, но тут же уставились в стол.

Миша с Верой синхронно поворачивали головы, так как их тоже живо заинтересовал этот вопрос.

А Василис Аркадьевич насмешливо обратился к брату:

–Гера, с детьми приходится говорить о таких вещах, и это не всегда просто. Но ведь необязательно обсуждать эту тему в присутствии Императрицы!–притворно-сочувственно проворковал он.

Гермес Аркадьевич одарил брата красноречивым взглядом из-под салфетки, но выдавить хоть сколько-нибудь сносный ответ что на поставленный вопрос, что на подкол брата, не мог. Дар речи в этой столовой в целом оказался в дефиците.

Тогда на помощь пришёл Савелий. Он улыбнулся Кузе и открыл было рот, чтобы дать подробное и точное определение, с примерами и схемами, но Владимир резко приложил ладонь к его губам и невозмутимо выдал:

–Ты же учил португальский. В переводе это амулет, но в русском языке означает скорее ценность. Что-то, что очень нравится и дорого, ради чего человек готов на многое.

Кузя на секунду задумался.

–То есть, мой фетиш это зефир и Гермес Аркадьевич?

Стол рассмеялся почти одновременно.

Первым расхохотался Василь. Раскатистым, громким басом, от которого звенел хрусталь на столе. К нему присоединились дамы, которых наконец отпустило смущение, а после и все остальные. Смеялся Савелий, до слез хохотал Сергей Мончинский, хмыкал Анонимус, замерев в демонстративном поклоне, даже Владимир улыбнулся, подняв брови и качая головой.

Только Гермесу Аркадьевичу было не слишком весело. Он хоть и расслабился, но все равно сверлил брата взглядом. Василь это заметил и, с трудом переведя дыхание, отсалютовал бокалом:

–Да ладно тебе, Гера, не дуйся, считай, что я наконец-то поквитался с тобой за тот случай с Анонимусом!

Гермес Аркадьевич секунду непроницаемо смотрел на брата, а потом резко скорчил рожицу и показал язык, самодовольно добавив:

–Пусть теперь все знают, какой у тебя невоспитанный брат!

–Спасибо, все уже давно знают и прощают ему этот маленький недостаток. –не осталась в стороне Софья.

/////

Я по образованию инженер-технолог, у меня профдеформация, поэтому в данной работе есть небольшой, но чрезвычайно очевидный заскок. Простите мне эту небольшую слабость.

Как помыть дива? Часть 1/3. Кузя и миндаль

Осознание надвигающейся беды началось с визита в кабинет главы Управления графа Аверина старшего следователя Сергея Мончинского. Оно накрыло Гермеса Аркадьевича внезапно, приговорив намеченный спокойный вечер. Обсудив сперва дела, колдуны быстро перешли на чаепитие. Владимира с Кузей позвали в подвал, нужно было связаться с недавно задержанным дивом, и вдруг Мончинский напрягся и громким шепотом обратился к Аверину:

–Гермес Аркадьевич, а Вы уже Кузе и Владимиру банный день устраивали?

Граф опешил. К своему стыду, он совершенно забыл о досадной необходимости мыть дивов.

–Да ладно Владимир, он-то сам справляется в общежитии, а вот Кузя...–пробормотал он.

–Что Вы, Гермес Аркадьевич! Владимир никогда в душ по доброй воле не пойдёт! С Афанасием Репиным он ходил в баню, но сейчас мытье Владимира это отдельный вид тренировки!

–Так может в баню его и отправить?–не теряя надежду спросил Аверин.

–Я пробовал. –потускнел Мончинский.–теперь Владимир гораздо умнее чем двести лет назад, и приказы обходит филигранно, ищет лазейки. Да и не справиться ему самому, на самом деле...

Аверин это понимал. Дивов полагалось мыть в звероформе, потому как именно на ней собиралось больше всего пота и грязи. Пока див был в демоническом облике, всякая дрянь к нему и не приставала, а с человеческой кожи слезала сама. Но в звероформе...

Пыль, ветки, остатки крови после побоищ запутывались в шерсти, застревали в чешуе или в перьях. Иногда див мог откровенно заплесневеть, если в его шерсти застревала, например, лягушка. Как Гермес Аркадьевич умудрился забыть об этом правиле обращения с дивом, он сам не понимал. Просто из головы вылетело.

И вот сейчас перед Авериным стояла непреодолимая задача: помыть и вычесать болонку и юркого, скользкого кота. Хотя где-то в глубине души Гермес Аркадьевич невероятно радовался тому, что хотя бы Александра не придётся насильно тащить в ванную. Наверное.

Весь оставшийся день граф проходил хмурым и задумчивым, стараясь продумать решение возникшей проблемы до мелочей.

Вернувшись домой, он первым делом отослал Маргариту, сославшись на головную боль и желание остаться одному.

Начать решено было с Кузи. Аверин даже подумал, не воспользоваться ли народным методом «засунуть кота в туалет, залить шампунем и смыть несколько раз», но вовремя вспомнил о способности Кузи менять размер, все же разрыв унитаза в планы не входил.

Выходило, что для мытья кота нужно приложить все способности боевого колдуна. Требовалось отдать максимально точные приказы с полным сосредоточением силы воли, потом либо экипироваться в несколько слоев, либо одной рукой намывать дива, а второй держать щит.

Кузю напрягала задумчивость хозяина. Ничего хорошего она не сулила, каким-то даже не шестым, а семнадцатым чувством див понимал, что размышляет хозяин именно о нём.

Наконец Гермес Аркадьевич собрался с духом.

В кабинете он надел Триглав, чтоб его ненароком не сожрали, накинул на себя старый махровый халат, натянул по локоть толстые кожаные перчатки.

–Кузя!

–Да, хозяин?–осторожно отозвался парень. Голос его дрожал и почему-то стал на октаву выше. Аверин почувствовал себя нехорошим человеком, но все равно отдал приказ:

–Кузя, в кота! Не применяй способности, не меняй размер, не превращайся в человека до моего прямого приказа,не царапайся и не кусайся.

С каким-то обреченным вздохом парень обратился в кота, которого немедленно подхватил на руки Аверин. На секунду графу показалось, что див хоть и расстроился, но с судьбой своей смирился.

Как бы не так.

Стоило ванне появиться в зоне видимости, как Кузя отверг всякие признаки человечности и превратился в самого обычного кота. Он зашипел, выгнулся, резко дернулся и выскользнул из рук. Благо, шлепнулся на дно ванны, где снова был прижат Авериным.

–Ну не дергайся ты!–приговаривал граф, поливая Кузю водой.

Тот метался, брыкался и, разумеется, орал как резаный. А в момент, когда Аверин потянулся положить душ и взять шампунь, снова вырвался из его рук и молниеносно забился под ванну. Раздался истошный "Мяв!"–Гермес Аркадьевич, разумеется, нарисовал под ванной алатырь. И ему ничего не оставалось, кроме как тихо выругаться и полезть за котом.

Вытащив мокрого Кузю с клочьями налипшей пыли и пауком на ухе, он снова посадил его в ванну, не тратя драгоценные силы, полил миндальным шампунем прямо из банки и, сняв перчатки, принялся тереть и прочесывать кота, отмывая с тощего тела следы их совместных похождений.

В слив под оглушительный вой сирены из кошачьей глотки и шум воды утекали кусочки мха, мелкие хвойные иголки, песок странного бордового оттенка и все это в потоке чёрно-серой грязи. Аверина ужасало то, что этот набор юного естествоиспытателя оставался на шкуре кота даже после часовых Кузиных вылизываний. И в конце дня неизменно оказывался в кровати хозяина...бррр.

А кот все орал, надрываясь. Он махал в воздухе лапами, не касаясь, впрочем, хозяина, скорее стараясь создать импульс посильнее чтобы снова вырваться, извивался, скручиваясь почти в кольцо. Аверину даже показалось, что в теле дива что-то хрустнуло, от чего ощущение собственной поганости и бездушности снова прошлось по сердцу острыми когтями.

–Ну всё, всё, только сполоснуться осталось...–бормотал колдун, перехватывая кота за шкирку и направляя на него лейку душа.

Кот сам поворачивался то в одну, то в другую сторону под действием струи. Часть воды попадала ему в пасть, поэтому к крикам примешивалось специфическое бульканье. Теперь схожесть этих звуков с теми, что издавал лопнувший паровозный клапан, была особенно заметна.

Когда весь шампунь с тощего тела оказался смыт, Аверин, продолжив держать Кузю за шкирку, свободной рукой выключил воду и расправил полотенце. Потом резко встряхнул кота и, воспользовавшись его секундной дезориентацией, плотно завернул в полотенце.

Прижимая к груди кокон, из которого торчал только кончик хвоста, Гермес Аркадьевич, дрожа, сполз по стенке в коридоре и пытался восстановить дыхание, привыкая к непривычной тишине. Слышались только его собственные хрипы, сипение Кузи из кокона и тихий стук. Это с кончика хвоста на паркет капала вода.

Ванная комната оказалась залита водой полностью. На полу была лужа, с потолка капало, отсырела туалетная бумага. Утешало только то, что сбежавший мокрый кот протёр пыль под ванной. В комнате пахло миндалем, мокрой шерстью и тотальным унижением. Сам Аверин тоже промок. Волосы прилипли ко лбу, и струйки воды противно затекали под рубашку. Подушечки пальцев сморщились.

Но колдун высшей категории, победивший наставницу Инессу со сломанной рукой, сумел совладать с самим собой и отнёс кота в комнату наверх. К этому времени полотенце уже впитало почти всю воду, поэтому Кузя наконец получил свободу.

–Ты прости, друг, но сам же видел сколько с тебя налилось. Посиди пока здесь, отдохни. Я позову тебя позже. Скоро Владимир приедет. –говорил Аверин тихо.

Он едва справился со своим личным дивом, с которым прошёл огонь и лёд, а предстояло вымыть и вычесать Владимира.

Честно говоря, Аверин трусил от одного сочетания слов "Вычесать Владимира", но и сдаваться без боя не хотел.

Как помыть дива? Часть 2/3. Владимир и персик

Гермес Аркадьевич едва успел замести следы: вытереть воду в ванной и в коридоре, переодеться, высушить волосы, поставить новую бутылку шампуня и поменять рулон бумаги взамен промокшего, когда пришёл Владимир.

Он снял пальто и прошёл в гостиную, где поприветствовал хозяина как подобает. У Аверина внутри все перевернулось от ощущения силы этого существа, от его ледяного спокойствия, от чувства надвигающейся опасности и, конечно, от ненависти к самому себе.

Крик Кузи ещё эхом стоял в ушах, терзая совесть Гермеса. Он ведь знал, как дивам неприятна вода. Знал, что она отнимает у них силы, вызывает ощущение того, что сама жизнь покидает их тела... И все равно помыл одного и собирается загнать в ванну второго.

От смеси эмоций хотелось выпить чего-то крепкого и делегировать ответственность.

–Хозяин, Вы в порядке?–окликнул его Владимир, которого напрягло скорбное молчание.

Нужно было действовать.

–Владимир, слушай меня внимательно. Обратись в собаку. Не кусайся, не царапайся, не применяй способности. Тебе будет неприятно, но я прошу тебя потерпеть.

Аверин отдал приказ жёстко, как подобает, а кошки скребли на душе все сильнее. И Владимир это, наверное, чувствовал. А может и нет. Он обернулся болонкой и поднял на хозяина льдистый взгляд глаз-бусинок.

–Иди-ка сюда...–поднял его на руки Аверин.

Кончиками пальцев он чувствовал колтуны на шерсти болонки и слой грязи на её коже. Владимир не вырывался. Живым батоном он лежал на руках графа и почти царственно ехал в ванную. Аверин подготовился к худшему, включая воду и крепко удерживая пса, но болонка даже не дернулась.

Просто стоило воде коснуться его шерсти, как Владимир заскулил.

Тоненьким голоском, на одной ноте, жалобно и даже не очень громко.

У Аверина снова защемило сердце. Он отвёл душ в сторону и заглянул в морду псу. Но взгляд болонки едва ли изменился. А стон не прекратился. Пришлось крепко сжать зубы и продолжить.

Владимир не брыкался до самого конца. Ни когда его намыливали персиковым шампунем, ни когда тщательно смывали грязь, ни когда снова промывали.

Аверин, не ожидая такого развития событий, все равно старался успокоить скулящую собаку:

–Не плачь, все хорошо, ещё чуть-чуть...И ещё животик помоем, да?

Откуда в нем словарный запас для подобного сюсюканья, граф не знал. Но слушать пронзительный скулеж было гораздо тяжелее, чем драться с собственным котом.

Он вспомнил, как Кузя, едва вырвавшись от Сомовых, вершил свое правосудие над теми, кто издевался над животными. Если бы тогда он услышал писклявый вой болонки, то Аверин не дожил бы до утра.

Завернув тощее тельце с выпученными глазами в полотенце, граф отнёс собачку в гостиную. Она всё ещё рвано пищала и тряслась всеми полутора килограммами чистой массы. Оказавшись выпущенным на пол, пёс резво убежал куда-то за кресло.

–Владимир, побегай так, пока не высохнешь, потом приходи причесываться. –приказал Аверин и ушёл на кухню, ставить чайник, доставать зефир и резать бутерброды чтобы начать вымаливать прощение у жертв груминга.

На время вычесывания Владимир застыл каменным изваянием. Он вообще не двигался, лишь хмуро глядел в одну точку и стоически сносил сначала вычесывание колтунов, а потом неуклюжее орудование пуходеркой. Аверин очень хотел бы делегировать это мероприятие Маргарите, но посвящать экономку в вопрос появления внештатной живности и кошмар её предварительной стирки, считал кощунственным и рискованным.

Вечер кончился ужином в гробовом молчании. Кузя и Владимир, оба в человеческом облике, завернутые в махровые халаты, методично жевали бутерброды. Кузя изредка бросал на хозяина уничижительные взгляды, а Владимир, выдерживая свою фирменную военную осанку, вообще делал вид, что он тут ни при чем, так, мимо проходил. Он остался ночевать на диване в гостиной, Кузя ушёл к себе, оба не пожелали хозяину спокойной ночи. Но граф все равно ушёл спать с чувством выполненного долга, наслаждаясь витавшими по квартире запахами миндаля и персика, пусть и с некоторой долей смертельной обиды.

Уже засыпая, Гермес Аркадьевич думал о том, как моют наставницу Инессу и сколько дезодоранта ушло бы на бесчисленное количество рук Александра...

Обмен телами(TW:Война)

–Владимир, ты видел когда-нибудь что-то более жуткое?

–Было дело, Сергей Дмитриевич...

***

Ноябрь 1943 года.

Ночью приморозило, и коричневые листья хрустели под копытами лошади и скрипучими колёсами груженой телеги. Впрочем, за хрустом слышалось противное чавканье –расходилась грязь на лесной дороге. Владимир, впряженный в телегу с трупами немецких офицеров, шагал медленно. Рядом с ним молча, сдвинув брови, шел его хозяин. Это суровое выражение уже третий год не сходило с лица Меньшова, скорее всего, его лоб навсегда останется испещеренным морщинами.

В лесу было тихо. Их шаги, скрип телеги и чавканье грязи под сапогах двух сопровождающих казалось что утопали в этой бездонной тишине. Даже вороны не каркали.

Разговаривать смысла не было. Это была даже не операция –так, своеволие и акт человечности.

Бои в этом лесу шли три месяца, и сейчас полки уже планировали расходиться, получив сверху приказы перебросить силы. Неизвестно, кто инициировал, но с помощью связного дива удалось договориться на обмен телами. Теми телами, которые можно было опознать и хоть сколько-нибудь достойно похоронить. В телеге лежали восемь трупов и пакет с вещами, на которых удалось отыскать имена. Жетоны, ручки, ложки, фуражка.

Обмен казалось правильным и не доводился до сведения высшего командования. Война войной, но все они были людьми. Ну, почти все, хотя дивов было мало. Владимир мог точно сказать только про еще двух дивов в радиусе трех десятков километров.

Идти было тяжело. Тишина давила, хотя во время ожесточенных боев Владимир о ней мечтал. Хорошо, что скоро показалась просека.

Их там уже ждали. Чувствовалось, что дивов не было. Был помост на колёсах, явно самодельный, на нем лежало что-то, покрытое брезентом, судя по всему, около пяти человек, и три человека, один из которых курил–от его пальцев поднималась и рассеивалась почти сразу же тонкая струйка дыма.

Договорённости о равном обмене и не было. Немцы не должны были забирать советские трупы, брать там было нечего. Это наши снимали экипировку, вплоть до трусов, а другая сторона могла разве что тулуп стянуть, чтобы проще было переждать пронизывающие ноябрьские морозы.

Приблизившись, Меньшов кивнул ждавшим людям, и жестом остановил Владимира. Один из немцев откинул резким движением брезент. Да, так и есть, пять человек, Владимир вспомнил всех, кроме одного, с изуродованным лицом и без руки. К нему Меньшов подошёл первым делом. Нащупал на теле под шинелью капсулу с бумажкой, открыл, прочитал, покачал головой и поднял труп на руки. Немцы подбежали к телеге втроём, и каждый взял по телу. Ребята, которые пришли с Владимиром и Меньшовым, подбежали к помосту.

В этих перебежках была какая-то суетность. Никому из живых не хотелось проводить в обществе вооружённых врагов и мёртвых соратников больше необходимого времени.

Не звучало ни одного слова, ни русского, ни немецкого. Владимиру вдруг отчаянно захотелось чтобы каркнула ворона. Звуки шагов по пожухшей траве, скрип досок и глухой стук тел, падающих на них, будто засасывал в воронку ужаса и вгоняли в такую отчаянную тоску, из которой, кажется, не было никакого выхода. Да его и на самом деле не было. Сколько уже длится война? Время идёт, а картина не меняется. Уже даже пейзажи одинаковые, а сюжет все тот же. Кровь, крики, огонь, треск, смерть, кровь.

Владимир малодушно воспользовался тем, что он сейчас лошадь и тихо заржал, тряся головой, лишь бы разорвать тянущую тишину и согнать видение. Хозяин, помогающий немцам донести их последнего товарища, даже не оглянулся.

Вернувшись к телеге, Меньшов, не глядя в глаза Владимиру, поправил его сбрую. От хозяина исходил только жёсткое напряжение. Несмотря на то, что война сплочала, связывала накрепко души, эмоций хозяина Владимир давно не чувствовал. Алексей Меньшов застыл, замёрз изнутри, затих под гулом самолётов, свистом пуль и бесконечным ощущением обреченности и бессилия. Див чувствовал себя абсолютно одиноким, оторванным от хозяина, но не имеющим свободы бежать. Они давно не разговаривали.

Меньшов подал руку подошедшему чужому офицеру. Коротко кивнул на рукопожатие.

А Владимир напрягся–кажется, он услышал щелчок.

И тут одномоментно все взорвалось. Раздался грохот.

С обеих сторон просеки застрекотал перекрестный огонь.

Меньшов упал сразу, пуля попала в плечо. Владимир по отработанной схеме бухнулся сверху, прикрывая хозяина своим телом. Див чувствовал его удивление и потерянность. Командование обеих сторон организовало засаду, жертвуя людьми, одинокими в своей человечности.