Мертвецы не возвращаются

Глава 1

Вечерний Манчестер утопал в дожде. Саймон «Гоуст» Райли сидел на краю кровати в небольшом номере дешевого мотеля на окраине родного города. На небольшом колченогом столе перед ним стояла полупустая бутылка дешевого виски и тяжелый стакан с толстым дном.

Он не снял балаклаву полностью даже здесь. В полумраке маленькой комнаты нарисованный череп казался частью его собственного лица. Настоящего лица он и сам уже почти не мог вспомнить.

Он приехал сегодня утром. Поезд дернулся и заскрипел тормозами. Смотритель станции в чистой синей фуражке что-то прокричал, размахивая флажком. Люди на платформе пришли в движение. Замелькали сумки, яркие женские платья, детские смеющиеся лица. Саймон стоял у окна вагона, прижавшись лбом к холодному стеклу. На нем была гражданская куртка, купленная наспех в каком-то магазинчике в Херефорде. Куртка была слишком мешковатой и пахла пластиком, но под ней не было бронежилета. Только неизменная балаклава осталась на лице, заставляя прохожих недовольно коситься на него.

Саймон успел сделать лишь несколько шагов по перрону, как в него тут же врезался какой-то мужчина в деловом костюме и с дорогим кожаным портфелем в руках.

«Смотри, куда прешь», — раздраженно буркнул прохожий и побежал дальше, стряхивая несуществующую пылинку с лацкана пиджака. Саймон не ответил. Он замер, чувствуя, как внутри растягивается знакомая перетянутая струна. Рука по привычке дернулась к правому бедру, но там была лишь пустая ткань джинсов. Ни кобуры. Ни ножа. Ничего. Мелкий пот выступил на лбу, под маской. Этот толчок в плечо в любой из его прошлых дней означал угрозу, за которой следовал удар на поражение. А здесь это был всего лишь спешащий по делам обыватель.Он пошел к выходу в город. Вокруг текли разговоры. «Цены на бензин снова выросли». «Мам, а ты купила ту колбасу к ужину?». «Ой, Мэри, мы так чудесно провели время в ресторане!».

Эти голоса казались Саймону белым шумом. Такие же плоские и бессмысленные. Как эти люди могут так спокойно говорить о колбасе и бензине? Неужели они не знают о зверствах, творимых Макаровым? Неужели они не слышат, как по ночам кричат мертвецы?

В его рюкзаке в папке с эмблемой SAS лежал рапорт о выходе на пенсию, еще не подписанный. «Начало новой жизни. Попробуй», — сказал ему офицер в штабе.

Саймон вышел на центральную улицу. Перед ним лежал его родной город, но он не узнавал его, или город отказывался узнавать Саймона. Стены домов казались нелепыми декорациями, которые рухнут, едва прогремит взрыв гранаты. Из окон кондитерской пахло выпечкой. Саймон почувствовал, как тошнота подступила к горлу. Этот приторный мирный запах душил его сильнее, чем слезоточивый газ в подземных туннелях. Его жизнь пахла совсем иначе. Порох, оружейное масло, сырая земля и сладковатый запах разложения.

Он зашел в тихий сквер и сел на скамейку под старым деревом. Руки дрожали. Это был не страх, это был ПТСР. Именно так написали в его медицинской карте много лет назад после мексиканского плена. Посттравматическое стрессовое расстройство. Та самая болезнь, которая настигает тебя, когда затихают выстрелы, а тишина вместе с ночью опускаются на твою комнату в казарме. В бою всё было проще и понятнее. Там была цель, был известен враг, известен друг, там была жизнь, сжатая до одного решающего выстрела. А здесь секунды растягивались в вечность и не было ни малейшего понятия, чем ее заполнить.

***

За грязным окном жили люди. Они смеялись, прятались под зонтами и спешили на последний автобус, спорили о ценах на бытовую технику и планировали субботние ужины. Гоуст смотрел на них сквозь щель в занавесках, как смотрят на рыб в аквариуме. Между ним и этими людьми лежала пропасть, которую не засыпать никакими мирными договорами стран.

«Мирная жизнь», — негромко произнес он в полумрак комнатушки. Словосочетание ощущалось на языке, как колючий песок Урзыкстана. Что вообще это такое? Это когда утро начинается не с проверки оружия и не с холодного пота после очередного кошмара? Или когда тишина не кажется ловушкой? Здесь, в спокойном городе, тишина пугала его больше, чем мог бы напугать свист минометного снаряда. В тишине он слышал голоса тех, кого оставил в пыли Урзыкстана и в трущобах Лас-Альмаса.

Он закрыл глаза, но от этого стало только хуже. Стоило опустить веки, как перед глазами поплыли лица. Лица ребят, которые уже не сядут в поезд до дома. Одно лицо наотрез отказывалось уходить из внутреннего взора. Джонни «Соуп» Мактавиш как-то сказал ему, что после всего этого они купят ферму в Шотландии. Будут разводить овец, пить эль по вечерам и забудут, как пахнет порох. Соуп верил в это. Соуп был моложе и умел надеяться. Теперь Соуп был ветром на Шотландском нагорье, а Гоуст сидел в комнате с ободранными обоями и пытался понять, зачем ему ферма. Эта выживаемость казалась ему постыдным предательством.

«Зачем я здесь?» — подумал он. У него не было дома. Мать, брат и племянник давно умерли, а те несколько женщин, что встречались на его пути, любили выдуманный образ, который растворялся при первых лучах рассвета. Саймон Райли умер много лет назад в той проклятой могиле. А то, что вернулось, было не более чем оболочкой, Гоустом, у которого теперь пытались отобрать его единственное ремесло — войну.

Он покрутил стакан. Его мир четко разделялся на тех, кто знает, как пахнет страх в запертой комнате, и тех, кто самой большой бедой в жизни считает опоздание на автобус. И вторых было намного больше. Они были счастливыми, глупыми и хрупкими, как дешевая керамика из супермаркета. Гоуст знал, что достаточно лишь одного щелчка затвора, чтобы весь их уютный, построенный на кредитах мир разлетелся вдребезги. Эти люди думали, что мир — это норма, непререкаемая аксиома обыденности. Они не понимали, что весь этот мир — лишь короткая передышка между катастрофами разного масштаба.

Ему предлагали отставку. Бумаги нетронутыми лежали в его рюкзаке. Нужно было только расписаться, сдать жетон и стать «гражданским». Саймон Райли, налогоплательщик.

Память услужливо подбросила воспоминания о сегодняшнем дне. На аллее неподалеку лопнул воздушный шарик. Саймон среагировал молниеносно. Прежде чем он успел сообразить, что делает, он уже прятался в грязной траве за скамейкой, как за укрытием. Сердцебиение отдавалось в горле, а во рту стоял металлический привкус. Прохожие уставились. Какая-то женщина испуганно вскрикнула. Несколько проходящих мужчин с осуждением и брезгливостью смотрели на него, сидящего в траве.

— Пьянь, — тихо с осуждением сказал кто-то. — Уже и днем не может без бутылки.

Саймон медленно поднялся. Он отряхнул джинсы от сухих листьев и комьев земли. На него таращились десятки глаз. Но в этих глазах он не видел понимания. Там было лишь сытое, мещанское недоумение. Для них террористы и боевые действия существовали только в новостных лентах социальных сетей. Далекие и абстрактные фразы, сказанные дикторами по телевизору в утренних выпусках передач. Люди здесь не хотели видеть физических и ментальных ран. Они не хотели знать о твоих ночных кошмарах или видеть, как ты блюешь в очередном приступе панической атаки. Им нужны были те улыбающиеся парни с медалями, которыми пестрели таблоиды агитационных издательств Министерства обороны. И если хорошенько задуматься, то это не было чем-то новым. Так было всегда. После Вьетнама, Второй мировой, Первой. Им нужны были прежние, веселые, послушные сыновья, а не искалеченные пережитки войны.

Саймон посмотрел на свои ладони. Они были чистыми, но он видел лишь въевшиеся пятна оружейного масла и черную жирную копоть. К нему пришло окончательное понимание. Ему некуда было вернуться. Тот мир, который он помнил до армии, давно исчез, а в этом новом, пахнущем сладкой выпечкой мире, для него не было места. Гоуст не мог стать гражданским, потому что гражданские живут будущим, а он целиком остался в прошлом.

***

Гоуст сделал большой глоток дешевого пойла. Оно обжигающе раздирало горло, но не приносило тепла. Он вытащил из пачки сигарету и чиркнул зажигалкой. Короткая вспышка огонька выхватила из полумрака белые нарисованные на ткани кости. Он затянулся сигаретой. Сизый дым поплыл к потолку.

«Невозможно вернуться туда, откуда никогда не уходил», — подумал он. Нарисовать мирную жизнь было легко. Трудно найти в ней место для призрака. Призраки не стоят в пробках в час пик, не покупают телевизоры в рассрочку и не стареют под смех внуков на своей ферме. Они навсегда принадлежат темноте, где грохот орудий заглушает голоса в голове и где никто не спрашивает, почему призраку не живется спокойно среди живых.

Дождь за окном перешел в ливень, смывая следы чуждого счастья с тротуаров. Гоуст закрыл глаза. Завтра утром он возьмет билет до базы в Херефорде. Потому что это было единственное место на земле, где он точно знал, что делать со своей жизнью.