Мэйделе

Глава 1

Гарриет Поттер свое имя не любила, она казалось девочке каким-то слишком грубым, а грубости в ее жизни хватало и так. С детства Гарриет не понимала, почему ее не любят, ведь она же видела, что других детей обнимают, да и Дадли… тетя Петунья приучила девочку к тому, что они, конечно, родственники, но Гарриет была им именно навязана, а потому имеет много обязанностей. Постепенно девочка привыкла к тому, что ее никогда не обнимут, хотя этого иногда хотелось до истерики.

— Почему ты плачешь? — Дадли забрался в чулан к кузине. Ему было семь, как и ей, и он не понимал, почему Гарриет — плохая девочка, ведь кузина просто из сил выбивалась, стараясь понравиться.

— Я никому не нужна… — страшные слова для семилетнего ребенка. — Совсем никому…

— Ты… Ты мне нужна! — решил мальчик, почему-то росший добрым, несмотря на воспитание. Он подсел поближе, обнимая девочку так, как его обнимала мама. И от этого ощущения Гарриет замерла. — Только нам надо прятаться от родителей, хорошо? А то попадет…

— Они тебя… ты… — девочка не находила слов. Ведь Дадли казался таким же равнодушным, как и другие Дурсли, но оказалось…

В школе мальчик не разрешал обижать кузину, которую иногда называл сестрой, отчего девочка плакала. Правда, приходилось прятаться от родителей, потому что боль Дадли не любил, но это как раз отлично понимала Гарриет… Она принимала это тайное тепло, хотя ее обычно не били… ну, почти… Кормили, правда, плохо, отчего девочка была очень худенькой, но Дадли уже сообразил подкармливать сестру. Так продолжалось два года, но…. На следующий день после девятого дня рождения Гарриет все переменилось. Сначала девочка не поняла, что именно изменилось, а потом увидела. Она увидела равнодушие в глазах Дадли, а когда попыталась расспросить, он ее просто ударил кулаком в живот.

— Пошла прочь, уродка! — зло выкрикнул мальчик, и мир девочки, обретшей хоть какую-то стабильность, рухнул.

— Дад… — в неверии смотрела на Дадли Гарриет, а тот уже замахивался, чего девочка перенести не могла, упав в обморок.

С того самого дня, Гарриет начала ощущать, что все происходящее — это не с ней, не про нее, не… Механически выполняя назначенную работу, девочка замыкалась где-то в глубине себя, лелея память, в которой были руки брата, совсем непохожего на то, чем стал Дадли. Единственное тепло в жизни ребенка.

Письмопад, ожидаемо, отразился на ней самой, но… Девочке было все равно. Также все равно было, когда пришел Хагрид, трескучие слова которого, не значили для Гарриет ничего. Но также, абсолютно не думая, девочка закрыла собой кузена, сразу же ударившего ее сзади, отчего она упала и чары, конечно же, устроили поросячий хвостик для Дадли. А девочка просто лежала, не замечая ничего вокруг. Но ее не спрашивали… В какой-то момент Гарриет почувствовала себя так, как будто собой и не управляла. Полувеликан махнул своим зонтиком, и девочка пошла, куда сказали.

К тому моменту, когда она смогла владеть своим телом, спасибо гоблинам, Гарриет поняла, что сопротивление бесполезно. Оставалось только принять свою судьбу такой, какой она была. Если бы кому-то было до нее дело, ситуация могла измениться, но к первому сентября девочка просто не верила, поэтому улыбки Уизли на вокзале показались ей фальшивыми, а радость рыжего мальчика наигранной. Гарриет понимала, что рыжему просто что-то от нее нужно. А что может быть нужно от девочки?

Поэтому дорога в поезде не особо запомнилась, разве что Гермиона… Нерасчесанная девочка хранила в себе какую-то боль, изо всех сил стараясь казаться уведенной и веселой, но Гарриет чувствовала. Хагрид, кстати, ответил на вопрос девочки, о своем имени. Может быть, полувеликан не понял, как его слова будут восприняты, но девочка не верила.

— Твоя мама, Лили, — сказал ей тогда Хагрид. — Хотела мальчика, даже имя ему придумала — Гарри, а родилась ты…

— Понятно, — Гарриет поняла, почему она не нужна, слова полувеликана, пожалуй, поставили точку. Окончательную точку разрушенного мира сироты.

Поезд шел к Хогвартсу, где абсолютно точно ничего хорошего быть не могло. Ночной поход Гарриет напугал, озеро она и не восприняла, а красоту замка не поняла. Зато Минерва МакГонагалл, глядевшая на окружающих сурово, будто выбирая себе жертву, девочке понравилась — она, по мнению ребенка, не играла, а была настоящей. Настоящим был взгляд мужчины в черном, и того, кто оказался в тюрбане. На свою головную боль Гарриет внимания давно не обращала.

А дальше… Тихое «прости» от Шляпы, которой тоже не оставили выбора, она сама сказала. Шумный, на какой-то очень холодный факультет, тошнота и рвота после ужина, намекнувшие на то, что такое жирное есть не стоило, но девочка некоторые блюда вообще впервые в жизни увидела и ей хотелось… Этот урок Гарриет выучила. За первым уроком последовали другие…

— Мисс Поттер, вы плохо стараетесь! — холодные слова декана, опущенная голова. — Я разочарована.

Она знала, что-либо говорить бессмысленно. Ощущая себя деревом посреди ледяной пустыни, Гарриет почти не воспринимала того, что ей говорили. Профессор чар воспринимался равнодушным, гербологии — фальшивой, зелий… Вот в отношении профессора Снейпа девочка не могла решить. Профессор доставал своими злыми словами до самых глубин души, где плакала съежившаяся, желавшая спрятаться девочка, но делал это как-то через силу, как будто сам не хотел…

В эпизод с троллем вынужденно, Гарриет понимала это, именно вынужденно вмешались профессора, явно находившиеся неподалеку, потому что девочка просто закрыла собой отчаянно визжавшую Гермиону и просто улыбалась. Очень грустно, но просто смотрела на приближавшуюся огромную дубину, а потом все погасло, но Гермиона потом рассказала, что случилось.

Вопрос «за что?» девочка уже не задавала. Она не воспринимала окружающую действительность, поэтому просто принимала все именно таким… магия для нее волшебства не содержала. Да и сказки тоже, ибо понятие сказки у никому не нужной…

***

В зеркале отображалась пустота, даже Гарриет там не было. Просто серая муть и все. Надпись девочка, разумеется, нашла и даже прочитала, но ее действительно мало что волновало к этому моменту, она будто перестала быть, спрятавшись в глубине себя, поэтому на провокации не поддавалась — ей было все равно, совсем все равно. Видимо, кому-то это совсем не понравилось, поэтому в какой-то момент Гарриет утратила контроль над телом, улыбалась, смеялась и делала то, что ее совсем не интересовало. В себя она пришла лишь в поезде, двигавшемся в Лондон. Все пережитое за эти месяцы будто было укрыто туманом, впрочем, даже поняв, что может двигаться по своему разумению, девочка просто сжалась в комок, не в силах даже заплакать.

— Ненормальная явилась… — с нотками брезгливости сообщил Дадли, когда Гарриет от сильного толчка дяди буквально влетела в дом. — Ну, как там, в школе уродов? — деланно-участливо спросил он, но девочка промолчала.

— Пошла вон! — движение тети, Гарриет, скорее, почувствовала, сначала упав на пол, а потом почему-то выскочив из дома мимо опешившего Вернона.

Девочка бежала, просто куда-нибудь подальше, туда, где будет спокойно, где не ударят, просто бежала. Добежав до станции, Гарриет села в поезд, даже не думая о билете, который у нее так и не проверили. Она не думала о том, чтобы навсегда уйти из дома, или же покончить с собой. Гарриет просто бездумно ехала хоть куда-нибудь, подальше от всех людей, но приехала в Лондон. Девочка вышла из поезда и просто пошла вперед. Наверное, что-то вело ее, потому что, подойдя с этому странному зданию, чем-то похожему на церковь, Гарриет просто вошла внутрь.

Внутри обнаружились фрески, свечи, скамьи, на которых сидели, в основном, юноши и мужчины в странных черных шапочках. Недалеко от входа стоял мужчина в шляпе, завитые волосы которого спускались по обе стороны от головного убора, он как раз разговаривал с очень старой, по ощущениям девочки женщиной. «Что я здесь делаю?» — подумала Гарриет, уже решив уйти, когда старушка почему-то обернулась на нее.

— Да это же вылитая Ида! — воскликнула эта женщина, извинившись перед мужчиной, со странным именем Ребе. Она засеменила к Гарриет и в этот момент жизнь девочки снова переменилась. Ненадолго, но переменилась… — Как зовут тебя?

— Гарриет… — прошептала девочка, думая о том, что, наверное, нужно убежать, но ей было все равно.

— Ты знаешь такую фамилию: Пельцер? — поинтересовалась старушка и, увидев отрицательный жест, продолжила спрашивать: — А Эванс?

— Это фамилия мамы, — тихо ответила Гарриет, опуская голову еще ниже. Боль от того, что мама хотела совсем не ее, все еще жила в сердце ребенка.

Старушка оказалась бабушкой Сарой, она так и просила ее называть. Она знала бабушку Гарриет, когда та была жива. Так девочка узнала, что бабушку звали Ида Пельцер, она была еврейкой, а когда вышла замуж, взяла уже и фамилию мужа. Гарриет не спешила верить, хорошо помня Дадли, поэтому осторожно отвечала на вопросы, но здесь ее покормили, поселив именно в этом самом здании.

— То, что тебе не обязательно посещать синагогу, как девочке, — учил мужчина по имени Ребе, — не значит, что это запрещено. Если у тебя есть время и желание, возьми книгу и читай. Молитва в тебе самой, помни это…

— Скажи, Ребе, почему я никому не нужна? — спросила Гарриет.

— Ты не права, мэйдл, — улыбнулся ей этот добрый мужчина. — Ты нужна своему народу, ты будущая мать, хранительница очага, а гои… Что гои могут понимать?

— Скажи Ребе, а на каком языке вы говорите с бабушкой Сарой? — поинтересовалась девочка. Так она узнала об идиш, принявшись его учить, чтобы лучше понимать людей.

Конечно, многого достигнуть за два месяца она не смогла бы, но, тем не менее, истово учившаяся девочка радовала женщин общины. Ребе не уставал повторять, «когда очень плохо, нужно обратиться к Нему»… И Гарриет впервые не чувствовала себя ненужной. Впервые за всю ее жизнь, девочку обнимали теплые руки и ощущать это было необыкновенно, почти невозможно. Гарриет хотела, чтобы так продолжалось всегда, понимая, впрочем, что в школу поехать ее заставят.

Это случилось, когда девочка вышла из синагоги, чтобы выбросить мусор, потому что охотно и с радостью помогала на кухне. Рассказы поверившей девочки заставили ребе искать возможность помочь ей, что пока не получалось, но мужчина не отчаивался. Вернувшаяся девочка увидела, что ее не узнают. Гарриет смотрела в глаза ребе и не видела в них узнавания, но вот прогонять ее не спешили. Усадив и накормив, с девочкой начали знакомиться заново. Видимо, этот сценарий совсем не подходил тем, кто стер память о ней этим добрым людям. На следующий день, также выйдя на улицу, Гарриет почувствовала боль, длившуюся, казалось, вечно. Очнулась она в комнате у Дурслей тридцатого августа. Руки и ноги девочки подергивались, а синагога, йешива и добрые руки казались лишь сном.

И звучало в тишине запертой комнаты с зарешеченным окном, тихое: «…Адонай элохейну, Адонай эхад…». И от этих слов действительно становилось легче на душе. Становилось как-то радостней, жизнь совсем не казалась абсолютно бессмысленной, потому что Гарриет помнила слова ребе о том, что она нужна. Пусть ее народ не знает о ней, но девочка найдет к нему путь, как Моисей нашел путь в Израиль. Христианский священник в свое время на вопрос ребенка отделался общими словами, а ребе объяснил, что она нужна и именно этот факт дал силы жить дальше.

Исполняя заповеди, не обязательные женщинам, но, тем не менее, Гарриет чувствовала себя спокойней. Услышав достаточно примеров, девочка решила, что нужно найти возможность как-то рассказать о себе «своему народу». Стоило ли ожидать чего-то другого от такой девочки? Случилось, тем не менее, именно так, как случилось.

Не пропущенная барьером, Гарриет, тем не менее, внимательно смотрела по сторонам, поэтому под луч чар просто поднырнула, в следующее мгновение истошно закричав и обращая на себя, тем самым десятки взглядов. Девочка, конечно, подозревала, что нарушила этим чьи-то планы, но, рассказав полицейскому про странного эксгибициониста в черном плаще, девочка сумела выйти за пределы вокзала, явившись в школу автобусом.

В самой школе ее ждали сюрпризы, но уже осознавшая многое Гарриет строго соблюдала Кашрут и… ее совсем не рвало после еды, что подтверждало слова ребе. Больше всего на свете девочке хотелось возвращения тех теплых рук еврейских женщин, но здесь, в Хогвартсе, это было невозможно. Пожалуй, именно этот факт больше всего печалил Гарриет Поттер, осознавшей себя а идише мейдл.Еврейская девочка (идиш)

Глава 2

Стараясь держать голову всегда опущенной, чтобы маги не прочитали в ее оживших глазах что-то, Гарриет проживала день за днем, не забывая об утренней и вечерней молитве, хотя обязанностью это не было. Девочку поражало отношение к женщине — как к матери, а женщины общины почти и не делили детей на своих и чужих. Именно эти воспоминания и согревали Гарриет. И после молитвы, пусть и сокращенной, становилось легче на душе, как-то спокойнее — она не одна. Только поэтому и стоило жить…

— Мисс Поттер, ваше эссе отвратительно! — Минерва МакГонагалл будто пыталась заставить девочку что-то сделать, может быть, разозлиться?

— Да, мэм, — кротко отвечала Гарриет, в голове которой звучало обращение к… Нему. У евреев не принято называть имя… Поэтому даже в мыслях девочка старалась придерживаться тех правил, о которых ей рассказали…

— Минус двадцать баллов с Гриффиндора! — неожиданно разозлилась профессор, но услышала в ответ такой же тихий голос. Как будто Гарриет было совсем неважно… Впрочем, девочку действительно не интересовали ценности магов. Только с Гермионой Гарриет приоткрывала створки, выглядывая наружу из кокона своей души.

Отработки сыпались на нее, как из рога изобилия, девочка уставала, конечно, но своего профессора так и не добились. Терпели и больше… Ребе очень хорошо умел рассказывать, объясняя, почему приход Моисея был действительно освобождением, давая не только понять это, но прочувствовать, и Гарриет чувствовала это, поэтому попытки ухудшить ее моральное состояние разбивались о строки, всплывавшие в сознании. Нет, она не стремилась выполнять все заповеди, да и невозможно это было в Хогвартсе, но именно всплывавшие в сознании строки давали девочке почувствовать себя… не одной. Как ей не хватало того ласкового, уважительного отношения, которое она попробовала этим летом! Но девочка держалась, она цеплялась за уверенность, что сумел дать ей старый раввин, за уверенность, что она нужна.

Хэллоуин, ожидаемо, принес проблемы, хотя на Смертины девочка не пошла — шаббат был важнее. По крайней мере, для нее, для ее внутреннего «я». За неимением свечи она зажигала Люмос, произнося те самые слова, что ей доверяли произносить в общине. Ощущая себя при этом частью чего-то большего, а много ли было нужно этой девочке?

Окаменевшая кошка… Слова Малфоя про грязнокровок удивительно легко легли на рассказы ребе о том далеком времени, когда на месте грязнокровок были евреи. И Гарриет поняла, что ничего не изменилось. «Значит, вот почему ко мне так относились», — думала девочка, противоставляя себя Миру Магии. Вряд ли мистер Малфой хотел добиться именно этого…

— Прости меня, прости… — после Рождества Гермиона решила признаться подруге. — Я должна рассказывать о тебе МакГонагалл, а иначе…

— Все равно заставят, — поняла Гарриет, слабо улыбнувшись. — Я не сержусь на тебя, ты же не виновата.

— Мне так стыдно… — мисс Грейнджер почти плакала, а ее руки показывали, что кудрявая девочка отчаянно боится.

— Не бойся, — Гарриет обняла ее так, как обнимала ее саму бабушка Сара. И от этого Гермиона просто расплакалась. — От нас ничего не зависит, ты же знаешь.

А на следующий день кудрявую подругу нашли окаменевшей, и Гарриет все поняла: те, кто устраивал планы и «приключения» решили наказать кудрявую девочку. Это значило, что и самой девочке не спрятаться, потому что рано или поздно доберутся и до нее. Так и случилось… Гарриет уже ожидала очередного эпизода: «я не контролирую себя», но на этот раз все было намного болезненнее.

— Ты пойдешь спасать мою сестру! — почти приказал ей рыжий Уизли.

— Не пойду, для спасения есть профессора, — попыталась побарахтаться девочка.

— Нет, пойдешь! Круцио! — закричал этот рыжий, но Гарриет показалось, что луча было два, что значило участие и взрослого. Девочку затопила боль, она плавала в этой страшной, непереносимой боли, пока не потеряла сознание.

— Какие же вы твари все… — прошептала Гарриет, очнувшись. — Просто твари…

— Ну что, пойдешь или тебе мало? — издевательским голосом, так похожим на тот, каким сейчас говорил Дадли, поинтересовался рыжий.

— Пойду… — тихо произнесла девочка, с трудом переводя дыхание.

Всхлипнув, она медленно побрела туда, где наверняка ждала смерть. Почему-то очень сильно хотелось жить, просто жить, несмотря ни на что. Губы Гарриет шептали молитву, наверняка ту же самую, что шептали когда-то давно ее сородичи, отправляясь на смерть. Истово моля того, кто все видит, спасти ее…

Том Риддл… Будь этот образ человеком, а не управляемой куклой, он бы все понял и сам, а так… Трескучие глупые слова, по мнению девочки, смысла не имели. Ей было только чуть-чуть интересно, как именно ее будут убивать. Тяжелая железяка, даже поднять которую было сложно и огромное чудовище. Гарриет все поняла, отчего ее глаза наполнились слезами, а губы шептали, шептали, шептали… Перед глазами вставала бабушка Сара, тетя Циля, тетя Лея, тетя Бина… Женщины еврейской общины, обнимавшие и согревавшие еще совсем маленькую девочку, никогда раньше такого не испытывавшую. За это Гарриет была им благодарна, уходя, как она думала, туда, где больше ничего не будет. Но тут в девочку непонятно откуда полетели пыточные и режущие чары, наверное, кто-то пытался заставить Гарриет сражаться за свою жизнь.

Когда над ней нависли капающие чем-то клыки страшного чудовища, Гарриет уже мысленно попрощалась со всеми, закрывая глаза перед неизбежным, но тут что-то случилось — какая-то сила рванулась из нее, почти лишая сознания, только губы шевелились. Девочка упала, ощутив под собой что-то мягкое. Но слабость не давала даже открыть глаза.

— Маме! Маме!Мама (идиш) Тут мэйделе,Девочка (идиш) совсем узгибитенер!Измученная/замученная (идиш) — было последним, что услышала Гарриет, перед тем как погрузиться во тьму.

Девочка исчезла так, что наблюдателям показалось, что она просто взорвалась. Взорвался и игравший василиска увеличенные чарами питон, да замерла фигура Тома Риддла. В зал вышла ошарашенная Минерва МакГонагалл, тяжело вздохнула, посылая Патронуса своему патрону. Такого результата Дамблдор вряд ли ожидал, правда, зачем обращаться с девочкой именно так, Минерва не понимала, но возразить тому, кто держал ее за горло, не могла.

***

Циля Пельцер была женщиной дородной, внимательной, никогда не отказывая помочь и поскандалить. У женщины подрастали двое детей – мальчик Йося и девочка Ривка, мамины солнышки и радости. Девочка в свои двенадцать уже хорошо помогала по дому, а Йося учился на одни пятерки, куда не надо не лазил, и вообще был хорошим мальчиком, хотя силой пошел непонятно в кого, по крайней мере, муж Цили, Изя не признавался, но за сына радовался.

В этот вечер Циля чистила картошку, потому что сын принес свежепойманную рыбу, которую надо было приготовить к приходу мужа с работы. Изя служил доктором в больнице, работая часто допоздна, но зарабатывал хорошо, что позволяло самой Циле заниматься хозяйством и детьми. Дети были пионерами, поэтому часто засиживались в школе, но Циля, четко чувствуя, откуда ветер дует, не возражала. Йося сейчас сидел, делая уроки, а Ривка, давно закончив со своими, помыкалась вокруг мамы, но тут помощь еще не требовалась, потому, ища, чем себя занять, девочка отправилась на задний двор, откуда и прибежала в совершеннейшем ужасе.

- Мама! Мама! Там девочка лежит, вся замученная! – закричала Ривка, даже не проверившая жива ли девочка.

- Ой-вей! – отреагировала Циля, бросив нож и недочищенную картофелину, ибо ситуация явно обычной не была. Это не соседские мальчишки, залезшие через забор за яблоком, которого им не жалко, «замученная» могло означать, что угодно. – Покажи маме, - попросила она дочку, чуть ли не бегом отправляясь за ней.

На траве лежала девочка. Одежды на ней почти что и не было, а та, что была, казалась сущими лохмотьями, к тому же ребенок, похоже, еще и обгорел. Циля всплеснула руками, осторожно наклоняясь к девочке. Тут губы ребенка шевельнулись, явно с трудом проталкивая слова. Эти слова были женщине, разумеется, известны, потому что это была молитва, которую читали, отправляя в путь усопшего. Перед Цилей лежала еврейская девочка, потому что вряд ли кто-то еще знал весьма специфическую молитву.

- Ривка! – осторожно беря на руки явно подвергавшееся пыткам тело, Циля решила отнести ребенка в дом. – В темпе вальса к папе в больницу! Расскажи за девочку, и что тому, кто это сотворил я сделаю бледный вид и розовые щечки! Она ж как только что из Валиховского переулка! Пусть бежит сюда мелким шагом!

- Да, мамочка! – кивнула Ривка, беря с места в карьер.

- Йося! Йося! Ты где? – громогласно поинтересовалась Циля, неся найденного ребенка в дом. – Ноги в руки, и я тебя не вижу, но, чтобы здесь был дядя Сема и как за водкой!

- Да, мамочка, - не стал рассуждать Йосиф, видевший, кого мама несет на руках.

Уложив девочку на кровать, Циля вздохнула. Ребенок, казалось, был без сознания, только губы шевелились. Женщина подумала, что раз девочка не зовет маму или папу, а шепчет молитву, то, скорее всего злые люди убили всех, возможно даже на ее глазах. Когда Циля уже думала раздеть девочку, чтобы посмотреть на повреждения, в дом вошел Сема Лившиц, работавший в милиции. Улыбчивый высокий молодой человек, в котором было трудно признать еврея, в милицейской форме выглядел импозантно, по мнению Цили.

- Таки шо страпилось? – поинтересовался милиционер, воткнув взгляд в женщину.

- Кинь брови на лоб, Сема, - отозвалась Циля. – Гляди, что Ривка у нас на заднем дворе нашла!

- Что она шепчет? – спросил Сема будто самого себя, наклоняясь к найденному ребенку.

- Это молитва, Сема, - грустно ответила ему женщина. – Так отправляют в путь… - она нежно погладила девочку, отчего та открыла глаза. Глядя в зеленющие, такие же, как у само Цили, глаза, женщина охнула.

- Она таки такая же, - задумчиво отозвался Йося, видимо, от волнения перейдя на идиш. – Ты кто, девочка?

- Га… Ги… Пель… - попыталась произнести почти замученная девочка, но не смогла. Широко раскрытые глаза наполнились ужасом.

- Тише, тише, - все поняла Циля, продолжая гладить так похожую на нее незнакомку. – Мы все решим. Твоя фамилия Пельцер? – вдруг спросила женщина и девочка медленно кивнула, заставляя Цилю переглянуться с Семеном.

- Шо тут у вас? – запыхавшийся Изя был не сильно рад, хотя и понимал, что так просто его с работы не дернули бы. В этот момент он увидел ребенка. – На минуточку…

- Не кидай брови на лоб, Изя! – сразу же отреагировала его супруга. – Помоги ребенку!

Молча кивнув, доктор посерьезнел, что-то показав сразу же принявшейся медленно раздевать незнакомку Циле. Девочку явно не кормили, похоже, что сильно избили и, по-видимому, резали ножом. Выглядевшая малышкой, она сейчас не могла говорить, только шептала едва слышно слова молитвы, а из ее глаз текли слезы. Доктор подумал о госпитализации, но Циля, видя отчаяние в глазах а идише мэйделе, твердо произнесла:

- Не дам! Здесь лечи! – она была абсолютно уверена, что девочка просто не перенесет больницу. – Сама ее выхожу!

- Циля, - Сема вздохнул, характер женщины он знал и пустыми надеждами себя не тешил. – Записать ее как?

- Она хорошая, мама, - тихо произнесла Ривка, вернувшаяся с отцом, потянувшись к незнакомке. – Будет мне сестрой…

- Хорошая? – переспросила Циля. – Сема, пиши – Гита Пельцер, моя дочь!

- Ша, ша, я все понял, - поднял руки милиционер. – Возражений не имею, сходство на лице.

А не понявшая и половины Гарриет лежала и смотрела широко раскрытыми глазами на ту, что назвала ее сестрой. В это просто не верилось, все происходившее было абсолютно невозможно по мнению девочки, но оно происходило, а еще… Еще мягкая теплая рука новой мамы гладила новопоименованную Гиту Пельцер по голове, правда Гарриет это только предстояло еще узнать.

Глава 3

Имя «Гита» Гарриет нравилось больше, чем ее собственное, оно было таким теплым, будто подчеркивая тот факт, что она хорошая девочка. У нее появилась… Мама… и Папа… Именно так, с большой буквы, особенно Мама, выхажившая девочку, носившая ее, кормившая, иногда насильно, сама делавшая уколы… А еще – сестренка и братик. Йосю Гита поначалу испугалась, но он оказался не таким Дадли, а очень… теплым. Идиш Гиты был не очень хорошим, с английским акцентом, который, почему-то приняли за румынский, но девочка не возражала, а учила и идиш, и русский язык, потому что теперь она жила в русском городе Одесса.

Магия не откликалась, из чего Гита сделала вывод, что она теперь сквиб и это ее порадовало. Больше ее не будут заставлять что-то делать, потому что сквибы этим не интересны. Чуть погодя, девочка узнала, что на дворе тысяча девятьсот тридцать пятый год, то есть, чуть меньше полувека до ее рождения, но постаралась не выдать своего счастья. Магов здесь не было, по крайней мере девочка никого в мантии не видела, отчего чувствовала себя освобожденной.

Гита начала больше улыбаться, а Ривка, так звали сестру, сидела с ней, помогая и с идишем, и с русским. А еще девочка принесла свои учебники, и занималась с новой сестричкой. Это было очень интересно и тепло, хотя поначалу Гита очень утомлялась, но проходили недели и вскоре… Мама буквально укутывала теплом девочку, сумевшую рассказать о себе. Гита рассказала о погибших родителях, потом об опекунах, закрытой школе и ее ужасах. Циля слушала о том, как румыны заключили совсем юную девочку в тюрьму, чтобы мучить ее за то, что она еврейка. И именно в таком виде женщина рассказала историю своей родственницы, а теперь и дочери, в НКВД. Правда, подозревать в чем-то всего и всех боявшуюся девочку не стали, довольно быстро оформив все документы.

- Гита, - строго сказала Мама, вызвав реакцию испуга в глазах ребенка, отчего только вздохнула и покачала головой. – Слушай здесь, скоро ты пойдешь в школу, никого там не бойся, если что, мама всем сделает бледный вид.

- Хорошо, Мамочка, - то, как девочка произносило это слово, вызывало тихий всхлип у Ривки, иногда думавшей, что недостаточно любит маму. – А можно я помогать буду?

- Можно, - улыбнулась женщина, вполне понимая девочку, ведь это было нормой. – Только немного, ты еще слишком слаба.

- Ура… - прошептала Гита, которую второй раз в жизни купали в тепле, но там были женщины общины, а здесь – полностью принявшая ее Мама. Ощущать это было необыкновенно, а тот факт, что нет Дурслей и Хогвартса, позволял отпускать себя, наслаждаясь новой жизнью.

Конечно же, Гита хотела сделать все для того, чтобы отблагодарить Маму, поэтому Циле приходилось притормаживать дочку, чтобы она не перенапряглась. Изе не очень нравилось сердце девочки, поэтому Гиту берегли, стараясь не напрягать сверх меры по мнению Мамы. Постепенно девочка заражала своим отношением брата и сестру, отчего те начинали также боготворить Цилю.

- Гита! Иди сюда! – с девочкой было проще договориться на идише, потому что в русском она еще плавала, но интенсивные занятия сказывались. Циля решила сегодня сходить с ребенком в синагогу.

- Да, Мамочка! – сразу же отложив все свои дела, Гита подбежала к той, что олицетворял для нее почти Всевышнего.

- Пойдем, доченька, - улыбнулась женщина, девочка была такой мило и послушной, что не любить ее было просто невозможно. Ривка с Йосей были в школе, поэтому можно было сходить вдвоем. Гита абсолютно доверяла маме, и не спрашивала, куда та ее ведет. Иногда Циля думала, что дочка пойдет с ней куда угодно, не задумываясь, что было, конечно, не очень просто для восприятия, но тут уже ничего поделать было нельзя, такой уж была Гита.

Платья Ривки подходили и Гите, поэтому сестра, конечно же, поделилась с девочкой, у которой не было пока ничего, поэтому надо было еще зайти на Привоз, где купить можно было что угодно. Девочке много чего надо было, а Гита, несмотря на то что немного опасалась людей, тем не менее, абсолютно доверяла Маме, и это доверие читалось в каждом ее жесте.

Трамвай Гиту поразил, она во все глаза смотрела на вагончик, но при этом держалась за Маму. Циля сдержанно улыбалась, крепко держа дочь за руку. Разговаривала она мало, но люди как будто что-то чувствовали, пропуская женщину и державшуюся за нее девочку с испуганным взглядом. Так они доехали до синагоги, увидев звезды на которой, Гита сразу же заулыбалась, будто узнав старого знакомого, что все сказало Циле, а потом внутри девочка подошла к стойкам с книгами, мягко и почти нежно погладив их.

- Кто это милая девочка? – поинтересовался ребе, но Гита его совсем не испугалась. Увидев знакомо одетого мужчину, девочка чуть поклонилась и представилась.

- Гита Пельцер, - сказала Гита, разглядывая чуть иначе, чем она привыкла, выглядевшего ребе.

- Здравствуй, ребе, - вежливо поздоровалась Циля, - познакомься с моей дочерью Гитой.

- Это та самая? – мужчина с интересом посмотрел на девочку, потянувшую к себе сидур. Разумеется, историю еврейской девочки знали многие.

- Да, ребе, - женщина с интересом смотрела на то, что делает Гита, а та будто бы была не тут – открыв книгу по дороге к скамейкам женской половины, девочка знакомо шевелила губами. – Когда она появилась, тоже шептала молитву… По усопшим.

- А сейчас – благодарственную, - немолодой раввин, разумеется, определил страницу, открытую юной девочкой. – Что наводит на мысли… девочка религиозная?

- Трудно сказать, - пожала плечами Циля. – Хочешь с ней поговорить?

- Пожалуй, - кивнул ребе и, дождавшись, пока ребенок закончит молитву, куда-то увел Гиту, хотя Циля, конечно, знала, куда.

Девочка странной не была, по мнению Цили, просто она потеряла в своей жизни все и всех. Даже в советской стране это было возможно, а у «буржуев», так и подавно. Идиш Гита будто вспоминала, очень быстро начав на нем говорить, вот с русским было не так просто, но Циля твердо знала – это необходимо, ибо по Одессе пополз нехороший душок, а своим ощущениям женщина доверяла, потому дети ходили в русскую школу.

Ребе вернул Гиту, радостно кинувшуюся к матери, и подошел сам, в задумчивости покачивая головой. Видя как Гита тянется к Циле, раввин понимал, что без женщины ребенок погибнет, поэтому нужно было максимально обезопасить эту семью по мнению немолодого мужчины.

- Ты для нее святая, Циля, - по-русски произнес ребе. – Никогда такого не видел.

***

Циля и Изя сотворили чудо — Гита полностью восстановилась, отъелась. Конечно, шрамы напоминали о прошлом девочки, но они были скрыты одеждой. Гита очень бережно относилась к одежде, а еще полюбила Ривку и Йосю так, что удивляла самих детей, чувствовавших себя старшими, хоть и записали девочку двенадцатилетней, как и Ривку. Прошло несколько месяцев, за ними пролетело и лето и вот Гита собиралась в школу вместе с Ривкой. Нужно было решить еще вопрос пионерской организации, но Ривка уже говорила с «людьми», как сказала девочка, а Гита выучила устав, цели и задачи, поэтому была вполне подготовленной.

Первого сентября, входя в свой новый класс, Гита беспокоилась — как ее примут, но, несмотря на то что школа была русской, в ней училось множество еврейских детей, для которых история истерзанной румынами девочки секретом не была. Поэтому Ривка смотрела на сестренку с улыбкой, точно зная, что ничего плохого произойти не может. Ровные ряды парт, за которыми и на которых сидели такие же дети, как Гита. Девочка робко вошла в класс.

— Ой, смотрите! — воскликнул какой-то мальчик, в следующее мгновение Ривка и Гита были окружены школьниками.

— Привет! Тебя Гита зовут? — поинтересовался какой-то мальчик. — А я Лима, будем знакомы!

— Будем знакомы, — улыбнулась подавившая неизвестно откуда взявшееся желание присесть в книксене девочка.

— Меня Лея зовут, — маленькая скромная девочка в синем платье и красном галстуке робко представилась. — Будем дружить?

— Конечно, будем, — Ривка улыбалась во весь рот. — После уроков пионеры остаются, — предупредила она. — И Гита тоже.

— Какие вы молодцы! — обрадовался какой-то пока не представившийся мальчик и хотел уже что-то добавить, но прозвенел звонок, от которого дети порскнули за парты, подобно испуганным воробьям.

Ривка усадила Гиту рядом с собой, шепнув: «Делай, как я». И девочка встала, вместе со всеми, приветствуя зашедшего в класс учителя, также со всеми и уселась, пока тот проводил перекличку. Мужчина ласково посмотрел на слегка испугавшуюся уже Гиту, назвав ее имя и фамилию. И от улыбки учителя вдруг стало спокойно, она была настоящей, эта улыбка, совсем не фальшивой. Британия забывалась, исчезая в тумане воспоминаний и ночных кошмаров.

— Ну что, в нашем полку прибыло, — учитель улыбнулся классу, перейдя затем к теме занятия. — Сегодня мы с вами рассмотрим географию южных рубежей нашей Родины, но для начала товарищ Нудельман расскажет нам о том, что мы проходили в прошлом году. Прошу к доске.

Не представившийся мальчик уверенно вышел к доске, сходу начав рассказывать о Сибири и северных реках. Это было очень интересно, Гита просто заслушалась, что учитель, конечно же, заметил. Поставив пятерку мальчику, мужчина начал рассказывать о юге Советского Союза. Урок пролетел совершенно незаметно, он был настолько интересным, что девочка хотела еще. Но за географией последовала математика, а за ней и физическая культура, которую Гите еще было нельзя, Папа рисковать не хотел, поэтому в этом году от занятий спортом девочка была освобождена.

Школа оказалась настолько интересной, что было просто не оторваться. Учиться девочке понравилось, что оценила Ривка, видя с какой радостью занимается сестренка. После уроков все остались в классе, потому что сегодня пионерская организация школы готовилась принять решение — готова ли Гита, чтобы вступить в ее ряды или нет. Девочка так разволновалась, что сильно побледнела, отчего сестренка ее отругала. Мягко, ласково, но тем не менее. Однако, оказалось, что Гита волновалась зря. Показав знание устава, она заставила ребят улыбаться. Когда начались прения, товарищ Нудельман вышел перед своими товарищами.

— Гиту мучили румынские буржуи, одно это говорит о том, что она наша, — твердо сказал мальчик, глядя в глаза товарищей. — Она не сломалась, не отчаялась, а нашла в себе силы сбежать, чтобы бороться. По-моему, это достойно! Если нужно, я ей свой галстук отдам!

— Правильно Сема говорит! — выкрикнул Лима с места. — Достойна!

— Я тоже считаю, что надо принять, — тихо произнесла еще одна девочка, на чем прения и закончились.

— Голосуем, — произнес взрослый юноша. — Кто за то, чтобы принять Гиту Пельцер в ряды Всесоюзной Пионерской Организации имени Ленина?

— Единогласно, что ли? — удивилась какая-то девушка, считавшая поднятые руки. — Ну тогда…

И задыхающийся от волнения голос Гиты клялся «горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия, всегда выполнять законы пионеров Советского Союза»,Клятва пионеров в те года а потом Ривка повязала на шее сестры красный галстук — символ той страны, в которой теперь жила девочка. И снова Гита чувствовала себя частью чего-то большого, просто огромного, важной частью. Нужной.

Отлично понимавшая, что означал этот галстук для дочки, Мама устроила праздник, на который собрались и соседи, поздравляя девочку, лицо которой было цвета галстука, с этим важным шагом. Для Гиты это было важно — доверие товарищей. Каждый день девочка училась тому, что она совершенно точно не одна. Уходило в прошлое одиночество, все реже приходил в снах чулан… Все чаще снились абсолютно волшебные, в которых была радость, только радость и больше ничего.

— Расцвела девочка, — прокомментировал Изя, полюбивший эту милую девочку. — Заневестится скоро.

— Закрой рот с другой стороны и иди сюды, — попросила Циля, поинтересовавшись затем. — Ты себе сделал мнение, как праздновать день рождения Гиты будем?

— Понятно, что вместе с Ривкой, — покивал Изя, пустившись в обсуждение деталей с любимой женой. А ведь впереди еще были праздники, их тоже надо было праздновать, чтобы детям было комфортно. Родители думали о том, чтобы детям было тепло и хорошо дома, всем их детям, не разделяя их на рожденных и нет. Именно это Гиту поражало больше всего, именно этого она никогда в жизни ранее не видела. О магии девочка совсем не жалела, семья для нее была намного важнее всей магии на свете.

Глава 4

Нежный голосок Гиты выводил: «А идише маме, ис гибт нит бэсер ин дер вэльт…», а Циля смотрела на младшую из своих детей, глядевшую на нее сейчас с такой любовью, буквально заставляющей плакать от того, как девочка относилась к ней, к своей Маме. Гита даже писала это слово с большой буквы, поразив учителя объяснением, почему так правильно. И ей позволили, не считая это ошибкой, при этом люди смотрели на Цилю с большим уважением – так воспитать детей…

В школе все было прекрасно, по мнению уже еврейской девочки, совершенно забывшей, что когда-то она была ненужной и нелюбимой. У нее были Мама, Папа, Ривка и Йося, и Гита хотела, чтобы так было всегда. Мама была права, отправив их троих в русскую школу, потому что, не прошло и двух лет – еврейские школы начали закрывать, принудительно переводя город на русский язык, точнее, его одесскую вариацию. Но спустя год Гита уже довольно хорошо владела русским, работая над собой. Девочка видела, как радовалась Мама за них, стоило только получить хорошую отметку и старалась никогда не огорчать Цилю. Свою Маму.

Глядя на Гиту, менялась и Ривка, потому что такое отношение и такие эмоции не могут оставить никого безразличным. А Изя только улыбался, радуясь за детей. Пропадавший на работе доктор, конечно же очень осторожно привел младшую в больницу еще в самом начале – состояние нужно было зафиксировать для энкаведе, но Гита уже полностью доверяла Папе, поэтому даже и не запомнила деталей осмотра.

- Ривка, мы на речку пойдем? – поинтересовалась доделавшая уроки Гита.

- А как ты себя имеешь? – поинтересовалась сестра, озабоченная бледностью своей младшей. – А так я не против.

- Ой, да… - хотела уже отшутиться девочка, но потом просто прильнула к Ривке, тихо сказав на идиш: - Все хорошо, сестренка, честно-честно.

- Ох, сокровище мое, - обняла та Гиту, погладив по голове, что ее сестре очень нравилось. И Ривка, и Циля быстро заметили, что младшая не просто нуждается в ласке, но и ценит ее. – Пойдем…

- Ты слышала, что за геволт Рабиновича был? – поинтересовалась младшая, пока они шли к морю.

- Ой, у него вечно какой-нибудь геволт, - отмахнулась Ривка, которую эта тема совершенно не интересовала. – Он, наверняка и гефилте фиш делает, как геволте, - и девочки рассмеялись.

Плавать Гите очень нравилось, также, как и ходить под парусом. Йосин друг Миша выходил на лодочке в спокойную погоду, и, конечно же, они не забывали девочек, потому что без Ривки Гита была не согласна, а сама Ривка нравилась Мише, который вот таким способом мог с ней встречаться, не привлекая внимания, хотя девочка, конечно же, все понимала.

Пронесся шестой класс, пришел и седьмой… Здесь учились десять лет, и не было такого разделения, как в Британии, уже почти исчезнувшей из памяти, только иногда страшные картины приходили в снах, но Гита была счастлива. Девочка ощущала себя очень нужной и важной, да и любила свою семью так, как будто они были первыми после Всевышнего. Ребе улыбался, глядя на то, как Гита совмещает пионерскую работу и иудаизм. Иногда это было действительно забавно.

Несмотря на то, что Гита подрастала, ее продолжали ласково называть «девочкой» - мэйделе на идише. Прошедшее время слилось для девочки в постоянное ощущение счастья. Она всегда помнила, что бывает хуже, поэтому старалась изо всех сил. Не всегда у нее получалось, однажды она даже напугала Маму своим видом. Девушка возвращалась из школы, пытаясь понять, что сделала не так – сегодня она получила двойку, не представляя, за что. Учитель был новым, ничего не объяснив, он будто хотел довести девочку до слез, что попытавшиеся успокоить Гиту друзья и подруги очень хорошо поняли, попытавшись ее успокоить.

Циля, увидев бледную дочку, в глазах которой застыли слезы, кинулась к ребенку. Первое, что сделала та, кого Гита даже писала с большой буквы, обняла расплакавшуюся от Маминого тепла девушку. Вздыхая, Циля гладила Гиту, пока та не успокоилась и не смогла объяснить, что произошло, немедленно разозлив женщину, решившую назавтра пойти разбираться.

- Я тебя расстроила, Мамочка, - девушка переживала так, что Циля уже и не знала, как успокоить доченьку.

- Не надо так переживать из-за двойки, Гита, - женщина не понимала причины такого горя, сразу даже и не сообразив.

- Я не из-за двойки, - Гита подняла заплаканные глаза. – Я потому, что тебя расстроила…

- Мама сильнее расстроится, если ты плачешь, - Циля, наконец поняла причины катастрофы. – А оценки – это тьфу и растереть. За оценку тебе мама горбатого слова не скажет.

- Правда? – девушка смотрела с такой надеждой, что сердце матери просто не выдерживало. Иногда трудно быть центром мира, даже и для своих детей.

- Ох, мэйделе… - покачивая Гиту, Циля думала о людской черствости и жестокости.

А вот запоздавшие из школы старшие дети сестренку никому прощать не собирались. Сначала собрав совет отряда, девушки и юноши пригласили комсорга школы, который быстро понял, что дети задумали и… не возражал. Гиту в школе любили – всегда готовая помочь, никому не отказывавшая в поддержке, поддерживавшая младших ребят и сама прошедшая абсолютно точно ад… Поэтому комитет комсомола поддержал инициативу старших пионеров и в местное управление НКВД отправилась вполне официального вида бумага.

Энкаведешники на бумагу, в которой, в частности было написано следующее: «…При виде почти замученной румынскими буржуями девочки не смог сдержать своих низменных побуждений в желании унизить…», отреагировали мгновенно, сразу же арестовав учителя, которому не понравилось то, как почитает свою Мать девочка. Ну а формулировать в этой страшной организации тоже умели, поэтому мужчине стало очень грустно, а вот Гита, осознав, что ее защитили, и вовсе потеряла дар речи. Она была действительно частью общего.

Казалось бы, арестован учитель почти по навету, но вот в чем оказалась проблема – по документам тот проходил, как коренной одессит, а на деле не понял ни ответа разволновавшейся девочки частично на идиш, ни отношения к маме, что выдавало некоторые странности. Контрразведка копнула и на белый свет выплыло такое, что дело быстро засекретили, а «учителем» занялись очень отдельно.

Но самым главным для Гиты было другое – ее защитили, значит, все правда. И рядом с ощущением от «своего народа», встало ощущение «своей страны». Своя семья, своя страна, свой народ – стали именно теми камнями, на которых стояла личность Гиты Пельцер, той, которую ласково называли «мэйделе» в любом возрасте.

***

Циля очень хорошо чувствовала происходящее, хотя «большая чистка» Одессу почти что и не коснулась, по крайней мере, это заметно не было, но женщина подправляла своих детей, подсказывая, поэтому в комсомол вступили и Йося, и Ривка с Гитой. Именно эта общность со своей страной помогала девушке, радостно разглядывавшей свой новенький значок с надписью «КИМ», при этом девушка, конечно же, сдавала нормы, как и все остальные ее товарищи.

- Гита, занимайся медициной, - посоветовала Циля, увидев в девочке талант к сопереживанию, поэтому Гита записалась на курсы, организованные комитетом комсомола, чтобы не просто сдать нормы, а стать к окончанию школы медсестрой. Изя, конечно, помогал выбравшей медицину младшей, обеспечивая ее практикой, помогая наработать знания.

- Да, Мамочка, - девушка была не только послушной, она абсолютно верила Маме, потому что Мама знает лучше. И пока что так и было. Ривка решила учить детей, а Йося… Иосиф посоветовался с папой, с дядей Самуилом, решив стать стоматологом – это всегда были хорошие деньги, а мужчине надо думать о семье.

- Ривка, ходи с Мишей, - посоветовала женщина, видя, что дочка не может выбрать из двух ухажеров. – Моня трескучий, как второй сын, все под подол смотрит, не нужен тебе такой.

- Да, мама! – обрадовалась девушка, чувствовавшая что-то и так. Любви в ее сердце не было, взгляды Миши были приятны, а Моня умел забалтывать. Но Мама знает лучше.

Шли недели, месяцы, года, самая счастливая на свете, по мнению Гиты, семья жила своей жизнью, несмотря ни на что. Девушка ценила каждое мгновение, прожитое в этом тепле. Никто и не думал обижать детей Пельцер, ибо тогда на сцену выходила их Мама и все имели бледный вид. Потому и не связывались.

Гита научилась говорить искренние, пламенные речи, отчего к ней прислушивались, игнорируя тот факт, что и в синагогу девушка тоже ходит. А потянувшиеся в комсомол еврейские девушки, заставили интерпретировать посещения синагоги юной активисткой совсем не так, как было ан самом деле. Не только Циля чувствовала, откуда ветер дует, потому так и случилось.

Готовить детей к поступлению женщина начала заранее. Йося мог учиться и в Одессе, а вот для Ривки и Гиты Циля подобрала города поцентральнее, хорошо помня, что московский диплом теперь ценится выше одесского. Потому Ривка получила выбор из двух городов, а у младшей выбора не было. Гиту огорчала только разлука с Мамой, Папой, сестрой и братом, ведь во время обучения нужно было жить там, где учишься, возвращаясь домой только на каникулы. Циля, конечно, начала готовить дочерей заранее, уча их не только организовывать быт, но и находить общий язык с очень разными людьми, для чего брала с собой на Привоз.

Эта Мамина наука осталась с Гитой навсегда. За ней, конечно же, ухаживал мальчик, но главным для девушки была учеба, поэтому определенной грани никто не переступал. Да и не было это принято в конце тридцатых годов, хотя танцевать девушке, конечно же, нравилось. Но Гита старалась не огорчать свою Маму даже намеком. Она стала старше, скоро уже и выпускной бал, а за ним… Расставание с семьей, которого девушка, конечно же, страшилась. Но Мама сказала: «так надо» и Гита делала, как сказала Мама.

Ривка, выбравшая Ленинград, грезила о колыбели Революции, представляя, как будет ходить по улицам легендарного города. Что интересно, Мишка сменил вектор увлечений, отправляясь в тот же город. Юноша понимал, что видеться они будут нечасто, но тешил себя надеждой пронести свои чувства через это испытание. На дворе стоял сороковой год, и расставание было все ближе. Каждый день, каждая ночь приближала расставание Гиты с семьей, отчего девушка начала было чаще плакать, но Мама, да и ребе, помогли Гите, принять это испытание. И вот, наконец, выпускной бал.

- Пельцер Гита! – вызвали младшую дочь, чтобы вручить аттестат зрелости. С отличием!

И счастливая от Маминой улыбки девушка принесла свой документ, вручая его той, что была для Гиты важнее всего на свете. Мамины объятия, Мамина гордость… на всю жизнь запомнила та, кого по-прежнему называли «мэйделе», этот момент. Потом, конечно, был праздник, на который пришли все – и дядя милиционер, и ребе, и соседи… Дети закончили школу, готовясь разлететься в разные стороны. Циля гордилась каждым из них. И, видя эту гордость Мамы, расцветали улыбки на посмурневших от скорого расставания лицах.

Первой провожали Ривку и Мишу – экзамены у девушки начинались немного раньше, чем у Гиты, оттого она и уезжала раньше. Замершие на перроне сестры… А потом объятия Мамы – последние перед долгой разлукой. Очень долгой – аж до самой зимы, поэтому плакали и Ривка, и Циля, и Гита… Изя держался, как и Йося – мужчинам нельзя. Наконец, в окне вагона появилось лицо сестрички, едва видной Гите из-за заливавших лицо слез.

А через неделю уезжала и Гита. Свою младшую Циле было особенно тяжело отпускать, но женщина чувствовала, что так будет правильно – подальше от румын, потому что пограничники доносили какое-то странное бурление на той стороне. В рассказы о том, что немцы друзья, Циля не верила, благоразумно никому ничего об этом не говоря. Логика женщины была простой – Гиту мучили, а румыны – союзники немцев, поэтому… По мнению Цили, надо наступить на горло жалости, чтобы доченька была в безопасности. И вот… Отчаянно рыдающая от расставания с самым святым на свете человеком Гита никак не могла отцепиться от Мамы. От той, что была всем для этой девушки, по-прежнему ласково называемой «мэйделе», что значило «девочка». Так называли еще совсем маленьких девочек, но именно «мэйделе» стало почти вторым именем Гиты, что совсем не представляла себе жизни без Мамы.

- Я буду писать, Мама! Каждый день! – выкрикнула уже стоявшая на ступеньках девушка.

- Пиши, доченька, доброго пути! – ответила ей Циля, не замечая текущих слез.

Свистнул паровоз, поезд медленно двинулся на выход из вокзала, а девушка все стояла и смотрела, пока, наконец, Одесса не скрылась в вечерней дымке. В купе неожиданно обнаружился знакомый юноша из школы – Аркадий Нудельман, тоже отправлявшийся в Москву. И снова Гита почувствовала – она не одна. Ее ждет Мама, ее поддерживает страна и… Аркашу девушка восприняла чуть ли не знамением…

- Ну что, мэйделе, рядом учиться будем? – спросил симпатизировавший девушке юноша. – Не надо плакать, твоя мама лучше знает, как нужно делать.

- Да, ты прав, - кивнула Гита, с трудом беря себя в руки. В памяти всплыли строки молитвы о мире. И губы зашевелились…

Поезд шел небыстро, останавливаясь на перегонах, молодые люди оттаяли и уже свободно общались, делясь планами. И если в планах Аркаши центральной мечтой была карьера, то Гиты – Мама. Привязанность девушки к семье просто поражала, хотя ни для кого секретом, разумеется, не была. Ведь это была их одесская Мэйделе, хорошо знакомая за столько лет. А дома тихо плакала Циля, беспокоясь о доченьках, грустил Изя, с трудом отпустивший детей, да вспоминал младшую Йося…

Лежа на жесткой вагонной полке, Гита видела сон о том, как вся семья сидит за шаббатним столом, радуясь тому, что они все вместе. Как единый организм… А на дворе стояло лето тысяча девятьсот сорокового года. Первый медицинский институт готовился принять в ряды будущих врачей совсем юную, но уже вполне опытную а идише мэйделе.

Глава 5

«Здравствуй, милая Мамочка! Я доехала хорошо, встретила в поезде Аркашу Нудельмана, представляешь? Документы у меня приняли и завтра уже первый экзамен, но я совсем не волнуюсь. Всю ночь мне снилась ты, наш дом… Как там Йося? И Папа? Не плачь, Мама, время пройдет быстро, и я снова обниму тебя, почувствую тепло твоих рук. Про Ривку пока ничего не знаю…» - слезы оставляли следы на бумаге, а перо выписывало слова древними буквами.

Прямо с вокзала Гита отправилась в приемную комиссию. Спасибо доброму милиционеру на вокзале, объяснившему девочке с волшебными зелеными глазами, как проехать в Первый мед. Спустившись в метро, девушка оглядывалась с интересом, станции были очень красивыми – как дворцы. Поэтому Гита чуть не пропустила свою остановку, но все же успела выскочить. Большее здание, полное спешащих куда-то людей в белом, впечатлило девушку.

- Документы? Очень хорошо, - произнес какой-то пожилой человек. – Откуда вы?

- Из Одессы… - робко проговорила Гита, взглянув на мужчину, совсем не похожего на еврея, отчего девушка почувствовала необъяснимую робость.

- Вот как… - задумчиво проговорил встреченный в коридоре мужчина. - Давайте документы и следуйте за мной, - продолжил он свою речь, куда-то разворачиваясь.

- Хорошо, - кивнула Гита, пристраиваясь за незнакомцем. Они прошли по коридору, куда-то поднялись, завернули в другой коридор, а мужчина просматривал документы.

- Ого! – воскликнул он. – Даже клиническая практика? Очень хорошо!

Мужчина оказался целым профессором, да еще и ректором, поэтому документы приняли просто очень быстро, и также быстро выдали направление в общежитие, что очень порадовало девушку. Общежитие было вполне комфортным, правда, удобства… Но Гита была привычной, отчего просто улыбалась, оставаясь очень вежливой. Соседкой у нее оказалась девочка откуда-то из Сибири, звали ее простым русским именем – Маша.

На экзамене скромно одетая девушка привлекла внимание профессоров своими рассуждениями. Знавшая явно больше, чем простой школьный курс биологии, Гита вызвала интерес пожилого профессора, в хорошем темпе прогнавшего ее по курсу анатомии и физиологии. Отчего девушка вся взмокла, но сдала.

- Ее можно сразу на третий курс зачислять, - заметил профессор. – Знания есть, клиническая сестринская практика, в деле ориентируется…

- Но товарищ Вавилов, так не делается, - попытался возразить сравнительно молодой преподаватель.

- Во-первых, делается, - ответил ему Вавилов. – На прошлой неделе мы двоих на второй курс зачислили, запамятовали? А какой толк от ее скуки на лекциях?

- Вы меня убедили, - кивнул ректор, улыбнувшись. – А что нам скажет комсомол?

- Девушка в детстве пострадала от бандитов, - заметил читавший документы секретарь комитета комсомола. – Потому мотивация понятна. Показала себя активисткой, даже перековала, судя по документам, религиозных евреев… Так что у нас возражений нет, такой человек нам нужен.

- Так и решили, - хлопнул ладонью по столу профессор Вавилов, - кто там следующий?

«Здравствуй, милая Мамочка! Ты не поверишь, что со мной случилось! Я сдавала экзамены, очень страшно было на русском сочинении, но все прошло хорошо. А потом внезапно оказалось, что меня берут аж сразу на третий курс, ты представляешь? Я так счастлива, ведь это значит, что мы сможем поскорее встретиться… Я быстрее закончу учебу и тогда все будет хорошо. Я так скучаю по вам всем… Ривка написала, что у нее все хорошо, я так рада!» - слез было поменьше, ведь девушка теперь была счастлива. Получив документы, она отправилась на вокзал – до начала занятий Гита вполне успевала вернуться домой и приехать обратно.

Поезд свистнул, неся уже студентку, ударными темпами сдавшую экзамены, домой, чтобы еще хоть немного побыть с Мамой. А вот Ривка не успела, отчего очень завидовала сестре, но по-доброму. Циля гордилась младшей дочерью, радуясь ее победе, ведь это была и победа Мамы. А поезд уносил Гиту домой на две очень короткие недели, пролетевшие так быстро, будто бы и не было их.

***

- Мама, Мамочка! – снова кричала со ступенек вагона Гита. – Я буду писать! Береги себя, Мамочка! И Папу с Йосей! Мама…

Циля плакала, глядя вослед поезду, плакала и Гита в вагоне. В этот раз ее утешал не Аркаша, а почти незнакомая женщина, видевшая прощание этой «мэйделе» со своей Мамой. Плачущую Гиту обнимала женщина, представившаяся тетей Идой, успокаивая ребенка, оторванного от самого дорогого человека на свете. Весь вокзал видел это прощание и люди замирали, глядя на них.

Прибыв в Москву, Гита погрузилась в учебу, хотя занятия еще не начались. Она читала учебники, стараясь отвлечься от тоски, а потом приехала буквально на пару дней Ривка. Сестренка вырвалась из своей круговерти, чтобы поддержать свою младшую. Девушки стояли, обнявшись на привокзальной площади, и каждому было видно – это близкие, родные люди.

- Не плачь, Мэйделе, - попросила Ривка. – Так хотела наша Мама, чтобы мы поехали учиться, надо слушаться.

- Я слушаюсь, Ривка, - всхлипнула Гита. – Но это так тяжело – уезжать из родного дома…

- Я знаю, малышка, - старшая сестра погладила младшую. – Ты уже нашла синагогу?

- Да, - кивнула младшая сестра, вспоминая ошарашенное лицо местного ребе. – Я молюсь за вас всех, чтобы Он вам ниспослал мир, забрав всех врагов.

- Ох, Мэйделе… - вздохнула Ривка, понимая, как тяжело, на самом деле, их младшей, их девочке.

«Здравствуй, милая Мамочка! Вчера ночью уехала Ривка, а я плакала всю ночь… Сестренка приехала, чтобы утереть мои слезы. Наверное, я неблагодарная, но так хочется убежать к тебе и спрятаться от всего… Мама, Мамочка, я так тебя люблю! И Папочку! И Йосю! И Ривку! Умоляю, берегите себя! Ваша Мэйделе», - древние буквы языка идиш ложились на бумагу. Гита по привычке писала на идише, ей было так удобнее выражать свои мысли, хотя и по-русски она тоже могла, но…

Занятия с третьим курсов сначала вызвали удивление более старших студентов, но вызванная отвечать девушка быстро оттарабанила этапы оказания помощи при ожогах, а потом профессор объяснил, почему было принято такое решение. Самая маленькая из студентов третьего курса иногда вызывала желание обогреть ее, такой потерянной выглядела в непривычной обстановке. Ну и ее манера писать слово Мама с большой буквы, конечно, впечатляла.

- Гита, дай списать пропедевтику? – попросила долго болевшая девушка, на что Мэйделе, улыбнувшись, просто протянула тетрадь. – Ой, спасибо!

- Если хочешь, могу и рассказать, - никогда не отказывавшая в помощи Гита с удовольствием рассказывала и показывала, не задирая нос.

- Пельцер, зайди к секретарю, - попросил ее кто-то из комсомольцев, на что девушка кивнула. Институтский комитет комсомола часто давал Гите поручения, с которыми она справлялась, не ропща и не задавая лишних вопросов. Даже на политинформации девушка рассказывала так интересно, что посещаемость занятий была почти стопроцентной.

- Кто за то, чтобы послать Гиту Пельцер представлять… - на всякие городские мероприятия девушка также отправлялась с улыбкой, возвращаясь с неизменной благодарностью. Еврейскую девушку заметили, причем чуть ли не сам Мехлис, отчего провокаций в отношении Гиты не было совсем.

«Здравствуй, милая Мамочка! У меня все хорошо, даже очень. Вчера на практическом занятии мне доверили держать крючки, это было так интересно, хотя и немного страшно, но я будущий врач и должна уметь все. Как ты там? Как Папа и Йося? Сдается ему медицинская наука? Скоро уже и зимняя сессия, а потом мы соберемся все вместе за нашим столом, да?» - Гита писала каждое письмо, как молитву, будто разговаривая с Мамой, предугадывая ее ответы, и читать эти листы, заполненные буквами древнего алфавита, было как-то очень тепло. Циля ждала каждого письма, сама отвечая своей Мэйделе. Девочка была в Москве совсем одна, но каждую минуту чувствовала свою Маму рядом, что чувствовалось в каждой строке.

- Гита, вас вызывают… - вызов в городской комитет сначала немного испугал, но потом девушка поняла, что бояться нечего – она сама ничего плохого не сделала. Поэтому Гита причесалась, повязала на голову красный платок, отправляясь туда, куда вызвали.

- Здравствуйте, я – Гита Пельцер, меня вызывали, - представилась секретарю девушка, улыбнувшись. Немного страшно, все же было, потому что она комсомолка, и причины ее вызывать в комитет именно партии Гита не видела. Но секретарь был, видимо, предупрежден, открыв перед девушкой дверь.

Ее встретил довольно молодой, по мнению девушки, мужчина в военной форме. Суровое волевое лицо, темные волосы и внимательные глаза, но опасности от него Гита совсем не чувствовала, приветливо улыбнувшись. Посмотрев в глаза активистке, о которой ему уже докладывали, Лев Захарович чему-то кивнул.

- Я хотел на вас посмотреть лично, - объяснил он девушке. – Очень много хвалебных отзывов, да еще и о простой студентке. Отчего так?

- Не знаю, - пожала плечами Гита, вздохнув. – Я просто стараюсь следовать тому, о чем писали товарищи Ленин и Сталин, даже не знаю, получается ли у меня.

- Судя по характеристикам, - внезапно развеселился мужчина. – Очень даже получается! Скажи, - внезапно посерьезнел он. – Кто самый дорогой человек в твоей жизни?

- Мама… - негромко произнесла девушка с такими интонациями, что Лев Захарович только крякнул.

- Спасибо тебе, мэйделе, за то, что не соврала, чтобы мне понравиться, - немного грустно произнес мужчина. – Надумаешь вступать в партию, придешь ко мне. Понятно?

- Хорошо, - заулыбалась Гита, покидая кабинет. Товарищ Мехлис отметил у себя в блокноте напротив фамилии девушки, которую все вокруг зовут «девочкой»: «проверить в деле». Больше видимых последствий этот разговор не имел.

Маме о встрече с этим сильным мужчиной, Гита, разумеется, написала, но очень коротко – приближалась сессия, а за ней – дорога домой. И старшая – Ривка, и младшая очень ждали этого момента, даже договорились, что Ривка поедет через Москву – вдвоем-то веселее в пути. Гита засыпала с мечтою о том моменте, когда сдаст последний экзамен, которого девушка совсем не боялась, она просто предвкушала дорогу домой, туда, где свою мэйделе ждет Мама.

***

Счастливая Гита, Ривка, Йося, Мама и Папа собрались за столом, чтобы отпраздновать. Мэйделе жалась к обнимавшей ее маме, а за окном готовился наступить тысяча девятьсот сорок первый год, самый черный год в жизни детей, но они еще об этом не знали. Сейчас они сидели за общим столом, делясь своими успехами и только Гита, полузакрыв глаза грелась в тепле маминых рук.

- Тяжело тебе, доченька? – тихо спросила Циля свою младшую.

- Ничего, Мама, я справлюсь, - радуясь возможности поговорить на идише, ответила девушка. – Главное, чтобы ты улыбалась.

- Тяжело нашей Мэйделе, - заметил Йося, видя это выражение неземного счастья на лице сестры. – Может быть, стоило перевести ее в Одессу?

- Нет, Йося, - покачал головой Изя. – Мама права, там ее будущее, вот закончит, будет уважаемым врачом и у нас.

- Как бы я хотела забрать вас всех с собой, - тихо проговорила Гита. – Просто сунуть в карман и увезти, чтобы вы были рядом.

- Мы всегда рядом с тобой, малышка, - улыбнулась Циля, погладив дочь, становившуюся в эти мгновения совсем маленькой.

Гита, конечно, ходила в кинотеатр, вместе со всеми пела «Если завтра война», сдавала нормы, получая значки, но, когда имела выбор – оставалась с Мамой. Так было все эти пять с половиной лет, так она вела себя и сейчас, настояв отправиться в фотоателье, чтобы у каждого была общая фотокарточка и карточки каждого члена семьи. Девушка как будто что-то чувствовала… Может быть, в далекой Британии она сумела что-то запомнить о Второй Мировой войне? Тем не менее, теперь Мамина фотография с надписью Маминой рукой на идише: «Будь счастлива Мэйделе!» всегда лежала у сердца девушки. Конечно, каждый из них написал несколько теплых слов на карточках, чтобы, когда плохо…

Каникулы пролетали быстро, и вот уже они все сидят за столом, ибо назавтра Ривке и Гите надо будет возвращаться, а Мэйделе всеми силами, всем существом не хочет покидать Маму, будто что-то чувствует… Циля не понимала, почему младшая такая нервная, с глазами на мокром месте. Женщина думала, что это от долгого расставания, ведь летом у Мэйделе практика и домой она сможет попасть не ранее августа, но ведь они все равно встретятся, не так, так иначе, не конец жизни… Так думала Циля, даже не подозревая, что их всех ждет через всего полгода.

Снова поезд… Гита плакала всю ночь, не давая спать и Маме. Девушка ничего не могла с собой поделать, только утром немного вздремнув. Сидя за столом, Мэйделе вглядывалась в лица… Папа, озабоченно смотревший на нее. Йося – немного грустно от разлуки, ведь он очень любил свою младшую. Ривка – с жалостью, старшая сестра очень хорошо понимала свою младшую. И Мама… Самая теплая, самая лучшая на свете Мама. Гита вглядывалась в лица, еще не зная, что за столом все вместе они сидят в последний раз.

А вечером скорый поезд уносил сестер в Москву. Гита плакала в объятиях Ривки, не в силах успокоиться. Старшая сестра, грустно улыбаясь, гладила Мэйделе по голове, давая выплакаться. Это было очень тяжело. Ривка понимала, что младшая любит маму сильнее всех них вместе взятых. Они все уже давно забыли, что мама не рожала Гиту, сестра оказалась такой милой, что словами это просто не выражалось.

Усталая Гита уснула прямо на руках свой старшей сестры, гладившей ее всю ночь. Ривка и сама чувствовала, что Мэйделе устроила истерику не просто так, но понять, что происходит не могла. Оставив эти мысли, девушка задумалась о будущем – Мишка ей откровенно нравился, заботливый, внимательный, он будто хотел заменить собой родителей – так иногда казалось девушке. Жалко, что у Гиты никого не было, тогда бы и она, наверное, смогла легче переносить разлуку…

- Доброе утро, Ривка, - открыла свои волшебные глаза Мэйделе. – А мне Мама снилась…

- Ой-вей, мэйделе… - вздохнула старшая сестра, не забыв погладить младшую. – Садись, покушаем.

В Москву поезд прибыл ближе к обеду, Ривке надо было сменить вокзал, успевая на свой поезд – в Ленинград, поэтому сестры двигались быстро. Попрощаться, впрочем, они успели, после чего, проводив старшую свою сестру, младшая долго сидела в парке, стирая варежкой катившиеся по щекам слезы. Расставание в этот раз далось Гите очень, очень тяжело. Девушка и сама не понимала, почему так случилось. Надо было подниматься и ехать в общежитие, чтобы снова изучать медицинскую науку. И а идише мэйделе, тяжело вздохнув, поднялась на ноги, подтягивая поближе чемодан.

Глава 6

Полгода пролетели почти незаметно, но, кроме сессии еще была и практика, что Гиту огорчало. Она писала письма Маме каждый день, почти каждый день получала и ответы. В воздухе чувствовалось что-то, что заставляло Мэйделе нервничать. Как ни странно, но так ее начали называть и в институте. Наступил июнь, начались экзамены. Гита знала, что у Ривки экзамены будут до середины июля, поэтому была надежда встретиться в поезде. Мэйделе надеялась справиться с практикой пораньше, но…

В понедельник девушку ждали в больнице на практику, а в этот воскресный день Гита, написав еще одно письмо Маме, гуляла с Нудельманом по набережной Москвы-реки. Аркаша начал за ней ухаживать как-то незаметно, отчего Гита иногда не понимала, что происходит. Но Мама в письме объяснила своей Мэйделе, что, наверное, происходит и Гита приняла эти ухаживания.

Сегодня ощущение чего-то страшного, надвигающегося откуда-то с Запада, беспокоило Гиту, отчего девушка чувствовала себя очень неспокойно, поэтому Аркашино предложение было как раз вовремя. Нудельман шутил, заставляя улыбаться, а Гита пыталась отвлечься от ощущения беды, что ей не сильно удавалось. Было что-то около полудня, когда репродукторы, слышимые отовсюду вдруг прокашлялись и над сбегающимися к ним людьми прозвучало: «Граждане и гражданки Советского Союза, передаем важное правительственное сообщение…». В этот момент Гита поняла – вот оно.

Слушая сообщение о начавшейся войне, девушка чувствовала, что по ее лицу текут слезы. Первым ее желанием было бежать на вокзал, но Аркаша остановил девушку, напомнив, что побег с работы приравнивается к серьезному преступлению, а затем просто обнял Мэйделе, осознавая, что та чувствует. Вся Одесса знала, как Гита любит свою Маму.

- Не плачь, маленькая, - как-то очень ласково произнес юноша. – Все будет хорошо, вот увидишь, наши быстро прогонят их.

- Но Мама… - тихо произнесла сильно испугавшаяся за Маму девушка.

- С мамой твоей все будет в порядке, - твердо произнес Аркаша. – А твоя задача – учиться, чтобы ее порадовать, так?

- Так… - прошептала Гита. – Спасибо…

Гулять после такого больше не получилось, поэтому все понимающий Нудельман проводил девушку до ее общежития, а сам поспешил в городской комитет комсомола. Добравшись до общежития, Гита получила из рук вахтерши телеграмму от Ривки. Старшая сестра отлично знала свою младшую, потому сразу же дала телеграмму, останавливая ту от необдуманных действий. Циля, как оказалось, поступила точно также.

«Мэйделе! Не надо срываться с места, с нами все хорошо! Мама, Папа, Йося», - было написано на бланке. Гита плакала и гладила бланк «Молнии», с благодарностью думая о той, что была дороже всего на свете. Потянулись дни практики – и сестринской, и более серьезной. Девушку звали и в операционную, делясь премудростями операционной сестры, что ей очень нравилось, но сводки Совинформбюро заставляли только сжиматься и отчаянно бояться за Маму. «Оставили… оставили… оставили…» - каждый день звучало из черных репродукторов. В середине июля Гиту вызвали в городской комитет Красного Креста. Причем вызов был таким, что девушку выдернули чуть ли не с операции, по крайней мере, Гита была уже помыта и готова, но…

- Пельцер! Срочно в горком Красного Креста! – выкрикнул помощник начальника больницы. Ответ на такое мог быть только один.

- Уже бегу, - сообщила девушка, сбросив хирургический халат, чтобы отправиться на выход в своем платье. Она недоумевала, зачем ее вызвали, но справедливо предполагала, что там скажут.

Как оказалось, кроме нее, вызвали еще двоих девчонок с ее третьего курса. К молодым людям вышел представительный мужчина в военной форме, внимательно осмотревший трех девчонок, стоявших рядышком. Заметно было, что мужчине и самому не хочется делать, то, что он собирался, но ничего не поделаешь – приказ.

- Я майор Вильчинский, - представился военный. – Начальник санитарного поезда, в котором вам предстоит служить.

- А как же практика? – заикнулась Наташа, вечно куда-то спешившая девушка, а вот Гита сохраняла молчание, помня Мамины уроки. Их все равно не спрашивают, а ставят в известность.

- Будет у вас практика на всю войну… - тяжело вздохнул майор Вильчинский. – Поезд формируется в Ленинграде, потому послезавтра вы отправляетесь туда. Неявка приравнивается к дезертирству, это понятно?

- Понятно, - вздохнула Гита, сердце которой рвалось на части от этой новости. Встреча с Мамой опять откладывалась. – А завтра нам что делать?

- Закроете практику, и соберете вещи, - мужчина не брал бы этих девчонок, но приказ подписал чуть ли не Мехлис, а потому ни девочек, ни его самого никто не спрашивал.

«Здравствуй, милая Мамочка! Кажется, наша встреча откладывается, меня направляют в санитарный поезд. Но я верю, что наши быстро прогонят врага, поэтому не отчаиваюсь. Береги себя, молю тебя! Я не знаю, как жить, если с тобой что-то случится!..» - полное тоски и отчаяния письмо вызвало слезы Цили, только вчера проводившей Йосю в армию. Изя был уже немолод, но сдаваться не собирался, потому его тоже взяли. Циля оставалась одна – ждать деток… Теперь вот младшую тоже забрали на войну. Ее мэйделе, не способную, казалось, даже дышать без своей Мамы. «Как она там будет?» - грустно подумала женщина, садясь писать письмо. А новости были неутешительны. Циля была абсолютно уверена в том, что город не сдадут, поэтому и не спешила убегать. Как она ошибалась, женщина узнала… И трех месяцев не прошло.

***

В Ленинграде на вокзале Гита сразу же увидела Ривку, примчавшуюся ее встретить. Так как санитарный поезд формировался на другой станции, то Гите просто выдали предписание, дав возможность, добираться самой. Зверем товарищ майор не был, а видя эти слезы… В общем, решив по-своему, мужчина откланялся, а Мэйделе осталась с Ривкой, сестры плакали и обнимались.

- Гита! Гита! Как ты, маленькая? Как ты, моя хорошая? – Ривка искренне беспокоилась за свою младшую.

- Я хорошо, - ответила ей Гита. – Только за маму очень страшно.

- Не бойся, малышка, - называя ее как в детстве, старшая сестра успокаивала девушку. – Наши прогонят врагов.

- А ты как? – поинтересовалась Мэйделе. – Как твой Мишка?

- Мишка на корабль поступил, - улыбнулась Ривка, крепко-крепко обнимая сестру. – Теперь будет защищать меня.

- Вы вместе? – обрадовалась Гита за свою сестренку. – Ой, как здорово! А нам дальше куда?

- Сейчас на трамвае проедем, а там и станция, - вздохнула старшая сестра, думая о том, что ее младшую война могла бы и поберечь. Ривка сама обращалась в военкомат, но ее не взяли, отправив обратно. – Ты такая счастливая, будешь воевать! - постаралась девушка поднять настроение младшей.

- Я согласна воевать, я и умереть согласна, только бы Мама жила, - прохныкала та, которую звали Мэйделе, несмотря на возраст.

- Тебе умирать нельзя! – категорично ответила Ривка, сделав строгое лицо. – Я тебе запрещаю!

- Хорошо, сестренка, - улыбнулась Гита, изо всех сил надеясь на то, что все будет хорошо.

Несмотря на то, что поезд был в процессе формирования, сестрам разрешили пару дней побыть вместе. Другие девчонки прикрыли самую младшую среди них, а Гита гуляла с Ривкой по Невскому проспекту, по мостам, разговаривая и строя планы о том, что будет, когда война закончится.

- Поведет тебя Мишка под хупу? – поинтересовалась улыбающаяся Гита.

- Сейчас еще слишком рано об этом говорить, Мйэделе, - покраснела Ривка, в сладких своих мечтах видевшая маму, берущую на руки внука или внучку.

- Жалко, - вздохнула девушка с удивительными зелеными глазами. – Хочешь пирожок? – задорно спросила она, увидев булочную на углу.

- Конечно! – важно кивнула старшая сестра, затем рассмеялась и… две веселившиеся девушки побежали к булочной.

Формирование санитарного поезда заканчивалось, истекало и их время. Все чаще Ривка и Гита замирали в объятиях друг друга, будто что-то предчувствуя. Все чаще лились слезы, но девушки обещали писать, писать, что бы ни случилось, поэтому на сердце было не так тяжело. Конечно, незадолго перед отправлением, обе пришли в синагогу, чтобы просить Всевышнего.

Состав отправлялся рано утром, его уже ждали подо Псковом, еще вчера Гита вместе со всеми принесла присягу, поклявшись быть честной, храброй, дисциплинированной… девушка себя снова ощущала частью целого, чего-то очень большого, отчего на душе становилось спокойнее. Обнявшись в последний раз, сестры нехотя расцепились, а Гита еще долго смотрела в лицо Ривки. Медленно отступая назад, оступаясь и чуть не падая, потом с подножки вагона. Руки тянулись еще раз почувствовать… Ривка плакала, провожая сестру в неизвестность, плакала и Мэйделе. Поезд двинулся в неизвестность. Ривка шла рядом с вагоном, потом бежала и только возле стрелок отстала. Так она и осталась в памяти Гиты – поднятая рука и сползший платок старшей сестры…

Состав быстро набирал ход, девушку затащили внутрь, проводя по вагонам, чтобы представить хирургам. Отныне ее место было в операционной. Как и обещал товарищ майор – практика теперь длилась до конца войны. Пожилой хирург, украшенный бородкой, внимательно посмотрел на девушку с покрасневшими глазами. Он все, конечно же, понимал, но времени совершенно не было – война.

- Меня зовут Вадим Савич, - представился хирург. – Рассказывайте, что умеете.

- Да, доктор, - кивнула Гита. – Я Мэйделе, ой, то есть Гита Пельцер, у меня клиническая сестринская практика, ассистировала на несложных операциях, выполняла функции операционной сестры.

- Очень хорошо! – обрадовался мужчина, это была та самая девушка, о которой ему рассказывали. – Тогда вы прикрепляетесь к операционной, будем учиться, - улыбнулся он. – Письма примут на станциях, хоть на каждой пишите, так будет легче.

- Спасибо, Вадим Савич, спасибо! – заулыбалась эта необыкновенная девушка, которую на идише все звали «девочкой».

За окнами поезда тянулась серая хмарь, время от времени демонстрируя дороги, забитые беженцами, солдатами, а поезд быстро шел к Пскову. Там ждали первые раненные, «ранбольные», как их называли в это непростое время. Гита смотрела в окно, а губы ее шевелились, проговаривая: «…ветацилэну мимилхама умимацор умишэви умибиза…», в сердце девушки горела надежда.

«Здравствуй, милая Мамочка! Вот и расстались мы с Ривкой, как надолго, я даже и не знаю… Поезд идет на запад, мне совсем не страшно, хотя, наверное, должно быть. Очень скучаю по вас всем… По нашему дому и дворику, но сейчас война и нужно делать не то, что хочется… Береги себя, Мамочка! И Йося пусть бережет тебя и Папу. Люблю вас всех, ваша Мэйделе».

Несмотря на то, что говорили о Пскове, поезд пошел не совсем туда, будучи, видимо, переправленным. Там, где остановился эшелон, слышались взрывы, из окон были видны множество раненных, отчего Гита уже рванулась к дверям, чтобы помочь людям, которым нужна помощь, но рык Вадим Савича остановил девушку:

- Куда! Быстро мыться, сейчас будет работа! – мужчина явно не шутил, потому Гита кивнула.

- Да, доктор, - девушка начала быстро мыть руки. Хирург не ошибался никогда, поэтому девушка даже не задумалась.

- Нина! Нина! Носилки! – слышалось с улицы.

- Быстрее! Быстрее! Зениткам усиление! – другой голос прозвучал совсем близко, а совсем неподалеку что-то ритмично забухало, но Мэйделе не обращала на это внимания.

Пошли раненные, нужно было быстро отсортировать на три группы – которых надо резать немедленно, которые еще могут подождать и… которых поздно. Хирург командным голосом загнал девушку в операционную, а помогали перекладывать совсем другие люди. Анестезия была, свет работал, потому все зависело только от врача. За окном вставали взрывы, а поезд загружался, чтобы отправиться в путь – в тыл. Руки Мэйделе иногда дрожали, все же было очень страшно, но девушка держалась. Ранбольной шел за ранбольным, даже когда поезд двинулся, они все не заканчивались, а сил было все меньше и меньше. Хирург был всего один, хотя полагалось двое, но пока не было.

- Да, - слабо улыбнулся мужчина, - надо тебя учить, один я не сдюжу.

- Я готова, - кивнула Гита, протирая лоб врачу.

- Действительно мэйделе, - чему-то усмехнулся Вадим Савич. – Так, здесь мы закончили, теперь быстро кушаем, перекуриваем и снова работать.

- Я сейчас принесу, - девушка и сама едва двигалась от усталости, но очень хорошо понимала, что больше некому, а Вадим Савич устало сел на табурет, вглядываясь в тьму в окне за забытой девчонкой открытой дверью.

Глава 7

«Здравствуй, милая Мамочка! Говорят, под Одессой тяжелые бои, я так за тебя боюсь, просто иногда даже спать не могу, а спать надо, потому что Вадим Савич ругаться будет. Он какой-то очень теплый, даже когда ругается. Мне так страшно за тебя, Мамочка! Так бы сорвалась и птицей полетела к тебе… Мама, Мамочка! Давно не было от тебя письма, как ты там, как там Папочка? Пишет ли Йося? Я очень-очень люблю вас всех. Ваша Мэйделе», - снова слезы капали на тетрадный листок, исписанный буквами древнего алфавита, а сложившийся в треугольник листок готовился преодолеть расстояние… Огромное расстояние.

Ночью Гите снилась Мама, такой, какой она была в последний раз. Обнимая Мамочку, Гита не хотела верить в плохое. Ни за что и никогда! Ведь это же Мама! А сводки приносили неутешительные вести – о боях, об оставленных городах и селах. Да и Ленинград оказался в окружении, тревожа сердце девушки, не находившей себе места. Она писала письма, одно за другим, уже и не надеясь на ответ, но просто не могла не писать. Семнадцатого октября, услышав сводку, Гита разрыдалась так, что успокоить девушку не могли очень долго.

- Что случилось, Мэйделе? – Вадим Савич довольно быстро начал звать Гиту просто девочкой. – Что с тобой?

- Одессу оставили… - сквозь слезы выдавила девушка. – Там Мама! Мама! Как же она?

- Ох ты ж маленькая… - все понял пожилой хирург, обнимая этого потерянного воробышка, Гита сейчас казалась совсем какой-то маленькой. – Все будет хорошо, держи себя в руках. Обязательно будет!

- Я… ве… верю, - Мэйделе дрожала всем телом, представляя, в какой опасности сейчас ее Мама. Гиту напоили успокоительным, укладывая в постель.

- Совсем ребенок еще, - вздохнула старшая медсестра поезда. – Все война проклятая…

- Для нее мама – это и есть весь мир, - тяжело вздохнул хирург. – Надо сделать так, чтобы у девочки оставалась надежда, а то погибнет. Пойду с комиссаром поговорю.

- Малышка… действительно мэйделе… - погладила спящую девушку старшая медсестра. – Спи, маленькая, пусть беды тебя обойдут.

«Здравствуй, милая Мамочка! Я знаю, что Одесса покинута нашими, но надеюсь, что ты успела убежать и находишься в безопасности. Ривка не отвечает на письма, но Ленинград в кольце, поэтому я даже не знаю, получает ли она мои письма. Мне просто нужно писать, и я буду писать вам… Недавно получила письмо от Йоси, он жив, а это самое главное! Это очень важно – оставаться живым, Мамочка! Я на все согласна, лишь бы ты была жива! Мамочка…» - и снова слезы… Из-за слез письмо пришлось переписывать, потому что чернила поплыли, размывая слова. Девушка тиха плакала, шепча молитву, моя Всевышнего защитить и спасти Мамочку. Гита была готова умереть, раз так нужно, но лишь бы Мама была жива. Если бы не комиссар, да Вадим Савич, кто знает, что стало бы с Мэйделе…

- А идише маме, ой вэй, ви битер вэн зи фелт, - тихо выводил тонкий голосок Мэйделе, и у слышавших это, слезы сами выступали на глазах. Даже у тех, кто не понимал идиш. Девушка вкладывала всю свою душу в эту песню, потому и слушать спокойно было трудно.

- Как ты, Мэйделе? – комиссар присел рядом с девушкой, погладив ее по белому чепцу. – Держишься?

- Держусь, товарищ комиссар, - всхлипнула Гита. Задушевные разговоры помогали, взявшая ее под крыло старшая медсестра, старавшаяся почаще обнимать девушку, которая без своей Мамы, похоже, жить просто не умела.

- Вот и умница… - из Одессы новости были, комиссар сумел выяснить, но рассказывать то, что узнал этой девочке он так и не решился. Ленинград голодал, а они мотались с фронта в тыл… Оперируя зачастую при свечах из-за нехватки топлива, а то и при коптилках, Вадим Савич и эта пигалица, ассистировавшая ему, спасали жизни.

Когда было совсем плохо, Вадим Савич помогал Мэйделе, когда лаской, а когда и окриком, и это работало. В ноябре хирург отлучился от разгружавшегося в тылу поезда, утащив за собой и мэйделе. С помощью патрулей выяснив, где находится синагога, каким-то чудом обнаружившаяся в этом городе, мужчина почти потащил девушку за собой. Войдя в здание, Вадим Савич уже потянулся к шапке, но Гита его остановила:

- Мужчинам нельзя с непокрытой головой, - тихо произнесла девушка, а к ним уже целеустремленно двигался, видимо, местный ребе.

- Чем я могу вам помочь? – поинтересовался ребе, внимательно оглядывая военных своих гостей.

- Понимаете, товарищ, у нашей Мэйделе, сестра в Ленинграде, а мама осталась в Одессе, - попытался объяснить Вадим Савич, но раввин, услышав, как он назвал Гиту, сам все понял, заговорив с девушкой на идише.

- Пойдемте, - пригласил хирурга ребе. – Я напою вас чаем, а ваша Мэйделе поговорит со Всевышним, ей это действительно надо.

На скамейке, сжимая в руках сидур, сидела а идише мэйделе, разговаривая с Ним. Готовая на любую цену, лишь бы Мама была жива. Раввин расспрашивал хирурга, поражаясь этой девочке. Он вручил мужчине Тору, отметив места, которые помогут в той или иной ситуации. Этот поход, пожалуй, очень помог Гите взять себя в руки. Она по-прежнему страшно боялась за Маму, но уже вполне держала себя в руках. А война не ждала, война катилась дальше, испытывая ту, кого называли просто «девочкой». Страшная война…

***

«Здравствуй, милая Мамочка! Кажется, я начинаю привыкать к войне. Уже не вздрагиваю от близких разрывов, тарахтение зениток совсем не беспокоит. Человек ко всему привыкает, вот только к тому, что не могу к тебе прикоснуться, мне не привыкнуть. Я только надеюсь, что ты жива, что жива Ривка, Йося и наш добрый Папочка…» - сложив треугольники писем, на что-то еще надеющаяся Гита передала письма ожидавшему почтальону, резко поднявшись.

Нужно было проверить инструментарий, подготовить все к операциям, которые начнутся, как только двинется эшелон, потому что нужен свет, а пока в поезд грузят ранбольных, можно было прочитать молитву и вглядеться в глаза Мамы, Папы, Йоси и Ривки. Фотографии стояли на столике, улыбающиеся лица на них дарили надежду, как и короткое пожелание от Мамы. Вздохнув, Мэйделе сложила фотографии, укладывая их в нагрудный карман – к сердцу. В следующее мгновение паровоз дал гудок, вагоны дернулись…

- Вадим Савич, мне с вами на обход или готовить операционную? – поинтересовалась девушка, протягивая докурившему доктору халат.

- Лучше иди готовь, - улыбнулся доктор, - судя по всему, работы у нас будет много.

- Хорошо, - улыбнулась Гита, - я тогда все подготовлю, - только каблучки простучали по ступенькам.

- Мэйделе… - вздохнул хирург, пока не решивший отдать девушке конверт с официальным уведомлением. Что написано внутри серого конверта, хирург себе вполне представлял.

В эту зимнюю ночь, после долгих операций, Гите приснилась Мама. Женщина стояла среди каких-то руин, с жалостью глядя на девушку, ощущавшую себя сейчас совсем маленькой. Гита рванулась к Маме, но что-то не пускало ее к самому близкому человеку, что-то не давало почувствовать тепло ее рук, что-то было будто мягкой пленкой между ними.

- Не дождалась я тебя, Мэйделе, - проговорила Мама, будто прощаясь.

- Нет! Мамочка! Нет! Мы встретимся! Мама! – закричала Гита, рванувшись через эту пленку к самому родному человеку на свете.

- Обещай мне, Мэйделе, поклянись прямо здесь – ты будешь жить! – строго произнесла Мама.

- Я клянусь! Мама! Что угодно, только не уходи! – надрываясь, кричала Гита, а Мама растворялась в серой хмари.

Старшую медсестру подняли ранбольные, сказав, что Мэйделе страшно кричит, так страшно, что подойти страшно. Еще толком не проснувшись, женщина подхватилась, побежав к сестринскому купе, откуда доносилось…. Страшный крик, в котором не было ничего человеческого. Полный отчаяния крик… На полке громко, срывая голос кричала их Гита, их Мэйделе…

- Мама! Нет! Мамочка! – от этого крика волосы на голове вставали дыбом.

- Тише, маленькая, тише, это сон, этого нет! – пыталась растормошить кричащую девушку старшая медсестра. – Это сон, всего лишь сон!

- Это сон? Мама не ушла? – проснувшаяся Гита смотрела так жалобно, что женщина принялась изо всех сил убеждать девушку в том, что это всего лишь сон.

- Это сон, с твоей мамой все хорошо, - даже, если девочка почувствовала миг гибели родного человека, ей это нельзя было давать осознать, старшая медсестра осознавала это очень хорошо. – Это от усталости, так бывает, малышка!

- От усталости… - успокоилась сорвавшая голос Гита. – Я плохая девочка, всех перебудила?

- Ты хорошая девочка, - женщина гладила девушку, стараясь не заплакать сама. Слезы просто сами поднимались откуда-то из самых глубин души. – Ты наша Мэйделе.

Впереди были годы войны, но эта ночь что-то сломала в Гите, улыбка теперь редко появлялась на ее лице, но Вадим Савич не унывал, подкладывая девушке Тору, в первый раз сильно удивив этим Гиту. Но девушка послушно вчиталась в открытую главу, принимая написанное, и ей становилось легче, просто как-то спокойнее на душе. Поэтому Мэйделе брала себя в руки и продолжала работать – держа крючки, подавая инструмент, изучая нелегкую науку хирургии.

Мама приходила в сны такой, какой она была, когда выхаживала Гиту – веселая, радостная, строгая и каждый такой сон возвращал улыбку на лицо Мэйделе. А поезд шел вперед – на фронт, с фронта, полный солдат, полный ранбольных, сливавшихся в сплошной ряд операций, ампутаций, судорожных попыток спасти, спасти хоть кого-нибудь. И они спасали каждый день…

Извещение Вадим Савич подложил Гите месяца через три, предупредив старшую сестру, но истерики не было. «Ваш отец, Израиль Моисеевич пельцер, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество был… убит» - только слезы лились по щекам, взгляд глаз был направлен в стену, а в расслабленной руке обнаружилась «похоронка», как называли эти извещения. Это было страшно – Папочки больше нет… Доброго доктора, родного, любимого Папочки больше никогда не будет… осознать это оказалось почти не по силам а идише мэйделе.

***

«Здравствуй, милая Мамочка! Я так боюсь, что тот сон был правдой и тебя больше нет… Даже думать о таком страшно, невозможно представить, поэтому я поверю тете Наташе, что это все сон. Наши уже погнали немца от Москвы, может быть, смогут прогнать и от Ленинграда. Девчонки в окружном госпитале говорили, что там очень тяжело. Очень боюсь за Ривку…», - сложив треугольники, поседевшая девушка отдала ожидающему почтальону, с улыбкой поблагодарив его.

Довольно быстро сообразив, что проклятых фашистов красный крест – что-то вроде прицела, демаскирующие символы начали занавешивать и закрашивать – так было больше шансов выжить. Вагон-то сгорал минут за мять, много – семь, не оставляя никаких шансов лежачим больным. Летом сорок второго года случилось что-то на юге, куда перевели санитарный поезд – было тепло, даже жарко, но всем пришлось быстро перекрашивать вагоны, чтобы хоть как-то спрятаться. Усталость давно уже была постоянным спутником, Гита даже внимания на нее не обращала.

- Принимаем ранбольных, Мэйделе, внимание – много обожженных, - строгий голос тети Наташи, старшей медсестры, вырвал девушку из дремы. Встрепенувшись, Гита кивнула, поднимая сумку с противоожоговым набором.

- Вадим Савич отдыхает, - пояснила свои действия девушка. – Я сама займусь сортировкой, посмотрим, кого можно взять первым, а кому…

- Эх, Мэйделе, за что это тебе… - вздохнула женщина в возрасте, смахнув слезу. – Хорошо, я согласна.

- Все хорошо, - задавив внутри себя страх за Мамочку, Гита держала себя в железных тисках воли. Она «почти хирург», как шутил Вадим Савич, и от нее зависят жизни. А эти жизни – чьи-то отцы, братья, сыновья, поэтому Мэйделе держалась.

Началась обычная работа, ранбольных надо было отсортировать – те, кому нужно помочь немедленно, для кого поздно и кто может подождать. Бросая лишь один взгляд, опытная медсестра работала, быстро пройдя полторы сотни лежащих «мальчиков», некоторые из которых ей годились в отцы. Оказав всем, кому смогла, немедленную помощь, она возвращалась обратно, готовясь принимать.

Уже поздно ночью Гите отчего-то захотелось пройтись по вагонам перед сном, наверное, девушка просто перепроверяла себя. Она шла, улыбаясь, не забывая сказать что-то ободряющее, когда стон пригвоздил Мэйделе к месту. Присев на корточки, девушка вгляделась в лицо мечущегося в лихорадке совсем молодого солдата и тихо всхлипнула. Перед ней лежал умирающий Йося. Ранение было очень тяжелым, поэтому девушка считала, что спасти Йосю нельзя, но она побежала, побежала в вагон, где спал хирург, падая на колени перед ее кроватью.

- Вадим Савич, Вадим Савич, там Йося! Спасите! – почти закричала Гита, разбудив хирурга. Мужчина мгновенно построжел, поднялся, приводя себя в порядок.

- Показывай, Мэйделе, - коротко приказал хирург.

Не прошло и полчаса, как Йося оказался на столе. Работал хирург, работала и мгновенно успокоившаяся Гита, держа себя в руках изо всех сил. Хирургу было понятно, что шансов спасти очень мало, но он работал, чтобы спасти, возможно, единственного оставшегося в живых близкого этой девочки. Этой а идише мэйделе.

Глава 8

«Здравствуй, милая Мамочка! Вадим Савич спас Йосю! Это настоящее чудо! Йося будет жить и даже ходить. Братик хочет отомстить за нашего Папочку, и я не могу ему ничего сказать, но так страшно за него, Мамочка! О Ривке совсем нет вестей, но я все равно надеюсь, как надеюсь, что увижу тебя, когда война закончится…» - погладив кончиками пальцев тетрадный листок, Мэйделе сложила треугольник, отдавая его совсем юной санитарке, прибившейся к поезду.

Совсем маленькая Лера знала только, что маму убили, а сестренку… судя по тому, что Гита видела – прямо на глазах этой совсем седой девочки лет пятнадцати на вид, как только выжила, не понятно. Мэйделе дарила свое тепло этой малышке, рассказывая ей о том, что все будет хорошо, что мама живет в сердце, показывала фотографию и долго рассказывала о своей маме. Иногда они плакали вдвоем, но именно в этой девочке Гита нашла свою отдушину – заботясь о ком-то, она забывала свою боль.

Брат был передан в госпиталь на пятые сутки, когда стало ясно, что все будет хорошо. Йося смотрел на Мэйделе, благодаря сестру и спасшего его хирурга. Поседевшая Мэйделе… девочка, которая даже дышать не умела без Мамы. Йося не смог сказать Гите то, что узнал еще на фронте – евреев в Одессе убили почти всех. Была, конечно, надежда, на то, что мама выжила, но очень маленькая.

- Какая ты стала… - слабо улыбнулся Йося, прикасаясь слабой рукой к своей младшей сестренке. – Держись, Мэйделе, держись…

- Выживи, братик! – казалось, самой душой своей молила Гита. – Пожалуйста…

- Все будет хорошо… - они не говорили о том, как им друг друга не хватает, это было само собой разумеющимся.

- Пожалуйста, сохраните парня, – попросил Вадим Савич, не поленившийся сходить в госпиталь, куда отправили Йосю.

Йося писал письма сестре, каждому из которых Гита радовалась, как ребенок. Это были самые теплые полгода за всю войну. А поезд шел дальше, собирая раненных солдатиков… На исходе четвертого года, Вадим Савич уже доверял отчаянно трусившей поначалу Мэйделе вести несложные операции. И приходила уверенность в своих силах. Прорванное кольцо Блокады подарило надежду, но письма от Ривки все не было. Гита умела ждать – война научила ждать и надеяться. На какой-то маленькой станции солдаты на руках переносили в поезд… детей. Многие не могли двигаться сами, худые, совсем измученные, дети, выглядевшие малышами, вызывали слезы на глазах медсестер. Все, весь персонал бросился помогать, устраивать, мыть, согревать…

- Девочки! – тетя Наташа была строга, как никогда до этого. – Детей кормить часто, но понемногу, никакого жирного! Убьете малышей!

- Хорошо, - кивнула Мэйделе, согласовывая диету, кормя за раз пятерых-шестерых, сжав зубы, чтобы не заплакать от вида маленьких старичков. Девушка рассказывала им сказки, добротой и лаской становясь кем-то больше, чем простая медсестра.

- Вы как Ривка Израильевна… - тихо произнесла одна девочка и удивленная Гита присела рядом с кроватью истощенной малышки.

- Ты не знаешь, что с ней случилось? – поинтересовалась девушка, отчаянно надеясь услышать хоть что-нибудь.

- Она была нам мамой… - всхлипнула девочка. – Отдавала нам свой хлеб, согревала, рассказывала сказки и еще говорила о своей сестренке… Только нас забрали, а она осталась там.

Это была хорошая новость – совсем недавно Ривка была жива! Значит… Значит все будет хорошо?

Красная Армия шла вперед, освобождая города и села. Наступила весна сорок четвертого года, весна, дарившая столько надежд, но чуть не убившая Мэйделе. Только Вадим Савич и тетя Наташа спасли девочку. Когда была полностью снята Блокада, Гита отчаянно ждала письма от Ривки, но так и не дождалась. Что это значит, она уже понимала, и тогда ее спасли в первый раз.

- Она может быть больна, или в эвакуации, нельзя отчаиваться! – жестко говорила с потерянной девочкой старшая медсестра. – Раскисла мне тут!

- Мэйделе, потом поплачешь, иди осмотри третий вагон! – ее загружали работой, чтобы прогнать мысли, а при этом комиссар поезда рассылал запросы в поисках Ривки Пельцер. Пока что никакого ответа не было, и это было очень грустно.

- Вадим Савич, а когда… - Мэйделе и сама не могла сформулировать, что хотела сказать, но вот мужчина вполне понял ее, изучив за прошедшие годы войны.

- Вот закончится война, дочка, - грустно проговорил старый хирург. – Пройдет несколько месяцев, и все вернутся домой… Тогда и будет, а до тех пор нельзя терять надежду.

- Я не буду терять, - пообещала та, которую звали «девочкой» вне зависимости от возраста.

Освободили Одессу… Мэйделе была такой счастливой, надеясь получить письмо, но письма все не было, а во сне приходила Мама, успокаивая и поддерживая девушку. Поэтому только надежда жила в сердце Гиты. Только надежда хранила ее, когда бомбы падали, кажется, совсем рядом с поездом, когда стервятники заходили на беззащитный поезд, потому что убило зенитчиков…

- Куда! Куда ты, Мэйделе?! – кричали вслед бегущей по вагонам Мэйделе. Но она не слушала и не отвечала, почти выпав из вагона. Девушка в белом халате почти переползла на платформу, где стоял чудом уцелевший зенитный пулемет, и встала за него, стремясь отогнать, прикрыть, если надо – собой. Снова ожившая зенитка стала сюрпризом для пикирующего самолета, хотя попала Гита не иначе, чем по случайности. Шепчущая молитву девушка стреляла, хоть пулеметы, казалось, хотят вырвать гашетки из рук, но потеряв один самолет, враги ушли. А Мэйделе опустилась на колени и расплакалась. Так ее и нашли ходячие ранбольные, сумевшие переползти на платформу. Поседевшую девушку в поезде любили…

- Это было совершенно безрассудно, маленькая, - ласково выговаривал Вадим Савич Гите, что никак не могла успокоиться. Девушке, что закрыла их всех, кажется, собой…

Именно Вадим Савич, вместе с комиссаром, описал поступок Гиты в документах, как настоящий подвиг. Подвигом это и было по мнению солдат и офицеров, которых спасла… По крайней мере, раненные верили в то, что их спасла именно она. Гита сама не знала, что в поезде везли целого генерала, для нее все ранбольные были прежде всего людьми, а на погоны она и не смотрела. Но поезд шел в Москву, по приказу как бы не самого… Многим раненным это известие пришлось по вкусу, а успокоенная Гита просто спала в своем сестринском купе, и видела во сне Маму, обнимавшую ее своими ласковыми руками и рассказывавшую, как она гордится своей мэйделе.

***

«Здравствуй, милая Мамочка! Представляешь, меня наградили орденом! А я же ничего не сделала… А потом со мной встретился сам Мехлис, он сказал, что я молодец и мы еще поговорим после войны. Я так мечтаю о том, что будет после войны… Мы снова соберемся в нашем доме за столом, как тогда, зимой, ты помнишь, Мамочка? Только Папочки уже не будет, зато будет Ривка и Йося, и ты, Мамочка! Я верю! Верю…», - слезы катились по щекам поседевшей, с волосами, будто посыпанными пеплом, Мэйделе. Только эта вера и хранила ее… Треугольник письма отправился в свое путешествие, как думала Гита, хотя, получив ответ из Одессы, Вадим Савич приказал ни в коем случае не говорить об этом их Мэйделе.

Пропитанные любовью письма переправлялись брату девушки, уже знавшему, что мамы не будет. Но, как и Вадим Савич, он не мог рассказать об этом сестре, подозревая, что новость ее просто убьет. Не отвечала на письма и Ривка, но надежда не покидала сердце Мэйделе, надежда, что держала ее, не давая сломаться.

Красная Армия уже подходила к границам Германии, когда поезд опять заполнился детьми, на этот раз это были не изголодавшиеся дети Блокады, в этот раз все было намного страшнее – в одинаковых полосатых робах, едва державшиеся на ногах, с ужасом смотревшие на людей дети… Юные заключенные концлагеря тянулись к Мэйделе, будто чувствуя что-то свое, родное и девушка была для каждого из них. Многие понимали идиш, а Гита, совершенно не думая о последствиях, читала им Тору, рассказывала, что все позади, и впереди будет только хорошее. Мэйделе плакала в подушку по ночам, когда ее в приказном порядке отправляли спать. На не самый долгий срок она стала мамой для этих детей. И видя, как девушка заботится, уговаривает, но и жестка, если надо, Вадим Савич преклонялся перед, как она знал, погибшей от рук гитлеровцев женщиной, которая смогла научить свою дочь. Без которой эта самая мэйделе просто не умела жить…

Малыши, которых мучили, из которых выкачивали кровь, тянущиеся тонкими ручонками к девушке… Видевшие свою Мэйделе очень разной за годы войны, медсестры и санитарки сейчас смотрели на Мать. Когда поезд прибыл на Родину, Гита лично устроила каждого ребенка, каждому сказала что-то теплое, доброе и потихоньку оттаивающие дети улыбались Мэйделе…. А поезд шел дальше. Дети сделали даже больше, чем Вадим Савич и тетя Наташа – они писали письма, обращаясь к своей… маме. К той, кто согрел их сразу после. И Мэйделе начала чаще улыбаться.

«Здравствуй, милая Мамочка! Вчера получила письмо от Леи, вспоминаю ее, такая милая девочка, у нее фашисты убили сестру, такая потерянная была, прислала мне свой рисунок, на котором нет серых бараков, а светит солнышко. Проклятая война отняла у малышей мам и пап… Когда закончится война, я соберу всех своих детей, и привезу в наш дом. Ты увидишь их, ведь у них никого не осталось, но мы же будем для них? Мама, Мамочка! Как же я хочу увидеть тебя, обнять, Мамочка…» - и очередной треугольник письма отправился в свой путь.

Это извещение Вадим Савич перехватить не успел, отреагировав только на отчаянный плач Мэйделе, кинувшись к девушке. На вагонном столике лежало напечатанное на серой бумаге извещение, говорившее о том, что Йоси больше нет. Братик погиб, и принять это было очень, очень сложно. Гита плакала, проклиная войну. Вадим Савич вспоминал, как она прибежала к нему, и будто бы что-то помогало хирургу во время операции. А теперь его больше нет, не нашли и сестру в Ленинграде среди живых… Получалось, что их Мэйделе осталась совершенно одна, но нельзя было даже намеком дать ей это понять. Пусть это было неправильно, но успокаивающая Гиту тетя Наташа говорила об ошибках на фронте, о том, что надо надеяться… И Гита надеялась…

Вадим Савич как-то организовал экзамены для Мэйделе, когда поезд в очередной раз прибыл в Москву. Он так и не признался, как ему это удалось, но комиссия, собранная из повоевавших и выживших мужчин, внимательно слушала седую девушку с орденом «Красной Звезды» на груди. Задавая вопросы, профессора понимали, что эта девчонка уже оперировала даже против правил, потому что выстоять сутками за столом было не в человеческих силах.

- Гита Израиловна Пельцер, - торжественно начал ректор, потерявший в ополчении ногу. – Мы считаем, что вы вполне подготовлены для практики.

- Спасибо… - почти прошептала ошарашенная девушка, получая диплом врача. Теперь она могла оперировать, не боясь, что за это накажут Вадима Савича.

Гита, разумеется, сразу же написала об этом Маме. Строчка за строчкой буквы древнего алфавита ложились на бумагу. Вместе с дипломом военного времени девушка получила и погоны младшего лейтенанта, как имеющая высшее образование. А в поезде был праздник, организованный Вадимом Савичевым, для которого каждая из этих девчонок была дочерью. Своя семья мужчина погибла в Ленинграде, и он это знал, но держал себя, держал зубами, не позволяя сломаться. Пожалуй, именно Гита и помогла ему не сломаться, потому что, даря надежду ей, он обнадеживался и сам.

А поезд все шел – с фронта в тыл, из тыла на фронт. Вот уже и логово видно на горизонте. Гита вполне уверенно уже оперировала, научив Леру стоять у стола. И десятки раненных солдат благодарили свою Мэйделе, спасавшую жизни девочку. Неожиданно к ордену добавилась и медаль «За Отвагу», заставив улыбаться врача санитарного поезда. Затянувшаяся на четыре года практика принесла и диплом, потому что учиться девушка не отказывалась никогда.

Все также молчала Ривка, молчала и Мамочка, но теперь Гита знала – если бы они… то письма бы возвращались с пометкой, а так как этого не было, то надежда оставалась. Мэйделе не знала, что ее защитила тетя Наташа и Вадим Савич. Сильно постаревший, он нашел себя в заботе об этой девочке, иногда выглядевшей такой потерянной. Гита, разумеется, умела быть жесткой, суровой, зачастую решая, кого спасти получится, а для кого поздно. Но потерявшая всех, как она думала, мужчин в семье, Мэйделе старалась спасти даже, казалось, безнадежных. И они были благодарны девушке, забывшей, что когда-то она была нелюбимой и ненужной. Гита была нужна каждому этому солдату, а уж любили Мэйделе, как никого на свете, ведь она спасала жизни. Каждый день и каждую ночь.

Прошел апрель, все меньше было налетов, все реже бомбы падали рядом с вагонами, все реже сердце замирало во время операции. Гита стала офицером, хирургом, в душе оставаясь все той же Мэйделе, все той же девочкой, не умеющей жить без Мамы. Но девушка верила, всей своей душой верила, что, когда прогремит последний взрыв и она вернется домой, там, у самой двери их дома, девушку будет ждать самая родная, самая святая на свете женщина – Мама. Именно эта вера, да молитва, помогали жить, не отчаиваться, не баяться, даже когда вагон раскачивался от воздушной волны близких разрывов. Жить и спасать, чтобы где-то далеко не плакала такая же девочка… Чтобы было кому прийти домой. Чтобы ему улыбнулись, как после войны придет и Гита, как, она верила, ей улыбнется Мама. Всей душой, всем сердцем верила а идише мэйделе.

Глава 9

Победу поезд встретил в пути, поэтому о том, что война закончилась, Мэйделе узнала только на станции. Казалось, вся станция заполнена танцующими, веселящимися людьми, и такое счастье было написано на лицах, что, даже не зная, что произошло, заплакали медсестры. Слышались выстрелы, звуки гармошки, песни… Совершенно не понимая, что происходит, Мэйделе в накинутом на плечи халате вышла на подножку вагона, озирая происходящее, после чего хмыкнула, спускаясь в это людское море, сразу же подхватившее ее.

- Победа! Победа! – услышала девушка. Какой-то солдат подскочил к ничего не понимающей Гите, обнял ее и поцеловал от души. – Победа, сестренка! Победа!

- Как победа? – не поняла ошарашенная Гита. – Где?

- Мы победили! – какой-то абсолютно счастливый офицер стрелял в небо и плакал от счастья. – Совсем победили! Нет больше этой гадины!

- Победа… - прошептала девушка, опускаясь на ступеньку вагона. Хотелось плакать, просто рыдать и выплакать всю эту войну…

«Здравствуй, милая Мамочка! Сколько раз я представляла себе этот момент, и все не могла представить. Мы победили, Мамочка! Мы, все мы победили, уничтожив проклятую гадину, топтавшую нашу землю, убившую Папочку и Йосю! Совсем скоро мы увидимся, Мамочка! Дождись меня, молю тебя!» - на тетрадный листок капали слезы счастья. Мэйделе все не могла поверить, а поезд вез, она верила, последних раненных в мир. Не было ни фронта, ни тыла, с голубого весеннего неба сияло солнышко, как на рисунке Леи.

Мэйделе предвкушала тот миг, когда ступит на родную улицу, и сможет, наконец, прикоснуться к Мамочке. От Ривки по-прежнему не было никаких вестей, но Гита не хотела верить в то, что та погибла, не верила и надеялась увидеть ее… увидеть дома. Правда, быстро не получилось, но Гита не унывала – она ждала и дольше. Намного дольше ждала Мэйделе, целых четыре года войны. Страшной войны, унесший жизни близких… Папочка и Йося никогда больше не улыбнутся, никогда не обнимут, никогда…

В эти дни Мэйделе много плакала, отпуская войну и писала, писала детям и Маме. Она писала им, а в ответ – тишина, но почта могла просто не справляться, ведь так? Или детей могли же перевести куда-нибудь. Робко улыбающуюся Лею, совсем не умеющего самостоятельно кушать Давида, постоянно кашлявшую Сару… Надежда вела девушку, всей душой устремившуюся в родную Одессу. Вадим Савич так и не смог ей сказать, дав телефонограмму туда, куда стремилась Мэйделе, отправлявшаяся в отпуск. Ее не демобилизовали, хотя разговоры об этом ходили. Единственное, что мог сделать Вадим Савич, отпуска которому не дали, страшно переживавший от того, что его не будет рядом тогда, когда Мэйделе узнает – дать телефонограмму в Одессу с просьбой встретить, сопроводить и помочь, если… Старый хирург подозревал, что таких вестей девушка может не пережить. Но отпуск ему не дали, потому оставалось только ждать, сжав кулаки.

«Милая Мамочка! Еду к тебе! Еду!» - значилось в пропитанной счастьем телеграмме. Почтальонша принесла телеграмму школьной учительнице, как приносила до того все письма той, кого звали Мэйделе, несмотря на возраст. Женщина смотрела в бланк и горько плакала. Письма, пропитанные любовью девочки, не умевшей жить без Мамы… Ставшей врачом, офицером, но остававшейся все такой же Мэйделе, как и в далеких тридцатых годах. Даже посоветоваться было не с кем, почти всех унесли проклятые гитлеровцы с румынами… Решив, что сама встретит девушку, Вера Николаевна тяжело поднялась со стула.

А счастливая, предвкушавшая встречу Гита улыбалась солдатам, а те, при виде лейтенанта медицинской службы, очень молодой, но седой девчонки, охотно подсаживали ее в воинские эшелоны, даже там, где было запрещено, но, узнавая, что эта пигалица со стальным тяжелым взглядом – хирург, закрывали глаза даже начальники эшелонов.

- Как тебя зовут, дочка? – поинтересовался взявший в штабной вагон Гиту пожилой полковник.

- Мэйделе… Ой, Гита, - поправилась девушка, встретив понимающую улыбку.

- Ты хирург, - утвердительно произнес офицер, заметив, что Гита бережет руки. – Домой едешь?

- Да, в Одессу! – заулыбалась седая, много повидавшая девушка, в эту минуту ставшая сущим ребенком. – Там меня ждет Мама!

Услышав, какие эмоции товарищ лейтенант вложила в это слово, полковник только крякнул, сменив тему. Рассказывать этой спасшей не один десяток жизней девочке, что в Одессе евреев считай, что не осталось, офицер не посмел. Просто не хватило силы духа. А поезд шел на юг. Мелькали станции, разрушенные дома, сгоревшие амбры, разрытая взрывами земля. День за днем Гита пробиралась домой, живя именно этой верой в то, что там, у самого моря – Мама.

Шевелились губы девушки, вознося хвалу Всевышнему, а во сне приходила все грустнеющая Мама. Она будто хотела подготовить свою Мэйделе к тому, что та услышит и увидит, но Гита отказывалась верить. Девушка жила только этой надеждой, что было заметно и солдатам, и офицерам, осторожно старавшихся рассказать, что, возможно… Но Гита будто и не слышала. За окном уже показалась полоска моря, что значило – скоро…

- А потом что будешь делать, сестричка? – поинтересовался испещренный шрамами капитан, ласково приобнявший Гиту.

- Ну я же на службе! - деланно нахмурилась Мэйделе. – Постараюсь перевестись в Одессу, ну а если демобилизация, то буду работать рядом с Мамой и больше никогда, никуда не уезжать! – тихо всхлипнула прижатая к кителю офицера девушка.

- Если будет плохо, позвони или напиши, - попросил офицер, Гита ему понравилась. Он вырвал лист из блокнота, написав свои координаты, а девушка рассматривала фотографии, бережно хранившиеся всю войну…

- Вот это Папочка, - очень нежно, со слезами в голосе, проговорила Мэйделе. – Его война забрала первым – под Москвой. А брата – позже, уже в Польше… Ривка не отвечает совсем, она оставалась в Ленинграде, но письма не возвращаются, значит, может быть просто в эвакуации?

- Все возможно, сестренка, - капитан слышал очень разные истории, понимая, что если до сих пор не, то уже и вряд ли.

- А это моя Мама, - очень бережно, как святыню, держала в руках фотокарточку та, которую называли просто «девочка», вне зависимость от возраста. Офицер почувствовал, как сердце захолодело – он понял.

На Раздельной капитан выскочил из поезда, чтобы позвонить в Одессу. Дежурный энкаведе сначала не понимал, о чем его просят по телефону, но потом до него дошло и он уверил коллегу в том, что помогут всем, чем можно. Было ли это потому, что Мэйделе оказалась хирургом, врачом, или же какие-то другие причины сподвигли дежурного отреагировать именно так. Но многого сделать, конечно, не было возможно.

И вот, наконец, родной город. Разбитый снарядами вокзал, который сейчас отстраивался, знакомые с детства улочки, каштаны… Гита вбирала это глазами, отмечая, впрочем, следы войны – разбитые дома, сгоревшие здания, но и улыбки у людей на перроне. Выпрыгнув из поезда, Мэйделе двинулась знакомым маршрутом, хотя хотелось бежать, просто нестись со всех ног. Бегать было нельзя, ведь она офицер. И Мэйделе вышла на привокзальную площадь, почти сразу же заскочив в трамвай, в котором не было ни одного знакомого лица. Девушка смотрела в окно, держась за поручень, отмечая, как больно прошлась по родному городу война.

- Ой-вей! – раздалось откуда-то сзади. – Не делайте мне чахотку, а платите проезд!

Мэйделе резко обернулась, но женщина, так по-одесски кого-то приложившая, была девушке незнакома. Почему-то на седую совсем молодую военную смотрели с жалостью, жалость стала ощущаться, когда Мэйделе пошла на выход. Не задумываясь о том, что это значит, Гита ступила на родную улицу, на которой не было ни одного целого дома. Страшное предчувствие кольнуло сердце, отдаваясь в нем жжением. Медленно, будто боясь увидеть что-то очень страшное, Мэйделе шла по улице, дойдя до того места, где стоял когда-то их дом, а теперь лежали обгоревшие камни.

- Мама… Мама… - прошептала не желающая верить девушка, когда со спины раздался голос школьной учительницы, постаревший, но узнаваемый.

- Мэйделе? – позвала ее Вера Николаевна.

- Вера Николаевна! - обрадовалась Гита, с надеждой вглядываясь в фигуру женщины. – Вы знаете, где Мама? Вы можете меня отвести к ней?

- Пойдем, Мэйделе, - тяжело вздохнула Вера Николаевна, понявшая, что девочка еще не знает. Что будет, когда она узнает, женщина себе даже не представляла. Они медленно шли по улице, а Мэйделе рассказывала, будто желая разогнать тишину.

- А потом пришла «похоронка» на Йосю, - говорила девушка, давая понять школьной учительнице, что больше никого нет. – Ривка совсем не отвечает, хотя Блокаду еще когда прорвали…

- Держись, Мэйделе, просто держись, хорошо? – школьная учительница была очень серьезной, ведь они вышли к тому месту, где похоронили Цилю и многих других.

- Что это? – не поняла увидевшая каменные плиты Мэйделе. – Что это? А где Мама?

Они подошли к плите, на которой были имена, имена, имена… Глаза девушки прикипели к одной-единственной строчке, читая ее и не понимая, не принимая то, что они видели. Мир будто закачался перед глазами Мэйделе. Закружилось, потемнев, небо, а губы девушки отрицали увиденное. Хотелось убежать и спрятаться, чтобы это было неправдой, чтобы Мама встала, улыбаясь, чтобы обняла.

- Вот здесь лежит твоя Мама, Мэйделе, - тихо проговорила Вера Николаевна, глядя в смертельно бледное лицо девочки, оставшейся одной на белом свете.

- Нет! Нет! Этого не может быть! Не-е-е-ет! Мама! Мамочка! – страшно закричала Мэйделе, и мир внезапно померк. Перед большой плитой, перечислявшей убитых детей, сестер, матерей, братьев и отцов, падала на землю девушка. Крик внезапно прервался, девушка затихла, а кинувшаяся к ней Вера Николаевна не услышала биения сердца. Не выдержало сердце а идише мэйделе.

***

Перед глазами отчаянно плачущей Мэйделе развиднелось, зашумели ветвями деревья. Вернулись звуки, будто выключившиеся на том самом кладбище, кто-то звал кого-то. Пробежали мальчишки, а сама Мэйделе будто опять стала двенадцатилетней. Руки уменьшились, форма исчезла, только на летнем платье дико и страшно сверкали орден да медаль, что заметила плачущая еще Гита.

- Гита! Гита! Где ты, девочка? – услышала девушка такой родной голос Мамы. Резко вскочив, Гита огляделась. Она стояла на родной улице, такой, какой она была до войны, а неподалеку, у их дома стояла она…

- Мама! – отчаянно завизжав, Мэйделе кинулась к навсегда, казалось, потерянной женщине. – Мамочка! – взвизгнула она, когда почувствовала объятия родных рук.

- Мэйделе… Поседела вся… - немного грустно произнесла Циля. – А меня убили, как и всех на нашей улице…

- Мамочка, но ты же здесь! Я же чувствую! – будто вернувшаяся в детство девочка изо всех сил прижималась к женщине.

- Мы все умерли, маленькая моя… - погладили по голове такие родные руки. – И ты не выдержала, да?

- Да, Мамочка… - прошептала наслаждавшая лаской родного человека Мэйделе.

- Я могу вернуть тебе маму, дитя, - раздался мужской голос, Гита обернулась, увидев похожего на раввина мужчину. – Но у всего есть своя цена.

- Я на все готова! На все! – выкрикнула девушка. – Скажи свою цену!

- Когда-то давно ты прошла сквозь время, чтобы обрести семью, - грустно проговорил ребе. – Но страшная война отняла у тебя всех… А в лежащем рядом с тобой мире умерла Гермиона Грейнджер, помнишь ее? Ей было всего десять лет…

- Она чем-то важна? – поняла Гита. – Но при чем тут я?

- Я предлагаю тебе стать ею, - вздохнул мужчина, ему будто и самому было неприятно предлагать подобное. – Спасти того, кем была ты, но рожденного здесь мальчиком. Мальчиком, который пока только чудом выжил. Вот именно он и важен, ибо если он погибнет, не будет смысла во всей истории.

- Если Гермионе десять, то ему девять пока? – поинтересовалась Мэйделе. – Значит, будет Хогвартс и опять все по новой?

- Это не обязательно, - ребе усмехнулся. – Мне важно, чтобы мой потомок жил, и продолжил род. Судьба Британии пусть волнует Королеву. Если сохранишь его, я верну тебе твою маму.

- Ты жесток, Тойт, - проговорила Циля, прижимая к себе своего ребенка.

- Ну я и не человек, - хмыкнул мужчина и присел на корточки, вглядываясь в глаза Гиты. – Ну как, подойдет тебе такая цена?

- Да! – твердо ответила товарищ лейтенант, прошедшая через всю войну мамина дочка.

- Тогда прощайтесь, а я позову Гермиону, - ребе отвернулся, и через минуту на одесской улочке появилась рыдающая малышка, сразу же подхваченная на руки Цилей.

- Что случилось, малышка? – поинтересовалась Гита, готовясь услышать что-то душераздирающее.

- Меня папа… - всхлипывая, сообщила девочка. – За плохую оценку… Чтобы неповадно… а все вдруг бух и исчезло.

- Звери какие… - прошептала все понявшая девушка. В еврейской традиции бить женщин было табу, совсем нельзя. Плачущая Гермиона обняла Гиту и будто бы втянулась в нее.

- Вот как вы решили, значит, - хмыкнул выглядевший раввином мужчина. – Тоже интересный вариант – объединить души, мне уже интересно. Прощайтесь.

Обнимая Маму, будто желая почувствовать напоследок объятия самой родной на свете женщины, Гита плакала. Она не хотела расставаться с Мамой, но Циля успокаивала свою Мэйделе, как в детстве успокаивала. Дочка была готова на что угодно ради нее, а не встретив здесь Ривку и Йосю, несмотря ни на что, Циля надеялась… Гита плакала, запоминая Маму, ведь когда они встретятся – совершенно неизвестно. Но девушка смело смотрела в будущее, ведь она была офицером, хирургом, спасавшей жизни, в душе все также оставаясь а идише мэйделе.

---

Тойт - Смерть на идиш

Глава 10

Гермиона Грейнджер, девочка десяти лет от роду, очень любила учиться, потому что так сказали родители. Мнение самой девочки никто и никогда не спрашивал. Ей достаточно подробно объяснили, почему и для чего она должна приносить только хорошие оценки, сильно запугав тогда еще пятилетнего ребенка. Со временем объяснение выветрилось, остался только страх, поэтому училась девочка изо всех сил, панически боясь плохой оценки.

Учителям бы обратить внимание на страх ребенка, но, по-видимому, это совсем никому не было нужно. А «заучку» в классе закономерно не любили, ибо Гермиона вокруг себя ничего не видела, испытывая в школе настоящий ужас. Возможно, Грейнджеры уже и забыли свои объяснения, как и то, чем они запугали девочку, а, возможно, им нравился факт того, что ребенок постоянно сидит с книжкой, не видя улицы – это неизвестно.

В этот самый черный для себя день Гермиона получила «Е». Возможно, она переволновалась и ошиблась, возможно, учительница была в плохом настроении. Девочка дрожащими руками держала листок, на котором выделялась оценка и не видела ничего кроме этого листка. От потрясения и ожидания того, что будет дома, сердце ребенка стучало быстро-быстро, работая практически на износ, но Гермиона этого не знала.

- Возможно, мисс Грейнджер, это вас научит не зазубривать материал наизусть, - с какой-то непонятной злостью произнесла школьная учительница, глядя на смертельно бледного ребенка. Возможно, в этот момент женщина гордилась собой?

- Что, «заучка»? Узнала, что ты тупая? – от этой фразы весь класс громко расхохотался, но Гермиона уже ничего не воспринимала. Угрозы родителей интерпретировались в подсознании девочки так, что она готовилась почти к смерти.

- Нет… нет… нет… - шептали губы ребенка. – Пусть это будет сном…

Но листок не исчезал, даря понимание, что все хорошее в жизни закончилось. Будущее рисовалось серым, будто бы и не было никакого будущего. Странно, что ни люди на улице, ни соседи совсем не обратили внимания на состояния ребенка. Дома Гермиона потерянно уселась на диван, не зная, что делать дальше. Мыслей не было, был только всепоглощающий страх. Отчего-то сделалось трудно дышать, но, когда перед глазами уже темнело, домой вернулись родители, сразу же увидевшие и листок с оценкой, и состояние ребенка. Любой нормальный родитель бросился бы к ребенку, но миссис и мистер Грейнджер заинтересовались этим белым листком, зачеркнутом жестокой учительницей.

- Ты нас разочаровала, дочь, - как-то отстраненно произнесла миссис Грейнджер, отчего сердце будто упало куда-то в живот, затрепетав там.

- Надо преподать тебе урок, - бить дочь мистер Грейнджер не собирался, желая лишь напугать так, чтобы в следующий раз… - Раздевайся!

- Как… раздеваться? – девочка почти хрипела с ужасом глядя на даже на вид страшный ремень, который отец положил на журнальный столик.

- Полностью, - мужчина был совершенно серьезен, отчего Гермиона, точно до этого момента знавшая, что девочек не бьют, побелела еще сильнее. Дрожащими руками она начала разоблачаться, зрачок при этом занял всю радужку, полностью расфокусировавшись. Она не видела, как папа подмигнул согласно кивнувшей маме. Для взрослых, не понимавших состояния ребенка, происходящее не было чем-то серьезным. Но стягивавшая юбку Гермиона пошатнулась и с шумом упала на пол. Ее сердце остановилось, не выдержав такой нагрузки.

- Симуляция тебе не поможет, - заметила миссис Грейнджер, подойдя к девочке, но наклонившись и не уловив дыхания, женщина взвизгнула, бросившись к телефону. К приезду парамедиков изменившаяся Гермиона уже дышала, но врач, оглядев диспозицию, понял, почему так испугалась девочка, приняв решение о госпитализации. Родителей, желавших бить детей, тяжело вздохнувший парамедик не понимал. Поэтому полураздетая Гермиона, еще не пришедшая в сознание, отправилась в больницу.

Кардиолог сообщение о возможной кратковременной остановке сердца ребенка шуткой не посчитал, быстро убедившись в наличии экстрасистолии, поэтому Гермиону было принято подержать в больнице, ну и попугать ее родителей, ибо не просто же так девочка пришла в подобное состояние?

***

Гита пришла в себя, осознавая, но не принимая тот факт, что теперь она Гермиона Грейнджер, доведенная до смерти своими собственными родителями. В понимании Мэйделе, такие существа людьми не были, да и мать Гермионы... Разве могла равнодушно смотревшая на страх ребенка женщина сравниться с Мамой? Гита заплакала, шепча молитву… Мама, Мамочка… Это нужно было еще пережить, с чем девочка, конечно же, могла справиться, просто эмоции запуганного ребенка не давали быстро взять себя в руки.

Тем не менее, спустя несколько минут, напомнившая себе, что она офицер, Мэйделе смогла взять себя в руки. Теперь она жила в чужой стране, среди чужих людей, у нее снова не было никого, не было и страны, зато был народ. И шепча: «Шалом рав аль Исраэль амха тасим лэолам ки Ата hу Мелэх Адон лэхоль ашалом, вэтов вээйнэха лэварех эт амха Исраэль бэхоль эт увхоль шаа бишломэха» девочка снова ощущала себя частью чего-то большего. Теперь надо было лишь вырваться отсюда и попасть в синагогу. Чтобы помочь Гарри девочке нужны были союзники, родители к таким не относились. Они в понимании Мэйделе и к людям-то не относились.

Пришедшие в палату Грейнджеры забыли, что хотели сказать. На них смотрел смотрела совсем другая Гермиона: стальной, пронизывающий взгляд, в котором читалась брезгливость, и полное отсутствие страха. Губы девочки шевелились, вот только, что именно говорит ребенок, ни мистер, ни миссис Грейнджер понять не могли. Ничто не шевельнулось в душе взрослых людей, ничто… даже когда через несколько дней миссис Грейнджер увидела будто присыпанные пеплом корни теперь уже аккуратно расчесанных волос.

Гита не позволяла себе выглядеть неаккуратной даже тогда, когда воды было немного, даже когда оперировала день и ночь вместе с Вадимом Савичем. Этому ее учила Мама – девочка должна быть аккуратной, поэтому первым, что попросила Мэйделе в больнице был гребешок. Английский вспоминался с трудом, поэтому первую просьбу девочки просто не поняли – было много слов на идише, но потом, переспросив, просто подумали, что ребенок полиглот, а у них бывает, что смешиваются языки.

- Собирайся, поедем домой, - произнес мистер Грейнджер, входя в палату.

- Хотите закончить начатое? – поинтересовалась в ответ Мэйделе. – Так зачем куда-то ехать, давай прямо здесь!

- Не смей со мной так разговаривать, я твой отец! – воскликнул мужчина, не понимавший, что произошло с вечно кроткой и испуганной девочкой.

- Ты мой родитель, - поправила его девочка. – Отец ребенка не запугивает, особенно девочку.

- Собирайся, доченька, - ухо девочки, знавшей, что такое настоящая семья, уловило фальшь в словах миссис Грейнджер. Женщина как будто заставляла себя разговаривать ласково.

Грейнджеры решили отвезти так сильно изменившуюся девочку к психиатру прямо не заезжая домой, так как мистер Грейнджер высказал предположение, что от страха их дочь сошла с ума. Гита читала взрослых людей, не умевших скрывать эмоции, как открытую книгу. Девочка не понимала, как Гермиона вообще дожила до Хогвартса с такими родителями. Возможно, в Британии они считались бы самыми лучшими, но вот для Мэйделе… Для Мэйделе это были совсем не родители. Если бы девочку обняли, хотя бы попытались согреть, но для женщины и мужчины будто ничего не произошло. Гита понимала, что ведет себя необычно для Гермионы, но иначе себя вести она просто не умела. И тут ей неожиданно повезло.

К психиатру, как и к каждому специалисту, нужно было записываться, поэтому, когда мистер Грейнджер с больничного телефона обзвонил психиатрические клиники, принять их согласились только в одной. Видимо, что-то показалось странным в голосе мужчины тому, кто поднял трубку. Значительно повеселевший мистер Грейнджер, ожидая возвращения прежней тихой Гермионы, вернулся в палату, где уже ожидала готовая ко всему дочь. Ее расчесанные волосы удивили мужчину, так как ранее девочка за собой не следила, а у матери вечно не было на ребенка времени.

Мэйделе, оказавшись в смутно знакомом транспортном средстве непривычного вида, с интересом смотрела в окно. Машина совсем не напоминала «эмку», на которой ее привезли на награждение, не похожа она была и на немецкие машины, впрочем, осознавая, что прошло сорок с небольшим лет, девочка совсем не беспокоилась, понимая, тем не менее, что ее везут не домой. Предположения Мэйделе не строила, давно привыкнув к тому, что все, что будет нужно, ей скажут. Губы девочки шевелились, выговаривая слова молитвы о мире, а глаза внимательно шарили по небу. В автомобилях ездить Гита не привыкла, а в поезде, проходя по вагону всегда бросала взгляд на небо, это уже стало рефлексом за четыре года. Осознавать, что сейчас она десятилетняя, было трудно. Очень не хватало Маминых рук, но… а местная ее мама, судя по взгляду, готовилась предать ребенка… Бывало и такое, все бывало на войне, тысячи историй слышала Мэйделе…

Принял девочку пожилой мужчина с хитрым взглядом, чем-то напоминавший одесского ребе и Вадима Савича одновременно. Девочка поздоровалась кивком, не прерывая молитву, ибо сейчас она говорила со Всевышним. Психиатр насторожился, следя за губами девочки, он прислушался к тому, что шептал ребенок и сразу же улыбнулся, кивнув, как будто понял.

- Ну, на что жалуетесь? – поинтересовался мужчина у Грейнджеров. Абсолютно спокойная девочка осталась сидеть.

- Гермиона стала вести себя странно! – заявил мистер Грейнджер. – Разговаривает грубо…

- Она точно сошла с ума после «Е» в школе, - добавила миссис Грейнджер. – Ее надо лечить!

- Лечить… - грустно вздохнул доктор, уже увидевший многое. – Подождите за дверью.

- Они странные… - тихо прокомментировала Гита, не заметив, как перешла на идиш.

- Вот как, - удивился на том же языке пожилой мужчина. – А откуда такие выводы?

- Запугали меня до трясучки, чуть не убили страхом, а когда я чуть не умерла, решили сдать, я правильно поняла? – невесело усмехнулась Мэйделе.

- Прежде всего, как тебя зовут? – поинтересовался психиатр, видя и седину, и взгляд, который ребенку принадлежать просто не мог.

- Мэйделе… То есть, Гита… Но сейчас – Гермиона, наверное, - тяжело вздохнула десятилетняя девочка, в глазах которой, казалось, навсегда застыла боль.

- Мэйделе… - вздохнул мужчина. – Расскажи мне, девочка, что ты пережила.

- Вы меня тогда запрете, потому что поверить в такое… - Гита повторила вздох врача. – Но если хотите… - и полузакрыв глаза, девочка заговорила на идише, причем врачу заметно было, что этот язык для нее родной.

А Гита рассказывала о довоенной Одессе, о их доме и семье. Она говорила о Маме, вкладывая в свои слова такие эмоции, что много повидавший в жизни мужчина будто оказался под платанами на тихой улице приморского города. Он будто видел и Маму этого ребенка, и Папу, которых она боготворила. Психиатр и не представлял себе, что так может быть, но сумасшествием такая жизнь не выглядела – слишком много деталей для бреда. Та же школа, походы к морю за мидиями, за креветками… И везде, за каждым словом, за каждым жестом вставала эта святая женщина, Мама этой Мэйделе. Слушать это было…

- А потом началась война, - как-то очень буднично произнесла седеющая девочка и психиатра прошибло потом. Ребенок не выдумывал, эта Мэйделе действительно была там, потому что даже представить себе такое ребенок не сможет. Ни сотни раненных солдат, ни операции сутками напролет, ни даже рассказ о малолетних узниках. Придумать, представить такое для современного человека было невыразимо трудно, а то, как эта мэйделе рассказывала о Лее, Саре, Давиде и многих других… Ласково-ласково, как о своих собственных детях. Психиатр верил каждому слову.

- Ты потеряла всю семью и очнулась, став Гермионой, которую убили страхом? – поинтересовался мужчина, понявший, что не сможет не помочь девочке.

- Да, - коротко ответила Гермиона.

- Тогда сделаем так… - задумчиво проговорил мужчина. – Я напишу тебе свой телефон, и домашний, и рабочий, ты пару дней попробуй примириться с этими… родителями…

- Мне в синагогу нужно, - грустно произнесла Мэйделе, понимая, что хоть что-то из рассказанного доктору надо проверить.

- Позвони мне в пятницу, - попросил он девочку. – А пока позови родителей.

Стоило Грейнджерам уже войти в кабинет, как психиатр поднялся, глядя на взрослых так, что обоим по непонятной причине стало страшно.

- Выбирайте, - произнес мужчина. – Мы можем прямо сейчас вызвать полицию или вы убираетесь отсюда. Считать молящегося ребенка ненормальным – это пахнет очень плохо! Если я только узнаю, что вы упорствуете в своем нежелании пускать дитя ко Всевышнему, вы о тюрьме молить будете! Это вам понятно?

Очень страшный психиатр напугал Грейнджером до мелкой дрожи, поэтому ни мистер, ни миссис Грейнджер трогать ребенка не посмели. Пару дней взрослые вздрагивали от каждого звонка, потому что обвинение было очень страшным. За такое могло прилететь, ибо атеистами были исключительно «красные», по мнению родителей Гермионы. А быть «красным» в Британии было очень чревато.

Гита грустно улыбалась, оглядывая комнату девочки, лишенную даже намека на игрушки. Только книги, книги, книги… Вспоминалась их с Ривкой комната в старом доме. Уютная, очень теплая комната, которую они сами и украшали… Девочке сейчас очень хотелось туда, но она понимала, что это невозможно… И тихо плакала в подушку а идише мэйделе.

Глава 11

Ребе смотрел в глаза этой девочки, о которой его предупреждал старый друг. В глазах девочки, абсолютно точно не бывавшей здесь раньше было узнавание, радость, а на губах улыбка. Поседевший ребенок как-то очень нежно провел рукой по корешкам книг, точно зная, что где находится и, вытянув сидур, уже собиралась уйти ан женскую половину, когда мужчина остановил ее.

- Мэйделе… - на идиш обратился он к Гите. – Раздели с нами стол.

- С радостью, - как-то очень радостно улыбнулась девочка, ребе порадовался тому, что поговорил заранее с женой, сразу, конечно, не поверившей, но… Никогда здесь раньше не бывавший ребенок точно знал, куда надой идти.

- Мир этому дому, - поздоровалась Гита, вспоминая шаббатний стол очень-очень давно. Она поклонилась, радостно улыбнувшись удивленным женщинам, и пораженным мужчинам. В этом месте ничего не изменилось, и Гита снова чувствовала свою общность…

- Друзья, - вздохнул ребе, подумав еще раз о том, что собирался сделать. – Я прошу вас… Пусть субботние свечи зажжет лейтенант медицинской службы Гита Пельцер.

- Пельцер? - удивилась пожилая женщина, сидевшая за общим столом.

- Да, бабушка Сара, - не подумав, ответила Гита, заставив женщину пораженно замереть. Она предполагала, что ее историю проверяла, правда, не ожидала, что была здесь, ведь в прошлой жизни все было иначе.

- Давай, Мэйделе, - кивнул девочке ребе, называя девочку так, как будто это слово было именем. Поднявшаяся десятилетняя Гита зажгла субботнюю свечу, привычно прикрыла глаза ладонью, произнеся «Барух Ата, Адонай Элоэйну Мэлэх Аолам, Ашер Кидешану Бэмицвотав Вэцивану Лэадлик Нэр Шель Шаббат Кодеш», передавая право зажечь свечу следующей женщине, робко улыбнулась и хотела пройти в конец стола, но ребецин поймала ее, усаживая рядом с собой, как дочь, отчего глаза не удержавшей себя в руках Мэйделе заполнились слезами.

- Малышка совсем… - погладила девочку по голове женщина, отмечая, как ребенок тянется к ласке. – Я расскажу вам, люди… У нас еще есть время до праздника, поэтому я расскажу вам об этой девочке.

- Очень интересно, - бабушка Сара наклонилась вперед, ведь так ее называли только самые близкие люди. – Она нас всех знает, но мы ее нет…

- Малышка пришла из страшного времени, люди… - вздохнула ребецин, продолжая гладить наслаждавшуюся этим девочку. – И в том времени она потеряла свою семью во время Холокоста, а сама была офицером, спасая жизни… Она была врачом.

- Но это не объясняет, откуда она нас всех знает, - заметила пожилая женщина, готовясь узнать интересную историю. И она узнала…

- Значит, Гарри Поттер? – переспросила ребецин. – Внук Иды? И над ним издеваются, называя уродом? Мы займемся этим.

Почему-то собравшиеся у ребе сразу же поверили в историю девочки. Это было как сказка или чудо, но девочке поверили сразу. Правда, как оказалось, все, что смогли в ее рассказе, проверили, и многое совпало. Домой возвращаться после шаббата не хотелось, совсем не хотелось, просто до слез, но пришлось. Странно, но родители совершенно никак не отреагировали ни на уход, ни на довольно позднее возвращение девочки, вздохнувшей от холода, царившего в доме. Но именно этот праздник, многое напомнивший Мэйделе, заставил девочку собраться. Впереди был Хогвартс, которого девочка совсем не желала, она и магии не желала, а только Маму, но…

В понедельник Гита отправилась в школу. Девочке было наплевать и на уроки, и на оценки, потому что раньше или позже Грейнджеры все равно нашли бы к чему прицепиться. Девочка знала таких людей, они были и среди тех, кого возил санитарный поезд. Здесь не было готового защитить Вадима Савича, но и вокруг была не война, община о Гите знала, а это значило – она никогда не будет одна. Пусть у нее нет семьи и страны, но народ – народ у нее есть.

- Тупая «заучка» пришла! – прокричал мальчишечий голос, заставив девочку только грустно улыбаться.

- Оскорбляющий девочку, будущую мать, видимо также относится и к своей матери, - заметила Мэйделе, заставив считавшего, что смешно «пошутил» мальчишку замереть.

- Да ты! Да что ты знаешь! Да я тебя! – закричал наконец все тот же представитель противоположного пола.

- Что ты? – с интересом просмотрела на хулигана Гита. – Ударишь меня? И сестру свою ударишь? И мать? Ну что же ты остановился?

Такую заучку соученики не знали. Только приглядевшись, девочки обратили внимание еще на одну странность – Гермиона была расчесана, заплетена, но ее волосы стали будто светлее, изменив цвет, ибо распознавать седину дети не умели. Их соученица изменилась – она стала спокойной и будто знала что-то, чего они все не могли знать, что притягивало и заинтересовывало.

С началом занятий странностей прибавилось – ранее выпрыгивавшая из-за парты мисс Грейнджер не проявляла никакого интереса, просто совершенно никакого, что удивило привыкших к такому ее поведению учителей. Вместо того, чтобы хоть как-то обращать внимание на занятие, девочка выписывала на вырванном из тетради листке буквы древнего языка. Она писала справа налево и быстро, что удивляло попытавшегося заглянуть в написанное учителя. Впрочем, жертвы у него сегодня было достаточно, потому девочку он не тронул. Даже зная, что Мамы здесь нет, Гита привычно писала…

«Здравствуй, милая Мамочка! Вот и началась моя новая жизнь. Я очень-очень надеюсь однажды тебя увидеть! Грейнджеры холодные, они совсем не похожи на настоящих родителей, ведут себя как некоторые политруки, солдаты рассказывали… желание возвращаться в дом у меня отсутствует, так бы и убежала, но некуда. Ребе сказал, что с Гарри все разузнает, заодно и как защититься от магов, поэтому я не теряю надежды. Завтра съездим с дядей Самуилом в Литтл-Уингинг после уроков, надо же мальчика хотя бы покормить…». Закончив с письмом, Мэйделе привычно сложила его треугольником, пряча в нагрудный карман. Полевой почты здесь не было, да и куда посылать… Но писать Маме она не переставала, надеясь на то, что однажды самая волшебная женщина на свете прочтет…

Уроки прошли довольно быстро, почему-то никто больше задевать так переменившуюся девочку не стал, а Гита, зная, что до прихода родителей с работы еще часа два, медленно пошла в сторону остановки автобуса. Мэйделе очень надо было подумать, потому что такое поведение по отношению к девочке в ее понимании было ненормально. В какой-то момент стало так одиноко, Мэйделе захотелось оказаться если не в Маминых руках, то, хотя бы, в поезде… Погладить Лерочку, обнять Вадим Савича, столько для нее сделавшего… Просто до слез захотелось. На остановке автобуса сидела юная девочка, глядя какими-то очень старыми глазами на то, как люди ходят по улице, не боясь того, что сверху посыплются бомбы. Сама она по-прежнему обращала внимание на небо… Девочка сидела, а перед глазами ее проносились долгие версты войны. Будто бы и не закончилось ничего…

***

Планировавшаяся поездка к Гарри Поттеру не состоялась, вместо этого дядя Самуил забрал Мэйделе сразу же после школы на машине, и повез в сторону Лондона. Девочка с интересом оглядывалась, но молчала, чтобы не отвлекать водителя, движение было довольно плотным. Видимо, что-то случилось, что-то, что нарушило все планы.

- Что случилось? – с тревогой спросила Гита, увидев, что они поворачивают к синагоге.

- Потерпи, Мэйделе, ребе хочет поговорить с тобой, - немного напряженно отозвался психиатр, отчего девочка замолчала.

Припарковав автомобиль, мужчина помог вылезти девочке, двинувшись затем в сторону синагоги. Мэйделе недоумевала, но решила подождать разговора, ведь просто так ребе не зовет. Пройдя сквозь зал, Гита вслед за дядей Самуилом ступила в жилую часть, где обнаружился не только ребе, но и ребецин, это уже было интересно, потому что разговор теперь обретал совсем другие возможности развития – от чего-то хорошего, до совсем плохого. Задавив не принадлежавшую ей панику, девочка уселась за стол, вопросительно глядя на ребе.

- Мэйделе… - раввин вздохнул, не очень понимая, как начать разговор. С одной стороны перед ним сидела героическая девушка, а с другой – маленькая еще девочка, как она примет такие новости? – Мы узнали, что Грейнджеры – не твои родители, они удочерили тебя, когда тебе было три года.

- И теперь они хотят от меня отказаться? – поняла Гита, вполне предполагавшая такое развитие событий. – Выбросить в приют… Ожидаемо.

- Ты ждала этого, малышка? – удивилась ребецин, потянувшись погладить ребенка.

- Нелюди… Что они понимают в ценности жизни ребенка? – ответила вопросом на вопрос девочка, когда-то очень давно сортировавшая людей, приговаривая их.

- Мы хотим спросить тебя, Мэйделе… - ребе помолчал, постучал пальцами по столу, видимо, формулируя. – Ты не будешь возражать против нашей опеки? Мы вернем тебе твое имя и фамилию, ты ее заслуживаешь…

- Опеки? – удивилась Гита, понимая, что ее жизнь имеет шанс измениться. – Конечно же, нет! Я буду только рада!

- Тогда поехали! – ребе кивнул психиатру, сразу же очень по-доброму улыбнувшемуся, а ребецин, дородная женщина с очень добрыми глазами, этим напоминавшая Маму, крепко, но очень ласково, обняла всхлипнувшую от этого тепла девочку.

- Маленькая совсем… - прошептала ребецин. – Меня зовут Рахель, а мужа – Израиль, но ты можешь звать мамой и папой. Нет, я не покушаюсь на твою Маму, - выделила она голосом это слово, заставив Гиту улыбнуться.

- Да, мама… - ответила ей мгновенно принявшая это изменение девочка. Она верила, что Мама еще придет, а сейчас можно было… Потому что Мамочка все поймет правильно.

В автомобиле, сидя на руках ребецин, Гита узнала, что Грейнджеры уже подали документы в суд, чтобы отказаться от нее, поэтому, чтобы ее не передали в приют, надо было действовать быстро. Юрист уже ждал их у здания суда, еврейская община была готова помочь Мэйделе. И именно этот факт согревал лучше любых теплых слов. Автомобиль остановился у большого дома, и доверчиво державшаяся за руку Рахель Гита вошла в здание суда. Первым за дверь шагнул ребе и юрист, а Мэйделе вдруг запела… И будто замерло все вокруг, из кабинетов выходили люди, чтобы послушать, как тонкий детский голос выводит незнакомые слова сначала по-английски, а потом и на незнакомом большинству идише. Прижавшись спиной к Рахель, держа образ Мамочка перед зажмуренными глазами, девочка пела, вкладывая в песню душу, отчего и молчали люди, слушая ее.

- My yiddishe momme I need her more then ever now, my yiddishe momme I'd like to kiss that wrinkled brow… - пела Гита, по лицу которой струились слезы, а Рахель гладила ребенка, поющего с таким надрывом, по голове и люди видели это.

Дверь приоткрылась, за ней оборвался разговор, казалось, все здание замерло. Взрослые, очень разные люди слушали голос а идише мэйделе. Стоило девочке допеть, как из-за нее вышел пожилой незнакомый мужчина. Он присел перед открывшей глаза Гитой на корточки, явно подавив желание погладить девочку – даже рука дернулась.

- Не бойтесь, юная мисс, - тихо произнес этот мужчина. – Никто у вас не отнимет вашу еврейскую маму.

- Значит, я могу остаться у мамы? – тихо спросила, оглянувшись на Рахель Гита.

- Можете, юная мисс, - кивнул пожилой мужчина. – Сейчас мы с вашим… папой закончим наши дела, и вы поедете домой.

- Благодарю, - присела в книксене девочка, что-то помнившая еще из далекого прошлого.

Расходившиеся по своим делам люди чувствовали какое-то необъяснимое тепло внутри, в глубине себя. Возможно, кроме души, Гита вложила в свою песню еще и магию, но сделала она благое дело – подарив частичку своей любви к Маме каждому, кто ее слышал. А судья, именно он вышел, чтобы успокоить ребенка, певшего так, что слезы сами наворачивались на глаза, уже не размышляя подписал документы, возвращая ребенку имя и фамилию. Гермиона Грейнджер исчезла из этого мира, заменившись Гитой Пельцер, опека также была передана, так как Грейнджеры полностью отказывались от ребенка. Правда, теперь к этим самым Грейнджерам появлялись очень серьезные вопросы у соответствующих органов, ибо свидетельство психиатра…

Черный седан увозил в новую жизнь радостно улыбавшуюся а идише мэйделе.

Глава 12

«Здравствуй, милая Мамочка! У меня появилась здесь мама и папа, я долго думала не предаю ли я тебя, но ребе, который теперь папа, сказал, что нет, и я ему верю. Я так скучаю по тебе, Мама! Мама Рахель очень теплая, добрая, она меня обнимает, совсем, как ты, но я скучаю по Мамочке! Нужно спасти еще Гарри и тогда Смерть же выполнит свое обещание?». Привычно сложив письмо в треугольник, Мэйделе вздохнула. Жизнь начала меняться как-то слишком быстро, но девочка была к этому привычна, война все врывалась в сны, также, как и Мамочка приходила, чтобы поговорить со своей мэйделе. Место, где теперь жила Гита стало домом, не таким, как старый дом, но здесь было тепло, а много задумываться девочка не желала, потому что голова начинала болеть.

Гиту перевели из старой школы в Лондон, в еврейскую, где девочке оказалось намного комфортнее учиться. Она будто оказалась в детстве, соученики были разными, но никто даже и не думал обижать девочку. Правда и Гита не стала выделяться, тянуть руку, пытаться знать все на свете, мама Рахель объяснила девочке, что всех знаний не получишь, незачем и стараться. Поэтому приветливая Мэйделе, которую очень скоро начали называть именно так, быстро подружилась с другими девочками, да и с мальчиками тоже. Иногда накатывали воспоминания… перед глазами проходили те, с кем Гита училась, почти все погибли. По крайней мере те, о ком девочка знала, поэтому ей было кого поминать. Этот мир чуть отличался от прошлого, но здесь тоже была Гита, не перенесшая гибели Мамы…

- Значит, маги, - задумчиво проговорил ребе, когда Мэйделе продемонстрировала ему «Люмос» без палочки. Девочка подозревала, что без палочки она вряд ли может сделать что-то еще.

- В прошлый раз они сделали очень больно, а вы все меня забыли, но не выгнали… - припомнила Гита, прижимаясь к маме Рахель. Ей очень нравилось прижиматься к женщине, в эти моменты память будто отступала, пряталась, оставляя просто девочку.

- Еще чего не хватало, - хмыкнул ребе, который был теперь папой. – Ребенка выгонять… Как же ты выдержала?

- Говорила с Ним… - улыбнулась Гита, радостная оттого, что к ней вернулось ее имя. Ведь это имя дала ей Мама, что могло быть ценнее?

- С магами мы решим… - нахмурился папа, погладив очень послушную девочку. Гита не шалила, она старалась помочь по дому, много времени проводя в синагоге. Девочке это просто было нужно, чтобы успокоить душу. – Ты пока только в школу и домой, пока не придумаем, как тебя обезопасить.

- Да, папа, - согласно кивнула Мэйделе.

- Скажи, а что это за треугольники, которые ты пишешь? – поинтересовалась все замечавшая Рахель.

- Это письма… - Гита вздохнула, доставая из нагрудного, у самого сердца, кармана треугольники писем. – На войне не было конвертов, поэтому мы сворачивали письма вот так и отправляли… А в конвертах только… - она всхлипнула, моментально оказавшись в объятиях своей новой мамы. Все понимающей женщины. – Я просто… Если хочешь, можешь прочитать…

Расплакавшуюся девочку новая мама качала на руках, прижимая к себе. Маленькая еще девочка, прошедшая страшную войну, видевшая Холокост своими глазами, есть ли что страшнее? Да, там она была врачом, став офицером, но Мэйделе все равно оставалась все той же девочкой. Когда Гита уснула, убаюканная маминым теплом, Рахель читала письма… Теплые, пронизанные любовью к Маме строки, написанные буквами древнего языка. Они заставляли плакать, и женщина просто плакала. Гита пронесла свою любовь к Маме даже сквозь смерть. Осторожно сложив треугольники, казалось, пахнувшие войной, женщина отправилась к мужу, чтобы плакать и рассказывать, как а идише мэйделе любит свою Маму. Полюбившая и их двоих, Гита хранила в сердце свою Маму.

Изя качал головой, слушая жену. Об этой девочке он знал уже многое, как знал, что сестра ее и брат выжили, разминувшись со своей Мэйделе лишь на неделю. К сожалению, пригласить их в Англию вряд ли было бы возможно, но можно было поехать в Советский Союз… Может быть, родные отогреют эту малышку, прошедшую за свою жизнь столько, что и представить страшно. Ребе подумал, что можно Мэйделе отвести в больницу, возможно, знакомая обстановка поможет его дочери? Героическая девочка, защитившая сотни человек, вставши за пулемет… Спасшая тысячи за годы войны… Такая маленькая сейчас, буквально беззащитная, она умела становиться жесткой и сильной, если было надо, вот только не надо этого ребенку. Так считал ребе, и с ним была согласна его жена.

В кровати спала Гита Пельцер, видя волшебный сон, в котором она была с Мамой. Сидя за столом в их старом доме, они разговаривали обо всем, что произошло в жизни Мэйделе. Мама кивала, радуясь тому, что доченька обрела дом. Гита, правда, спрашивала, почему она не видит Ривку и Йосю во сне, но Мама только улыбалась, говоря, что всему свое время и надо подождать. И послушная девочка кивала, соглашаясь подождать.

***

Гита, увидев двух незнакомых мужчин, вошедших в синагогу и говоривших на языке Торы, который она пока только изучала, вежливо поинтересовалась на идише, чем она может ей помочь. Один из мужчин улыбнулся девочке, присаживаясь на корточки, чтобы заглянуть ей в глаза.

- Здравствуй, ты Мэйделе, а я Шломе, - представился мужчина. – Мы ищем ребе, ты можешь нас к нему проводить?

- Папа ждет вас, - кивнула Гита, потому что ребе действительно кого-то ждал. – Пойдемте.

- Значит, ты та самая Гита? – спросил второй, неулыбчивый мужчина и неожиданно перешел на русский. – Меня зовут Миша, Мэйделе.

- Здравствуй, Миша, - с акцентом ответила девочка. – Мне тут по-русски поговорить не с кем, - будто извиняясь, проговорила она.

- Ничего, малышка, мы будем говорить на идише, - улыбнулся ей Миша. Эта девчушка совсем не походила на ту, что была в рассказах мамы, но, тем не менее, это была она.

- Папа, тут к тебе Шломе и Миша, ты их ждешь? – поинтересовалась Гита, постучавшись.

- Шломе! – несказанно обрадовался ребе. – Ты привез?

Доставший из кармана связку медальонов, улыбчивый мужчина отдал их папе заинтересованно смотревшей Гиты. Подозвав девочку к себе, ребе надел на нее медальон со звездой Давида, ставший сначала очень холодным, но потом потеплевший. Еще один ребе надел себе на шею, крикнув Рахель.

- Что случилось, муж? – поинтересовалась женщина, входя в кабинет. – Шалом, Шломе!

- Здравствуй, Рахель, все хорошеешь, - отозвался мужчина, пока ребе надевал медальон на свою жену.

- Рахи, надень это на всех, - попросил Изя, протянув связку. – Это защитит нас от магов.

- Артефакты, - поняла Гита, улыбнувшись. - Если есть такая защита, значит, можно ехать спасать Гарри?

- Это внук Иды Пельцер? – поинтересовался Миша, хмыкнув. – Можем ехать, да.

- Шломе и Миша из посольства Израиля, официально, - пояснил ребе в ответ на вопросительный взгляд дочери. – Ну а неофициально…

- Я поняла, - кивнула все понявшая девочка. Это действительно был очень хорошей вариант, с таким прикрытием полиция ничего не сможет сделать, а для магов есть артефакты.

- Ну, раз поняла, то поехали, - улыбнулся Миша. Улыбка была доброй, теплой какой-то по мнению Мэйделе.

Черная машина с затонированными стеклами и флажками отъехала от синагоги, чтобы отправиться в Литтл Уингинг, где девятилетнего мальчика называли нехорошими словами. Полиция провожала глазами посольскую машину, не очень понимая, что израильтяне забыли на этой дороге, но благоразумно молчали. Забирать Гарри из страны не планировалось, зато планировался скандал, согласованный с янки. Магическая часть США очень кузенов не любила, потому только и ждала возможности прижать Магическую же Британию.

Автомобиль въехал в городок тихо, а дальше многое вспомнившая Гита командовала, куда поворачивать, поэтому вскоре черный автомобиль с флажками шокировал соседей. Далеко не все знали, как выглядит флаг Государства Израиль, зато сам факт наличия флажков… В общем, Дурслей ждали расспросы, а назавтра, скорей всего, еще и допросы, ибо соответствующие органы посчитали происходящее хорошим поводом.

Дверь открылась от легкого стука, и на улицу вырвался отчаянный вопль мальчишки, отчего Гита, не задумываясь, рванулась вовнутрь, где как раз выбивали волшебство из выглядевшего сущим малышом Гарри. Мэйделе даже не задумалась, сразу же закрыв ребенка собой, приняв на себя удар, предназначавшийся Гарри. Следующего, правда, не последовало, потому что Миша озверел моментально, поэтому Вернону сразу стало очень грустно, а ребе пытался оторвать дочь от этого мальчика.

- Тише, тише малыш, ты в безопасности, - привычно уговаривала мальчика Гита, обнимая его. От волнения она мешала английский и идиш, и мальчик расслаблялся в ее руках. – Нет, папа, нельзя! – воскликнула она, когда ребе попытался оторвать ее от ребенка, потому Шломэ взял на руки обоих.

- Ну, что, поговорим? – поинтересовался Миша, доставая из кармана радиотелефон.

- Ну что ты, мой хороший? – в руках девочки горько плакал мальчик, которого спасла эта самая девочка. – Шломэ, ему еду надо понемногу давать, - сразу же сообщила Гита.

- Ну ты доктор, тебе виднее, - вздохнул мужчина, осторожно устраивая детей в салоне автомобиля, а скандал набирал обороты в двух мирах, чтобы взорваться возмущением в двух мирах прямо на следующий день.

Через некоторое время в машину залез предвкушающе улыбавшийся Миша, кивнувший водителю. Машина с пробуксовкой рванулась с места, а к дому Дурслей уже подъезжали полицейские машины, вызывая живейшее удивление соседей. Машина неожиданно не отправилась в синагогу, повернув в другую сторону, отчего Гита сразу вскинула глаза.

- Не волнуйся, Мэйделе, Рахель уже в посольстве, да и вы проведете там недельку, - сообщил Миша. – Все-таки, волна сейчас поднимется такая, что мало никому не будет.

- А что за волна? – поинтересовалась гладившая мальчика Мэйделе.

- Навоза, - хмыкнул мужчина. – Не бойся, все будет хорошо.

- Ну хорошо, - кивнула девочка, принявшись объяснять Гарри, что происходит. – Твоя бабушка в девичестве носила фамилию Пельцер, это еврейская фамилия. О тебе раньше не знали, поэтому приехали спасать только сейчас, понимаешь?

- Спасать? – пораженно переспросил мальчик. – Значит, Дурслей больше не будет?

- Не будет, - кивнула ему Гита. – Меня зовут Гита, ну или Мэйделе… да, надо будет тебе идиш изучить… А иврит мы с тобой потом сами, да?

- Как скажешь, - осторожно кивнул успокоившийся ребенок, у которого болело абсолютно все, но пока его обнимала Гита, боль будто отступала.

- Идиш мы ему прямо по приезду, - прокомментировал Шломэ. – А то действительно ничего понимать не будет. И еще надо посмотреть, что это за шрам на лбу, не нравится он мне.

Когда Рахель очень ласково обняла Гарри, что-то шепнув на ухо, у ребенка началась истерика. Гита знала, что шепнула мама на ухо ребенка, именно эти слова мечтала услышать и она когда-то очень давно, пока у нее не появилась Мама. А пока мама занималась детьми, а ребе синагогой, у которой встала посольская охрана, скандал, начавшийся с ноты посольства, только набирал обороты. Допрашивавшие соседей полицейские, а потом и контрразведчики, бледнели и серели, не предполагая, что к ребенку может быть подобное отношение и до полиции не дошло ничего. Как оказалось в небольшом английском городке унижали избивали ребенка, потому что он еврей. При этом Дурсли эту информацию подтверждали, ибо рассказ про магов сочли бредом. Это пахло уже очень нехорошо, учитывая, что возбудился не только Израиль, но и янки. Скандал очень быстро закатился на самый верх, заставив сильно переживать занятых людей, поэтому Гарри Поттера-Пельцер быстро спихнули под опеку семьи раввина и выдохнули.

А вот в Мире Магии так просто не было, ибо формальным опекуном мальчика оказался Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Его личное участие в травле еврейского мальчика, да еще и при озвученной Израилем формулировке, поддержанной магами Америки, уже просто смердело. Причем, учитывая громкие заявления израильтян о Холокосте и необходимости все расследовать, то Дамблдор оказался очень плотно занят и думать о Герое ему было некогда. Еще и русские почему-то так обрадовались... Но это было только начало…

А Гарри впервые в жизни оказался в тепле, его обнимала настоящая мама, мальчика покормили, и теперь Гарри лежал в кровати, глядя в глаза спасительнице. Ласково улыбавшейся ему а идише мэйделе.

Глава 13

«Здравствуй, милая Мамочка! Мальчика спасли израильтяне, но мы пока живем в посольстве, ну пока все не утихнет. Неужели я такой была? Замученный малыш напоминает деток из лагеря, такой же пугливый и также цепляется за меня. Голодный, конечно, как и все они… Будто опять война заглянула в глаза, Мама! Мамочка…» - очередной треугольник отправился в нагрудный карман, у самого сердца…

Для Гарри все произошло слишком быстро: только что было очень плохо и вот вдруг… От страшного дяди его закрыла собой девочка, став в этот миг кем-то святым, а потом – его любят, согревают и есть мама… Когда мальчик проснулся, он уже говорил на идише, Шломэ сделал это какой-то коробочкой, назначения которой Гита не поняла. С самого утра девочка занялась Гарри так, как занималась детьми в поезде – умыть, покормить, поговорить, не оставлять наедине с собой… Война многому научила Мэйделе, а Рахель кусала губы, слушая, как Гита разговаривает с малышом – строго и ласково одновременно, мягко, но… Виден был опыт, опыт, которого у ребенка не может, не должно быть!

Кто-то включил телевизор, и услышав грозную, какую-то зовущую музыку, Мэйделе замерла. Девочка побледнела так, что Рахель испугалась, а потом тихо-тихо заплакала, опускаясь на корточки. Женщина кинулась к ребенку, крикнув выключить немедленно, обнимая свою Мэйделе, но девочка будто была не тут, она плакала, что-то шепча.

- Мамочка… Ривка… Йося… Папочка… Вадим Савич… - Рахель услышала отнюдь не молитву. Гита шептала имена – еврейские, русские, не делая между ними разницы, не группируя, просто шептала имена.

- Миша, что это была за музыка? – тихо спросила подошедшего мужчину ребецин.

- Это «Священная война»… - ответил тот. – Она действительно была там… Спасительница.

- Это… Оттуда? – все поняла Рахель, в руках которой все не успокаивалась десятилетняя девочка.

- Оттуда… - вздохнул Миша, погладив Мэйделе.

Сегодня Гите приснилась не Мама, наверное, так музыка повлияла или же просто проснулась память, но девочке снился поезд. Раскачивающийся от недалеких взрывов бомб целивших по красным крестам врагов. Стрекот зениток и заполошный крик тетя Наташи:

- Шестой вагон горит! Переносите! Переносите!

- Не паниковать! – приказала Гита. – Тампон!

Проснувшийся от выкриков девочки Гарри, не зная, что делать, побежал к маме, громко крича: «Помогите!» Спустя несколько минут, в комнате, где спали дети, оказались и Миша, и Рахель, и половина всех взрослых посольства. Женщина замерла, в первый момент просто не понимая, что кричит Мэйделе. А девочка в это время оперировала в чуть ли не заваливающемся на бок вагоне.

- Зажим! Лера, не спи! Тампон! – выкрикивала спящая Гита, где-то там, во сне, спасая очередную жизнь. – Свет! Срочно свет!

- Маленькя моя, - но даже оказавшись в руках Рахель, Мэйделе не проснулась. Ее интонации изменились, она заговорила мягко-мягко, очень ласково, и слушать это было невыразимо. Девочка говорила на идише.

- Покушай, Леечка, вот так, маленькая… - мягко уговаривала кого-то Мэйделе. – Ножки мы починим, ты снова будешь бегать.

- Что это? – оглянулась Рахель, увидев, как опустился на колени Миша. – Миша, что происходит?

- Она там, Рахи… - прошептал взрослый мужчина, не в силах сдержать слез. – Она в той войне, понимаешь?

Открывшая глаза Гита в первый момент не поняла, что происходит. Она только что уложила спать малышку Лею, смотревшую на Мэйделе так, как та смотрела на Маму, малышей было много и каждому требовалось внимание, родная речь и тепло. Дети, выжившие в страшно даже представить каком аду, и она… Другие сестры тоже занимались малолетними узниками, но малыши тянулись к ней, к ее теплу, к ее ласке. Рахель, увидев, что девочка проснулась, осторожно положила ту на кровать, с которой та сразу же вскочила, удивленно осматривая собравшихся взрослых. Тут ее взгляд зацепился за стоящего на коленях Мишу.

- Дядя Миша, встань, зачем ты стоишь на коленях? – Гита подошла к мужчине, а он поймал ее руки, начав целовать детские ладони. – Что происходит? – замерла от этого жеста ничего не понимающая девочка.

- Мама Гита… - прошептал мужчина, прижав девочку к груди. – Ты спасла мою маму, Мэйделе. Ты спасла ее, и мама вспоминает о тебе… куда же ты пропала, Мэйделе?

- Маму? – удивилась Гита, прикидывая возраст и тут понимание затопило девочку, заставляя сморгнуть слезы. – Кто?

- Лея… мы искали тебя, но нашли только могилу… - почти прошептал Миша.

- Малышка Лея, - нежно улыбнулась Гита. – Они исчезли куда-то, на письма не отвечали…

- Их перевели, а потом… - мужчина вздохнул, и девочка понимающе кивнула. Война…

Рахель понимала – мама этой а идише мэйделе была действительно святой, ведь она воспитала дочь так, что даже слышать то, как девочка обращалась с малышами, без слез было трудно. Снова обняв прижавшуюся к ней Гиту, женщина увлекла всех за стол. Была глубокая ночь, но спать никто не мог. Мэйделе очень характерным жестом грела руки о чашку с чаем и рассказывала. Девочка рассказывала, как бывало страшно, но ее спас Вадим Савич, как бывало почти невозможно сдержать слезы, но ее спасала тетя Наташа. Гита рассказывала о Лере, ставшей операционной сестрой, и о каждом малыше – Блокадных и узниках. Девочка не говорила о том, как качается вагон, как сыплются бомбы и надрываясь, сестры выносят лежачих из горящего вагона… Она не говорила о пикирующих на красные кресты стервятниках, об операциях при свечах и коптилках, вовсе нет… Сейчас Гита вспоминала людей. Солдат, офицеров, детей… Ривку и Йосю, Папу и Маму… И взрослые люди не могли удержаться от слез, а Гарри, так и не ушедший спать, смотрел на девочку, как на святую.

- Маму Гиту моя мама вспоминает до сих пор, - проговорил Миша, погладив Гиту по руке. – Именно ты спасла маму, потерявшую сестру в том лагере. Когда узнали, что ты погибла, мама так плакала… Ты… Ты разрешишь ей приехать?

- Конечно, дядя Миша, - улыбнулась девочка, только что побывавшая… там. – Привози Лею, посмотрю, какая она стала…

- Смотрю на тебя – маленькая девочка, - вздохнул кто-то из сотрудников посольства. – А прислушиваюсь – и будто бабушка ожила…

- Так бывает, - Рахель слышала и о других подобных примерах. – Но сейчас моя мэйделе возьмет своего ингеле и отправится спать. А мама посидит рядом с детьми.

- Да, мама, - кивнула послушная девочка, вставая. – Пошли, Гарри.

Рахель уложила Гиту и Гарри, усевшись рядом с детьми. Женщина гладила по голове обоих, думая о том, какие же тяжелые испытания посылает Всевышний… Седеющая девочка, вскрикивающий во сне мальчишка. Ребе, стоявший в дверях, думал о том, что Гиту надо сводить в больницу, где есть хирурги, видевшие ту войну. Они, конечно, не оперировали сутками напролет, но вполне смогут понять эту мэйделе… Эта ночь была очень сложной, но и она дала понимание.

***

«Здравствуй, милая Мамочка! Ты знаешь, оказалось, что малышка Лея никуда не пропала. Ты помнишь я писала о ней? Я помню каждого и каждую из них, этих малышей… Миша оказался ее сыном, он рассказал мне о том, что малышка Лея помнит меня. Мама, Мамочка, как мне тебя не хватает… Сегодня во сне я опять была там, опять пришла война, отнявшая у меня тебя, Папочку, Ривку и Йосю... Мамочка, как же горько жить без тебя!» - треугольник письма, залитого слезами Мэйделе, отправился к солидной уже пачке писем Маме.

Ребе решил не откладывать, поэтому утром машина посольства Израиля остановилась на парковке клиники, расположенной в лондонском пригороде. Ребецин осталась с Гарри, потому что мальчик очень боялся оставаться один, а ребе и Миша сопровождали свою Мэйделе. Предупрежденный пожилой хирург ничуть не удивился, глядя на то, в какой халат облачают маленькую, по сути, девочку. Где Миша достал халат той войны, да еще и на размеры девочки...

- Какие удобные перчатки, - заулыбалась Гита, помнившая то, в чем они оперировали. – А они от стирки не расползутся?

- Они одноразовые, - пояснил пожилой хирург. – Их не стирают, а выкидывают.

- Перчатки? Выкидывают? – пораженная девочка не могла себе такого представить, и мужчина это видел, совсем иначе уже воспринимая то, о чем говорили с ним представительные мужчины.

- Посмотрите на больных? – поинтересовался хирург.

- На сортировку? – задала в своем понимании риторический вопрос Гита. А пожилой мужчина почувствовал, как его волосы стремятся стать дыбом. Не только дети, но современные врачи и представить себе не могут, что такое «сортировка». А Мэйделе кивнула, отправляясь по палатам. Начиналась привычная работа.

Больные мужчины и женщины в хирургии удивлялись – совсем еще маленькая девочка в непривычной, но точно медицинской одежде расспрашивала их строгим голосом, внимательно и быстро осматривая. Она, казалось, совершенно не обращала внимания на ответы, выдавая затем свой вердикт… Хирург, шедший за ней, видел опыт, опыт, которого у этой пигалицы просто не могло быть. Меньше, чем за сорок минут девочка осмотрела всех пациентов, разделив на две группы. Пожилой мужчина предполагал, что означают эти группы, но верить не хотел.

- Так, первая группа – на стол более-менее срочно, особенно того, из третьей палаты – может начаться перитонит, - деловым, без тени улыбки, тоном сообщила Гита, она уже была в работе. – Мне нужно будет подставить что-то, а то до стола не дотянусь.

- Вы собираетесь оперировать? – удивился хирург, такого еще не видевший никогда в своей жизни – только по рассказам.

- Не оставлять же вас одного? – хмыкнула Мэйделе. – Срочных у нас трое, остальные могут подождать, а один вообще симулянт, его надо сдать в СМЕРШ.

- Что такое СМЕРШ? – не понял слова пожилой врач, а Миша только криво усмехнулся.

- Это контрразведка, - грустно ответил израильтянин. Симулянт был подставным врачом, сумевшим обмануть хирургов отделения, не предупрежденных о нем. – Все правильно…

- У нас бригада врачей, девочка, - вздохнул все понявший хирург.

К столу Мэйделе, разумеется, не пустили, но даже того, что все увидели, вполне хватало, а девочка, увидев отсутствие безнадежных, характерных ранений, стонущих ранбольных, потихоньку отпускала поезд и свое прошлое. Впечатленный пожилой врач подарил девочке полевой хирургический набор, в котором был даже кенгут! Это девочку очень сильно порадовало.

Из больницы Гита возвращалась радостной, прижимая к груди набор, который был несбыточной мечтой в те далекие времена. А в посольстве девочку ждал Гарри, которому нужно было рассказать об его семье, о том, что для него теперь это значит. Заставлять что-либо делать мальчика Гита не собиралась, считая, что к разговору с Ним каждый приходит сам. Но девочка рассказывала о том, как она пришла и Гарри слушал ее.

Рахель подслушивала, просто беззастенчиво подслушивала то, о чем и как говорила Мэйделе, видя, что потерянный мальчик начинает ощущать свою общность. Женщина сходила за Изей, приведя его к комнате, где разговаривали дети. Мужчина прислушался, понимая, что Мэйделе нельзя назвать полностью религиозной – в ней нет этого бездумного следования заповедям, но девочка без сомнения праведна.

«Здравствуй, милая Мамочка! Мне подарили хирургический набор! Я такая счастливая, это такое сокровище! Мне бы его в сорок третьем… Впрочем, те года прошли, и осталась только боль в сердце. Никогда мне не увидеть Йосю и Папочку, никогда не обнять Ривку… Мама! Мамочка!» - плачущую над тетрадным листком девочку нашел Гарри, робко обняв Мэйделе. Мальчик хотел разделить ту боль, что заставила плакать такую хорошую, просто самую лучшую Гиту…

Гарри не понимал, что происходит с Гитой. Девочка могла быть строгой, серьезной, очень ласковой, заботливой, но вот иногда она замирала над тетрадным листком и слезы неизменно катились по лицу Мэйделе. С этим вопросом мальчик пошел к маме, которая просто обняла мальчика, на минуту замерев. Женщина совсем не знала, как объяснить девятилетнему мальчугану… Как рассказать о Холокосте и обо всем том, что прошла а идише мэйделе.

Глава 14

«Здравствуй, милая Мамочка! Сегодня Гарри впервые пойдет в школу. Его отпустил страх, спасибо маме Рахель, и он уже не похож на узника. Гарри стал таким аккуратным еврейским мальчиком, и кипа ему очень нравится. Нас будут охранять от магов, потому что те все равно захотят сделать плохо, после того, что нашли в шраме. Дядя Шломэ был таким сердитым, но не на нас, когда уже я смогу увидеть тебя, Мамочка…» - аккуратный треугольник, отправился на свое место. Мэйделе сделали сумочку для писем, которые уже не помещались в карман. И она носила ее у сердца… Этот день начался с радости…

Гита проверила тетрадки, придирчиво осмотрев Гарри, наслаждавшегося новой одеждой и уже было шагнула к двери, за которой их ждала посольская машина, готовая отвезти детей в школу, когда пришла почта. Почту привозили из Израиля, она называлась дипломатической, поэтому перевозил ее какой-то военный. Пропустив мужчину, девочка уже взяла за руку мальчика, когда мужчина обратился к ней на идише.

- Девочка, постой, у меня для тебя есть кое-что, - он протянул серый, так похожий на те… конверт Мэйделе, рука которой сразу же задрожала. Память сразу же нарисовала извещение, выпавшее из вот такого конверта. С трудом взяв себя в руки, Гита вскрыла конверт, в котором не оказалось извещения. Там были четыре старые фотокарточки, взяв в руки которые, девочка расплакалась. С пожелтевших карточек на нее смотрели лица… Мама, Папа, Ривка, Йося…

- Что? Что случилось? – в коридор вылетела Рахель, подхватывая большую уже девочку на руки, а Мэйделе отчаянно плакала, сжимая в руках карточки и от этого ее плача становилось страшно, просто страшно… - Что ты, Мэйделе?

- Мама… Папа… Ривка… Йося… - шептала потерявшая связь с реальностью Гита, разглядывая такие родные лица, читая сделанные таким знакомым почерком надписи на идише. Это были ее фотокарточки, прошедшие с ней всю войну, бережно хранимые у самого сердца и все понявшая ребецин прижимала к себе ребенка.

- Вот зачем ты ей сейчас отдал? – отругал офицера выскочивший в коридор Миша. – Все, на сегодня школы не будет. Какая уж тут школа…

- Что с Гитой? Что случилось? – Гарри явно готовился заплакать вслед за девочкой.

- Она увидела свою память, свою семью, мальчик, - объяснил ему мужчина. – Пойдем, им надо побыть вдвоем.

Гита, захлебываясь в слезах рассказывала. Она даже не понимала сама, как эти фотографии оказались здесь, но сейчас она плакала и говорила, говорила, говорила… Рахель слушала наполненные любовью и почти неземной болью глаза, слушала и плакала вместе со своим ребенком. А все понимающий Миша уже выдергивал по телефону врача посольства, поэтому, когда девочка обмякла, потеряв сознание, ею уже было кому заняться.

- Сорок лет, Миша, сорок лет… - прошептала нервно переплетавшая руки Рахель. – Что там с Ривкой и Иосифом? – поинтересовалась она.

- Хотят все бросать и ехать сюда, - улыбнулся мужчина. – Мы согласуем с советским правительством, слава Всевышнему, после смерти Брежнева к власти пришли адекватные люди.

- Надо ей сказать, - твердо произнесла женщина, чувствовавшая себя матерью. – Обязательно надо сказать, ведь она думает, они погибли…

- Вот ты ей и скажешь, - улыбнулся Миша. – Как только врач даст добро, скажешь.

Мэйделе едва удалось успокоить, но школа для нее пока закончилась, а Гарри наотрез отказался уходить без девочки, поэтому мальчика тоже заставлять не стали. Тем более охране посольства устроили «побегать» недалекие, по мнению Шломэ, британские маги. Потому что нападать на посольство… Рыжего мужчину, обездвижившего внешнего охранника «срисовали» моментально, поэтому, когда он навел палочку на закрытые двери посольства, в нем уже поднимались по тревоге все, кто мог. Гита и Гарри эту беготню пропустили, потому что девочка спала, а мальчик отказывался отходить от своей святыни. Именно так он воспринимал теперь Мэйделе.

Стоило чарам, остановленным щитом, сорваться с палочки, как рыжий маг получил чуть ли не весь автоматный магазин, сразу же отправившись докладывать предкам о своем поведении, а получившие прекрасный повод израильтяне развили бурную деятельность. Американцы такого подарка тоже не ожидали, поэтому магам стало очень кисло – введенные в страну полицейские силы моментально подавили любое сопротивление, а обнаруженный в шраме Гарри артефакт, завязанный на чью-то душу, взбесил уже европейцев. После прошедшей войны немцы очень нервно реагировали на подобные вещи. Но все это прошло мимо детей… Ибо не детское это дело – борьба со злом.

«Здравствуй, милая Мамочка! Не знаю, как это получилось, но мне передали наши фотокарточки. Помнишь, перед самой войной? Я читаю написанные твоей рукой строки и не могу успокоиться, Мама, Мамочка! Сегодня твой день рождения… Как горько без тебя, Мамочка! Я бы все на свете отдала, чтобы быть с тобой, а еще с Ривкой и Йосей…» - дрожащая в руке Мэйделе ручка выводила буквы древнего языка, а само оно было пропитано такой тоской и любовью, что было непонятно, как такой накал чувств выдерживает бумага. Сворачиваемый дрожащими руками треугольник, отправившийся в сумочку, и снова разрыдавшаяся девочка, глядящая на четыре фотографии.

- Сегодня Мамин день рождения… - прошептала Мэйделе, вспоминая, каким праздником был каждый такой день. – Мамочка…

- Хочешь, мы устроим праздник в честь твоей Мамы? – предложила Рахель, но девочка покачала головой. Сегодня ей хотелось только плакать, плакать весь день. – Я хотела тебе сказать, Мэйделе…

- Да, мама? – вытерев слезы и взяв себя в руки Гита была готова слушать. Женщина снова поразилась тому, как быстро умела брать себя в руки ее дочь.

- Твой брат, Иосиф… - с трудом подбирая слова, произнесла ребецин. – Это была ошибка, малышка, он жив. Только не плачь! И Ривка, она тоже выжила, сейчас наши мужчины выясняют, как дать вам возможность встретиться. Вот теперь можно…

- Йося… Йося жив? – боясь ошибиться, переспросила Мэйделе. – И Ривка? Они живы? Они выжили?

Увидев кивок, Гита не выдержала. Обняв маму так, как когда-то давно обнимала только Мамочку, девочка плакала, отпуская боль войны… пусть Мамочка еще не вернулась, но Ривка… Йося… Живы…

***

Привычно свернутые треугольниками письма для Ривки и Йоси отправились в свой далекий путь, а взявшая себя в руки Гита ехала в школу вместе с Гарри. Для мальчика все было внове, совершенно все, но девочку он теперь воспринимал… Как самое ценное существо на свете. Сначала Мэйделе закрыла мальчика от дяди Вернона, а потом, узнавая ее и о ней… Разве мог иначе относиться к девочке ребенок, на глазах которого взрослые мужчины очень уважительно говорили с ней?

В этой школе все немного иначе, особенно для Гарри. С ним вели себя очень доброжелательно, здороваясь, предлагая дружить, а Гите сразу же обрадовались так, что стало даже немного завидно. Подумав, Гарри понял, что все правильно, она же святая… Уроки проходили спокойно, никто никого не стремился оскорблять, отчего мальчику, имевшему только отрицательный опыт, стало как-то очень тепло на душе.

Они уже уходили к поджидавшей их посольской машине, когда Гита услышала крик боли. Не раздумывая, девочка побежала в сторону кика, увидев мальчика, зажимавшего окровавленную штанину. Кровь все не останавливалась и тут… Гарри увидел, как Мэйделе моментально преобразилась, начав быстро работать и уговаривать мальчика. Водитель уже вызвал парамедиков, но, подбежав к девочке, просто замер.

- Не стой столбом! – приказала Гита. – Быстро перенеси на чистое место, чтобы грязь в рану не попала.

- Сейчас, - кивнул мужчина, выполняя приказ. Послуживший в армии, он очень хорошо знал, что такое «приказ».

- Терпи, ты мужчина! – и ребенок замолчал, удивленно глядя на младшую по возрасту девочку. – Плакать можно, когда очень больно, и то не всегда, понял меня?

- Понял… больно… - прошептал незнакомый мальчик, удивленный таким отношением.

- Больно – значит жив, возблагодари Всевышнего за это, - Гита заговаривала зубы ребенку, готовясь шить пропоротую чем-то острым ногу.

Подъехавшим парамедикам предстала абсолютно невозможная сцена – маленькая еще девочка профессионально и явно привычно зашила рану, аккуратное начав ее бинтовать. Переглянувшиеся медработники решили о таком никому не говорить – кто же в такое поверит? А девочка тем временем рассказывала им, что произошло.

- Следить за температурой! – привычно скомандовала на прощанье Мэйделе, и отошла туда, где лежал полевой хирургический набор.

- Ничего ж себе… - протянул один из парамедиков. – Поехали.

- Поехали, - кивнул его коллега, осторожно принимая ребенка на руки. Профессиональная хирургия и перевязка в десять лет – это было не смешно, а к психиатру никто из них не хотел.

- Поехали? – поинтересовалась у ошарашенного водителя Мэйделе. Тот согласно кивнул, ощущая себя будто в армии. Ему казалось, что сквозь детские глаза на мгновение проступил многое повидавший офицер. И именно это было трудно понять, но вопросы задавать мужчина не стал.

Что интересно, Гита не видела в том, что сделала, ничего странного, а в больнице доктор пытался понять, откуда обычные парамедики знают хирургию на таком уровне, чтобы профессионально, хоть и несколько старомодно зашить ногу? Доложивший о происшествии охранник удостоился улыбки и рекомендации не думать об этом. Людей, знавших очень многое об этой мэйделе, удивить было очень сложно.

Где-то пытался извернуться Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, а совершенно… обидевшиеся израильтяне, вместе с радующимися американцами, переворачивали вверх дном Магическую Британию. Всплывало при этом такое, что впору было созывать Трибунал. Мэйделе за свою «ту» жизнь спасла очень много людей, но среди них были маги, рассказывавшие о девочке своим родным и детям… И теперь многие из них оказались у руля магического Израиля. Просто так получилось…

***

Эта женщина, ступившая в комнату, где Гита рассказывала Гарри, как решать задачу, была чем-то знакома девочке. Мэйделе прервалась, вглядывалась в незнакомку, будто пытаясь вспомнить, а женщина уже почти плакала. Гита изменилась внешне, но она была все такой же… Лея узнала интонации девочки, приходившие к ней во снах. Женщина шагнула вперед и…

- Здравствуй, мама… - проговорила она, отчего Гита вздрогнула, слезая со стула.

- Лея? Это ты, Лея? – поинтересовалась девочка, вглядываясь в полузнакомой лицо.

- Мама… - прошептала Лея, опускаясь на пол, чтобы обнять Мэйделе. – Родная моя… Мама… С того вагона и навсегда.

- Малышка… - ласково произнесла Гита, вспоминая почти прозрачную малышку. – А я тебя искала… тебя, Сару, Давида… Думала, что… - девочка всхлипнула.

- Не плачь, мамочка, - попросила женщина в годах, глядя на Гиту так, как смотрят на святыни. – Главное, что ты жива… - и Лея прижала лицо к платью девочки, молча заплакав.

- Маленькая моя… - слышать, как десятилетняя девочка зовет малышкой женщину, что минимум вчетверо ее старше, было необычно, а Мэйделе объясняла очень сильно удивленному Гарри: - В сорок пятом, по-моему, это было… детей из лагерей мы возили домой… Лея была такой потерянной малышкой, сама даже не кушала, маленькая моя, - и столько было ласки в голосе девочки, что гарри, не сдержавшись, всхлипнул.

- Мама! Мама! – вбежал в комнату, но остановился, увидев обнявшихся Мэйделе и маму…

- Видишь, сынок, жива моя мама… Она стала другой, совсем юной, как я… тогда, но это мама! Видишь, сынок? Ты видишь? – выкрикивала женщина, не замечая текущих по лицу слез.

- Тише, маленькая, все хорошо же уже, все хорошо… - уговаривала ее Гита, как в том далеком военном году, когда маленькая девочка обрела тепло.

Потом они сидели все вместе за столом и Лея рассказывала своей… маме. Женщина рассказывала именно маме о том, как сложилась ее жизнь. Рахель держалась из последних сил, пытаясь не плакать даже не от слов – от интонаций и чувств, что вкладывала в простые слова немолодая уже женщина. Лея так в этот момент походила на саму Гиту, рассказывавшую о своей Маме, что ни у кого никаких сомнений не возникало – это мама. Совсем девчонка, даже тогда…

- Ты молодец, Лея, - серьезно произнесла Мэйделе. – Я горжусь тобой.

- Мамочка… - прошептала кинувшаяся к ней, чуть не сметя в сторону стол когда-то давно малолетняя узница концлагеря. Не было для нее ничего дороже этих самых слов.

- Ты умница, и сын у тебя хороший, ты можешь им гордиться, - Гита, разумеется, понимала, что хочет услышать ее малышка Лея.

- А Гита не смогла приехать, она сейчас в армии, - вздохнула женщина, пытаясь прильнуть к вчетверо младшей себя девочке. – Я ее назвала твоим именем, мама…

Они еще долго сидели и разговаривали, а папа, который ребе, вполголоса рассказывал Гарри, что происходит, кто эта женщина и кем для нее стала их девочка. А мальчик понимал – все правильно, ведь Гита святая, разве могло быть иначе? Она же не только для него святая, правильно? Все действительно было правильно… девочка и женщина, так похожие друг на друга, нет, не внешне, внутренне, разговаривали друг с другом.

- Я не хочу с тобой расставаться, мамочка… - прошептала Лея в аэропорту. – Но мы приедем, обязательно! Всей семьей приедем! Только ты будь, мама! Будь всегда!

И десятилетняя девочка благословляла взрослую женщину, благословляла ее на свой путь. А Лея обещала, что скоро приедет. Рахель обнимала Гиту, обещая той, что звала ее дочь мамой, сберечь. И Лея верила… Верила в то, через полгода или год она все также будет смотреть в глаза этой ставшей когда-то самой важной а идише мэйделе.

Глава 15

«Здравствуй, милая Мамочка! Вчера уехала Лея, она стала такой взрослой, но в ее глазах живет все та же малышка, прижимавшаяся ко мне в том далеком году. Она относится ко мне, наверное, так, как я к тебе… Не знаю, как так получилось, но в душе тепло стало. Я тебя так люблю Мамочка! У меня все хорошо – школа, занятия ивритом, восстанавливаю в памяти русский. Я так счастлива, что Йося и Ривка выжили, просто невозможно рассказать, как. Может быть, Смерть сжалится и разрешит тебе вернуться? Хочется плакать без остановки, но я держу себя в руках. Мамочка, где же ты, Мамочка…» - Рахель гладила девочку, пока руки той сворачивали уже ставший привычным бумажный треугольник. Видеть, какой она становится, когда пишет эти письма было просто больно. Больно сердцу полностью осознавшей себя именно матерью женщины.

- Все будет хорошо, малышка, - на руки брать Гиту становилось все тяжелее, поэтому Рахель сажала ту себе на колени и обнимала, будто желая закрыть от всего мира.

- Конечно, мамочка… - прошептала девочка, прикрыв глаза. – У нас иначе быть не может…

- Ты что думаешь о школе? – поинтересовалась Рахель. – У вас ведь в одиннадцать Хогвартс?

- Не хочу в Хогвартс, - помотала головой девочка. – Вообще англичан глаза б мои не видели.

- Тогда мы с папой будем думать, - улыбнулась женщина. – А жить где хочешь? В Израиле?

- Я бы в Одессе жила… Но это, наверное, невозможно… - Мэйделе грустно посмотрела в окно, на город опускался туман. – Ривка, Йося… я бы…

- Ну, никто не знает, что будет, - улыбнулась ребецин, точно знавшая, что ничего невозможного на свете не существует. – Мы что-нибудь придумаем.

Большое письмо с десятком марок и надписями на русском языке, адресованное Гите Пельцер, пришло спустя почти две недели, когда семья переехала обратно в синагогу. Английские маги дышали только по команде, не помышляя уже о том, чтобы причинить зло ребенку. Какие-то специальные отметки на конверте Гита не поняла, но, хмыкнув, приняла письмо вместе с остальной корреспонденцией, привычно рассортировав ее. Гарри играл во дворе синагоги с мальчишками, и Мэйделе время от времени поглядывала в сторону мальчика – не обидели бы. Время от времени девочка ловила себя на мысли, что относится к Гарри, скорее, как к сыну. Эти мысли заставляли девочку чему-то улыбаться. Попросив маму записать ее день рождения не тогда, когда он был у Гермионы, а свой, Мэйделе даже не думала, насколько это может быть сложно, но, почему-то все решилось очень быстро. Мама сказала, что помогли израильтяне и девочка выбросила из головы подробности.

- Тебе письмо? – улыбнулась Рахель, увидев, с каким интересом разглядывает конверт девочка. – Можно, я посижу рядышком? – женщина, разумеется, знала, от кого может быть письмо и какой может оказаться реакция.

- Конечно, мамочка, - улыбнулась Гита, осторожно вскрывая конверт, из которого вывалились фотокарточки и исписанные на идише мелким, таким узнаваемым почерком, листы бумаги. Девочка подняла лицо, взглянув маме в глаза, и медленно взяла в руки первый листок. – Ривка… - прошептала она, вглядываясь в строки.

«Когда мы получили твое письмо, моя маленькая Мэйделе, я думала, что залью слезами все вокруг. Как же ты нас с Йосей не дождалась? Мэйделе, моя родная девочка, как страшно было увидеть могилу вместо тебя! Я знаю, что ты не смогла пережить смерть нашей Мамы, я все знаю, малышка… Ты только дождись нас с Йосей, мы обязательно прилетим к тебе! Обязательно, малышка!..» - слезы, слезы… Гита читала, не замечая своих слез. В каждой строчке, в каждой – это была Ривка, ее родная, любимая сестренка, писавшая сейчас с такой любовью, что, казалось, заливала все письмо этой любовью… И фотографии – послевоенная, очень худая Ривка в висевшей на ней, как на вешалке военной форме, а потом уже – с женихом, которого Гита узнала, улыбнувшись… «Лева… Выжил…» С детьми… Девочки Циля и Гита, мальчик Изя. Понятно, в честь кого… И строки, строки письма, повествующие о том, как жила эти сорок с небольшим лет такая любимая сестренка.

Рахель обнимала девочку, вытирая ей слезы и молчала, ведь ее Мэйделе сейчас встречалась с семьей – через сорок лет, даже представить такое страшно. А ведь это было… Гита, дочитав, взялась за перьевую ручку – девочка писала только пером, не признавая шариковые ручки – и снова ложились древние буквы на белую бумагу. Дописав ответ сестренке, Гита начала было складывать письмо, но одумалась, просто отложив его в сторону, чтобы потом положить в конверт, которых теперь было сколько угодно. Мэйделе вздохнула и взялась за письмо брата.

«…Ты спасла меня в том поезде, я знаю, что меня оперировал хирург, но это все равно была ты. Ты похоронила меня, но я выжил, моя маленькая Мэйделе. Сестренка, как же мне плохо было без тебя! Мы скоро приедем к тебе, или же тебя привезут к нам, мне это твердо обещали. Ты только дождись, молю тебя, родная, дождись нас с Ривкой!..» - и снова слезы, бегущие по щекам, губы, шепчущие всегда успокаивавшую ее молитву, и фотокарточки, фотокарточки, фотокарточки… Йося после войны, Йося с невестой, незнакомой девушкой, Йося с детьми… У него родились двое мальчиков. Братик очень переживал оттого, что девочки не получилось. Но в каждой строчке – это был он, с детства знакомым почерком, совсем не изменившимся за годы, дантист писал эти строки своей однажды, казалось, навсегда потерянной сестре.

И снова перо принялось выводить слова на идиш, отвечая брату. Рассказывая о том, что случилось тогда и какой она стала теперь. Наполняя бумагу любовью и будто бы самой сутью Мэйделе. Рахель гладила малышку, мечтая о том, что когда-нибудь сможет, нет, не заменить, но хотя бы сравниться с той женщиной, которую девочка помнит и чтит даже сквозь смерть…

- Мамочка, а можно меня сфотографировать? – поинтересовалась Мэйделе, закончив. – И послать Йосе и Ривке?

- Можно, конечно, - улыбнулась женщина, беря за руку девочку. – Пойдем со мной.

- Ура, - серьезно сообщила Гита, прижимая другую руку к груди. – Ривка… Йося… Они живы, мамочка… Живы!

- Живы, малышка, - прижала девочку к себе ребецин. – Больше нет войны, нет и не будет… Не надо будет стоять сутками у стола, спасая жизни, не надо будет хоронить родных… Ты знаешь, что тебя приглашают в Израиль?

- Насовсем не поеду! – твердо произнесла Мэйделе.

- Насовсем и не надо, Мэйделе… - мама, разумеется, отлично знала позицию своего ребенка, думая только о том, каково той будет учиться среди детей с такой памятью.

- Тогда ладно, - кивнула девочка. – Эх, так бы и полетела в Одессу…

Улыбающаяся Рахель промолчала, зная, что документы уже оформляются. И на Мэйделе, и на Гарри. И на них с Изей, которого по какой-то случайности звали также, как и папу этой малышки. Рахель даже и представить себе не могла встречу этой семьи спустя сорок лет. Для женщины это было непредставимо по сути своей.

В ателье сделали красивые фотографии и конверт, содержавший ответ Мэйделе, отправился через израильтян в Союз, что было намного быстрее, чем прямой почтой. Женщина знала, что завтра же письмо будет в Москве, откуда его отправят по обычной почте, значит, три-четыре дня и брат с сестрой девочки будут читать ответ своей сестры, ожившей через сорок лет.

***

Засыпала Рахель тяжело, перед глазами все стояло залитое слезами лицо доченьки. Как она рвалась к Маме, к брату и сестре… если бы можно было взять на себя боль прошедшей через такие испытания маленькой девочки. Изя обнимал жену, думая о том, что Мэйделе меняет их всех. Ее любовь, ее серьезность, когда нужно, ее стремление отдать всю себя ради близких людей. «Рахель становится настоящей мамой…» - подумал ребе, возблагодарив Всевышнего за это.

А женщине снился сон. На незнакомой, но такой теплой улице, обнаружился некто, похожий одеждой на раввина, с которым женщина, разумеется, сразу же поздоровалась, а чуть поодаль у крыльца небольшого дома обнаружилась женщина, фотографию которой целовала ее маленькая Мэйделе. Рахель медленно подошла к этой без сомнения святой женщине, поклонившись ей.

- Ты мама Мэйделе, - ребецин не спрашивала. Она это просто знала. – Она тоскует по тебе…

- Я знаю, Рахель, - грустно ответила эта женщина. – Я бы вернулась к ней, но…

- Скажи, что я могу сделать? – спросила Рахель. – Для того, чтобы Мэйделе не было больно, я готова на что угодно…

- Мы можем стать одной, - Циля увидела, как подобное произошло у Гермионы с ее Мэйделе, потому подумала, что это может быть выходом. – Ты не потеряешь себя, просто вспомнишь, а душа будет единой, ведь мы обе любим нашу девочку.

- Некоторые из-за этой любви уйти не могут, - прокомментировал похожий на раввина мужчина. – Даже и не думайте!

- Я согласна! – Рахель обняла Цилю, ощущая тепло женщины. – Я на все согласна ради детей!

- И опять все против правил, - вздохнул мужчина, наблюдая за тем, как притягиваются души, становясь одной. – И пацан девчонку святой почитает, и матери еще… Как тут работать?

Проснувшаяся Рахель обдумывала странный сон, приснившейся ей, но тут в памяти начали вставать картины: одесский дворик и измученная девочка на руках, муж Изя, очень похожий на ее собственного мужа, дети… Ривка и Йося. Перелистывались страницы памяти, вот уже повзрослевшая Мэйделе улыбается Маме так, как будто нет никого и ничего больше на свете. В изумительных зеленых глазах девочки столько любви, она будто затопляет все вокруг этой любовью. Мэйделе… А потом уехавшие в институт дочки, их последний раз за столом и… Война.

Проснувшийся, как от крика, Изя обнимал свою плачущую жену, увидевшую, как уходили Изя и Йося на фронт, а потом – как убивали ее саму. Циля умирала с именами своих детей на губах, жалея только о том, что так и не попрощалась. И от этого всего, навалившегося как-то враз, Рахель плакала, не в силах успокоиться. Но Изе удалось, он прижал к себе жену, гладя ее.

- Мне дали память Мамы нашей Мэйделе, - проговорила Рахель. – Это очень страшно, Изя…

- Я знаю, любимая, - мужчина понимал, что чудеса бывают разные, а Мэйделе так стремилась, вот и случилось то, о вероятности чего предупреждали маги.

- Я пойду, посмотрю, как там дети, - улыбнулась женщина, выбираясь из объятий мужа. Ей хотелось прижать к груди свою маленькую Мэйделе, настрадавшуюся без мамы девочку. Прошедшую сквозь войну…

Гита просыпалась с ощущением какого-то праздника в душе. Открыв глаза, девочка лежала, улыбаясь. В какой-то момент ей показалось, что она сейчас услышит голоса Ривки и Йоси, но этого здесь быть не могло. Несмотря на это, ощущение не пропадало. И тут вдруг что-то случилось… мама Рахель таким Маминым жестом сгребла девочку с кровати, чтобы прижать к себе.

- Мэйделе… маленькая… девочка моя… - шептала, мешая идиш с русским Рахель и тут до девочки начало доходить. – Как ты могла умереть? Как тебе не стыдно?

- Мама… - прошептала Гита, понимая, что произошло. А ее гладили по голове таким знакомым жестом… И тут девочка закричала: - Мама! Мамочка! Ты вернулась! Ты есть! Мамочка!..

- Я есть у тебя, маленькая моя, я есть у тебя… - Рахель прижимала к себе ребенка, гладя и даже не пытаясь успокоить.

- Мамочка… Мне тебя так не хватало… - прошептала Гита, прижимаясь к женщине изо всех сил. – Я никогда больше никуда не уеду, Мамочка…

Теперь женщина многое понимала, даже почему она для этого ребенка все на свете. Гита вцепилась в Рахель так, как будто у нее хотели опять отнять Маму. Но женщина просто гладила девочку, не сумевшую жить без Мамы там, и ожившую через сорок лет ради нее здесь. В дверях стоял улыбающийся Изя, глядя на это единение. Рядом с ним обнаружился и ошарашенный разбуженный криком девочки Гарри.

- Смотри, сынок, - произнес ребе. – Смотри и запоминай, как нужно любить маму.

- Я запомню, - серьезно пообещал девятилетний мальчик. – Навсегда!

- Сейчас Мэйделе оденется и пойдет помогать маме, - улыбнулась Рахель. – Только немножко успокоится.

- Да, Мамочка! – сразу же согласилась счастливая Мэйделе.

Улыбалась, прижимаясь к своей Маме, самая счастливая на свете а идише мэйделе.

Глава 16

Гита вытащила все треугольники писем из сумочки, почти торжественно вручив их Маме сразу же после завтрака. Девочка была такой счастливой, Изя понял, что никогда не видел еще Мэйделе такой счастливой. Уцепившись за Маму, девочка будто стала намного меньше, она всюду следовала за женщиной, и вскоре Гарри начал копировать Мэйделе. А Рахель понимала, что теперь им нужно попасть в Одессу. Там дети, выросшие уже, но дети… Изя улыбался, ребе знал, что так и будет, поэтому заранее начала утрясать этот вопрос.

Сегодня Гита впервые не писала письмо сидевшей рядом Маме. Рахель читала написанные ей письма своей маленькой Мэйделе, всхлипывая, читала строку за строкой, написанные на идише этим ребенком, сохранившим в памяти и мир, и войну… А главное, Мэйделе сумела сохранить себя. Читать эти письма без слез было просто невозможно.

«Здравствуйте, мои родные Ривка и Йося! Я такая счастливая! Мне кажется, будто нет никого счастливее меня на всем белом свете… Мама вернулась! Мама! Наша! Вернулась! Мы скоро приедем к вам! Все вместе!» - перо скользило по бумаге, абсолютно счастливая девочка улыбалась, желая подарить свою радость близким. Ее совсем не интересовал магический мир, тем более что вопрос Хогвартса теперь вообще не стоял – девочка никогда и ни за что бы не уехала от своей Мамы. Больше никогда! Понимала это и Рахель, обнимавшая своих детей – прилежно учившихся, но каждый раз провожать Мэйделе в школу было серьезным испытанием – девочка до паники боялась, что Мама исчезнет.

- Рахель, нам надо что-то решать, - ознакомившись с какой-то бумагой, сообщил Изя. – Мэйделе каждый день рвет себе сердце, расставаясь с тобой. Она может заболеть. С Гарри все тоже не просто – он перехватывает отношение Гиты к тебе, отчего…

- Я понимаю, - кивнула женщина, искавшая выход и не находившая его. – Что ты предлагаешь?

- Пока оформляются документы, переведем детей на домашнее обучение, - спокойно предложил ребе. – Меньше будет побитых Гарри евреев, - усмехнулся мужчина.

- Гарри дерется? – удивилась Рахель, агрессивности за мальчиком не замечавшая.

- Ну если ему покажется, что кто-то непочтителен к его святой… - хмыкнул Изя. – То бьет сразу и без предупреждения.

- Ой-вей… - протянула женщина. – Тогда да, стоит переводить, он, кстати, русский учит с Мэйделе, ты знаешь?

- Я подозревал, - кивнул мужчина. – Значит, с завтрашнего… - он покосился на окно, вздохнул и решительно закончил: – С сегодняшнего дня дети на домашнем обучении. С документами разберемся.

Давая возможность Маме поговорить с папой, которого Гита потихоньку тоже уже начинала упоминать с большой буквы, девочка занималась с Гарри. Стараясь не думать о том, что через полчаса надо будет расставаться с Мамочкой, чтобы идти в школу. Мэйделе будто стала младше, растеряв весь свой опыт офицера – девочке казалось, что Мама может исчезнуть в любой момент, отчего расставаться с самой лучшей на свете женщиной было болезненно до слез. Но Гита молчала, ни за что на свете не желая расстроить Мамочку.

Никогда не имевший близких Гарри начал копировать Гиту, почти во всем, поэтому прилежно учился, даже через «не могу», потому что девочка таких слов, кажется, и не знала. Для нее существовало только «надо», по крайней мере, так казалось самому мальчику. Учиться было иногда очень тяжело, но та, кого называли «девочкой», произнося это слово, как имя и как звание, всегда была готова помочь.

- Так, дети, слушайте здесь! – начала по-русски Рахель, но потом поправилась, перейдя на идиш. Почему-то все в семье предпочитали идиш, как язык общения, возможно, именно из-за Мэйделе. – С сегодняшнего дня вы учитесь дома и никуда ходить не надо!

- Ура! – не сдержалась Гита, кинувшись к Маме. – Спасибо, Мамочка! Спасибо!

- Малышка моя, - очень ласково произнесла женщина, погладив девочку по голове, что той очень нравилось. – Занимайтесь, дети… Гита, ты на маарив пойдешь?

- Конечно, Мамочка, - улыбавшаяся девочка закивала, ожидая какое-то поручение.

- Тетю Сару потом приведи к нам, - попросила Рахель, на что девочка только кивнула. – А сейчас пойдем кушать.

- Ура, кушать! – Гарри был все еще вечно голодным, но это, по мнению Гиты, была просто привычка голодного ребенка, врач с девочкой в этом был, кстати, согласен, поэтому Мэйделе ограничивала аппетиты мальчика, чтобы не привести к неприятным последствиям.

- Скажи, Мама, - обратилась к женщине девочка, пока они шли в сторону столовой. – Я будто стала намного меньше, почему так?

- Потому что ты ребенок, доченька, - ласково улыбнулась ей Рахель. Ощущать себя центром мира ребенка было иногда сложно, хотя муж лишь улыбался. – Ты пережила многое, но сейчас все хорошо, поэтому ты становишься ребенком, и это хорошо.

Дальше задумываться Гита не стала. Мама сказала, что это хорошо, других аргументов Мэйделе было просто не нужно. Девочку ждал еще один сюрприз, о котором Изя подумал в тот же день, когда Рахель вспомнила. Мужчина решил, что правильным будет полностью узаконить детей, переговорив с Гарри, за фамилию Поттер не цеплявшегося совершенно. Она для мальчика не значила ничего, а о деньгах тот не думал, зато подумали израильтяне, очень быстро обнаружив некоторые неприятные подробности. Но сегодня после обеда детям предстояла поездка в город за сюрпризами, о которых они еще не знали.

Официальные власти поступившему предложению были только рады, поэтому суд соответствующим образом простимулировали из «Дома-на-Темзе», и вопрос о заседании решился буквально за неделю, что было, конечно же, очень быстро. Впрочем, покушавшие и возблагодарившие за еду дети, еще ничего не знали. Гита помогала маме убирать со стола, Гарри был тоже готов помогать, но мальчика наладили с кухни, и он пошел к папе, поймав того за подготовкой каких-то документов.

- Покушали? – поинтересовался Изя. – Очень хорошо, через час поедем в одно интересное место.

- Очень интересное? – спросил Гарри просто чтобы что-то сказать. Он хорошо знал, что люди, которых он уже называл «родители», ни за что не сделают ему плохо, а потому надо набраться терпения. Не могут сделать плохо люди, которых боготворит Гита, ведь она святая.

- Очень, - хмыкнул ребе, читая все эмоции на лице сына. – Не знаю, как само место, а результат тебе понравится точно.

- Ну и хорошо, тогда я пойду прилично оденусь, чтобы выглядеть, как приличный еврейский мальчик, - явно процитировал Мэйделе мальчик, вызывая улыбку мужчины. Иногда у Гарри прорывалось что-то такое, специфическое, заставляющее улыбаться.

Когда Гита и Рахель домыли посуду, улыбнувшаяся женщина погладила ластившуюся к ней девочку, посоветовав одеться покрасивее. Гита уже почти убежала, но все же поинтересовалась:

- А зачем? – от типа мероприятия зависела и одежда, девочка это очень хорошо знала.

- В суд поедем, - ответила женщина. – Усыновлять, удочерять и быть семьей даже для бумаги, только Гарри не говори.

- Сюрприз, да? – спросила едва сдержавшая счастливый визг девочка.

- Да, маленькая, - кивнула ей Рахель, после чего Гита вприпрыжку убежала. Сегодня действительно был праздник.

Увидев, как празднично разоделась Мэйделе, Гарри начал что-то подозревать, на всякий случай сменив кипу на праздничную. Автомобиль ребе двинулся небыстро, в нем недоумевал мальчик, а девочка изображала смирение, только глаза ее выдавали. В них было такое счастье, что Гарри залюбовался, совершенно пропустив всю дорогу. Здание суда мальчику было незнакомо, зато девочке, которую неожиданно накрыло иррациональным страхом, с которым она справлялась с огромным трудом.

- Мэйделе, все будет хорошо, я тебе обещаю! – сказала Гите все сразу понявшая Рахель.

- Страшно стало, - призналась прижавшаяся к ней девочка, но была расцелована и успокоилась, только губы ее шептали молитву, заставив взрослых переглянуться.

Снова знакомые коридоры и кабинеты, куда, на этот раз завели и детей. Людей внутри было немного, но они выглядели какими-то строгими, отчего Гарри всхлипнул, а Мэйделе, неожиданно даже для себя, закрыла его собой, вызвав переглядывания среди собравшихся. Мамина рука погладила сразу же успокоившуюся девочку, за мгновение до этого готовившуюся чуть ли не в бой идти.

- Не надо бояться, - мягко произнес мужчина, сидевший во главе стола. – Мы собрались, чтобы спросить вас дети, согласны ли вы, чтобы Рахель и Израиль, присутствующие здесь, стали вашими родителями?

- Мы согласны стать детьми Маме и Папе! – выкрикнула Мэйделе, которой опять стало страшно.

- Ох, Мэйделе, - мама кинулась к детям, обнимая обоих, начала негромко выговаривать по-английски, то есть – на публику, что поняла девочка, и не понял мальчик: - Ну чего вы испугались, дяди совсем не страшные, не надо бояться…

- Мамочка, - всхлипнула Гита, а Гарри просто обнял и прижался. – А тебя не отнимут?

- Они очень боятся без супруги, - извиняющимся тоном произнес ребе.

- Что же, я думаю, мы увидели все, что хотели, - заключил сидевший во главе стола мужчина. – Не будем больше мучить детей, вы свободны.

***

Почему Гите стало страшно, не могла объяснить и она сама, но Рахель просто успокоила ребенка, думая о том, что нужно Мэйделе показать врачу. Нужно было подождать еще немного, а потом у семьи был запланирован праздник. Гарри, надо сказать, даже и не особенно понял, что произошло, ему объяснила девочка.

- По бумагам мы были сиротами под опекой, понимаешь? – Гита цеплялась рукой за мамину юбку. – А теперь и в бумагах будем с Мамой и Папой.

- А что это значит? – иногда у Гарри будто отключался мозг, по мнению девочки.

- Никаких больше опекунов, - объяснила Мэйделе. – Только Мама и Папа. Навсегда.

- Навсегда… - прошептал мальчик, едва подавив желание заплакать, но Рахель, разумеется, все поняла, обнимая его, отчего плакать расхотелось.

Непривычная откладывать в долгий ящик, женщина проинформировала мужа о необходимости посетить врача, в результате автомобиль поехал не в парк аттракционов, а в медицинский центр. Накатывавшие волны страха не сильно нравились и Гите, потому что девочка любила контролировать, что с ней происходит, да к тому же вспоминался Папочка, которому в детстве не очень нравилось, как вело себя сердце девочки. Тогда время от времени возникали похожие ощущения.

Быстро оказавшись у кардиолога, Рахель объяснила суть проблемы, а потом открыла рот Гита, объяснив свою позицию. Свободное оперирование понятиями, подходящими, скорее, истории медицины, несколько смутило кардиолога, но улыбнувшись, доктор предложил девочке раздеваться, чтобы снять кардиограмму и, возможно, посмотреть и на ультразвуке. Однако кардиограмма ребенка его сразу же насторожила.

- Страх накатывает в период переживаний? – поинтересовался посерьезневший врач.

- Да, ко… доктор, - вовремя поймала себя за язык Мэйделе. – Причем, скорее радостных, потому что печальных у меня уже нет.

- Понятно… - вздохнул доктор. – Ты пережила сильное эмоциональное потрясение, а, возможно, и не одно, поэтому твое сердце немного устало.

- Можете говорить нормально, вы меня не испугаете, - сообщила ему одевавшаяся десятилетняя девочка.

В двух словах кардиолог рассказал об экстрасистолии, чем это может закончиться и почему нужно держать себя в руках, на что Гита только кивнула. Выяснив все необходимое, взрослые и дети клинику покинули, но поехали домой праздновать. В дороге Рахель расспрашивала дочку, что такое сказал доктор, потому что женщина мало что поняла.

- Понимаешь, Мама, - объясняла Мэйделе. – Это тело же уже умирало, как раз от сильных эмоций, а у меня же еще… ну… - она почему-то виновато посмотрела на женщину. – Сердце устало от потрясений, но теперь все точно-точно будет хорошо!

- Ну, раз ты уверена… - Рахель была абсолютно уверена в том, что обмануть ее Мэйделе не способна, поэтому успокоилась, решив в Одессе еще раз показать девочку врачам.

- Все будет хорошо, Мамочка… Теперь все будет хорошо, - заулыбалась Гита, приникнув к женщине.

- Ну, тогда время праздновать, - улыбнулся прислушивавшийся к разговору папа.

В Магической Британии экстрадировали Дамблдора в Россию, уничтожая по ходу дела всякие следы темных лордов и других местных страшилищ, да реформировали школу Хогвартс. Получив уведомление о том, что семья Пельцер в школе Хогвартс не заинтересована, Минерва МакГонагалл задумалась, пытаясь сообразить, кто это, но не преуспела и была погребена под очередными делами.

А за праздничным столом возносила хвалу Ему девочка, счастьем которой можно было залить всю Британию. Обнимая руку своей Мамы, не желая с ней расставаться ни на секунду, счастливо улыбалась а идише мэйделе.

Глава 17

Поезд шел в тыл, раскачиваясь. Отчаянно стрекотала единственная зенитка, на черные стервятники снова и снова заходили на стремившийся вырваться из огня полный ранбольных поезд. Уперевшись ногами в качающейся и вздрагивающей операционной при неверном свете коптилок, потому что керосина уже не было, а вагон с генератором разбомбили сутки назад, Гита ассистировала мрачно ругавшемуся сквозь зубы Вадиму Савичу. Ранение было сложное, очень, в Москве бы с ним легко справились, но здесь не было светлых операционных, только поезд.

- Посвети, - попросил Вадим Савич и Лерка бросилась подсвечивать операционное поле. До них доносились какие-то крики, но нужно было работать, анестезии было совсем немного и эфир берегли для таких случаев.

- Кровит, - сообщила первой увидевшая неладное Мэйделе.

- Вижу, - кивнул мужчина, справляясь с проблемой.

- Потерпи, солдатик, еще чуть-чуть осталось… - тихо всхлипнула Лера.

Вадим Савич ругался сквозь зубы, а губы Гиты шевелились, проговаривая молитву. Девушка обращалась к Нему, моля помочь, дать возможность солдату выжить. И вагон иногда, казалось, почти ложился набок, хотя этого, конечно, не могло быть. Мэйделе всем сердцем верила, что этого не может быть, и что-то хранило их…

- Сердце! – воскликнула девушка, переходя к массажу. Солдат совсем чуть не дотянул, остановилось сердце. – Живи! Ну живи же! Пожалуйста, живи!

Отчаянный крик Мэйделе всколыхнул тишину комнаты, заставив Рахель, едва накинув платье, рвануться к дочери, которая опять была там. Опять спасала солдат среди дыма и огня, солдат той войны. Эти сны приходили к ее девочке, не каждую ночь, но приходили, но страшней всего был сон про «похоронки», тогда перед глазами Мэйделе вставали серые листки, и она кричала от невыразимой боли, будя всех вокруг.

- Тише, маленькая, все прошло… - хотя девочка уже была большой и, что скрывать, тяжелой, Рахель брала ее на руки, чтобы успокоить, согреть ее Мэйделе… К ней и самой приходили сны, заставляя плакать, все-таки, умирала Циля тяжело, но тут помогал Изя, ее Израиль, принявший новую память своей любимой жены.

- Мама, Мамочка… ты есть, Мамочка! – открыла глаза девочка, сразу же вцепляясь в женщину. – Мамочка…

- Мы пережили это… Скоро полетим и к Йосе с Ривкой… - старательно давя в себе слезы, произнесла Рахель, зная, что это не просто гостевой визит, а переезд. Изя все понял сразу – и Рахель, и Мэйделе в этой стране… душно. Каким бы ни был дом, но он дом, родной город, родная улица. Что на самом деле происходит в Советском Союзе ни мужчина, ни женщина не знали, но верили, что вряд ли будет хуже, чем в войну.

- Ой… У Ривки же день рождения будет! – всполошилась Гита, как всегда, не подумав о том, что у нее с сестрой этот день всегда праздновался одновременно. – Подарок же нужно!

- Подозреваю, что лучшим подарком будешь ты, - улыбнулась Рахель, озаботившись тем же вопросом.

Все утро Мэйделе пыталась придумать подарок, а потом села за стол, достав карандаши и краски, принявшись рисовать. Еще в той жизни у нее хорошо получалось, а в этой она просто не пробовала, но помня, как нужно, старательно высунув кончик языка, девочка рисовала… Вглядевшись в то, что выходило из-под карандаша дочери, Рахель тихо всхлипнула, старательно держа себя в руках. Улица, полная зелени, встающая на горизонте синагога, будто простирающаяся над городом, все было таким узнаваемым, хотя от их дома синагогу увидеть было нельзя, и люди… Мэйделе рисовала Маму, Папу, дядю Сему, дядю Самуила, и, конечно Ривку, Йосю и себя, такими, какими помнила – с пионерскими галстуками, развевающимися на ветру, идущими из школы. Девочка вкладывала всю себя в этот рисунок, а за ней стояла ее Мама и молча утирала слезы. Гарри смотрел на то, как рисует Мэйделе, почти и не дыша, для него это было настоящее чудо.

- А кто угадает, что я принес? – поинтересовался папин голос, стоило только девочке закончить. Она отодвинула удивительно реалистичный рисунок, который, казалось, сейчас обретет реальность, смотрела на него, тихо всхлипывая.

- Что принес Папа? – поинтересовалась Мэйделе, быстрым жестом вытерев слезы. – Покажешь?

- Изя, иди сюда, посмотри на чудо, - попросила мужа Рахель, не отрываясь глядя на нарисованное дочерью.

- Ты молодец, Мэйделе, - обратился к девочке ребе, сразу же поняв, что за рисунок лежит перед ним. – Но у меня есть для вас всех подарок!

Мужчина достал тонкие маленькие книжечки, протянув их Рахель, быстро обнаружившей желаемое, и протянувшей паспорта Гите и Гарри. Девочка удивленно смотрела на выданный ей документ, который английским не был. Паспорта были израильскими, что вызывало удивление, но, решив посмотреть внутрь, девочка просто заплакала. Вот только что улыбалась и сразу же, без перехода, заплакала. В паспорте было написано, что она родилась в Одессе, но плакала Мэйделе не поэтому. На пятой странице штамп гласил, что ей разрешен выезд в Советский Союз навсегда, а рядом была наклеена какая-то бумажка с надписями по-русски, из которой следовало, что…

- Значит, мы переезжаем? – сквозь слезы спросила Гита, и Рахель улыбнулась надежде, прозвучавшей в голосе девочки.

- Разве мама может жить без своих детей? – ответила ей женщина, к которой сразу кинулась ее Мэйделе. – Но в Израиль хоть на недельку поехать придется, у тебя тоже есть дети, дочка.

- Лея, Сара, Давид… Ицхак, Зельда, Ирит… - запинаясь, проговорила девочка. – Я помню, каждого помню, Мамочка.

- И это правильно, поэтому спокойно собираемся, - Рахель была задумчива. Начиналась новая жизнь, как ее примут старшие дети? Надо было озаботиться и подарками, приодеть младших детей, собрать вещи. Забот было очень много. – Мэйделе, позаботься о Гарри.

- Да, Мамочка, - улыбнулась девочка, принявшись объяснять мальчику: - Мы уезжаем домой, понимаешь? Домой!

- Домой… Где все такие святые, как ты? – мальчик временами становился будто пятилетним, наслаждаясь теплом семьи.

- Я совсем не святая, ингеле, - Мэйделе была счастлива, предвкушая. Родной город и Мама… Разве не к этому девочка шла сквозь войну?

Ребе отлично понимал чувства девочки, более праведной, чем многие истово молящиеся, по мнению мужчины. Его дочь говорила с Ним сердцем, самой душой, а не заученными словами. Это было очень хорошо заметно, недаром же Гарри почитал девочку святой… Улыбнувшись, Израиль занялся обычными делами – передачей синагоги, сбором вещей, отправкой контейнера.

- Не знаю, что израильтяне рассказали советским, - поделился с женой мужчина. – Но документы оформили буквально молниеносно.

- Может быть просто показали воспоминания Мэйделе? Или о Мэйделе? – поинтересовалась в ответ Рахель, слышавшая от дочери о возможности такого действия.

- Возможно… - кивнул Изя, совсем недавно закатавший рисунок Мэйделе в пленку для сохранности. Шломэ при этом попросил разрешения переснять, отправив студийные фотографии в Израиль, правда, не признавшись при этом, зачем.

- Билеты ты на когда взял? – мужа ребецин знала просто отлично, а услышав ответ, заулыбалась, заставляя мужчину замереть, любуясь улыбкой любимой.

Дети собирали вещи, Мэйделе трещала, не умолкая, рассказывая мальчику об Одессе, о людях, о Фонтанке, трамваях, бескрайнем синем море, каштанах, бульваре… Девочка говорила, увлекая Гарри этим городом, ведь она его так любила. Мальчик просто поражался тому, как его святая любила этот город…

***

Аэропорт поразил и Мэйделе, и Гарри. Толпы людей испугали мальчика, но девочка крепко держала его за руку, а сама намертво уцепилась за мамину юбку. Тихо успокаивая мальчика, Гита спокойно прошла контроль, при этом вопросов в отношении детей не возникло. Вот, наконец, и посадка. Огромный лайнер, с красным флажком и четырьмя привычными буквами… девочке вдруг стало как-то очень тепло на душе, понимающе улыбнулась и Мама.

- Вам что-нибудь нужно? – поинтересовалась стюардесса по-английски, когда дети уселись.

- Шо нам может быть нужно? – спросила в ответ по-русски Рахель. – Только добраться до дому.

- А мы потом на поезде? – спросила Мэйделе на идише, заставив удивившуюся уже было девушку понятливо кивнуть.

- Да, доченька, самолеты в Одессу летают не очень часто, - кивнула женщина. – Но даже до поезда у нас часов пять будет.

- Ничего, - улыбнулась Гита. – Покажу тебе, где я училась… Москва… Она, наверное, сильно изменилась…

Двигатели заревели громче и лайнер двинулся, сначала медленно, едва заметно, потом быстрее, двигаясь по рулежным дорожкам и вот, наконец, застыл на старте у самого начала взлетной полосы. В этот момент Гарри поднял глаза на Мэйделе, вглядываясь в ее лицо, как будто увидел что-то новое. Мальчик сначала приоткрыл рот, а потом почти неслышно прошептал:

- Твои глаза… - шепот заставил и Рахель обратить внимание на дочь, отмечая изменение, которого раньше не наблюдалось. – Они позеленели.

- Ну я же Пельцер! – гордо ответила девочка, еще не понимая, что именно сказал Гарри, но охнувшая женщина достала из сумочки зеркальце, протянув его Мэйделе.

Недоуменно пожав плечами, девочка раскрыла зеркало, взглянув в него, чтобы пораженно застыть. Из зеркальной поверхности на нее смотрели волшебные, совсем Мамины, зеленые глаза. Такие же, как и у Гарри. Такие же, как и в прошлой ее жизни. Счастливо улыбнувшаяся Гита почувствовала, что теперь все плохое точно позади и, будто подтверждая ее мысли, огромный самолет начал разбег, чтобы затем взобраться в небо, отправляясь домой.

Задорно улыбавшаяся зеленоглазая девочка чувствовала ту самую радость, которую ощущала, возвращаясь к Маме в далеком сорок пятом. Сейчас она не была офицером-орденоносцем, побитой войной девушкой, она опять была маленькой мэйделе, но счастье переполняло все существо девочки – рядом сидела Мама! Улыбавшаяся счастью ребенка Мама, самая ценная и важная на свете…

- Мэйделе счастлива, - заметил Изя, поглядывая на детей. На купающегося в счастье Гиты Гарри и на саму Мэйделе. – Улыбается, малышка…

- Она возвращается домой, Изя, - ответила ему супруга. – Домой, причем возвращается вместе с нами.

- С любимой Мамой, - выделил ребе голосом это слово, заставив Рахель слегка покраснеть. – Она же тебя просто боготворит… Девочка шла к своей Маме сквозь годы страшной, просто жуткой войны, хранимая своей верой и надеждой.

- Я тебя еще со старшими детьми познакомлю, - улыбнулась женщина. – А все же, зачем рисунок Гиты в Израиль отправляли?

- Яд ва-Шем, - лаконично ответил мужчина. Картина девочки заняла свое по праву место среди других рисунков, но именно там ей было самое место по мнению многих и многих. Наполненная любовью картина привлекала взгляд, заставляя почувствовать все то, что ощущала нарисовавшая ее девочка. И отчего вся экспозиция воспринималась острее…

Спустя несколько часов самолет пошел на посадку, а Мэйделе, затаив дыхание, смотрела на огромный город, открывавшийся за иллюминатором. Помнившая Москву сороковых, девочка поражалась тому, как изменилась столица. Это было просто чудо, и Гита приникла к иллюминатору, просто вбирая в себя эту картину. Лайнер шел на посадку, заставляя Гарри сглатывать, а Мэйделе просто солнечно улыбаться. Домой возвращалась абсолютно счастливая а идише мэйделе.

Глава 18

Как оказалась, в аэропорту их ждали. Серый незнакомый автомобиль с израильским флажком вез семью к вокзалу, откуда поезд унесет их в Одессу. Приникшая к стеклу Мэйделе шептала, шептала молитву, и девочку не трогали, давая побыть наедине с Ним. Перед глазами вставала Москва сороковых, накладываясь на то, что видела Гита. Спешащие куда-то люди исчезали, а на их месте перед глазами Мэйделе возникали ликующие толпы военных…

- Скажите, а можно на станцию… - девочка запнулась, вспоминая, как называлась та станция, куда прибывал их санитарный поезд. Отчего-то сейчас захотелось посмотреть на него. Сопровождающий не стал дожидаться, пока Мэйделе сформулирует.

- Давай к жэдэ музею, - кивнул он водителю, на что тот кивнул, куда-то поворачивая.

- Мэйделе хочет окунуться в прошлое… - понял Изя. – Зачеркнуть то, которое ее привело…

- Маленькая моя… - Рахель все поняла и сама. Ее девочка хотела заново пройти путь домой, сделав его действительно счастливым.

Спустя час автомобиль остановился, сопровождающий помог женщинам выбраться, а Мэйделе, едва только ступив за ворота, замерла, прикипев глазами к стоявшим на путях до боли знакомым вагонам. Она будто во сне медленно двинулась к трем зеленым вагонам с красными крестами. «Санитарный» было написано на левом, в нем, как Гита помнила, была операционная. Подойдя, девочка ступила на ступеньку, прижавшись к холодному металлу.

- Это… Мамочка… Это мой поезд… - Мэйделе в этот момент будто стала старше, изменилось даже выражение глаз, из них полностью исчезло детство. С лица ее любимой дочери на Рахель смотрела война… А девочка привычным жестом открыла дверь, заходя в вагон.

- Пойдем, Гарри, Изя, идемте, - позвала женщина, устремляясь вслед за дочерью.

Мэйделе шла по вагону, пустые койки с сетками-ограничителями, место медсестры, а в памяти вставали отнюдь не раненные, нет, в ее памяти на этих койках сидели и лежали дети. Дети! Голодные, замученные, тянущиеся к ней дети, и слезы текли по лицу товарища лейтенанта медицинской службы, которой сейчас была а идише мэйделе. Толкнув всем телом дверь, Гита вошла в операционный блок.

- Вот здесь я и работала… - тихо произнесла девочка, погладив двери. – Мое купе было дальше, а тут…

- Маленькая моя, - обняли Гиту теплые руки Мамы. Мамы, что дарила надежду и веру девочке четыре долгих года. – Может быть, не надо?

- Надо, Мама, - твердо произнесла Мэйделе, двинувшись к своему купе. – Очень надо…

- Хорошо, - отступилась Рахель, идя за своей дочерью до самой деревянной двери, за которой…

Простая полка, аккуратно сейчас застеленная, пустой столик, а на стене, прямо над ним, фотография. Фотография, с которой улыбалась семья Пельцер. Замерев на несколько долгих минут, Гита вглядывалась в фотокарточку, сохранившуюся в этом купе с того самого дня. И снова нахлынули воспоминания. Казалось, сейчас вздрогнет вагон от близкого разрыва, закричит ей Вадим Савич, заставляя собраться и бежать в операционную, померкнет свет и… Мэйделе медленно опустилась на свою кровать, казалось, хранившую еще ее тепло, даже спустя сорок лет. Оглядевшись, десятилетняя седая девочка горько расплакалась, отпуская войну, выпуская ее из себя. Кинувшегося к ней Гарри остановила Мама, отлично понимавшая, что именно чувствует ее дочь.

- Мама, Мамочка… Я так надеялась, так верила… - шептала девочка, привычным жестом гладя старую фотокарточку.

- Все прошло, давно прошло, Мэйделе, - обняла ее Рахель, будто желая изгнать это выражение из глаз ребенка, стереть то, через что она прошла.

- Пойдем, Мамочка, - проговорила с трудом взявшая себя в руки Мэйделе. – Пойдем…

Девочка шла по составу, рассказывая. Сестринское купе, врачебное, кухня… Гита рассказывала, как тяжело было оперировать под бомбами, как страшно в первые дни, как ее согревали и успокаивали тетя Наташа и Вадим Савич, как плакали сестры и не могли кушать малыши. Перед глазами Гарри, буквально чувствовавшего этот рассказ, вставало то страшное время, через которое к им Маме шла Мэйделе. Когда они спустились из вагона, на перроне обнаружился глубокий старик, сидевший на скамеечке и смотревший на поезд. Девочка замерла, вглядываясь в удивительно знакомое лицо.

- Вадим Савич? – пораженно спросила она. Старик посмотрел на нее, вглядываясь в лицо ребенка.

- Мэйделе? Гита?! – он был явно шокирован. – Пельцер?

- Лейтенант медицинской службы Пельцер! – жест девочки был настолько знакомым, что мужчина замер.

- Но как? Ты же умерла! – мужчина ошарашенно смотрел на Мэйделе.

- Мне Маму вернули… и меня тоже… - прошептала Гита.

- Наверное, я сошел с ума… - прошептал Вадим Савич.

Спустя полчаса они сидели в кафе и разговаривали. Вадим Савич поглядывал на Рахель, видя отношение ребенка к женщине и никак не мог поверить, несмотря даже на то, что его привезли специально, пока девочка устраивала семье экскурсию. Не укладывалось такое в голове восьмидесятилетнего хирурга. Заново женившись после войны, мужчина никак не мог забыть эту совсем юную девчушку, каждый год приезжая на ее могилу в Одессу, хоть это было и непросто. Лейтенант Пельцер была похоронена рядом с человеком, означавшим для нее весь мир – со своей Мамой.

А потом Вадим Савич провожал эту необыкновенную семью, устроившуюся в купе скорого поезда «Москва-Одесса», обещая еще не раз встретиться.

Свистнувший электровоз совсем не походил на паровозы прошлого, но было что-то в этом символичное. Снова, как сорок лет назад, Мэйделе ехала домой. Тогда она всей душой стремилась к Маме, а теперь Мама была рядом. Совсем рядом была эта женщина, без которой Гита просто не умела жить. Рассевшись на полках купейного вагона, семья Пельцер махали рукой человеку, не раз в далеком прошлом спасавшему Мэйделе от самой себя.

Москва убегала куда-то назад, а девочка, прижавшись к Маме, только повторяла, что больше никогда и ни за что от нее не уедет. Как молитву, Гита повторяла эти слова, а Рахель гладила свою доченьку, шедшую к ней сквозь огонь жуткого времени.

- Не надо будет больше расставаться, Мэйделе, - девочка улыбалась, прижимаясь к Маме изо всех сил. – Теперь мы навсегда вместе.

- Здравствуйте, - проводница оказалась очень вежливой, - вам что-нибудь надо? Может быть, чаю?

- Чаю, пожалуйста, - кивнула Мэйделе, вспоминая товарища полковника. Мимо медленно проплыла станция, на которой поезд не останавливался. – А вот здесь меня взяли в штабной вагон. Они пытались меня подготовить…

- Но ты не слушала, Мэйделе, - поняла Рахель, гладя ребенка по голове. – Ты возвращалась домой…

В купе скорого поезда маленькая, по сути, девочка вспоминала и рассказывала, рассказывала, рассказывала… Ее обнимали родные, близкие люди, в надежде на то, что все осталось в прошлом и больше никогда не повторится. Никогда-никогда.

***

Когда потянулись пригороды, Мэйделе внезапно стало страшно, но Мама ее обняла, погладив по голове. Мудрая женщина отлично понимала, что происходит с ребенком. Пусть Мэйделе помнит все, произошедшее с ней в прошлой жизни, но она, прежде всего, ребенок, поэтому нельзя ожидать от нее того же, чего ждут от взрослых. Женщина и сама волновалась перед встречей со старшими детьми, но держала себя в руках, а поезд уже втягивался на платформу.

Мэйделе смотрела через окно. Трудно было ожидать, что за сорок лет ничего не изменится, но взгляд цеплялся за смутно знакомые детали, даря понимание – Одесса все та же. Это был ее город, как бы он ни выглядел, а на перроне в окна вагонов вглядывались встречающие и тут как будто молнией прошило тело Мэйделе – она узнала постаревшую Ривку. Рванувшись к двери, уже открытой проводницей, девочка закричала:

- Ривка! Ривка! Я здесь, Ривка! – и было столько чувств в этом крике, что проводница не посмела что-то сказать.

- Мэйделе! – раздался ответный женский крик. – Сестренка!

Рахель удерживала Гиту, опасаясь, как бы дочка не вывалилась из поезда, но потом… Вглядевшись, женщина увидела повзрослевших, но, несомненно, своих детей. Мать всегда узнает свое дитя. И к крику девочки присоединился еще один голос. Он совсем не походил на то, что Ривка и Йося слышали с детства, но эти интонации, это построение фраз…

- Йося! А ну иди суда! В темпе вальса, чтобы я тебя видела! – выкрикнула Рахель, вглядываясь в ошарашенное лицо сына, на котором проступило понимание. Поезд остановился, а двое взрослых пожилых людей на платформе обнимали девочку и женщину. Спустя сорок лет на вокзале обнималась семья…

- Мама? Это ты, Мама? – Ривка вглядывалась в лицо женщины, а что-то внутри ее кричало: «Мама! Мама!»

- Это Мама, Ривка, честно-пречестно! – звонко прозвучало над толпой. Будто замершей, как много лет назад, толпой.

- Ривка, Йося, познакомьтесь с братом Гарри, - сообщила им Рахель. – И с моим мужем Изя.

- Ну правильно, - заметил Иосиф, которого давно уже никто не звал просто «Йося». – Как еще могут звать папу?

- Йося… Йося… - плакала Мэйделе, обнимая мужчину. - Я же похоронку… Похоронку… А ты…

- Маленькая моя, - присевший Иосиф обнимал девочку. – Это ошибка была, понимаешь? Перепутали с другим, и ошиблись, Мэйделе… Ошиблись…

Семья погрузилась в машину, почему-то встречать Мэйделе старшие брат с сестрой не взяли ни супруг, ни детей, все ждали их в старом доме, который восстанавливали после войны Йося с Ривкой. Большой толпой семья Пельцер загрузилась в микроавтобус, чтобы отправиться домой. Гита не смотрела в окна, она трогала пальцами Ривку и Йосю, будто не верила, что они живы, а пожилые люди смотрели в позеленевшие глаза той, в ком жила - они это очень хорошо чувствовали – жила душа Мамы. Казалось бы, навсегда потерянной…

Улица, на которой когда-то они все выросли, конечно, тоже изменилась, но не так сильно. Многое было узнаваемо, поэтому Гита внезапно отвернулась, вцепившись намертво в Маму. Ей опять было страшно – даже не увидеть развалины, а то, что Мама может исчезнуть, просто пропасть и оказаться сном. Рахель посадила девочку себе на колени, прижав к себе. С тревогой переглянулись Ривка и Йося.

- Страшно нашей Мэйделе, - объяснила женщина. – Она у нас великий хирург, но надо девочку нашу показать врачам, не сильно я доверяю англичанам.

- Завтра же отвезем, - серьезно кивнула Ривка, - что-то уже было?

- Сердечко себя плохо вело, - очень ласково произнесла Рахель, продолжая прижимать к себе неожиданно задрожавшего ребенка. – Йося, помоги выйти, пожалуйста.

- Может я ее понесу? – спросил старший брат, но замолчал, увидев, как побелели от напряжения кулаки Мэйделе.

За большим столом, не поместившимся внутри, сидели люди – женщины, мужчины, дети постарше и помладше. Они смотрели, не отрываясь, на вернувшихся домой спустя сорок лет… Почему-то семьи и соседи сразу же поверили в том, что Мэйделе вернулась, став снова юной. А вот Рахель вызывала удивление, но Ривке и Йосифу, видимо, верили, поэтому предпочли ничего не спрашивать.

И началось застолье. Взрослые люди ели и пили, чтобы потом начать делиться своими историями, так было принято, но не в этот раз. В этот раз взгляды скрестились на отчаянно цеплявшуюся за свою Маму Гиту. Родственники и потомки чудом оставшихся в живых, выросшие на рассказах о Мэйделе хотели услышать, что же произошло с ней, что девочка очень хорошо поняла.

- Лейтенант Пельцер, - произнес пожилой человек, в котором Гита узнала Леву. – Вернулась к нам спустя сорок лет. Мэйделе, не сумевшая перенести весть о… Маме. Ты вернулась к нам и привела свою Маму, ведь так?

- Так, Левушка, - привычно ответила девочка, только потом подумав о том, как это выглядит. – Все так, с нами снова наша Мама.

- Выглядит совершенной сказкой, - проговорила Ривка, поверившая сразу. Заново обрести Маму – об этом она и мечтать не могла.

- Это и есть сказка, - ответила ей Рахель, погладив женщину тем же жестом, что и в детстве, отчего Ривка всхлипнула.

Среди взрослых и детей, среди близких, родных людей, в родном городе и на родной улице за столом улыбалась счастливая до невозможности девочка. Ей казалось, что больше и мечтать не о чем, а Гарри не отрываясь смотрел на абсолютно волшебную улыбку а идише мэйделе.

Глава 19

Изя понимал, что четверым членам его семьи о многом надо поговорить, поэтому, уложив Гарри, попытался уйти, но Рахель, не приемля возражений, усадила его рядом с собой, на что Иосиф только кивнул. Сначала рассказывала Ривка, она говорила о Ленинграде, о том, как постепенно становилось все тяжелее, как она почти уже не могла ничего, но прилетел Левка и как-то вытащил ее, когда Кольцо уже было прорвано.

- Ривка, а что случилось с Мишкой? – поинтересовалась Гита, уже понимая, каким будет ответ. – Ведь вы до войны…

- Миша погиб… - тихо ответила женщина, смахнув слезу. – Еще в октябре. В его корабль попала бомба и их всех…

- А я вывозила твоих деток… - решила сменить непростую тему Мэйделе. – Худенькие, некоторые сами даже поесть не могли, но помнили о тебе.

- Малыши… - улыбнулась Ривка, став сразу такой похожей на себя юную. – Ну а потом я ничего не могла – даже писать, потому и не давала о себе знать. Левка улетел обратно на фронт, а меня в тыловом госпитале выхаживали.

- А потом ты вышла за него замуж, - понимающе кивнула Рахель. – Молодец, дочка!

- Мэйделе спасла меня в поезде, - вступил Иосиф, прижав к себе девочку. – Умолила своего хирурга, и они меня оперировали вдвоем. Представляешь, Мама? Я же безнадежный был, а они меня вытянули!

- Это сортировка, - грустно сообщила поседевшая Мэйделе. – Срочные, кто может подождать и для кого… - она всхлипнула, выпуская из сжатых губ тяжелое слово: - Поздно.

- Иди ко мне… - Рахель пересадила Гиту себе на колени, обнимая двумя руками. Девочка прильнула к ней, зажмурившись.

- Ну потом дошел до Берлина, оставил свой автограф на логове, - продолжил Йося. – Там и демобилизация. Приезжаю я домой, а там… - мужчина закрыл глаза рукавом, пряча слезы. - Мэйделе! Почему ты не дождалась нас, сестренка?!

- Мама… Я всю войну в том поезде, - принялась рассказывать девочка. – Писала письма и надеялась…

- Посмотри, Мама, - пачка треугольников, адресованных Циле, легли перед Рахель. – Прочти… А это вот… - и на свет появились орден и медаль, бережно уложенные на стол.

- А за что? – поинтересовался Йося, не ожидавший таких наград, все-таки, санитарные поезда крайне редко вступали в бой.

- Ой… - смутилась Гита, почему-то виновато посмотрев на Маму. - Ну…

- Лева выяснил, - улыбнулась Ривка, поглядывая на покрасневшую сестренку. – Она поезд спасла. Когда фрицы убили зенитчиков, встала за пулемет и даже сбила один самолет. Сама чуть не погибла, но спасла сотни…

- Героическая наша Мэйделе, - без тени улыбки ласково произнес Йося. – Как убивали Маму, мы знаем, не надо, не рассказывай. Что случилось у сестренки?

- Сердце у нее разок останавливалось, а потом на эмоции у нее какая-то неприятность появляется, - объяснила Рахель. – Она, конечно, наша героическая Мэйделе, но она ребенок…

- С утра ее отвезу к Арону, - кивнула Ривка, улыбаясь сестре. – Это сын Лейки, помнишь ее?

- Помню, - кивнули одновременно Рахель и Мэйделе. – Тогда давайте ложиться спать, - произнесла женщина. – Ривка, ты…

- Можно, я с сестренкой? – сделала жалобные глаза пожилая женщина, это выглядело так умильно, что все за столом рассмеялись.

- Можно, - разрешила Рахель.

Время было уже поздним, поэтому все довольно быстро разбрелись по койкам. Так прошел первый день на Родине, а вот ночь… Полный эмоций день не мог не отразиться на Мэйделе, поэтому ночью она опять воевала. Ночью опять перед глазами вставало зарево на месте вагона, опять нужно было оперировать срочно, просто экстренно. Проснувшаяся Ривка обнимала совсем юную девочка, которая была где-то там, в военном году.

- Лерка, тампон! Не спать! Потом поплачешь! – жесткие команды прорывались сквозь сон. – Держи крючок!

- Гита, сестренка, родная… - почти плакала Ривка, пытаясь добудиться свою сестру. – Маленькая моя…

- Ну не плачь, Ривка, видишь, мы живы… - прошептала прижатая к груди сестры девочка. – А сны… Так бывает, это я тебе, как хирург говорю.

- Бывает… - Женщина расположила девочку на своих руках, до утра не смыкая глаз. В памяти проносились довоенные годы, яркая, улыбчивая и абсолютно послушная Мэйделе. – Спи, родная…

Утром Рахель все поняла по не выспавшемуся виду старшей дочери, за завтраком выпившей две кружки кофе. Гита виновато поглядывала на сестренку, но та просто погладила девочку, успокаивая. Переглянувшийся с женой Изя только вздохнул, все это было ожидаемо. Понимая, что без своей Мамы Мэйделе никуда не поедет, да и Мама ее не отпустит, Ривка протерла лицо руками, прогоняя сонную одурь.

- Сейчас Мама одевает Мэйделе, и мы едем к Арону, - проговорила женщина. – Дышала ты ночью не очень хорошо, сестренка. Это могло быть ото сна, а могло и по другой причине, так что поехали!

- Спасибо, Ривка, - улыбнулась Рахель. – Изя, ты в синагогу? Надо детей в школу записать, а они же…

- Детей в школу уже записали, - ответил ее муж, ухмыльнувшись. – так что не надо нервничать, первого сентября пойдут, а завтра у нас большой праздник.

- Да, завтра праздник, - согласилась ребецин, приводя себя в порядок.

Мэйделе была уже готова, одевшись, как по тревоге, Ривка куда-то звонила, вызывая машину, Гарри улыбался, он тоже был готов на выход, сопровождая Гиту. Казалось, совсем недавно забитый ребенок, нашел смысл своей жизни в защите своей святыни от всех реальных и выдуманных угроз. Рахель только надеялась, что мальчик не будет бить каждого, кто косо посмотрит на Мэйделе. Кроме того, нужно было подготовить и девочку к школе, потому что как убедить ее, что Мама не исчезнет, пока она в школе, женщина и не представляла.

***

Кардиолог оказался мужчиной возрасте лет сорока, улыбчивым, но его внимательные глаза наблюдали за девочкой, что Гита заметила. Было в нем что-то от комиссара поезда, отчего девочка неожиданно почувствовала себя спокойнее, но мамину юбку из кулака не выпускала. Арон вздохнул – зеленоглазая девочка напомнила ему рассказы мамы о Мэйделе, девочке, что не могла прожить без мамы, даже пройдя войну. У представшего его взгляду ребенка некоторые движения были для детей не характерны – девочка явно рефлекторно берегла руки.

- На что жалуемся? – поинтересовался он у Рахель, отметив, что и тетя Ривка никуда из кабинета не вышла, с тревогой глядя на него.

- Экстрасистолия на сильные эмоции по мнению англичан, - ответила ему неожиданно сама девочка. – В анамнезе кратковременная остановка сердца.

- Да… На минуточку… - ошарашенно проговорил врач, профессионального подхода от ребенка не ожидавший. – Ну тогда раздевайся, до белья, - уточнил он на всякий случай. – Будем рассматривать твою экстрасистолию.

- Мэйделе, только не волнуйся, хорошо? – попросила Ривка, на что Гита просто кивнула. Обращение опять напомнило ему рассказы, отчего Арон вопросительно посмотрел на тетю Ривку, которую знал с детства.

- Арон, - вздохнула та, думая, как объяснить так, чтобы мальчик понял. – Это кажется необычным, но поверь мне, она именно та Мэйделе, - выделила голосом женщина.

К таким глупым шуткам тетя Ривка была не склонна, это Арон знал абсолютно точно. Взглянув еще раз на ребенка, мужчина отметил и седину, и спокойствие, не свойственное детям в этом кабинете, потому что в десять лет раздеваться перед мужчиной они уже стеснялись, а эта стояла спокойно. «Если предположить, что она – та самая, то дело не в сердце», - понял врач, вставляя в уши стетоскоп.

Обследование наводило на мысли. Припоминая, что читал о таких случаях, Арон подумал, чем помочь девочке, напугавшей своих близких. Он вздохнул, припоминая, что Мэйделе была военным хирургом, поэтому, вроде бы, должна была спокойно воспринять такую информацию. Попробовать, по крайней мере, ничто не мешало. Представив, что говорит со взрослым человеком, для чего мужчине пришлось сделать над собой усилие, Арон сосредоточился.

- Уважаемая коллега, - обратился кардиолог к десятилетней девочке, сразу же ставшей внимательной. – Вы должны понимать, что тело ваше очень юное, а вот память хранит в себе намного больше. Возможно, вам и снится то самое время?

- Снится ей, Арон, снится… - вздохнула Ривка, потянувшись погладить сестру. – И оперирует она под огнем, и свет требует, и… А если похоронки снятся, то и совсем… - женщина протерла глаза.

- Вот видите, коллега, - благодарно кивнув женщине, продолжил Арон. – Ваша память делает нехорошо сердцу, но дело не в нем. Вам нужно отпустить войну. Привыкнуть к тому, что все уже хорошо, и тогда сердце не будет болеть, понимаете?

- Понимаю, - кивнула девочка, задумавшись. – Только я не знаю, как это сделать, ведь я… Из сорок пятого сразу…

- Тетя Рива, - попросил женщину врач. – Отвезите ее к Зельцерман, они поймут друг друга.

- Заодно и сюрприз будет, - хмыкнула женщина, но что-то объяснять отказалась. Гита пожала плечами. Объяснение кардиолога имело смысл, сколько раз она видела людей, переживших что-то настолько страшное, отчего выходило из строя не только сердце.

Вспоминая девочку Ирит, из юных узников, Мэйделе смогла провести параллель. Та девочка не ходила. За несколько часов до освобождения в лагере умерла ее сестра, что лишила оставшуюся совсем одной девочку желания жить. Гита вспоминала, как ребенок просто смотрел в потолок остановившимся взглядом. Сколько труда понадобилось, чтобы растормошить девочку, затем выяснившую, что не может ходить, но даже с этим они все вместе справились. Ирит с поезда была передана последней и то по прямому приказу Вадим Савича, иначе осталась бы с Гитой. Девочка тяжело вздохнула.

- Поехали, Мэйделе, - предложила Ривка, понимая, что опыт у сестры очень разный, и даже такой.

- Поехали, Ривка, - согласилась Гита, думая, что ничего не теряет. Почему-то вдруг захотелось стать такой маленькой-маленькой, чтобы все прошлое стало неправдой – не было войны, не было могильной плиты с именем Мамы… Девочка уткнулась носом в мамину одежду, будто прячась от всего мира.

Рахель присела перед Мэйделе, обнимая дочку, которой снова захотелось поплакать. Ривка переглянулась с Ароном, понимая, что ребенка просто штормит от ее собственной памяти, поэтому варианта всего два – дать поговорить с пожилой женщиной, положившей жизнь на реабилитацию детей, или же просто спрятать ото всех, надеясь на то, что со временем…

Служебный автомобиль Ривки Израилевны ехал к морю, где среди зелени притаился профилакторий, когда-то использовавшийся для реабилитации детей после той или иной катастрофы, но в восьмидесятых что-то случилось, и катастрофы сошли на нет, а Советский Союз как-то очень незаметно изменился, утратив одни догмы и очеловечив другие. Впрочем, об этом Гите еще предстояло узнать в школе. А пока автомобиль остановился, посигналив. Ворота отворились, и машина заехала на территорию. Немного попетляв, она окончательно остановилась.

Мэйделе себя не понимала – ее действительно штормило, кроме того, казалось, что, если она отпустит Мамину юбку, случится что-то страшное, поэтому девочку расцепить с Рахель было даже теоретически невозможно. Но женщина это проблемой не считала, понимая свою младшую дочку.

Их встретила улыбчивая женщина лет сорока-пятидесяти на вид, она смотрела на девочку добрыми глазами на ребенка, отмечая и седину, и готовность, и странный жест, характерный, скорее, для военных. Заинтересовавшаяся женщина пригласила женщин и девочку в кабинет, даже не думая расцепить малышку с ее матерью, опыта хватало, чтобы даже мысли такой не возникло.

- Не может быть! – воскликнула Гита, наблюдавшая за незнакомой женщиной. – Ирит?

- Ты меня знаешь? – та моментально развернулась на месте, продемонстрировав еще один узнаваемый жест, и Мэйделе не сдержалась.

- Ирит, малышка! Куда ты пропала? Я так тебя искала! – Гита потянулась погладить женщину так, как делала это когда-то очень давно, а Ирит замерла, неверяще глядя на десятилетнюю девочку, а потом просто упала перед ней.

- Мама… Мама… Ты вернулась… - расплакалась женщина, узнававшая интонации и жесты Мэйделе. Той девушки, что спасла ее в далеком уже году. – Мама…

- Они все ее помнят, Мама, - прошептала вытиравшая слезы Ривка. – Помнят нашу Мэйделе.

Едва успокоившаяся Ирит внимательно слушала Рахель и Ривку, вникая в суть проблемы. Девушка, научившая жить потерявшую всех малышку, теперь стала девочкой и нуждалась в помощи, потому что детский организм не в состоянии выдержать такую память. Женщина была готова помочь той, что стала самой-самой для нее чуть больше сорока лет назад. А напротив нее, даря уверенность, очень ласково улыбалась а идише мэйделе.

Глава 20

В большом кабинете сидели взрослые люди, обсуждая непростую ситуацию. Тяжело вздохнувший председательствующий покосился на фотографию, стоявшую на его столе, и открыл совещание. Внимательно осмотрев каждого из сидевших, он еще раз вздохнул. Сегодня в кабинете секретаря городского комитета партии собрались и глава пионерской организации города, и первый секретарь горкома комсомола, и представитель госбезопасности, и даже новый раввин, по совместительству – отец девочки, о которой должен был пойти разговор. За длинным столом собрались люди, которым нужно было решить важный вопрос, а на них с портрета взирал Владимир Ильич Ленин.

- Гита Израилевна Пельцер… - задумчиво проговорил секретарь горкома партии. – Товарищи, реинкарнация для нас уже давно не новость, в последние десять лет это уже четвертый случай, поэтому следует принять произошедшее за факт.

- Госбезопасность подтверждает, - кивнул подтянутый мужчина, одетый в серый костюм. – Первыми возбудились израильтяне, товарищ Зарубин, а они с такими вещами не играют.

- А что говорит психиатр? – поинтересовался самый молодой среди собравшихся командир пионерии.

- А психиатр, товарищ Криворучко, говорит, что сделает бледный вид любому, кто косо посмотрит на ее святыню, - хмыкнул названный Зарубиным секретарь комитета партии. – Мэйделе ее выходила после лагеря, став…

- То есть, мы точно установили, что это та самая Мэйделе, о которой нам рассказывали отцы и матери, - Шломо Зельц, секретарь комитета комсомола вздохнул. Все-таки, рассказы – это одно, а ставшая легендой девочка – совсем другое. – И в чем проблема?

- Гита Израилевна Пельцер вступила в пионерскую организацию в тридцать пятом году, а в комсомол – в тридцать девятом, - Зарубин кинул взгляд в документы, хотя биографию одесской легенды, конечно же, знал. – Из комсомола не исключалась, в партию по возрасту не проходила, награждена орденом и медалью. Мэйделе пойдет в сентябре в школу…

- Восстановить ее комсомольский билет… - заговорил Шломо. – И освободить от взносов, как ветерана, если в этом проблема. Мы не можем противоречить решению бюро, принявшему ее в комсомол, для этого нет никакого повода, ну и предложить…

- Согласен, - кивнул секретарь райкома партии. Развернувшись к сейфу, от покопался в нем, доставая значок и документ. – Мы восстановили ее комсомольский билет, нужно будет вручить. Ну и награды… Госбезопасность против ношения наград не возражает?

- Госбезопасность не возражает, - хмыкнул офицер указанного комитета, залезая в нагрудный карман. Достав оттуда какое-то удостоверение, мужчина положил его сверху на лежащие на столе документы. – А с этой бумагой никто возражать не будет.

- Значит, решили, - кивнул Зарубин. – Кто бы мог подумать, наша Мэйделе вернулась…

Гита была удивлена, увидев незнакомца, представившегося первым секретарем горкома комсомола, но пригласила мужчину в дом, быстро собрав на стол. Рахель вышла из комнаты, чтобы присесть рядом с дочерью. Глаза женщины зеленели постепенно, но уже сейчас она от истинной Пельцер ничем не отличалась. Ребецин внимательно смотрела на Шломо, а тот вздохнул, выкладывая на стол какие-то бумаги.

- Меня зовут Шломо Зельц, Мэйделе, - представился он. – Мы восстановили твой комсомольский билет, ну и кагэбе передали этот документ. Вот… И награды носи, ты их заслужила.

- Десятилетняя комсомолка… - задумчиво проговорила девочка и неожиданно прыснула, - с сорокалетним стажем.

- Не ты первая, - хмыкнул мужчина. – Вот пять лет назад в четырнадцатилетнего пацана вернулся Герой Советского Союза, вот тогда пришлось побегать.

- Хорошо, - кивнула Мэйделе. – Пусть будет так, только в школу я награды носить не буду, странно будет выглядеть.

- Договорились, - кивнул Шломо, обрадованный тем, что все так быстро разрешилось.

Ирит, несмотря на почитание ею Гиты, сумела научить свою святыню не бояться, отчего девочке стало значительно легче жить. Она теперь была готова к школе, не перенапрягая сердце от страха того, что Мама исчезнет. Школу, разумеется, тоже предупредили, хотя те, узнав, что у них будет учиться «вернувшаяся» та самая Мэйделе, страшно перевозбудились, впрочем, школьное начальство было довольно быстро и жестко успокоено. Пусть Мэйделе для них легенда, но сейчас она была ребенком.

Вечером, сидя со всей семьей за столом, Гита думала о завтрашнем дне. Ривка с мужем решили остаться у Мамы, чтобы иметь возможность среди первых поздравить Мэйделе. А девочка думала о Маме, прижимаясь к Рахель… Перед глазами появлялись картины прошлого, а девочка, сначала тихо-тихо, а потом все громче запела… На втором куплете к ней присоединилась и Ривка: «…Ви шейн ун лихтиг из ин хойз вэн ди маме из до…», а Рахель слушала, смаргивая слезы. Пожилая женщина и совсем маленькая девочка пели, вкладывая свою душу и спокойно это слушать было просто невозможно.

***

Мэйделе, разумеется, успела первой, поздравив свою старшую сестричку и теперь Ривка не отрываясь смотрела на закатанный в пластик рисунок, на котором были они все и, конечно же, Мама. Слезы текли по лицу женщины, обнимавшей свою младшую, все помнившую, сумевшую в карандашных линиях высказать свою любовь, но и для Мэйделе в этот день ее одиннадцатилетия было много сюрпризов.

Как Папа и Мама смогли это организовать, Мэйделе не понимала, но… Впрочем, сначала был праздничный завтрак, поздравления от Ривки, Левки, родителей и Гарри, а потом Рахель улыбаясь, попросила доченьку надеть награды, немного чужеродно смотревшиеся на красивом детском платье. Но Гита просто не умела противоречить Маме, поэтому просто кивнула, а вот потом…

- Пойдемте, дети, гостей встречать, - улыбнулась Рахель. – У нас сегодня много гостей.

- Откуда? – удивилась Мэйделе. – Ведь я…

- Тебя помнят, моя Мэйделе, - улыбнулся Изя. – Тебя помнят и хотят увидеть. Разве можно отказать детям?

- Малыши… - прошептала девочка, вспоминая.

На улицу медленно въехал большой автобус, полный людей. Те, кто хотел увидеть и поздравить Мэйделе, приехали вместе с семьями, отчего девочке поначалу стало нехорошо, но вот потом… Потом она здоровалась, обнималась, немножко даже поплакала, потому что от автобуса к ней бежали взрослые люди, бежали, громко крича:

- Мама! Ты вернулась, мама! – и было в этом крике столько чистого детского счастья, что Мэйделе просто не могла сдержаться.

- Лея! Сара! Давид! Ицхак! Зельда! Ида! Алеша! Какие вы стали, - улыбалась сквозь слезы Мэйделе, которую прижимали к себе те, кого она когда-то спасла. – Машенька, Леночка, маленькие мои…

- Мама! Мама! – летело над собравшимися людьми. В этот день девочку передавали друг другу, не давая ступить на землю. Люди держали на руках ту, что стала для них святой тогда, когда казалось – жизнь закончилась и ничего хорошего не будет. Мэйделе выходившая их, дарившая тепло своего сердца, делившаяся своей любовью.

- Мэйделе… - Рахель с гордостью смотрела на дочку. Сколько же людей были благодарны ее маленькой Мэйделе, сколько плакали сейчас, бережно держа в руках ту, что стала самой дорогой в далеком военном году...

- Мама, познакомься, это моя жена… А дочку мы назвали Гитой, в твою честь, - полный мужчина смотрел с такой любовью, что всхлипывалось как-то само, а перед глазами стоял худенький, почти прозрачный мальчик, совсем не желавший жить.

- Мама… Это мой муж, Аркаша, а это дети… - взгляд Иды был таким, что хотелось просто плакать, не переставая плакать.

Мэйделе передавали с рук на руки, представляя семьи, детей, внуков, смотревших на совсем маленькую девочку с удивлением… Некоторые копировали взгляд родителей, отчего чувствовала себя Мэйделе иногда странно, но тут помогли уроки Мамы, да и Вадима Савича, которого привезли израильтяне, потому что старику было сложно уже ездить, за восемьдесят, не мальчик. Но чествовали его не меньше, чем саму Мэйделе, ведь он спасал их маму…

- Чувствую себя переходящим красным знаменем, - пожаловалась девочка заулыбавшейся Маме.

- Это дети, Мэйделе, - погладила ее Рахель. – Дети, для которых ты а идише маме.

- Знаешь, Мама, я ими горжусь… - призналась Мэйделе. – Хоть и жалею, что меня не было с ними…

- Ты была в сердце каждого из них, - ответила ей женщина, - посмотри, каких они вырастили детей и внуков, с тобою в памяти…

Потом был, конечно, большой стол, потому что и вся улица собралась на празднование того дня, когда женщина подарила миру Мэйделе. И звенел над одесской улицей ликующий детский голос: «Слушай, Израиль!», а собравшиеся люди, вместе со своими семьями, включая детей и внуков, смотрели во все глаза на ту, что была очень важной для каждого из них, на ту, что не умела жить без своей Мамы, но научила жить их самих…

Это был большой праздник, куда приходили люди со всей Одессы, потому что считали это правильным, а совершенно ошарашенная Мэйделе, просто отпускала, отпускала страх из души и войну из сердца. Девочке казалось, что такого счастья она никогда и не видела. Гарри был счастлив, считая все происходящее правильным. День рождения Мэйделе, разве существовал для него более важный праздник?

А Гита рассказывала о каждом, она помнила их, и теперь плакали взрослые люди, вслушиваясь в такие знакомые интонации. Слыша тепло и ласку в голосе своей вернувшейся Мамы.

- Давид все отворачивался, но не плакал, - вспоминала Мэйделе. Она будто была сейчас не тут, а в том году. – Но мы справились… А вот Ирит…

- У меня ножки не ходили, - сообщила пожилая женщина, будто становясь сейчас той испуганной малышкой. – Но мама научила меня ходить и не отчаиваться…

- А мне казалось, что у меня вырвали сердце… - Зельда, мать пятерых детей, тихо всхлипнула. – Если бы не Мэйделе… Так странно было, маму называли девочкой, а она была такая взрослая.

- Просто она наша Мэйделе, - пояснил Вадим Савич. – Это не возраст, это звание, означавшее, что она значила для всего нашего поезда. Наша Мэйделе.

Вечером, когда гости разъехались, обещая писать, звонить, и обязательно приезжать еще, девочка сидела на руках Мамы, с некоторым страхом поглядывая на гору подарков. Не подарки ей были важны, а все эти люди, когда-то бывшие детьми, все они, выжившие, прожившие разные жизни, и приехавшие к ней. Сейчас Мэйделе понимала, как гордится Мать за своих детей и насколько глупыми могут быть детские страхи. Она уже не боялась ни школы, ни плохих оценок, у нее было нечто более важное… Со школой тоже были возможны нюансы, ибо география Советского Союза изменилась, хорошо хоть математика не изменилась.

Услышавшая сегодня много теплого о своей дочке, Рахель перебирала письма своей девочки с фронта. Полные надежды и веры письма, в которых та писала, в том числе, и об этих детях. Женщина просто пыталась представить, каково было Мэйделе, не знавшей, что происходит с семьей, жива ли ее Мама, Ривка, Йося… Она, конечно, помнила и свои слезы по детям, но считала это нормальным, а вот ее дитя… Совсем малышка воевала, спасала людей и ни на секунду не забывала о своей Маме.

Помня о том, что ее Мэйделе может присниться война, Рахель сидела возле кровати дочки, поглаживая сладко спавшего ребенка. Женщина изо всех сил верила, что все плохое позади и больше никогда плохо не будет. Счастливо спала Ривка, видя во сне тридцатые годы, полные счастья и надежд. Йося во сне качал девчонок на качелях-лодочках в городском саду. Это был очень счастливый день, очень.

Гита видела сон… Ей снилось, что не было войны, не было бомб, близких взрывов и задыхавшегося в Блокаде Ленинграда. Не было лагерей и потерявших смысл жизни детей. Девочке снились годы в медицинском, а потом работа в Одессе, рядом со своей семьей. Это был какой-то очень добрый сон, поэтому и улыбалась сладко спавшая а идише мэйделе.

Глава 21

Где-то далеко жестко взятые за выю британские маги учились жить в мире друг с другом, искоренялась ксенофобия, ибо темные лорды очень любят лезть в другие страны, а это никому не нужно. Был казнен и Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, уволена по результатам расследования Минерва МакГонагалл, исчез, будто и не было его, Северус Снейп, но вот ни Гарри, ни Гиту это совсем не интересовало. Как не волновала и судьба Грейнджеров.

В этот день Гита и Гарри впервые за долгое время отправлялись в школу. Школа была еврейской, что мальчика очень порадовало, потому что часть предметов преподавалась на идиш, который мальчик знал лучше русского. Гарри предстояло сделать первые шаги в новой стране, в новой школе, но мальчик знал, что рядом с ним всегда Мама и Мэйделе, поэтому ничего не боялся.

А Гита шла в новую старую школу, узнавая и не узнавая ее. Что-то осталось от старой школы, но новые светлые классы, да изменившиеся парты, ее несколько смутили. Кроме того, в школе теперь существовал и магические предметы, но до определенного возраста детей учили лишь контролю, поэтому девочка, робко вошедшая сейчас в пятый класс, на эту тему не беспокоилась.

- Мэйделе! Мэйделе пришла! – обрадовались ученики, с которыми еще только предстояло познакомиться. Девочка действительно была легендой, а в этом классе учились, в том числе и потомки тех, кто знали девочку еще в той жизни. Внуки, конечно, но, выросшие на рассказах о Мэйделе…

- Здравствуйте, дети, - в класс вошла… Сара, ласково улыбнувшаяся детям Сара. – Здравствуй, ма… Мэйделе, - вовремя остановила себя женщина.

- Здравствуй, Сара, - ласково улыбнулась ей девочка. – Мы готовы учиться.

- Сегодня мы с вами поговорим о нашей истории, - начала урок женщина. Она, конечно, знала, что в ее классе будет учиться мама, но была не совсем к этому готова. Впрочем, опыт победил.

Рахель очень волновалась за Мэйделе, но прошло пять часов и на улице появились весело о чем-то переговаривавшиеся дети. Гита увидела Маму издали и, громко завизжав, бросилась к самому дорогому человеку на свете. Бежала к раскрывшей объятия женщине а идише мэйделе. Не в последний раз бежала…

Так потянулись недели, месяцы, мелькнули годы, и снова, как много лет назад, Гита получала аттестат с отличием. И золотой медалью, между прочим! Иногда приходили сны, а иногда накатывал и страх, но девочка справлялась с ним. А потом настало время выбора. Выбора своей специальности, своего пути… Мэйделе, разумеется, пошла в медицинский. В этот раз она никуда не уехала, подсознательно боясь повторения, поэтому поступила в одесский медицинский.

Перед профессорами возникла серьезная проблема, потому что анатомия и физиология человека за сорок лет практически не изменились, а вот пропедевтика как раз да, поэтому девушку было решено зачислить на второй курс, а не на третий, чтобы дать больше времени на изучение всего того, чего хирургия достигла за истекшее время.

- Мама! Мама! Я поступила! – счастливая девушка, в любом возрасте называвшаяся Мэйделе обнимала постаревшую Маму, а та гордилась своим ребенком, снова выбравшим путь врача.

- Ты умница, - улыбнулась ей Рахель. – Но послезавтра мы всей семьей летим в Израиль, куда нас давно зовут.

- Хорошо, мамочка, - кивнула никогда ни в чем не возражавшая ей девушка. Однажды побывав на могиле… она больше никогда туда не ходила. В тот день девочку просто госпитализировали от страха за нее.

- И Гарри поедет с нами? – поинтересовался Изя, на что выросший в зеленоглазого серьезного молодого человека Гарри кивнул.

Гита и Гарри… Гарри был для девочки, скорее, как те малыши из лагеря – потерянные, почти замученные, поэтому воспринимала девочка его, скорее братом или даже сыном, а для юноши Гита была святыней, почти божеством, потому воспринимать сестру, как девушку, он просто не мог. Но его возлюбленная, появившаяся, когда юноша заканчивал десятый класс, конечно же, прошла одобрение и Гиты, и Мамы, как же иначе? А вот сердце Мэйделе пока еще было свободно, но девушка никуда не спешила, точно зная, что придет время, и… А пока надо было учиться.

Без Мамы Гита никуда и никуда не ездила, держа данное себе когда-то очень давно слово. Она никогда-никогда больше не оставляла женщину, спасшую ее когда-то очень давно… И вот теперь, они всей семьей летели в Израиль, где жили многие из потерянных когда-то детей, желавшие показать Мэйделе свои дома, свою страну и свои семьи. Поэтому и летела Мэйделе…

***

Купол, уходящий в небо, полный лиц… Полный фотографий, отражающихся в воде, лица тех, кого убили… Мемориал Яд ва-Шем был страшен, страшен по своей сути, ведь он показывал судьбы миллионов людей. И Мэйделе, и Рахель, и Гарри, и Изя, и Ривка с Йосей… Они шли по мемориалу, не стесняясь своих слез. Здесь были собраны люди, погибшие только потому, что одни люди считали других грязью… Это нужно было увидеть, чтобы понять.

Мэйделе встречали в аэропорту, прямо у трапа самолета. Десятки людей, собравшихся, чтобы встретить девушку, потому что «дети» привели свои семьи, а те – своих друзей, знакомых, чтобы показать чудо – девочку, которая не могла даже помыслить жизни без Мамы. Именно этому они учили своих детей – любить Маму. И Мэйделе снова смущалась от такого внимания. Уже вечером девушка сидела на скамеечке возле дома, глядя в медленно синеющее небо. Мэйделе думала об Израиле, понимая, что несмотря на то, что тут живут многие евреи, ее страна совсем другая, ибо дело не в евреях…

- Здравствуй, Мэйделе… - услышала она голос, донесшийся откуда-то слева. Повернув голову, девушка увидела удивительно красивого юношу, смотревшего на нее.

- Здравствуй, ингеле, - отчего-то хихикнула девушка. – Садись рядом.

- Меня Иосифом зовут, - представился молодой человек. – А тебя Гитой, потому что ты хорошая.

- Здравствуй, Иосиф, - кивнула ему Мэйделе, ощущая какое-то странное тепло в груди.

Так они и познакомились. Разумеется, никакой любви с первого взгляда не было, но спустя месяц, Иосиф переехал в Одессу, бросив учебу в престижном ВУЗе. А потом поступил на тот же курс и факультет, где училась запавшая ему в душу девушка, сначала даже не заметившая юношу, но вот потом…

- Здравствуй, Мэйделе, - знакомый голос заставил сидевшую в библиотеке Гиту пораженно вскинуть глаза.

- Здравствуй, Иосиф, - вспомнила она имя юноши. - Садись рядом.

Пожалуй, именно с этого дня все и началось. Гите было сложно, она разрывалась между домом и желанием гулять с юношей, но Мама все прекрасно понимала, поэтому девушка постепенно успокоилась. Потянулись годы учебы, и… любви, чтобы завершиться свадьбой. Ну а потом…

- Кровит, Мэйделе! – ассистентка, совсем молоденькая девочка, испугалась. Йося сегодня сидел с детьми, а Мэйделе выдернули к очень сложному пациенту. И снова, как много-много лет назад, нужно было работать очень быстро.

- Спокойно! Тампон! - жестко приказала ведущий хирург одесской областной больницы. – Еще тампон! Эмоции в ведро!

- Да, Мэйделе, - облегченно заулыбалась девушка. Для нее эта женщина была не только классным специалистом, но и почти иконой.

- Вот и все, шьем, - успокоено произнесла та, кого во все года, вне зависимости от возраста звали Мэйделе.

А где-то дома ждала свою девочку уже старенькая, но по-прежнему самая лучшая на свете Мама. Переезжать от родителей Гита отказалась, поэтому вскоре дом наполнился детскими голосами, как много, много лет назад. Радостно прыгала малышка Циля, читала книжку очень серьезная Ривка, и сидели над планшетом близнецы Йося и Изя. Счастье пришло в дом Пельцер, чтобы никогда его уже не покидать.

***

Сказка закончилась… Это сказка была не самой простой и уж точно невеселой. Повествует она не об евреях или иудаизме, она повествует о девочке, которую сумели согреть, подарить семью, и которая просто не могла жить без своей Мамы. Не потому, что стала еврейской девочкой, а потому что ей подарили единственное тепло в жизни, дали опору, дали смысл жить.

Маленькая еще, по сути, девочка, не знала ни тепла, ни ласки, ею манипулировали, играя жизнью. Ее кузена заколдовали, будто желая сломать, уничтожить, лишить любой опоры в жизни, для чего? Чтобы она легко пошла на смерть? Но малышка обрела веру. Кто знает, если бы христианский священник проявил бы участие… Но так случилось, что судьба завела девочку в синагогу, где она и обрела веру в то, что не одна. Именно это и положило начало сказке.

Любившая Маму так, что писала ее имя с большой буквы. Казалось бы – мелочь, может быть даже демонстрация, но для Гиты это было очень важно. Для ее внутреннего «я». Прошедшая через сложное время, она обрела Маму. Также, как другие дети, открывая утром глаза, смотрят на своих матерей и отцов, желая, чтобы они были всегда. Чтобы не падали бомбы и бородатые старики не играли жизнями людей. Не сжигали, не расстреливали, не мучили…

«Здравствуй, милая Мамочка! Я так скучаю! Наша командировка скоро закончится, и мы вернемся к тебе, чтобы никого-никогда больше не покидать! Береги себя, Мамочка!» - бегущие по экрану строки, написанные буквами древнего алфавита.

- Ривка написала, - понимающе кивнул Йося, тоже скучая по дочери.

- Маленькая моя… - ласково улыбнулась Гита, обнимая мужа.

Сказка закончилась, осталась лишь любовь… Мамы и Папы… Матерей к детям и тех – к своим матерям. Осталась нежность и ласка маминых рук, твердость и защиты папиных. Осталась надежда… Надежда на то, что мы сделаем все возможное, чтобы ничего не боялась и улыбалась не только а идише мэйделе.