Мета-канон про питчинг о рекламе белья и не только

Глава 1

Это произведение цикла "Вселенная киностудии "ГСП - Гурьев Синема Продакшен":

Примечание автора

Если вы здесь впервые: это кухня студии "Гурьев Синема Продакшен" через год после финала сериала "Вероника будет жить". Если хотите "быть в теме" полностью — начните с "Цветов для миллионера" https://author.today/work/638492 и "Сценария для Вероники" https://author.today/work/639203 Если вы уже "в теме" — садитесь: кофе плохой, споры честные.

Что это за текст?

«Этот текст — дополнение к циклу. Или фанфик по нему. Или что-то третье — решать вам. А пока — переговорная, три сценариста и консультант, у которого слишком знакомое имя».

***

Переговорная студии «Гурьев Синема Продакшен» утопала в дневном свете, который лился через широкие окна и ложился на белый дубовый стол. Стол был длинный, как взлётная полоса, и на нём царил привычный творческий беспорядок: три экземпляра сценария, недопитый кофе в трёх чашках и рассыпанные по столешнице заметки. Борис Аркадьевич сидел, как всегда, откинувшись в кресле, с фляжкой в руке. Алиса устроилась напротив, с айфоном, но глаза её были не на экране, а на отце. Гурьев стоял. Он всегда стоял, когда разговор касался денег.

Гурьев сердито хлопнул папкой по столу:

— Так, друзья, у нас проблема. И проблема не в сценарии, проблема в спонсоре.

— У нас всегда проблема в спонсоре, — парировал Борис Аркадьевич. — Спонсор хочет, чтобы было красиво и недорого. Это как «хочу похудеть, но не хочу ничего делать» — жанр такой.

— Борис, я тебя умоляю, — поморщился Гурьев. — Спонсор — это не «красиво и недорого». Спонсор — это бренд нижнего белья, «Charme Intime». Они заплатили за три упоминания. Три! И первое мы уже протащили в первом сезоне, когда Катя предложила Веронике надеть белье в примерочной.

— Это была моя сцена, — не поднимая глаз от телефона, заметила Алиса.

— Я помню, что это была твоя сцена, — Гурьев повернулся к ней. — Хорошо. Но два упоминания — это ещё деньги, и их надо отработать.

— Ну так давай отработаем ещё раз, — Борис Аркадьевич пожал плечами. — Вероника надевает бельё, камера, крупный план — продано!

Гурьев сморщился так, будто у него разом заныли все зубы:

— Это пошло. И это дорого, потому что актриса в кадре в белье — это отдельный гонорар. Елена за это потребует надбавку, я её знаю. Потребует и не поморщится.

— А давайте не Вероника, — Алиса наконец оторвалась от телефона и посмотрела на отца.

— А кто? — не понял Гурьев.

— Катя.

Пауза повисла в комнате. Борис Аркадьевич отнял фляжку от губ и посмотрел на Алису с сомнением, будто она только что предложила нарядить бухгалтера в костюм русалки.

— Катя — комический персонаж, — сказал он медленно, будто объясняя очевидное. — Она может продать что угодно, даже бельё. Но бельё — это интим. А интим и Катя — это как... как если бы медведь продавал балет.

— Именно, — Алиса подалась вперёд, и в её глазах вспыхнул азарт. — Она продаст это смешно. Зритель обожает её за это. Мы можем протащить бельё через её самоиронию.

Гурьев впервые за всю сцену неохотно опустился в кресло.

— Это интересно, — сказал он, постукивая пальцами по столу. — Но есть проблема. У Кати в сюжете нет любовной линии. Как она продаст бельё, если ей не для кого его надевать?

— Как это "не для кого?", — спросила Алиса, — а как же Марк?

— Помощник Эдуарда? — медленно произнес Гурьев.

— Он, — кивнул Борис Аркадьевич и задумчиво откинулся в кресле. — Марк и Катя. Катя и Марк. Гадюка и партизан. Это... это может сработать, но это не бельё, это романтика.

— В смысле? — не понял Гурьев.

— Смотрите, — Алиса остановилась и обвела их взглядом. — Катя — гадюка. Изумрудное платье, зелёное бельё, она — хищница. И она надевает то самое бельё, чтобы почувствовать себя гадюкой. А он её случайно видит и не падает в обморок, а говорит: «Интересная текстура».

Пауза повисла в комнате.

— Это... неплохо, — тихо сказал Борис Аркадьевич, и в его голосе не было привычной язвительности. — Это даже хорошо. Но это уже было. У тебя, в «Записной книжке». Катя дёргала ленточку, герой сидит в ступоре.

— Тогда сделаем наоборот, — Алиса посмотрела на него в упор.

— Как наоборот? — не понял Гурьев.

— Он надевает бельё.

Тишина повисла в комнате, Гурьев медленно, очень медленно повернул голову в её сторону.

— Что?

— Марк надевает бельё, — с вызовом повторила Алиса, скрестив руки на груди. — Спонсорское. Катя приходит в ателье, а он там — в кружевах. Потому что Эдуард попросил его «протестировать посадку», а манекен сломался. И это не пошло, это смешно.

Борис Аркадьевич откинулся в кресле.

— Это... это либо гениально, либо катастрофа. И я не знаю, что из двух, но всё равно вторично. Мужчина в женском белье? Это было у Шекспира, это было в каждой второй комедии. Это...

— Борис, — оборвал его Гурьев.

— Что?

— Ты сам придумал что-нибудь за последние три недели?

Борис открыл рот, собираясь что-то сказать, но не нашёл слов.

— Я работаю над этим, — с достоинством ответил Борис Аркадьевич.

Гурьев кивнул.

— Вот поэтому мы и позвали его, — Гурьев посмотрел на часы и пошёл открывать дверь.

Дверь открылась, и в переговорную вошёл Кротов. Гурьев коротко кивнул ему, как кивают человеку, на которого только что поставили крупную сумму, а потом обернулся к Борису и Алисе:

— Знакомьтесь. Это наш новый Консультант — Николай Кротов. Он поможет нам с поворотом и сюжетом, потому что лучше нас знает куда и зачем мы движемся.

Гурьев сел, потому что теперь он не был главным.

— Итак, — сказал он, сложив руки на столе. — Слушаем, мы предлагаем, он решает.

Борис Аркадьевич скрестил руки на груди, Алиса отложила телефон в сторону. Оба смотрели на вошедшего.

— Во-первых, здравствуйте, — начал Кротов, и в его голосе звучала лёгкая усмешка человека, который впервые оказался по другую сторону стола. — Чертовски интересно погрузиться в вашу кухню как один из равных, а не наблюдать за вами сверху авторского надзора. У вас проблема с рекламным контрактом белья, и вы не понимаете, кто бы и как его надел, я правильно понял?

Алиса кивнула, а Николай продолжил.

— А ты, Алиса, вообще решила надеть его на Марка? Если он это сделает, мою книгу признают содержащей запрещённые сцены, и она вообще не дойдёт до читателя, понимаете? Так что никаких мужиков в белье! Давайте вспоминать, кто из героинь у вас ещё есть?

Борис Аркадьевич откинулся на спинку кресла, и в его глазах вспыхнуло нечто похожее на уважение — он не ожидал, что консультант сразу возьмёт быка за рога. Алиса чуть покраснела. Гурьев мгновенно перестроился: раз консультант говорит о книге, значит, он мыслит не только категориями серии, но и категориями всего проекта.

— Так, мужиков в белье вычёркиваем, — быстро и деловито произнёс Гурьев, действительно что-то черкая в блокноте. — Понял, записываю. Женщины? У нас есть Вероника, у нас есть Катя. Еще у нас есть Аня — но она камео, у неё гонорар как у трёх Кать. И... у нас есть Ева, но Еве девять, и я даже не буду обсуждать этот вариант. Остаются Вероника и Катя.

Гурьев повернулся к Кротову.

— Спонсор платит за три упоминания, мы отработали одно. И вот тут вопрос: если бельё надевает Вероника, это красиво, но дорого. Если Катя — дёшево, но смешно. А мы не можем позволить себе красиво, но и не хотим чтобы было только смешно. Нужен третий вариант.

— А у вашего спонсора есть линейка белья для беременных? — спросил Кротов, и в его голосе не было ни капли иронии. — Тогда сюда и Аню можно подвязать. «Деликатное бельё для тех, кому нужен комфорт». И, кстати, вы зря скинули со счетов Еву. Я знаю, как можно подвязать и её, вообще не надевая её в кружева и сохранив идею рекламы. Хотите узнать как?

Гурьев замер — он не ожидал, что консультант полезет в спонсорский каталог.

— У спонсора... я уточню, — медленно, с осторожностью произнёс он. — Про линейку для беременных. Если она есть — это меняет смету. Если спонсор оплатит — я согласен. Но про Еву... Я не понял. Девятилетняя девочка и бельё?

Алиса подалась вперёд, забыв про телефон.

— Убьём сразу двух зайцев, — сказал Кротов, и в его голосе появилась та самая интонация, с которой люди находят решение прямо посреди разговора. — Слушайте. Вероника разбирает пакет: «Ой, мне доставили два комплекта вместо одного, какой приятный бонус! Отложу один комплект Еве на совершеннолетие. Потому что бельё от Charme Intime не выходит из моды и всегда ждёт своего часа»... Ого, я уже рекламный слоган придумываю на ходу.

Пауза длилась ровно две секунды, потом Гурьев начал смеяться.

— Вот, — сказал он, вытирая уголок глаза. — Вот это я понимаю. Одна реплика. Одна! И спонсор получает упоминание, и Ева в кадре не в белье, и мы не тратим деньги на отдельную сцену.

— Отложить бельё на совершеннолетие, — саркастически, но уже без прежнего напора, протянул Борис Аркадьевич. — Дочери, которую она девять лет не видела. Это... это даже не смешно, это жестоко.

— А нам смешно и не надо, Борис, — резко оборвал его Гурьев. — Нам надо дёшево и с подтекстом. А подтекст тут есть. Вероника думает о будущем. Она планирует, она — мать.

— И это... это не в лоб, — медленно, с уважением произнесла Алиса, глядя на Кротова. — Зритель не чувствует рекламу, он чувствует характер. Вероника откладывает комплект для дочери. Это не про бельё. Это про то, что она уже думает о том, какой Ева будет взрослой, о том, что она пропустила и что она хочет наверстать. А бельё — просто деталь. Как чашка кофе.

Гурьев кивнул и что-то записал в блокноте:

— Так, фиксирую. Вероника. Дома. Вечер. Разбирает пакет. Реплика. Три предложения. — Он посмотрел на Бориса. — Ты понял? Как тебе мысль?

— Я понял, что мы продали бельё через чувство вины, — фыркнул Борис Аркадьевич. — Это цинично, даже для меня.

— Это не цинизм, — усмехнулся Гурьев. — Это профессия. — Он повернулся к Кротову. — Итак, первое упоминание у нас было с Катей и Вероникой в примерочной, второе — вот это. Осталось третье. Есть идеи?

Секунду поколебавшись, Николай кивнул.

— Ну, раз вы про цинизм, — сказал он, — есть ещё один неожиданный вариант, который вы не использовали. Сделайте фотосессию с Алисой в белье. В журнал, с её цитатой: «Мне нравится бельё Charme Intime, как и героиням моих историй».

Гурьев замер. Борис Аркадьевич медленно повернул голову. Алиса подняла глаза от телефона — впервые за всю сцену посмотрела прямо, не отводя взгляда.

— Алиса... в белье, — осторожно, будто пробуя слово на вкус, произнёс Гурьев.

— Это же... это же я, — тихо сказала Алиса. — Реальная я, не персонаж. Это я надеваю бельё и говорю, что мне нравится, а потом это печатают.

— Это не серия, — Гурьев уже считал, но ещё сопротивлялся. — Это маркетинг, отдельная съёмка, фотограф, визажист... Это площадка. Это... рекомендация. От автора. Автор, который говорит: «Мне нравится»

— Я против, — глухо сказал Борис Аркадьевич. — Я не хочу, чтобы моя соавтор... чтобы Алиса... это неловко.

Алиса встала и резко повернулась к нему:

— Борис, я не твоя дочь и не племянница, и я сама решу, что мне делать со своим телом и своей репутацией.

Пауза повисла в комнате, Борис Аркадьевич отступил.

— Так, стоп, — Гурьев поднял руку, примирительно. — Мы же не решаем сейчас, мы просто фиксируем третий вариант — фотосессия Алисы. Цитата: «Мне нравится бельё Charme Intime, как и героиням моих историй». Всё, записали. — Он посмотрел на Кротова. — Но у меня вопрос. Если это делаем — это как-то повлияет на сериал? На сюжет? На что-то, что мы уже сняли?

Борис Аркадьевич снова сложил руки на груди, Алиса осталась стоять, не садясь. Оба ждали ответа.

— Да пока никак, — ответил Кротов, и в его голосе впервые за всю сцену прозвучала неуверенность. — Эта сцена — допы, с участием автора. Я даже не знаю пока, куда это включить. В «Записную книжку Алисы», или отдельным рассказом как метатекст? Или написать, что это фанфик от лица Алисы на ваши питчинги?

Гурьев хмыкнул — он явно не ожидал, что консультант сам начнёт сомневаться.

— Так, стоп, — Гурьев потёр подбородок. — Мы только что придумали сцену, которая сама себя не знает, куда идти. Это... это уже не сцена. Это мета-сцена. — Он посмотрел на Бориса. — Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что мы продали бельё через цитату автора, который сам не знает, где эта цитата будет напечатана, — мрачно ответил Борис Аркадьевич. — Это не сценарий, это рекурсия. Это та самая штука, которую Алиса обожает и которую я ненавижу.

— А по-моему, это идеально, — ровно, не реагируя на выпад, сказала Алиса. — Потому что тогда мы можем её использовать где угодно. Это... это как бы бонус для тех, кто читает внимательно.

— Бонус, — задумчиво повторил Гурьев. — Хорошее слово: бесплатный бонус. Сцена с Вероникой и Евой, плюс фотосессия Алисы.

— Ты только что назвал Алису бесплатным бонусом, — фыркнул Борис Аркадьевич.

— Я назвал так её участие, — ничуть не смутился Гурьев. — А не её саму, это разные вещи. — Он повернулся к Кротову. — Так, вопрос. Если мы это делаем — куда? Давай определим. Это фанфик? Или это часть «Записной книжки»?

— А какая разница? — вмешалась Алиса, не дожидаясь ответа Кротова. — Если это «Записная книжка» — это уже часть вселенной. Если фанфик — это игра. Я подписываюсь в любом случае. Я могу это включить куда угодно: хоть в предисловие, хоть в послесловие, хоть на обложку. Это моё.

— Это не твоё, — тихо, но веско сказал Борис Аркадьевич. — Это Кротова, он написал тебя. Ты — его персонаж. И то, что ты сейчас говоришь, — это он говорит, через тебя.

Пауза повисла в комнате. Алиса смотрела на Бориса. Борис смотрел на Алису. Гурьев переводил взгляд с одного на другую, потом посмотрел на Кротова.

— Подождите, я пока не решил до конца — надо ли это вообще куда-то включать, — сказал Кротов. — Если я включу эту сцену в книгу, читатель скажет: «Ну вот, опять Кротов решил про бельё на героинях написать, наверное, у него сдвиг какой-то в эту сторону». Как считаете?

Борис Аркадьевич хмыкнул.

— Знаете, что я вам скажу? — начал Борис Аркадьевич. — Читатель скажет именно это. Он никогда не говорит: «Автор так видит мир». Он говорит: «Автор так хочет». И знаете, почему? Потому что читатель ленив. Ему проще подозревать вас в фетише, чем в замысле. Я сорок лет пишу. И меня уже тридцать раз обвинили во всех смертных грехах. Один раз — в том, что я пропагандирую культ еды. Я! Человек, который на голодный желудок придумал сцену с маскарпоне!

— Так, считаем, — быстро, деловито, будто решая задачу по логистике, произнёс Гурьев. — Если сцена в книге — это упоминание, если в допах — это бонус. Вопрос: сколько раз мы обсуждали сцены про бельё? Уже три. Три раза за один текст. — Он посмотрел на Кротова. — Я бы на вашем месте не боялся сдвига, я бы боялся перебора.

— Тогда ещё один вопрос, если позволите, — сказал Кротов. — Описывать героиню в белье и писать про бельё, как про него рассуждают, — это же разные вещи?

Борис Аркадьевич оживился. Это была его территория. Он сорок лет писал про женщин и сорок лет спорил с редакторами, что это не одно и то же.

— О, это не просто разные вещи, — с явным удовольствием, как человек, которого наконец спросили о его специальности, начал он. — Это два разных жанра. Первый — это описание. Она стоит, он смотрит, свет падает, ткань блестит. Это визуальный образ. Второй — это рассуждение. Она думает, она выбирает, она объясняет себе, почему именно это, а не то. Первое — для глаз. Второе — для головы.

— Борис, ты сейчас красиво сказал, но я не понял, что мы делаем, — нетерпеливо перебил его Гурьев. — Я запутался.

Все вежливо промолчали.

— Я уточню, — взял инициативу Кротов, — Мы обсуждаем три момента. Первый, ваш: как отрекламировать бельё по контракту со спонсором, чтобы не раздевать героинь в кадре. Второй, тоже ваш: решить, кого из героинь мы подставим под съёмки, включая Алису.

Он сделал паузу и повернулся к Алисе:

— Алиса, простите ради бога, это творческое рассуждение, а не стремление увидеть вас в белье. Всё же вы тоже одна из героинь...

Он помедлил, будто подбирая слова, и продолжил:

— И третий, уже про меня. Если автор долго и упорно обсуждает женское бельё, вот как сейчас мы с вами, о чём это говорит о нём как об авторе? Что он потакает читательским слабостям, что у него фетиш, или что у него творческий ступор и он пишет о том, что понимает, вместо того чтобы писать, например, про рекламу быстрых займов — тоже ваш спонсор, между прочим...

Гурьев вздрогнул — как человек, которого только что поймали на забытом пункте контракта. Он схватился за папку и начал листать.

— Быстрые займы, — раздражённо произнёс Гурьев. — Я про них забыл, совсем забыл! У нас же второй спонсор: Быстрые займы. Я подписал контракт позавчера и выкинул из головы, потому что мы застряли на белье. — Он захлопнул папку. — Так. Это ещё два упоминания. Минимум. И вот тут мне уже не до смеха.

— Вот это, кстати, ответ на третий вопрос, — медленно, будто рассуждая вслух, сказал Борис Аркадьевич. — Автор обсуждает бельё, потому что бельё можно обсуждать бесконечно. А про займы писать нечего. Займы — это цифры, проценты, договор. Это скучно. — Он посмотрел на Кротова. — Если автор выбирает бельё вместо займов — это не фетиш. Это избегание. Он идёт туда, где легче, где есть метафора, игра..

— А может, наоборот, — вдруг резко, не глядя на Бориса, сказала Алиса, и все повернулись к ней. — Может, бельё — это единственное честное, что осталось. Потому что займы, спонсоры, контракты — это всё про деньги. А бельё — это про тело, про то, что под одеждой. Вот только, по-моему, вы обсуждаете не бельё. Вы обсуждаете, имеет ли автор право писать о том, что не понимает. И вот тут я вам скажу: не имеет. Лучше писать о том, что понимаете. Хоть про бельё, хоть про займы. Главное — не врать.

Пауза повисла в комнате. Гурьев смотрел на Алису. Потом на Кротова. Потом снова на Алису. Он явно не ожидал, что дочь скажет что-то, что заставит задуматься его самого. Он не привык думать в этой сцене. Он привык считать.

Кротов вздохнул:

— А что, если объединить? «Новая линейка белья Charme Intime настолько хороша, что вам захочется купить её всю, а с кредитом от Компании Быстрых Займов вам не придётся ждать до следующей зарплаты, ведь линейка выпущена ограниченным тиражом»... Или как там их выпускают — явно же не тиражами?

Гурьев замер, потом медленно, очень медленно закрыл папку и посмотрел на Кротова так, будто впервые его видел. Борис Аркадьевич издал короткий, невесёлый смешок — но не издевательский, скорее удивлённый. Алиса откинулась на спинку кресла и сложила руки. Она уже поняла, что произошло, но ждала, что скажут остальные.

— Один слоган, — тихо, почти шёпотом произнёс Гурьев. — На два спонсора за один раз.

— Это либо гениально, либо преступление, — качая головой, сказал Борис Аркадьевич. — Я пока не понял. С одной стороны — мы объединяем рекламу белья с рекламой займов. С другой — вы сейчас предлагаете бельё купить в кредит. Это... это очень цинично, даже для меня. Даже для нас.

— Пап. А это законно? — спокойно, глядя на отца, спросила Алиса.

— Что именно? — машинально переспросил Гурьев.

— Совмещать два рекламных контракта в одной фразе. У нас с ними отдельные договоры. Или мы можем...

— За юристов, — поднял фляжку Борис Аркадьевич, будто тост. — Единственных людей, которые могут испортить любую хорошую идею и при этом оказаться правы.

Алиса не отводила взгляда от отца:

— Но если всё-таки можно... Если они согласятся... Тогда что? Как это выглядит в кадре?

Она спросила у всех, но Кротов понял, что это вопрос к нему в первую очередь, и продолжил рассуждать.

— А я понял, что можно никого не раздевать в кадре, — сказал он. — Смотрите: героиня лежит в кровати под одеялом, ждёт Его — мы видим её контуры через занавеску. Появляется Он — и тоже контуром. Она выбрасывает на стул рядом кружевной бюстгальтер, камера панорамирует на него. Голос за кадром: «Подари ему — себя, а себе — новую коллекцию белья от Charme Intime. Новое бельё на каждый день для новой тебя». И внизу — вставка телемагазина с рекламой Быстрых Займов для рассрочки на четыре месяца.

Тишина держалась ровно три секунды.

— Никого не раздевать, — медленно, будто пробуя идею на вкус, произнёс Борис Аркадьевич. — Это не описание и не рассуждение, это третье — намёк. И это уже было в истории. Женщина за занавеской — это античность, Гомер. Это...

— Борис, я тебя умоляю, — перебил его Гурьев. — Ты сейчас опять начнёшь про Гомера, а мне нужно понять, сколько это стоит.

— И ещё, — дополнил Борис Аркадьевич. — Голос за кадром. Кто его произносит? Мы возвращаемся к тому, с чего начали: Кто говорит о белье? Тот, кто его носит, тот, кто на него смотрит, или тот, кто его продаёт?

Пауза повисла в комнате. Все трое смотрели на Кротова.

— А какая разница? — пожал плечами Кротов. — Хоть все втроём хором или по очереди, пусть говорят. И сделать линейку: красивое — для тех, кто как Вероника; повседневное — для тех, кто как Катя; линейка для беременных, без швов и косточек, — для тех, кто как Аня. И сертификаты для подруг. А голос... голос вообще может быть голос Максима. Мужской голос продаёт женщинам лучше. Женский голос — голос соперницы. Мужской — тот, которому хочется сдаться. Так?

Гурьев встал, потому что больше не мог сидеть:

— Так, стоп! Мы сейчас придумали не сцену, мы придумали концепцию. — Он начал ходить по комнате. — Три линейки, три героини, один голос. Плюс второй спонсор — займы. Плюс сертификаты. — Он остановился. — Это уже не допы — это отдельный проект.

— Я уже вижу эту цепочку, — сказал Кротов, который уже видел всю картину целиком. — Катя видит рекламу белья по телевизору, хочет купить коллекцию, но у неё нет денег. И она звонит в компанию Быстрых Займов... Это ж целую серию можно сделать из одной рекламы...

Гурьев остановился. Медленно повернулся. Посмотрел на Кротова так, будто тот только что произнёс не идею, а цифру. И цифра эта была не в графе «расходы», а в графе «доходы».

— Серию? — тихо, почти шёпотом, повторил он.

— Из рекламы, — фыркнул Борис Аркадьевич, но уже без прежней уверенности. — Из спонсорского контракта. Вы предлагаете сделать сюжетную линию: полноценную.... с завязкой, развитием и... — Он осёкся. — И Катя — единственная, кому мы можем позволить покупать бельё в кредит без осуждения — она комический персонаж, ей можно всё.

— И она не просто покупает, — медленно, будто про себя, произнесла Алиса. — Мы показываем рекламу внутри сериала, а потом показываем, как она на неё реагирует. Это... это реклама, которая себя объясняет. И займы. И бельё.

Кротов потёр руки.

— Ну что ж, коллеги, вроде всё разрулили. Если я больше не нужен — пойду думать, куда эту сцену с питчингом про рекламу всунуть: в допы или в фанфик. Озадачу читателя.

Гурьев встал и протянул руку:

— Спасибо. За то, что не дали нам утонуть в белье. Мы бы спорили до утра. — Он усмехнулся. — И, знаете, что я вам скажу. Не важно, куда вы это вставите. Главное — не в основную линию. Потому что если это попадёт в сериал, я не смогу объяснить спонсору, почему бельё продаёт Максим, а я не хочу объяснять. Я хочу снимать.

Борис Аркадьевич не встал. Он сидел, вертя фляжку в руках, и смотрел на Кротова с чем-то похожим на зависть, но без злобы:

— А я вам скажу другое. Вы сейчас придумали сцену, которая сама решает, где ей быть. Это редкость. Обычно сцена требует места, а эта — ищет. И найдёт. — Он сделал паузу. — И если читатель решит, что это фанфик — он будет прав. Если решит, что это канон — тоже будет прав. Потому что вы оставили ему выбор.

Алиса встала и подошла ближе — не для рукопожатия, просто чтобы быть на одном уровне:

— Можно я скажу? — не дожидаясь ответа, начала она. — Вы сейчас уйдёте, и мы останемся спорить дальше. Как всегда, потому что это наша работа. Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь. — Она посмотрела прямо. — Я не знаю, куда это вставите вы, но я знаю, куда это вставила бы я — в «Записную книжку». Потому что это про то, как я думаю, как я придумываю, как я спорю с этими двумя. — Она кивнула на отца и Бориса. — И если читатель это увидит — он поймёт, что сценаристы не просто пишут. Они живут этим, даже когда речь идёт о белье.

Она делает шаг назад, Гурьев смотрит на неё с гордостью, которую не скрывает. Борис отворачивается, но по его лицу видно, что он тронут.

Кротов уже взялся за ручку, когда дверь неожиданно распахнулась снаружи. На пороге стояла Елена Мельникова. Она была в безупречном кашемировом пальто, со стаканчиком кофе в руке и с тем выражением лица, с каким обычно входят в комнату, ожидая, что все немедленно замолчат и начнут восхищаться.

Но сейчас она замерла, ее взгляд скользнул по Гурьеву, Борису, Алисе и уперся в Кротова. Она чувствовала в нем какую-то иную, не здешнюю власть. Елена на секунду потеряла дар речи. Она не знала, как себя вести: улыбнуться, как коллеге, или промолчать, как перед начальством из головного офиса.

Кротов лишь слегка, почти незаметно кивнул ей — тем самым кивком, которым автор приветствует свою самую сложную героиню, — и, скользнув мимо, вышел в коридор. Дверь тихо щелкнула.

Елена медленно перевела взгляд на оставшихся.

— Кто это был? — спросила она, сужая глаза. — Новый шоураннер? Представитель платформы?

Борис Аркадьевич медленно оторвал фляжку от губ и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Хуже, Леночка, это был Бог нашего маленького, убогого мира. Автор. Кротов.

Елена моргнула. Раз. Два. Ее идеально выщипанные брови поползли вверх, а затем лицо исказила гримаса абсолютного, экзистенциального отчаяния. Она буквально скрипнула зубами — так, что в тихой переговорной это было отчетливо слышно.

— Автор?! — ее голос сорвался на шепот. — Вы... вы просто дали ему уйти?! Я могла бы попросить у него сольник! Или хотя бы сцену, где я не просто стою в золотом платье, а, не знаю, играю на виолончели верхом на единороге! Вы упустили Автора?!

— Он уже решил наши проблемы со спонсорами, Лена, — устало сказал Гурьев, закрывая блокнот. — Садись, и не ной. Мы тут как раз обсуждали, как продать белье и микрозаймы, не снимая никого в кадре.

Елена рухнула в кресло, все еще кипя от упущенных возможностей, но ее актерский радар мгновенно зацепился за последние слова Гурьева.

— В смысле... не снимая никого в кадре? — она подалась вперед, хищно прищурившись. — Я слышала краем уха, пока стояла в коридоре. Занавеска, силуэт, мужской голос за кадром. И вы всерьез собираетесь продавать меня... то есть, Веронику... через тень на простыне? Зритель платит за глаза. За ноги. За ключицы.

Борис Аркадьевич тяжело вздохнул:

— Началось. Писатель создает образ, оставляя пространство для фантазии, а актриса требует показать бедро.

— Я требую показать длину, Борис! — Елена вскочила и начала расхаживать по комнате, ее пальто развевалось, как плащ. — Я не говорю, что нужно снять всё. Боже упаси, это пошло. Но дайте мне ногу! — тут Елена споткнулась и поправилась. — Не в смысле "дайте", а "дайте показать"! Одну длинную, безупречную ногу, которая выглядывает из-под края занавески. Или изгиб щиколотки. Зритель должен видеть, что именно он не может себе позволить без микрозайма!

Гурьев задумчиво постучал ручкой по столу.

— Нога... — пробормотал он. — Это не требует полного света. Это не требует сложного грима. Значит, нога. Но чья нога?

— Вероники, конечно! — Елена вскинула руки. — Вероника — хищница. Она ждет в засаде. Нога — это капкан. И когда мужской голос говорит про рассрочку на четыре месяца, это звучит не как финансовый совет, а как вызов: «Сможешь ли ты позволить себе попасть в этот капкан?».

Борис Аркадьевич медленно опустил фляжку на стол. В его глазах мелькнул странный огонек.

— Капкан... Микрозайм как плата за вход в логово хищницы. Господи, она только что превратила рекламу быстрых кредитов в психологический триллер.

Борис Аркадьевич покачал головой, глядя в одну точку.

— Знаете, что самое страшное? — тихо произнес он. — Автор только что ушел. А мы продолжаем генерировать для него контент. Мы не просто пишем сценарий. Мы — его заложники.

Алиса усмехнулась, снова беря в руки айфон.

— Привыкай, Борис. Мы даже не заложники. Мы — его самый успешный микрозайм. И проценты по нему мы будем платить вечно.

***

«Хотите понять, почему продюсер встаёт, когда речь о деньгах, почему сценарист сорок лет пишет то, что ненавидит, а актриса требует показать длину? Вся предыстория этой кухни — в "Сценарии для Вероники" https://author.today/work/639203 А куда в итоге легли занавеска и нога — это уже другая история. Она ещё не рассказана»