Месть

Глава 1

Тишина в палате давила сильнее, чем земная твердь над могилой. Лишь писк кардиомонитора, как метроном, отсчитывал дни, которых для него уже, казалось, не существовало.

Бан Чан лежал с прикрытыми веками, словно погруженный в сон после изнурительной, трёхдневной записи. Та же родинка под губой, те же пальцы, которые когда-то сжимали микрофонную стойку с такой страстью. Но грудь под тонким одеялом подрагивала едва уловимо, отнимая надежду.

Феликс стоял у изножья кровати, не в силах присесть, не смея коснуться холодной руки. Он утратил это право два года назад, и теперь каждый миг рядом был мучительным напоминанием.

— Я найду его, Чан-хён, — голос сорвался, превратившись в едва слышный шёпот, полный отчаяния. — А потом… я вернусь. Или не вернусь. Но ты, пожалуйста, не лежи здесь вечно.

Он осторожно положил на тумбочку маленького плюшевого волчонка — того самого, которого он выиграл для Феликса на ярмарке в год их дебюта. И ушёл, не смея обернуться, разрывая последние нити, связывающие его с этим местом.

Через три секунды дверь бесшумно распахнулась. Хёнджин умел быть тенью, когда боль требовала молчаливого присутствия. Он не взглянул на Чана. Его взгляд приковался к следам Феликсовых кроссовок на стерильном больничном линолеуме. И он последовал за ними, словно сам был готов броситься в погоню за ускользающей надеждой.

Хёнджин чувствовал, как земля уходит из-под ног, но не смел остановиться. Каждый шаг эхом отзывался в пустоте его души, наполненной лишь страхом и безмолвным упрёком. Следы Феликса на полу были словно его последним криком, призывом к действию, от которого у Хёнджина сжималось сердце. "Я найду его, Чан-хён," - эхом звучали слова Феликса, отзываясь в его собственной борьбе.

Его пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, но это была лишь бледная тень той боли, которую он чувствовал. Боль от потери. Боль от бессилия. Боль от осознания, что они упускают последнюю нить, связывающую их с жизнью, с прошлым, с чем-то настоящим. Он видел, как Феликс ушёл, разрушив последние мосты, и эта решимость, граничащая с отчаянием, пугала его больше всего.

Хёнджин бросился в коридор, его шаги участились, почти превратившись в бег. Светлые кафельные плитки мелькали перед глазами, сливаясь в сплошную линию. Он знал, что должен догнать. Догнать Феликса, догнать ускользающую надежду, догнать возможность исправить прошлое. Иначе всё, что они создали, всё, чем они жили, превратится в прах.

Он представлял себе Феликса, одинокого, полного решимости, идущего навстречу неизвестности. И эта картина заставляла его сердце биться быстрее, наполняя его решимостью. "Я не дам тебе уйти," - прошептал он, обращаясь к пустоте, к далекому силуэту, который уже почти исчез. "Я найду тебя. Мы вернёмся."

Хёнджин выбежал из здания, вдыхая вечерний воздух, который казался слишком свежим, слишком живым для того, что произошло внутри. Мир снаружи продолжал жить, не подозревая о той трагедии, которая разыгралась за стенами больницы. Но для него всё изменилось. Теперь он шёл по следам Феликса, по следу надежды, по следу, который мог привести к спасению.

Улица встретила его прохладой, но Хёнджин ощущал лишь внутренний жар. Каждый звук, каждый взгляд прохожего казался ему вызовом, напоминанием о том, что мир продолжает вращаться, пока его собственный мир рушится. Он видел отражение своего отчаяния в витринах магазинов, в глазах незнакомых людей, и это отражение вызывало лишь глухую ярость. Как они могут быть так спокойны, когда рядом, совсем близко, происходит такая беда?

Сердце сжималось от воспоминаний: смех Феликса, их общие мечты, моменты, когда они были неотделимы, как две половинки одного целого. Теперь эта мелодия разбилась на осколки, и Хёнджин собирал эти осколки, чувствуя, как они режут его изнутри. Он гнался не только за Феликсом, но и за отголосками той жизни, где ещё было место для счастья.

Он ускорил шаг, почти переходя на бег. Толпа расступалась перед ним, словно чувствуя его горячку. Хёнджин вглядывался в лица, пытаясь угадать, не мелькнёт ли где-то знакомый силуэт, не услышит ли он заветное имя, произнесённое едва слышным шёпотом. Эта надежда, хрупкая, как крылья бабочки, была всем, что у него оставалось.

Он вспоминал глаза Феликса, когда тот говорил о поиске, о необходимости уйти. Это был взгляд человека, который принял окончательное решение, взгляд, преисполненный боли, но и странного, пугающего покоя. Хёнджин понимал, что эта решимость была не просто капризом, а последним, отчаянным шагом. И он должен был быть рядом, чтобы не дать этой решимости поглотить Феликса целиком.

Отыскать его – стало для Хёнджина единственным смыслом. Это было больше, чем любовь, больше, чем дружба. Это было обещание, данное самому себе, обещание не остаться в стороне, когда тот, кто был ему дорог, шагнул в пропасть. Он шёл, ведомый этим обещанием, ведомый страхом потерять не только друга, но и ту часть себя, которая, как ему казалось, навсегда исчезла вместе с Феликсом.

Наконец-то он нашел его. Его спина была сгорблена, руки сунуты в карманы темного худи, на голове глубоко накинут капюшон, чтобы никто не смог понять его эмоции.

-Стой! Енбок остановись! – Хенджин догнал его и схватил за руку. – Что ты задумал?

-Ничего. Пусти. – тихо пробормотал Ли, но голос у него был холодный.

-Нет, не пущу! – Хван резко развернул его к себе и схватил за плечи. – Обьясни мне что ты намерен делать?

А разве ты это не понял? Я всегда считал, что между нами особая ментальная связь, а ты оказался таким же как все.

Сжав зубы, Хенджин почувствовал, как по его венам разливается ледяной укол страха. Слова Ли звучали как приговор, каждая буква отзывалась в его душе болью. "Таким же, как все?" – эта мысль была невыносима. Он видел в глазах Ли не просто гнев, а глубочайшее разочарование, которое ранило сильнее любых обвинений.

-Ликси, нет, ты не прав! – вырвалось у Хенджина, голос дрожал от отчаяния. Он видел, как плечи друга напряглись, как каждая клеточка его тела кричала о боли. "Ты не можешь так думать… наша связь… она особенная, я знаю это!" Он хотел кричать, биться, но слова застревали в горле, душа разрывалась от неспособности донести истину.

-Особенная? – парень горько рассмеялся, и этот смех, лишенный всякой радости, пронзил Хенджина до глубины души. -Ты говоришь об этом сейчас, когда я стою здесь, на грани… когда я готов сделать то, чего никогда не хотел?- Он отшатнулся, словно оттолкнув невидимую стену, отделявшую их.

Хенджин бросился вперед, обняв Феликса с такой силой, словно пытаясь удержать его от падения в бездну. -Не говори так, умоляю! – шептал он, прижимаясь к сгорбленной спине. - Я слышу тебя, я чувствую твою боль… она и моя тоже. Не отталкивай меня, ты не один. Пожалуйста, дай мне помочь тебе!

-Отпусти, я не хочу сделать тебе больно, – сухо шепчет Феликс.

С неохотой Хван разжал руки — они безвольно упали вдоль тела. Ли обернулся и распахнул дверь, ведущую в их общее прибежище. Для каждого из них это движение было сродни оглашению приговора.

В комнате повисла гнетущая тишина. Парни по‑прежнему жили здесь в семером, но без Бан Чана это место утратило свет и душу. Никто не произносил ни слова — каждый погрузился в свои мысли. Феликс вошёл в общую гостиную и быстрым, почти беглым шагом направился к своей комнате. В мёртвой тишине отчётливо раздавалось эхо его шагов, да изредка доносились глухие хлопки — то открывалась и закрывалась дверца шкафа и тумбочки.

Сынмин, закрыв глаза, включил наушники на предельной громкости — зазвучала музыка их группы. Он отвернулся к стене, отчаянно пытаясь отгородиться от мыслей о том, что ждёт их впереди.

На кухне Хан, Минхо и Айен, погружённые в свои заботы, готовили ужин — сегодня была их очередь. Напротив Сынмина Чанбин рассеянно листал Twitter. Стэй продолжали поддерживать группу даже спустя два года после того, как они перестали выступать без Чана. Со пытался взять на себя бремя лидерства, но оно оказалось непосильным. Вместо нового камбэка семеро участников отказались от всех запланированных выступлений.

-Мы больше не будем выступать, — твёрдо произнёс Чанбин, сжимая микрофон в руке. Он стоял на сцене перед преданными фанатами. — До тех пор, пока наш истинный лидер не поправится. Простите нас, Стэй, но без Бан Чана мы — ничто. Компания возместит все ваши расходы.

Всемером они склонили головы перед многотысячной толпой. Зал замер. Менеджеры и стафф, готовившие это выступление, пребывали в полном смятении: Stray Kids отказались выступать — это был скандал, несмываемое пятно на репутации Кореи. Но парням было всё равно.

Один за другим они положили микрофоны на стойки, отвернулись и направились к кулисам. Тишина и напряжение, казалось, сгустились в воздухе, стали почти осязаемыми.

И тут кто‑то начал петь. Сначала едва слышно, едва уловимо — но к первому голосу постепенно присоединились другие. Через мгновение весь зал зазвучал в унисон, исполняя песню, ставшую гимном для всех стэев на протяжении многих лет. Никто не уходил. Они пели, провожая взглядом уходящую за кулисы любимую группу, — словно невидимой нитью передавали им послание: «Мы рядом с вами. Мы не сдаёмся — и вы не сдавайтесь».

За кулисами царила оглушительная тишина. Парни стояли, прижавшись друг к другу, словно пытаясь согреться в этом внезапном холоде реальности. Феликс и Айен плакали, Чанбин всё ещё сжимал и разжимал кулаки, кусал нижнюю губу. Джисон отвернулся к стене, ничего не говорил, казалось он тоже плакал. Сынмин медленно снял наушники, и в его глазах читалась смесь боли и облегчения. Впервые за долгое время он не пытался спрятаться от происходящего.

— Он бы это оценил, — тихо произнёс Минхо, глядя в сторону сцены, откуда доносились отголоски знакомой мелодии. — То, что они делают… это именно то, чего хотел бы Чан.

Минхо кивнул, сглотнув ком в горле:

— Да. Он всегда говорил, что стэи — не просто фанаты. Они — часть нас.

Со, до сих пор стоявший чуть в стороне, сделал шаг вперёд. Его руки слегка дрожали, но голос прозвучал твёрдо:

— Значит, мы будем ждать. Сколько потребуется. Будем тренироваться, писать музыку, поддерживать друг друга. И когда Чан вернётся…

— …мы выйдем на сцену все вместе, — закончил за него Хан, впервые за долгое время улыбнувшись. — И сыграем так, как никогда раньше.

А за стеной, в зале, тысячи голосов всё ещё пели. Песня, начавшаяся как прощание, превратилась в обещание. Стэи не расходились. Они ждали — так же, как ждали парни за кулисами. Ждали возвращения лидера, ждали воссоединения, ждали того дня, когда все восьмиром снова выйдут на сцену.

Когда мелодия в гримёрке обрела первые чёткие очертания, Хан вдруг замер и улыбнулся:

— Слышите? Они всё ещё поют.

Чанбин подошёл к двери, приоткрыл её чуть шире. В щель проникли звуки — мощные, искренние, полные веры.

— Они не просто поют, — прошептал он. — Они дают нам силы.

Сынмин глубоко вдохнул и кивнул:

— Значит, мы не имеем права сдаваться. Ни сейчас, ни когда‑либо ещё. Может быть мы вернемся и начнем концерт? Ради них? – Ким никогда не просил ни о чем ребят, но сейчас его глаза отчаянно молили вернуться.

-Нет, – внезапно сказал Феликс – не вернусь! Я ухожу!

-Стой, куда? – Хенджин попытался схватить друга, но тот уже скрылся за дверью.

Чанбин с леденящей ясностью осознал: Stray Kids начали разрушаться изнутри. Трещина, едва заметная поначалу, разрасталась с каждым днём — и теперь грозила расколоть всё до основания.

Пак Джинен был в ярости. Он вложил десятки миллиардов, чтобы покрыть ущерб, но даже деньги не могли залатать эту брешь. Официально группа Stray Kids была распущена.

Сейчас Чанбин прислушивался к шагам Феликса — к тому, как тот двигается по комнате, будто уже мысленно прощается. Он понимал: если не остановить его сейчас, случится непоправимое. Ещё одна попытка — последняя — спасти то, что осталось от их семьи. Не потерять всех.

Он встал и направился к двери комнаты Феликса. В тот же миг дверь распахнулась — из неё вышел Ли с сумкой на плече.

— Ты куда? Ужин будет через пятнадцать минут, — Чанбин преградил Феликсу путь.

— Пропусти, — глухо отозвался Феликс, не поднимая глаз.

— Нет. Сначала скажи, куда ты собрался!

— Я не могу тут находиться! — сорвался на крик Феликс. — Ухожу!

— Почему?! — голос Со дрогнул и сорвался, заставив Сынмина вздрогнуть и сильнее зажать руками наушники. — Почему ты такой эгоист? Почему решил, что тебе одному больно? Почему ты в одиночку решил, что Stray Kids больше нет? Почему бросаешь нас?

— Замолчи! Ты не понимаешь! — Феликс отшатнулся, сжимая лямку сумки.

На кухне тоже слышали ссору. Айен замер, так сильно сжимая рукоятку ножа, что костяшки побелели. Хан подошёл к нему и мягко закрыл младшему уши ладонями.

— Не слушай, макнэ, — тихо прошептал Джисон. — Всё будет хорошо. Мы справимся… Мы вместе.

Минхо грязно выругался, швырнул пустые чашки в раковину и резко вышел из кухни.

В следующий миг Ли Ноу одним прыжком, словно пантера, оказался рядом с Феликсом и влепил ему пощёчину — то, на что не решился Чанбин.

— Ты ведёшь себя как девчонка! — рявкнул Минхо. — Перестань истерить! Хватит вести себя как последняя скотина, Енбок! Не заставляй меня жалеть о том дне, когда мы с Чаном просили вернуть тебя на проект!

На белоснежной щеке Феликса проступил неестественно яркий красный след. Он замер, на мгновение потеряв дар речи. Ни слова не произнёс — просто развернулся и вышел.

Через пару минут в комнату ворвался Хёнджин. Он окинул взглядом напряжённые лица друзей и понял: это конец Stray Kids.

За считанные минуты он метнулся в свою комнату, собрал необходимые вещи и рванул вслед за Феликсом. На пороге остановился, обернулся к шокированным ребятам:

— Я за ним. Если что — буду писать. Всё будет хорошо, Бинни. Я верну его.

И ушёл.

В комнате повисла гнетущая тишина. Чанбин молчал. Минхо тоже. Сынмин больше не мог сдерживаться — он беззвучно плакал, уткнувшись в спинку дивана, и притворялся спящим.

На кухне Хан и Айен вдвоём завершили приготовление ужина и позвали остальных.

Ужин прошёл в полной тишине. Крах Stray Kids начался с тяжёлой болезни Чана и продолжился уходом Феликса и Хёнджина.

— Если хотите, тоже уйдите, — с болью прошептал Со.

— Нет, я остаюсь, — твёрдо произнёс Хан.

— Я тоже! — подхватил Айен.

Минхо и Сынмин коротко кивнули, молча подтверждая своё решение.