Майкрофт. Оттепель.

ГЛАВА 1. ЗЕРКАЛО. (Время: вне событий канона.)

Эти страницы – мой дебют в писании от первого лица и первая история, где я постараюсь рассказать о себе, о том, что смогу вспомнить, о том, как это было, как чувствовалось, как мечталось, как снилось и переживалось. Понятное дело, я немного пофантазирую, потому что вам, конечно, не интересна моя банальная биография. Так что пусть будет немного фантастики.

Автор.

Когда я приняла решение, мне было лет десять.

Знаете, мы ведь все, наверное, иногда думаем, что будет с нами за границей последнего вдоха, когда нам закроют глаза, и мы потеряем свою значимость для этого мира? Мне всегда хотелось надеяться, что нам предложат некий выбор. Скажут что-нибудь плана: «Женя, ты прожила свою жизнь весьма прилично, куда ты хочешь отправиться теперь? В райские кущи кушать яблочки или, может быть, хочешь провести вечность в нетривиальной компании обитателей тьмы? Хм, есть свои варианты? Интересно будет послушать.»

Так вот, следует рассказать вам о том самом персональном варианте. Мой внутренний мир всегда виделся мне неким старинным поместьем, где библиотека, заставленная пыльными книгами, была моей памятью, свежая зеленая лужайка с собачьей будкой – моими мечтами. Там, на лужайке, собирались люди, которых я хотела любить, а ночью, под звездами, говорились слова, которые я хотела сказать. А еще в особняке был подвал. Все стены этого мрачного, но сухого помещения были увешаны зеркалами, а из зеркал на меня глядели люди, ставшие частью меня самой. И за их спинами бежали их жизни, судьбы, истории…

И вот мне всегда хотелось верить, что в последний час мне позволят войти в одно из этих зеркал, прожить еще одну, придуманную, жизнь, с Ним, с Ней или, может быть, с Ними. Пройти этакую «дорогу сна» прежде чем, вероятно, исчезнуть насовсем. Мне думалось: если я буду достаточно хорошей и проживу вполне чистую жизнь – одно из зеркал, словно по волшебству, станет дверью…

Я была одиноким ребенком, тогда мне было сложно понять, почему так получалось. Теперь то, спустя много лет, я, конечно, вижу, в чем была проблема – я отличаюсь от других людей, не буду пафосничать и писать про ум, талант и прочую чепуху, просто скажу, что сверстникам и родителям было крайне сложно понять происходящее в моей голове. Ситуацию также усугубляла моя живейшая фантазия и некоторая склонность к социофобии. В те далекие времена у меня еще не было друзей, разделявших мои интересы и понимавших мои мысли, и мне приходилось заполнять нехватку общения книгами. Чужая фантазия дарила мне целые миры, а моя фантазия позволяла мне оживить персонажей, сделать их своими друзьями, спутниками, собеседниками, додать и додумать то, о чем не написал автор. Поначалу я читала сказки, приключенческую литературу и научную фантастику, но время за окном бежало, мой разум взрослел и требовал более серьезной литературы, той, над которой нужно было бы думать, прямо таки ломать голову. Так в мою жизнь вошли классические английские детективы. А с ними распахнулись двери в подвал моего выдуманного особняка, на стене надежно обосновалось первое зеркало, и скучающее сердце придумало первую любовь, определившую мои романтические вкусы, пристрастия и симпатии на всю оставшуюся жизнь. Кирпичики в фундамент моей нынешней личности были заложены.

Сейчас, когда я пишу все это, я улыбаюсь, и мне радостно и тепло о того, что «ВВС» вдруг заставили меня вспомнить то далекое-далекое время. Тогда я много плакала, а сейчас читаю и улыбаюсь, забавно…

Конечно, сначала моя любовь была совершенно платонической, скорее похожей на желание видеть нежность, внимание и понимание со стороны отца или, например, наставника-учителя. Я росла, и образ отца сменился образом старшего брата, который у меня и в реальности, вообще то, существовал, но толку было мало. К двенадцати годам образы отцов-братьев-учителей стали неуместны в силу полового созревания и, понятное дело, их аморальности в ключе подростковых грез. Очертания в зеркале обрели конкретную форму, неизменную и по сей день, хотя и с легкой корректировкой современного кинематографа.

Что еще я могу добавить на этой странице? Мои предположения оказались верными. Мне было семьдесят восемь лет. Теперь мне тридцать, и я стою в комнате, полной зеркал. На мне моя лучшая одежда, у меня новая стрижка, а в смешном рюкзачке лежит пухлый ежедневник, две хорошие ручки, пачка сигарет, зажигалка и приличная сумма денег. Все последнее время я заучивала наизусть все факты, даты, время и имена, которые понадобятся мне на «дороге сна». Я буду вести дневник, записывая все интересное, что происходит со мной в этой, подаренной мне, второй жизни. Может быть, я завещаю его своей внучке, если она у меня будет – она прочтет и многое поймет или же просто решит, что бабка сошла с ума. Неважно. Вас же, тех, с кем я веду этот мысленный диалог, я приглашаю следовать за мной по страницам моего дневника.

Голос за спиной спрашивает, готова ли я, и понимаю ли необратимость моего выбора.

Я готова, я делаю шаг. Пусть моя вторая жизнь будет посвящена моей первой любви.

Ведь я давно приняла решение. Помните, я говорила об этом в самом начале.

ГЛАВА 2. СДЕЛКА. (Время: 30 – 31 января 2010 года. Суббота – воскресенье.)

Я буду писать так, как будто действие происходит в настоящий момент – мне так будет проще излагать происходящее, а вам будет проще представить себя следующими за мной.

Мне пришлось вырвать и съесть несколько первых страниц дневника, прошу простить меня за это, я могу вас заверить, что они были не слишком интересными. Я не сомневаюсь, вы сами поймете необходимость данного поступка.

Мне очень больно. Я сижу, склонившись, на жестком, холодном стуле, глядя на кафельный пол. Из разбитой губы капает кровь, длинными вязкими нитями тянется до самого пола слюна. Один глаз у меня заплыл, и, кажется, будет не самый привлекательный шрам над бровью. У меня сломана левая рука. Я не знаю, где я нахожусь.

Именно из-за всего происходящего сейчас мне и пришлось съесть часть своих записей. Хорошо, хоть успела. Но не пугайтесь – последующую рукопись я поедать не буду. Я уже очень близка к своей цели, а ведь именно об этом и будет моя история.

– Как вы связались с Джеймсом Мориарти?

– Жопой об косяк!

– Прекратите дерзить и отвечайте на вопрос! Вы делаете хуже только себе.

Я молчу. Мне необходимо перемолчать моего тюремщика.

– От кого вы получили информацию государственного значения?

Я криво улыбаюсь.

– Я буду говорить только с Майкрофтом Холмсом. Когда эта фраза дойдет до вашего убогого умишка, мы сможем продвинуться в диалоге.

Мой надзиратель скалится, глаза налиты кровью. Он резко замахивается и бьет меня по лицу.

– Хватит! – наконец-то я слышу желанный знакомый голос. О-о-о, мне пришлось ждать его очень долго и вынести очень много. Правы сказки, в которых надо сгрызть железные хлеба и сносить железные сапоги…

Майкрофт Холмс – «само британское правительство», ставит стул и садится напротив меня.

– Вы хотели говорить со мной?

– Именно так, – боль необыкновенная, но я ухмыляюсь.

– Вы будете отвечать на мои вопросы?

– По мере сил, дорогой друг, не просите слишком многого.

– Допустим. Как вы познакомились с Джеймсом Мориарти?

– Я знала, где и как его найти.

– Кто сообщил вам эту информацию?

– Никто. Я сама ее знала.

– Из каких источников вы получили информацию государственного и мирового значения, которую вы использовали в своих сделках с Джеймсом Мориарти?

– Не из какого. Я сама ее знала.

– Много ли еще информации вы «сама знаете»?

– Ее достаточно, чтобы уничтожить даже вас. А во временном промежутке использования хватит лет на пятьдесят.

– Мы хотели бы обладать данной информацией.

– Да без проблем. Если примете мои условия. Иначе вы сможете обладать только моим трупом.

– Что мешает нам пытать вас, пока вы сами все не расскажете?

– Вы ничего не узнаете, я предпочту смерть. Кроме того, вы не узнаете той информации, которой Джим Мориарти еще не воспользовался. Он будет на несколько шагов впереди вас.

– Резонно. Что мешает нам просто убить вас, чтобы оставшаяся информация не досталась никому?

– Ну, во-первых, Джим все еще будет впереди, и вы не сможете его остановить. А, во-вторых, вы, мой милый, не сможете спасти жизнь вашего любимого брата – Шерлока. Потому как не будете знать время и место, где и когда случится непоправимое, – я гляжу ему в глаза, слегка склонив голову на бок и пытаясь приподнять бровь, – Видите, вы в любом случае в проигрыше.

Мой собеседник темнеет лицом, сжимает сложенные в замок пальцы.

– Каковы ваши требования?

– Я не требую. Я предлагаю культурно договориться.

– Пусть так.

– Я хочу остаться, так сказать, «в гуще событий». Возьмите меня к себе, сделайте своим поверенным лицом, правой рукой, защитите меня от Джима Мориарти и других заинтересованных сторон – и я постепенно поделюсь с вами всем, что известно мне. Мы спасем много жизней, в том числе вашего братишку, избавимся от многих опасных людей, да что мелочиться – сохраним жизнь самой королеве! Посмотрите, какие перспективы, за такую скромную цену!

– Зачем вам это нужно?

– Ну, как зачем? Вы – ферзь в шахматной партии британского правительства. Вы видите то, что никто не видит, бываете за запертыми дверями, знаете то, чего может не знать и сама королева-мать. И при этом вы все еще живы. Я хочу знать и жить.

– Резонно. Вы хотите стать специальным агентом Ее Королевского Величества?

– Неа. Не понимаете. Я хочу стать вашим агентом.

– Почему моим?

– Стокгольмский синдром.

Мой собеседник хмыкает, качает головой.

– Каковы гарантии вашей чистосердечности?

– Мое честное слово, – улыбаюсь я.

– Я буду вынужден постоянно держать вас на расстоянии вытянутой руки. Какова гарантия того, что ложась в постель, я проснусь?

– Ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся, – с усмешкой напеваю я.

Мрачно смотрит на меня.

– Неудивительно, что вы поладили… – говорит Майкрофт, – Я сообщу вам о своем решении.

Встает, идет к двери. Бросает через плечо:

– Пусть придет врач. Не обижайте нашу гостью.

Знаете, что забавно – все вокруг меня говорят по-русски.

Хотя, чему удивляться, ведь я читала книги и смотрела фильмы в переводе. Вот и получилось, что это зеркало было создано мною через призму видения переводчика…

Я открываю глаза. Чем-то меня накачали, состояние, как с похмелья.

Я лежу на просторной кровати, слышу доносящиеся с улицы звуки живого города. В небольшую, но уютную комнату проникает через окна дневной свет. Я с трудом сажусь. Голова кружится, все тело ломит. Моя левая рука в гипсе, правой рукой я ощупываю лицо и тело – на мне огромное количество пластыря и бинтов.

Дверь медленно отворяется. В комнату входит девушка, она очень красива.

Значит, мои условия приняты.

– Ну, здравствуй, Антея, – говорю я чуть севшим голосом.

– Доброе утро.

– Подойди ко мне, милая, помоги встать.

Девушка без лишних слов приближается к кровати. Я резко вскакиваю, черт, да я не одета! Ну, неважно. Хватаю ее за правую ладонь и жестко заламываю ей пальцы, раздается хруст костей. Девушка звонко вскрикивает.

– Тише-тише, милая, шума не нужно, – вкрадчиво шепчу я, – У меня есть к тебе короткий разговор, после которого ты спокойно соберешь вещи и навсегда исчезнешь, никому ничего не объясняя. Так вот, помнишь ежедневник нашего доброго хозяина? Кивни, если помнишь.

Девушка кивает, по ее щекам катятся слезы, но она молчит.

– Молодец. Помнишь его планы на вечер каждого четверга? Такие короткие пятнадцатиминутные спортивные упражнения? Конечно, помнишь, ты ведь в них участвуешь…

Девушка часто кивает, ее лицо становится белым как мел.

– Ты хочешь жить?

Ее глаза расширяются, она близка к обмороку.

– Так вот ваши дружеские тренировки закончились. Повтори мне, что ты сейчас будешь делать?

– С-соберу вещи и исчезну, ничего не объясняя, – отвечает она. Ее губы, бледнее мела, трясутся.

– Умница. За меня не переживай – я сама найду свои вещи и спущусь к завтраку.

Девушка, всхлипывая, выбегает из комнаты.

Мои вещи находятся быстро, они уже отстираны от крови и прекрасно выглажены. Жаль, а ведь неплохая была прислуга…

Я спускаюсь со второго этажа по красивой викторианской лестнице. Мой новый хозяин уже сидит во главе обеденного стола.

– Доброе утро, – говорит он, пролистывая газету.

– Весьма, – соглашаюсь я.

– Что вы сделали с бедняжкой Антеей? – спрашивает он, не отрываясь от чтения.

– Она уволилась.

– Весьма неудобно. Кто же теперь займется бумагами и мелкими поручениями?

– Я подыщу новую прислугу. Не отвлекайтесь.

Невзрачная пожилая кухарка безмолвно вносит завтрак.

– Приятного аппетита, – говорю я.

– Приятного аппетита, – отвечает Майкрофт Холмс, откладывая в сторону газету.

Мы едим в гробовой тишине. Мне нравится. Уютненько.

– Так это мой дом? – спрашиваю я.

– Ваш, – отвечает Майкрофт, – Ключи не предлагаю. Вам больше не придется гулять в одиночестве.

– Я не против. Нужно будет составить список общих тем для разговора.

Майкрофт едва уловимо улыбается.

– Я не привык к обществу других людей.

– Пффф, – я махаю рукой, – я буду не навязчивее кошки.

– Я люблю собак, – отвечает он.

– Тогда навязчивее. Как скажете.

Мы заканчиваем завтрак.

– Курите? – спрашивает Холмс.

– Курю.

– Покурим в машине, – говорит он. И идет к выходу. Оборачивается:

– Ваше пальто на вешалке. Я помогу вам одеться.

– Но-но! Я не могу покинуть дом в таком виде! Что подумают о вас люди?

– Вас приведут в порядок по дороге. И да – вечером необходимо навестить врача, и вам нужна новая одежда. Напомните.

– Я вам секретарша чтоли?!

– Вы же уволили Антею.

Я медлю, смотрю на него и вдруг усмехаюсь.

– Ева. Ты до сих пор не знаешь мое имя.

– Антея. На людях впредь только так.

ГЛАВА 3. НА СЛУЖБЕ. (Время: 31 января – 1 февраля 2010 года. Воскресенье – понедельник.)

В машине из меня делают нового человека. Синяки и ссадины профессионально загримированы, рука в гипсе аккуратно прикрыта пальто. Мне уложили волосы, сделали скромный, но очень подходящий макияж, слегка оттенили мой образ какими-то замечательными духами. Однако, я даже красавица. Приятно.

Весь день мы навещаем каких-то людей. Кого-то я узнаю по книгам, о ком-то слышу впервые. Скучные люди, эпизодические. И разговоры такие же: о деньгах, о письмах, о каких-то пафосных обедах…

Ближе к вечеру мы прибываем в действительно солидный магазин. Меня долго крутит какой-то о-о-очень дорогостоящий гей, меряет, щупает, нюхает…

Меня то одевают, то раздевают донага. При том, что мой новый хозяин и не думает выйти из комнаты или отвести взгляд. Он бросает различные замечания и явно лепит из меня что-то на свой вкус. Весьма недурной вкус, кстати.

Наконец переодели, напшикали, снова уложили, подкрасили. Охрана Майкрофта несет к машине огромные пакеты. Гляжусь в зеркало. Я себе нравлюсь.

– С детства мечтала быть содержанкой богатого «папочки», – подмигиваю я.

Майкрофт, как всегда, иронично улыбается.

Встает, подставляет мне руку.

– Время ужина, – сообщает он.

Я снова в том месте, которое отныне называю домом. Листаю какой-то заумный журнал, прокручиваю в голове факты грядущего. Скоро у нас появится интересная работенка.

Приходил врач, вертел меня, как игрушку, набрал анализов, будто на вакансию космонавта. Результаты, конечно, уже готовы…

Тихий скрип двери. Майкрофт бесцеремонно вошел в мою спальню.

– Ой, как мило, сам Серый Кардинал Всея Британии явился пожелать мне сладких снов, – ерничаю я.

Он кладет на мой прикроватный столик упаковку каких-то лекарств.

– Что это? – недоумевая, спрашиваю я.

– Таблетки, – спокойно отвечает Майкрофт, – Вот подробная инструкция, – он протягивает мне листок, исписанный размашистым, но аккуратным почерком.

Я беру в руку коробочку, с интересом рассматриваю.

Поднимаю на него изумленный взгляд.

– Ты уволила Антею, – отвечает он с непроницаемым выражением лица.

– Мы перешли на «ты»?

– Я тоже заметил.

– Мне не очень нравится вечер четверга. Ночь пятницы, по-моему, гораздо симпатичнее.

– Четверг – у меня свободный день. Меньше работы.

Я беззвучно посмеиваюсь.

– Ну-у, ладно, – соглашаюсь я, – А ты уверен в своем, так сказать, профессионализме? Надеюсь, мне не придется снова страдать?

– Я готов принять критику.

Я снова гляжу на него.

– А вот у меня вопрос возник. Это, конечно, удобно, но что если, к примеру, я захочу встречаться с каким-нибудь парнем, выйти замуж?

Он по-кошачьи улыбается:

– К сожалению, в моем доме больше нет свободных комнат.

Он разворачивается и идет к двери. Резко замирает и бросает через плечо:

– Спокойной ночи. Заведи привычку принимать ванну по четвергам. Мне нравится запах лаванды.

Берется за дверную ручку.

– Ты извини меня за секретаршу, – тихо говорю я в непроницаемую спину, – Я не хотела делать ей слишком больно.

Я ложусь на спину и закрываю глаза. Под веками я вижу звезды, вижу, как закат окрашивает Темзу акварелью, вижу, как, раскинув крылья, кружат вороны над Тауэром… Я счастлива. А недавние мои страдания теперь очень далеко. Да и, в любом случае, плата была невысока, могли с меня взять и дороже…

Потоки света льются в не зашторенные окна, на улице свежо, в комнате пахнет холодом. Я лежу в своей постели, натянув одеяло до самых ушей. Камин за ночь погас. Я тихонько высовываю из под одеяла пальцы ног. Зя-ябко…

Дверь в мою комнату распахивается. Запах холода вытесняет терпкий и дорогой запах сандала.

– Э-э-э! – возмущаюсь я, – Мне вообще непонятно, почему на моей двери нет замка!

– Не полагается, – коротко бросает Майкрофт.

Он нагло садится на мою кровать и раскладывает на одеяле принесенные с собой вещи.

– Да поимей же совесть! – я повышаю голос и резко отбрасываю одеяло, накрыв все барахло, принесенное моим тюремщиком. Благо, я легла спать в длинной футболке. Никакого уважения к личной жизни!

Он смотрит на меня, слащаво улыбается и одной рукой вытаскивает заваленные вещи.

– Итак. Это ноутбук, – невозмутимо говорит Холмс, – пользуйся, выходи в Интернет, не пиши лишнего, не заводи друзей, все равно ничего из этого не выйдет, не пиши родным и знакомым из прошлой жизни. Каждый вечер ты будешь приносить его мне на проверку. Это – телефон, там самые необходимые номера, другие тебе не понадобятся. Также – на проверку каждый вечер. Это – дебетовая карта. Совершай необходимые тебе покупки в Интернет-магазинах. Я буду пополнять счет и отслеживать твои покупки. Теперь – самое важное, – он протягивает мне маленькую бархатную коробочку.

– О! Я согласна! – язвлю я.

Майкрофт бросает на меня короткий взгляд, приподняв бровь.

В коробочке серьги дорогой работы. Я поднимаю на него глаза:

– Маячок?

– Именно так, – кивает Холмс, довольный моей сообразительностью, – Я обдумал разные варианты и решил, что серьги – самый неприметный из женских аксессуаров.

– М-м-м… какая забота… У тебя на смартфоне, наверное, теперь стоит приложение «Мой питомец»? Показывает, где бродит твой ручной зверек…

– Не только. Еще отслеживает пульс.

– М-м-м… рукоблудие теперь становится неудобным…

– Ну что ты. Ни в чем себя не ограничивай, – улыбается Майкрофт.

– Я смогу покидать дом без тебя? – с надеждой спрашиваю я.

– Не может быть и речи, – качает головой мой собеседник, – Это страховка, на случай, если тебе придется покинуть дом не по своей воле, или если я буду вынужден оставить тебя без присмотра.

– Ладно, – с неохотой соглашаюсь я, – Выйди. Мне нужно одеться.

ГЛАВА 4. УМЕРЕТЬ МОГУТ ВСЕ. (Время: 4 февраля 2010 года. Четверг.)

Ушел. Ушел мой тюремщик на личную встречу, меня оставил в обществе безмолвного дома и старинных портретов… Интересно, а что если наша охрана – продажная? По сердцу пробегает неприятный, липкий холодок…

Я блуждаю по комнатам, переставляю вещи. Забрела в библиотеку, книги дорогие, но скучные, исполненные пафоса и амбиций. Нечем заняться…

О! Майкрофт не взял свой зонт-трость-шпагу-пистолет. Вот это уже интересно.

Беру дивное изобретение. В детстве мечтала о таком же, представьте, была бы как героиня шпионских романов. Вытаскиваю шпагу.

– Защищайтесь! – бросаю я портрету какого-то напыщенного мужика.

Что там у нас дальше. Пистолет. Снимаю лезвие шпаги, прижимаю к груди сломанной рукой.

Вращаю головой, во что же выстрелить? Направляю в пол.

– Пожалуйста, не надо стрелять в паркет, – медовый голос за моей спиной.

Я резко разворачиваюсь:

– Руки вверх! Не пытайся оказать сопротивление! – пистолет нацелен прямо в грудь, – Да ты ходишь тише кота…

Майкрофт склоняет голову набок и медленно поднимает руки:

– Этим можно убить человека. Тебе будет стыдно.

– Почему это? – удивляюсь я.

– Стокгольмский синдром же, – усмехается он.

– А… ну да, – соглашаюсь я. С неохотой протягиваю ему пистолет и шпагу, – Знаешь, я тоже хочу такую штуку.

Он смотрит на меня, как на провинившегося ребенка.

– Держи, – достает из кармана ручку.

Беру, оглядываю с интересом. Тихонько тяну за колпачок, ручка разделяется на две части, обнажая лезвие небольшого стилета.

– Этим только мышей запугивать, – говорю я с досадой, – И на нем твое имя.

– О, это легко исправить, – он протягивает руку, желая взять нож.

– Не-не. Пусть будет. Убью какого-нибудь высокосидящего джентльмена, а все подозрения падут на тебя, – подмигиваю я, – Кстати, сегодня четверг.

Майкрофт вдруг смотрит мне в глаза излишне серьезно.

– За кого ты меня принимаешь? Ты же еще не поправилась, – какая то мягкость на секунду проскальзывает в его взгляде, – Не ранее восемнадцатого числа.

– Значит, ванну я принимала напрасно, – сокрушаюсь я.

Он подходит ближе. Чуть склоняется надо мной. Вдыхает запах. Если лизнуть его в ухо, что будет?

– Это не лаванда, – констатирует он с легким укором.

– Лаванду я вылила в раковину. Это – мандарин.

Он поднимает бровь. Намекает: «Объяснись!». Выдающаяся мимика – мог бы общаться одними бровями.

– Лаванда пахнет старостью.

Хмыкает. Улыбается.

– Пусть будет мандарин.

Вечер. Обедали. Ужинали. Кормят хорошо. Задумчиво курили в камин. И все это в гробовой тишине.

Кстати, я нашла спортзал. Теперь буду бегать по утрам.

Ночь. Мой Цербер не спит. Я вижу слабый свет под своей дверью.

Выхожу из комнаты, ищу источник света.

Маленькое помещение, дверь слегка притворена. В комнате накурено. На дальней стене, на белом полотне сменяются сценки из семейного видео. Кинотеатр, значит.

Тихо вхожу. Майкрофт оборачивается на дверь. Останавливает видео. Подхожу, сажусь рядом на пол.

– Это ты, чтоли, такой пышный оладушек?

Угрюмо смотрит на меня. Напрягся.

– Миленький.

– Неужели? – смягчился он, оттаял.

– Ужели. Разве может такой пузанчик не казаться миленьким?

Вздыхает.

– Выходит, может.

– Дураки они, – мягко улыбаюсь я, – Включи.

Мотает головой.

– Тебе нравятся детективы в стиле «нуар»?

– Нравятся.

Майкрофт идет менять бобину кинопленки. Это очень-очень круто – как в настоящем кинотеатре.

– О! – вскакиваю я, – Сейчас вернусь.

Я выбегаю из комнаты. У меня в спальне лежит большой бумажный пакет, полный булочек с кремом – дебетовая карта в моих руках не простаивала.

Возвращаюсь обратно. Рядом с креслом Майкрофта уже стоит еще одно. Внутренне восхищаюсь родителями моего хозяина за прекрасное воспитание сына. Сажусь рядом, гляжу на экран, ем булочку.

– Это что у тебя?

– Булочки с кремом. По Интернету заказала.

– Вкусные?

– Весьма.

Мнется, хочет еще что-то сказать. Протягиваю ему пакет:

– Угощайся.

Мнется, чуть краснеет, ухмыляется уголком рта:

– Я на диете.

– Как хочешь. Вкусные. Весь Интернет их нахваливает…

Смотрит на меня, думает. Берет три.

Я сижу в полумраке и гляжу на полотнище экрана. Я думаю. Думаю, что будет со мной, если что-нибудь случится с моим надзирателем? В чьи руки я попаду и, вообще, останусь ли жива? Мне страшно. Я вжимаюсь в кресло, глубоко вздыхаю и закрываю глаза.

Майкрофт поворачивается ко мне, смотрит пристально.

– Что-то не так?

Я бросаю на него короткий взгляд.

– Ты можешь умереть?

– Все могут, – отвечает он, его лицо становится серьезным.

– Что тогда станет со мной?

Он останавливает фильм, встает и выходит из комнаты. Через пару минут возвращается.

– Носи это при себе. Спрячь. Закажи себе какой-нибудь кулон.

Протягивает мне малюсенькую плоскую коробочку.

Я беру ее в руку, открываю – внутри белая таблетка.

Вздыхаю, гляжу Майкрофту в глаза. Долго гляжу – я задыхаюсь.

– Спасибо, – шепчу я, – Включи фильм.

Я затеяла очень опасную игру…

ГЛАВА 5. ДЕЛО О ПРОПАВШЕЙ КАРТЕ. (Время: 14 февраля 2010 года. Воскресенье.)

Я гляжу в окно. Ранее утро. Все время идет дождь, бесконечный, мелкий, моросящий дождь… Крадется по улицам, заглядывает в окна, пробирается в дома, словно вор, и гонит людей к теплу камина…

Я размышляю. У меня не так много занятий, и потому мои собственные мысли служат мне отрадой.

Скажите, что вы думаете о сексуальности? Как вы себе это представляете? Наверное, многие, ну, мужчины, к примеру, сейчас скажут о длинных, прямых ногах, соблазнительном белье, роскошных волосах, о приятном запахе тела… Женщины, конечно, подумают о сильных руках, терпком мужском одеколоне, легкой щетине… Мне же почему-то кажется, самое сексуальное – это сдержанность и целомудренность. Всю жизнь так казалось, прямо фетиш какой-то. Знаете, как раньше, в старинных романах, какая-нибудь юная дама сводила с ума окружающих мужчин, на секунду оголив запястье? Это во мне, наверное, от первородного греха, этакий запретный плод…

И вот, продолжая тему, я сижу и думаю о моем тюремщике.

Пролистываю в голове детали. К примеру, наглухо застегнутый ворот рубашки и неизменный костюм-тройка. Вот, он приходит домой, снимает пиджак, ослабляет галстук, расстегивает одну пуговицу на вороте рубашки. Так, слегка расслабился. А в моей то голове действо продолжается… Пульс участился, во рту полведра слюней, дыхание, как после стометровки, зрачки размером с монету… Интересно, замечает он эти реакции цепким своим взглядом? Так вот, в моей голове свершается то, чего не произошло в реальности – расстегиваются пуговицы на жилетке, на рубашке, оголяют торс… В реальности это не так впечатляет – если бы все было доступно, было бы не интересно. Додумывать, дорисовывать и не иметь возможности – гораздо сильнее будоражит.

Или вот, тоже хорошо – английская манера спать в пижаме. Вроде бы, постель – то редкое место, где практически всех можно увидеть почти или абсолютно обнаженными. Но только не в Англии. Вот, когда скажешь «спасибо» вечной слякоти и холоду. Теплая пижама сохраняет интригу, подглядеть ничего невозможно. Остается продолжать фантазировать. Ммм, здорово, увлекательно, сладко…

Или еще – мое любимое: мужские аксессуары. Все эти часы на цепочке, запонки, заколки для галстука. Во-первых, стильно и красиво, тут не поспоришь. Во-вторых, вы только представьте себе – пока все это снимешь, сколько пройдет времени, это же прямо-таки целый сеанс стриптиза с налетом викторианской непорочности. Да-а-а, цепочка от часов на талии моего хозяина давно не дает мне спокойно спать по ночам…

А вот еще мне нравятся такие отчужденные обращения, плана: «мой хозяин», «мой господин», «мой лорд»… Ну, это уже что-то из темы доминирования. Веет холодом и властью.

Но, вынуждена сказать, что все-таки, несмотря на все внешние раздражители, нет ничего сексуальнее ума, сообразительности, интеллекта и смекалки... Теперь вы понимаете, почему я сейчас нахожусь именно на этой «дороге сна», а не на какой-либо другой. Многие из нас ищут свои пути к идеалу, избранному ими совершенству… Надеюсь, вам, мои безмолвные спутники, тоже в конце концов позволят открыть вашу, самую желанную, дверь.

Ладно, что-то я размечталась. Пора заняться делом.

Хотя ведь сегодня такой день – располагает к нежным фантазиям…

Ох, и накручу я себя до восемнадцатого числа… Лишь бы в обморок не упасть в ответственный момент.

Еще очень-очень рано. Дом спит. Я шлепаю босыми ногами по паркету. Останавливаюсь, легонько толкаю запретную дверь, мне сюда входить не положено. Чувствую себя героиней сказки о «Синей Бороде».

Майкрофт спит на боку в полосатой пижамке, положив голову на руку, и улыбается во сне. Ах, прелесть.

Я прохожу в комнату, сажусь на край кровати, подогнув под себя ноги.

– Доброе утро, Майкрофт! – восклицаю я.

Он резко просыпается, открывает глаза, рывком садится. Я чуть не падаю с кровати.

– Тихо-тихо, – говорю я, выставив руку в успокаивающем жесте.

– Ты что здесь делаешь?! – таращится он на меня. Спохватывается:

– Я не одет!

– Ничего страшного. Я тоже.

– Что-то случилось? – Майкрофт берет себя в руки.

– Случится. Пришло мое время исполнять свою работу.

Он вопросительно смотрит на меня.

– Сегодня вечером ты приглашен на ужин в некий влиятельный дом. Ты возьмешь меня с собой. Там будет совершено преступление.

– Подробнее, пожалуйста, – кивает он. О том, что мы сидим в пижамах на его кровати, он уже забыл.

– Я не знаю подробностей, – признаюсь я, – Будет совершена кража. Что-то очень-очень важное для благополучия Британии. Тебе придется разгадать это дело самому.

– Ты уверена, что больше нет никакой информации?

– Последнее, что могу сказать: важную роль играют предметы на столе. И еще: если это дело не будет раскрыто, произойдет страшный скандал и даже несколько смертей…

– Понял, – задумчиво бормочет Майкрофт.

– Хорошо. Будь полностью готова к пяти, – продолжает он уже другим тоном.

Весь день Холмс ходит мрачный, погруженный в свои мысли. От обеда отказался, много курит.

Мы на заднем сиденье роскошной машины. Марку не назову, но удобно и очень претенциозно. Мне симпатично, какой мой хозяин правильный парень – несмотря на свой статус и фантастическое влияние, он пристегивает ремни в машине. И меня заставляет. Дико нравится.

Недавние мои побои уже почти полностью зажили – под косметикой совсем не видны. Рука, конечно, еще болит, но врач уже разрешил мне двигать ей свободнее, и гипс мне переложили менее громоздкий и бросающийся в глаза. Так что выгляжу я вполне представительно, не то, что в первый день.

Мы прибываем на место. Большущий трехэтажный особняк, стоящий на огромной лужайке, размером с пастбище. Дом белый, в современном стиле.

Нас встречают, проводят в зал, где уже собрались люди. Представляют гостям.

Зачем собравшимся представлять Майкрофта? Мне кажется, если люди садятся с ним за один стол, они в курсе, с кем имеют дело.

Приходят еще несколько припозднившихся гостей. Хозяин приглашает пройти к столу.

Сидим. Включаю на максимум свои манеры. Не зря готовилась – гору книг наизусть выучила. Ведется непринужденная, скучная беседа. Майкрофт всем улыбается, отвечает что-то очень культурное; но глаза его, цвета стали, холодные, цепкие, и жесткая линия рта. Думает, наблюдает, контролирует.

Я пытаюсь не отставать, создаю иллюзию полезности. Внимательно слежу, параллельно одаривая улыбкой каждую фразу сидящей рядом со мной престарелой леди Аддерли – жутко богатой и невообразимо старой вдовы. Она зовет меня «милочкой» и постоянно гладит по плечу, почему то выражая мне свое сочувствие, касательно моего знакомства с Майкрофтом. С другой стороны от моей собеседницы сидит непоседливый мальчишка лет восьми. Красивый мальчик: блондинчик с аккуратно зачесанными назад волосами, глазами-топазами и улыбкой сорванца. Он регулярно вскакивает из-за стола, подбегает к своему рюкзачку, выполненному в виде мягкой игрушки-леопарда, достает оттуда всякую чепуху и прибегает назад. После чего кричит мне через стол (ведь больше его никто не замечает):

– Мисс Антея, мисс Антея! А вот самосвал, смотрите какой! Я, когда вырасту, стану инженером и сам буду проектировать самосвалы! А вот танк…

Зовут это очарование Мартином. Хочу себе такого же, но со стальными глазами…

Время идет, ничего не происходит. Обед подходит к концу, подают крепкие напитки, желающие выходят курить на веранду.

Отходим чуть в сторону от общества. Майкрофт смотрит на меня вопросительным взглядом.

– Я не знаю, – признаюсь я, – Что-то должно произойти, я уверена.

Он протяжно глядит мне в глаза, однако, так просто меня не согнуть – я не отвожу взгляд.

– Ладно, – говорит он и задумчиво курит в закат.

Просят вернуться в зал. У хозяина есть какая-то забавная история.

Все кучненько возвращаются в помещение. Садятся на свои места.

Хозяин рассказывает какую-то скучную историю про какое-то скучное Министерство… жаль, что не Министерство Магии… При чем увлечен этим жутким бессвязным рассказом только он сам. Майкрофт слушает с лицом Чеширского Кота. Я перешептываюсь с пересевшим ко мне поближе Мартином.

Внезапно рассказ прерывается. Все с интересом поднимают глаза на виновника сегодняшнего ужина.

Хозяин замирает. На его лице недоумение сменяется выражением ужаса. Он глядит на свою руку.

– О, нет, – шепчет он, – о, нет…

– Что-то случилось? – наперебой спрашивают гости.

Бледный, словно мел, хозяин обводит глазами собравшихся.

– Мой браслет…

Все начинают улыбаться.

– Ой, пустяки. Наверное, обронили на веранде.

– Вы нас так напугали! Мы подумали – что-то серьезное…

– Давайте поищем! Успокоим нашего хозяина, – выкрикивает кто-то.

Большинство приглашенных выходят на веранду, начинают искать.

В зале остаюсь я, Майкрофт, жутко возрастная леди Аддерли, маленький Мартин и сам хозяин, нервно оглядывающий пол.

Вскоре все возвращаются.

– Нашли!

На лице хозяина необыкновенное облегчение. Он берет протянутый ему браслет и горько вскрикивает:

– Пропала!

– Что?

– О чем вы?

– Что пропало? – вновь сыплются вопросы.

Хозяин оседает на стул, прикрывает рукой глаза.

– Майкрофт, позвольте мне переговорить с вами наедине? – спрашивает хозяин севшим голосом, – Остальных попрошу не расходиться.

Майкрофт встает. Кивает мне: «За мной!». Мы выходим на веранду.

– Ваша спутница… – бормочет хозяин, – Эта информация не для посторонних ушей.

– Все в порядке, – отвечает Холмс, – Говорите свободно.

– Майкрофт, случилось огромное несчастье! Вот, видите, – он показывает нам свой браслет, – Здесь небольшой тайничок. Понимаете, я всегда ношу этот браслет, никогда не снимаю. Его почти невозможно расстегнуть… В этом углублении, в тайнике, понимаете, там была карта памяти. А на ней… О, милостивый Господь, на ней была безопасность многих людей! Если карта покинет эти стены, будет невообразимый скандал, будут жертвы…

– Вы полагаете, карту выкрал кто-то из присутствующих?

– К моему ужасу – да… Неужели кто-то из моих друзей мог быть столь вероломен!

– Но вы исключаете меня?

– Ну, само собой разумеется! В тех документах… вы не нашли бы там ничего ценного для вас, но другой человек… Ох, мне дурно!

– Есть ли причины кого-либо подозревать?

– Если бы были такие причины, разве сидел бы этот человек за моим столом?!

– Понятно. Вернемся в зал. Проследите, чтобы никто не мог покинуть дом. Идите, мы вас догоним.

– Будет обыск? Господи, это выставит меня в ужасном свете…

– Мы постараемся решить проблему максимально деликатно.

Майкрофт обернулся ко мне:

– Идеи есть?

– Пока нет. Помнишь – важную роль играют предметы на столе. Сосредоточимся на этом.

– Согласен.

Мы возвращаемся к остальным.

Стоит гробовая тишина. Все глаза обращены на Майкрофта. Гости не знают масштаба произошедшего несчастья, но людям свойственно чувствовать беду, нависшую в воздухе…

Майкрофт не замечает окружающих его людей, сверлит взглядом стол…

Гляжу и я, стараюсь быть внимательной.

Вдруг я буквально интуитивно замечаю некое несоответствие. Подхожу, беру со стола маленький скатанный комок бумаги размером с подушечку мизинца. Знаете, что интересно? Все салфетки на столе белоснежные, лучшего качества. А этот неприметный комочек чуть сероват, и бумага грубее. Кто и из чего скатал его?

Я аккуратно раскатываю комок. Это плотная чуть скользкая бумажка в виде небольшого овала, она чуть липнет к пальцам, и с одной стороны к ней пристали короткие черные ворсинки.

Оборачиваюсь к Майкрофту, подхожу ближе, протягиваю бумажку. И, не имея сил сдержаться, улыбаюсь.

– Ты раскрыл это дело, – говорю я.

Майкрофт берет бумажный кружок, вертит в руке, нюхает, сдувает ворсинки.

– Бархатная самоклеящаяся бумага, – кивает он мне.

И пронзительно смотрит на леди Картер – мать маленького Мартина.

Гости курят, шумят. Леди Картер уже увезли. Я сижу рядом с малышом Мартином и держу его за руку. Подходит Майкрофт. Касается моего плеча.

– Сейчас за ним приедет крестная, – медлит, – У тебя есть сердце.

Я гляжу ему в глаза. Конечно, есть, Майкрофт, иначе бы меня здесь вовсе не было…

Мы возвращаемся домой. Ночь, и небо затянуто тучами, но мне видятся звезды. Звезды, они рядом, здесь, со мной…

Вы, конечно, хотите узнать подробнее о пропавшей карте? Все предельно просто. Леди Картер была женой влиятельного и богатого человека, но он бросил ее ради смазливой девчонки. Такое случается. Повсеместно. Даже в строгой Англии. Добрые друзья не оставили леди Картер и ее маленького сына в беде – помогали деньгами, привечали в обществе. Ей же, видимо, показалось мало простой человеческой отзывчивости…

Когда все отправлялись курить, леди Картер шла на веранду под руку с нашим хозяином. По дороге умудрилась заговорить ему зубы и незаметно снять браслет. Спрятав его в кармане своего пиджачка, она открыла тайник и извлекла карту. Там же, в кармане, приклеила к карте кружок поделочной бархатной бумаги, которую потом прилепила к леопарду-рюкзачку своего сына, когда в очередной раз подходила к мальчику поправить рубашку или волосы… Еще одно пятно в мешанине пятен леопарда.

Прячь дерево в лесу, а курицу – в курятнике.

Потерянные вещи труднее всего найти, когда они находятся на самом виду.

Как она узнала о карте? Проболтался ли по дружбе сам хозяин вечера или продалась прислуга – это выяснится позже. Куда хотела сбыть полученные документы? Кто знает. Желающих, должно быть, много. Может быть, тут даже замешан мой старый приятель – Джим Мориарти.

Я не смогу рассказать. Врядли Майкрофт будет посвящать меня в подробности…

Я смотрю, как бежит за окном дорога. Я хочу, чтобы таких дорог было еще очень много.

– Ты молодец. Спасибо, – тихо говорит Холмс.

– Это моя работа, – невозмутимо отвечаю я. Заглядываю ему в лицо:

– Выпьешь со мной? Посидим в тишине. Пожалуйста. Сегодня праздник…

Он усмехается. Качает головой.

– Выпью. Не люблю оставаться в долгу.

ГЛАВА 6. САМЫЙ СТРАШНЫЙ СТРАХ. (Время: 18 февраля 2010 года. Четверг.)

Сегодня я познала самый страшный страх.

Я проснулась рано, с первыми лучами холодного солнца. Я долго лежала неподвижно и смотрела в потолок. Мое сердце долбилось в затылке, желало переломать ребра, заливало глаза кровавыми пятнами. Мои руки были ледянее самих льдов Антарктики. Я задыхалась – весь воздух в комнате исчез в одночасье.

Сегодня четверг, восемнадцатое число.

И я боюсь. Я до паники, до истерики, до слез боюсь неумолимо приближающегося вечера.

Вы рассмеетесь. Разве не этого я ждала десятки лет? О, конечно! Но, как же вам объяснить…

Я люблю его. Майкрофта Холмса. Всегда любила. О-о-о, как сильно, нет слов.

Глядела на его тень сначала на книжных страницах, потом на экране телевизора, компьютера… Когда весь мир хором сходил с ума от его брата, я репетировала в голове эту свою любовь. Говорила с ним то дерзко, то покорно, то пылко, то с иронией, язвила и смягчалась… и никогда не позволяла себе прикоснуться к нему. Нельзя касаться. Я не могу придумать, вообразить в голове этот момент, эту интимность.

Не понимаете? Я поясню.

Закройте глаза и представьте себе следующую картину: вы сидите за компьютером, с жадностью вчитываетесь в какой-нибудь интересный рассказ… и тут вас начинает тормошить кто-нибудь из домашних. Каковы ваши эмоции? Вас отвлекают, и это неприятно. Но чувствуете ли вы при этом прикосновения? Нет, вы определённо понимаете, что вас пытаются оторвать от интересного занятия, что вас тянут или трясут, но… чувствуете ли вы сами прикосновения родного вам человека? Сможете ли вы потом вспомнить, что руки у матери были немного влажными, потому что она перед этим закончила мыть посуду? Скорее всего, нет, потому что прикосновения родственников в большинстве своем для вас нейтральные: как если бы вы дотрагивались сами до себя.

А теперь представьте, что в той же ситуации до вас дотронулся не родственник, а горячо любимый человек. Тут же по телу побегут мурашки, дыхание чуть-чуть собьется, возникнет чувство неловкости или же приятной радости. В любом случае, вы отреагируете иначе.

И вот, я не могу допустить даже такую невинную сцену в своей голове. У меня не хватает смелости.

Помните, на предыдущих страницах Майкрофт тронул меня за плечо? Все последующие дни я отходила от этого прикосновения, переживала его, почти болела…

Мне так необходимо сегодня найти в себе крупицы храбрости.

Я не спустилась к завтраку. Я вообще не стала выходить из своей комнаты.

Я сижу и неотрывно гляжу в окно. Дождь. Я прикасаюсь ладонями и лбом к стеклу. Я чувствую дождь кожей. Я хочу быть каплями, падающими на город, я хочу обнимать деревья и мостовые, я хочу течь в венах реки… я хочу бить. С неумолимой силой бить в зонт моего господина, когда он взбегает на крыльцо, торопясь домой. А когда он сложит зонт, уже у самой входной двери, он обернется на неспокойное небо и поднимет глаза. Тогда я ласково коснусь его щеки и прокачусь серебром по коже, убегая за воротник…

Это дождь, это не я…

Дождь залил весь асфальт перед домом, утопил клумбы… Мне нужно приготовиться к вечеру, подобрать какое-нибудь белье, я много красивого накупила в Интернете, ванну принять... Я закрываю лицо руками. А хочу ли я, чтобы сегодняшний вечер вообще случился? Я, видимо, боюсь, что после этого все уже будет иначе, как-то по-взрослому, чтоли, будет, и флер романтики исчезнет, растает…

Вечер. Одиннадцатый час. Я не выходила из комнаты. Я вымылась, целиком побрилась, слегка надушилась. Я надела прелестный пеньюар, нежный, кремово-белый, он изумительно оттеняет мою чуть смуглую кожу. Белье надевать не стала. Приглядись – и все можно угадать под тонкой тканью. Я сижу в кресле лицом к окну, подогнув ноги и накинув на плечи теплый плед. Я якобы читаю книгу. Я жду.

Я слышу шаги за дверью. Так едва уловимо, совершенно спокойно, приходит к нам сама смерть. Чтож, по крайней мере, стоит попытаться умереть в своем лучшем виде и, не выдав паники…

Он входит в мою комнату, как всегда беспардонно. Он гасит слабый свет ночника, он встает за моей спиной, и теплые руки, неизменно пахнущие сандалом, ложатся мне на плечи.

Знаете стишок?

Ваши руки пахнут ладаном. Теплом.

Может быть, вы были ангелом с крылом.

Припаду губами искренне к руке.

Попрошу у вас я исповедь. Душе.

Ваши руки пахнут нежностью. Весной.

Пахнут дерзкой неизбежностью ночной.

Детской сказкой, спелой зрелостью своей.

Пахнут росами и влажностью дождей.

Попрошу вернуть забытое давно.

И любовь свою убитую. Грешно.

Попрошу у вас доверия, как блажь.

Мне так нужно вдохновение. Уважь.

Ваши руки пахнут ладаном. Вы кто?

Вы – видение обманное? Вы зло?

– Ангел я. Что на обочине. Ковыль.

Я – душа твоя порочная. Я – пыль.

Не мое. Вспомнилось…

Я встаю. Я стою рядом с ним. Я смотрю ему прямо в глаза, я ищу в них его сердце.

– Не бойся, – успокоил, привлекая к себе и почти укладывая на грудь. Мои ладони на его широких плечах, мне приходится привстать на цыпочки. Я гляжу ему прямо в лицо, которое так непозволительно интимно близко!

Рука Майкрофта скользит по щеке, окунается в волосы, нажимая на затылок и привлекая все ближе. Его губы горячие, пахнут сигаретами и крепким вином, что дают за ужином. Касаются удивительно нежно и аккуратно. Тонкие, поразительно искусные, деликатно исследуют уголки моего рта, знакомясь и приручая – умелые и ласковые. Поцелуй оказался опьяняющим, томительным и чувственным.

Я ощущаю себя скрипкой, которой завладел виртуоз.

Его близость успокаивает мои страхи. В конце, концов, я ведь доверила ему свою жизнь. Всю оставшуюся жизнь… Забирай уж тогда и мою душу, и волю, и тело – все бери…

Ощущать его тело невероятно. Я чувствую всего его, прижатого ко мне, вдыхаю запах его крема для бритья, шампуня, одеколона… Я чувствую уникальный, штучный запах его самого. Восхитительный, я хочу дышать им. Я хочу его лизнуть, съесть, испить до самого дна. Его прикосновения мастерски точные и такие желанные. Его руки повсюду, но я хочу больше и ближе. Я теряю себя, свою потаенную невинность мыслей.

Ох, я не хочу быть еще одной какой-то там безмолвной, безмозглой, бесправной Антеей!

Он сидит на краю кровати, одевается.

– Я все думаю над одним вопросом, – тихо говорит он темноте, – Как мы умудрились без особых сложностей взять в плен человека, знающего, что должно произойти в грядущие полвека?

Он оборачивается ко мне, чуть склоняется надо мной. Я молчу.

– Я прочел твой дневник, – медлит, ждет реакции. Не получает ответа, – Стыдно сказать: я понял не все метафоры. Но я польщен.

Встает и выходит из комнаты.

ГЛАВА 7. «БОНД ЭЙР» НЕ ПОЛЕТИТ. (Время: 19 февраля 2010 года. Пятница.)

Две жизни до сближения…

«Город 312»

Сегодня я хочу задать вам, мои незримые спутники, вопрос: может ли человек прожить полноценную жизнь, находясь в вынужденном заточении? Положим, что условия его заключения весьма комфортны, у него есть все необходимое для жизни, в физическом смысле, и даже имеются один-два собеседника. Не возникнет ли у этого человека желания сбежать, сбросить свои оковы? Сможет ли он наслаждаться жизнью в условиях своеобразного лимба?

В моей далекой, прошлой жизни мне доводилось обсуждать подобную тему с друзьями. Многие тогда с полной уверенностью говорили, что если человек ни в чем не нуждается, да еще и имеет при себе приятную особь противоположного пола, то да – клетка может показаться вовсе не лимбом, а раем на земле. В принципе, тогда я была согласна со своими друзьями.

Теперь же, когда минуло чуть более двух недель со дня моего заключения, я начинаю склоняться к мысли, что в реальности все не так радужно. Я плохо сплю, у меня испортился аппетит, я скучаю по простому человеческому общению, прогулкам в парке, походам в кино, мне не с кем поделиться своими мыслями, не у кого спросить совета, я стала больше курить, стала более нервной, тревожной, мне слышатся шаги и скрип дверей в этом спящем, полупустом доме… Наверное, я надеюсь, со временем я привыкну. И, опять же, Майкрофт периодически будет выводить меня «погулять». Но все-таки, мне кажется, человек не должен обрекать себя на жизнь птицы в клетке – мы для этого не созданы, нам нужны родные, друзья, коллеги по работе, собака, в конце концов…

Время спускаться к завтраку. Я сижу на широком подоконнике и глажу рукой своего единственного верного собеседника – окно. Мне очень хочется пойти куда-нибудь, куда угодно, лишь бы там были люди. Но это опасно…

Когда-нибудь Майкрофт обязательно должен будет задать мне вопрос о том, какие именно сведения я сообщила Джиму Мориарти за время нашего с ним знакомства. Он будет удивлен. Ничего я ему не сообщала, мы говорили на абсолютно другую тему. Я связалась с ним и попросила о консультации. Как и многие до меня, я пришла и сказала: «Подскажи, Джим…». И он дал мне единственно верный совет о том, как растопить сердце ледяного лорда и положить к своим ногам «само британское правительство». При этом он так смеялся и был настолько доволен, что даже не взял с меня платы за свои услуги… Буду надеяться, что прозорливость не подвела Джима, и его совет мне действительно поможет. Он говорил, что у него не бывает недовольных клиентов…

Я выхожу из своей комнаты. Сегодня я одета просто, современно и скромно – мне почему то не хочется строить из себя светскую львицу. Майкрофт уже сидит за столом, неизменно с газетой в руках. Он слышит мои шаги, поднимает на меня глаза. Странный он сегодня: глаза сверкающие, с хитринкой, и улыбка, как у озорного мальчишки.

– Доброе утро, – говорит он мне с каким то задором.

Понимаю, ждет от меня реакции на вчерашнюю ночь и комментариев касательно прочитанного дневника. Ха! И еще раз ха!

– Доброе утро, – говорю, – Хорошо ли спалось?

– Прекрасно, – отвечает, – Тебе как?

– Не могу жаловаться.

Вот, принципиально не буду реагировать так, как он ожидает!

Заговорю о пустом:

– Майкрофт, – спрашиваю я, – А не пора ли, кстати, озаботиться наймом новой секретарши? Мне поискать достойную кандидатуру?

Глядит на меня, сверкающий взгляд гаснет. Разочарован.

– Нет, не стоит. Я не люблю, когда в доме много людей.

Смотрит на меня пытливо, пронзительно. Думает, почему же я молчу и не говорю слов, явно повисших в воздухе. На бледном лбу проступают очаровательные конопушки. Надо почаще ставить его в тупик.

– Приятного аппетита, – произносит он излишне холодно и вновь погружается в чтение газеты.

День прошел скучно и непримечательно. Я занималась фитнесом, делала покупки, интересовалась личной жизнью нашей кухарки… Милая, теплая женщина, хотя и немного зажата – думаю, это профессиональное.

Вечером, после девяти, в мою комнату внезапно явился Майкрофт. Постоял в дверях, обтирая косяк, поглядел на меня как-то странно: мягко и хитро.

Спрашивает:

– Ты не составишь мне компанию?

– В чем именно? – недоумеваю я.

– Посидим у огня, поговорим, выпьем хорошего вина.

Смотрю на него, неожиданного проявления дружелюбия не понимаю.

– Хорошо, – отвечаю, – Сейчас спущусь.

Он сидит у камина с бокалом в руке. Курит. Одет не как обычно – проще, уютнее, хотя все равно в брюках и жилетке. Рукава рубашки закатаны.

Я сажусь напротив. Майкрофт наливает мне вина.

– О чем ты хотел поговорить? – спрашиваю я.

– Ни о чем конкретном. Подумал – тебе будет полезно провести вечер в обществе живого человека.

– Ну-у-у…

– Прошу, не надо сейчас острить на тему моей «живости», «холодности» и прочего, – обрывает меня Майкрофт, – Хочешь поиграть во что-нибудь? Мы в детстве с братом нередко проводили вечера за игрой.

Я ненадолго задумываюсь.

– Хочу, – киваю я, – В свое время один мой приятель научил меня забавной игре. «Да-Нет-ки» называется.

– В чем смысл?

– Вот смотри: я рассказываю тебе короткую историю, предложений из трех. А ты должен мне в ответ сказать, что конкретно произошло. Твой рассказ должен быть обоснованным и логичным. Также ты можешь задавать наводящие вопросы, но только те, на которые можно дать однозначный и короткий ответ: да или нет.

– Понял. Короткая история для тренировки дедукции?

– Все верно.

– Хорошо, – улыбается, – Загадывай.

– Ну, слушай. К примеру, так: один мужчина ночью смотрел телевизор, сидя на первом этаже своего жилища. Вдруг он встал, поднялся на верхний этаж, включил свет и повесился. Кто этот мужчина, и что произошло?

Смотрит поверх меня, крутит бокал в руке. Вдруг лукаво улыбается:

– Этот мужчина, он увидел по телевизору то, что подтолкнуло его к самоубийству?

– Да.

– Здание, в котором он живет, можно назвать домом лишь условно?

– Да.

– Он увидел по телевизору гибель людей?

– Да.

– Он посчитал себя виновным в их гибели?

– Да.

Хмыкает.

– Я знаю ответ. Этот мужчина – смотритель маяка. Он забыл зажечь маяк, а когда ночью смотрел телевизор, то увидел в новостях сообщение о гибели людей в кораблекрушении. Он понял, что это произошло по его вине. Поднялся наверх, зажег маяк и совершил самоубийство. Я прав?

– Ты догадался на удивление быстро!

Самодовольно улыбается. Прямо тает.

– Еще? – спрашиваю я.

– Я весь внимание.

– Слушай: один человек отправился на вечеринку и выпил там бокал какого-то напитка. Затем ему необходимо было спешить по делам, и он покинул вечеринку в самом начале. Оставшиеся люди, которые пили напитки после его ухода, умерли от отравления. Почему этот человек остался жив?

Прикуривает сигарету, подливает вина в бокалы.

– Этот человек не является отравителем, я верно понял?

– Верно.

– Про яд в бокалах он также не был в курсе?

– Верно.

– В самом напитке яда не было?

– Не было.

– Дело, я так думаю, в том, что данный человек не задержался на вечеринке?

– Да.

– Ему не успели подсыпать яд?

– Не верно.

Бросает на меня хмурый взгляд.

– Яд был абсолютно во всех бокалах?

– Да.

– И в его бокале тоже?

– Да.

Лицо Майкрофта озаряется внезапной улыбкой.

– Яд был в кубиках льда, которые кладут в напитки. Наш везунчик, очевидно, выпил свой бокал очень быстро и сразу ушел, более ничего не употребляя – лед в кубиках не успел растаять и смешаться с напитком.

– Прими мое восхищение, – я тихонько хлопаю в ладоши.

– Я понял принцип игры. Теперь моя очередь рассказывать историю.

– О! Я слушаю.

– Два человека очень хорошо относятся друг к другу. Но они никогда не сядут в один самолет. Почему?

– Хм… Эти люди – родственники?

– Да.

– Их нежелание лететь в одном самолете, очевидно, не связано с личной неприязнью, конфликтами и подобным?

– Не связано.

– Это связано с чем-то профессиональным или около того?

– Можно так сказать.

– Это люди, занимающие очень высокое положение?

– Да.

– Майкрофт, ты банален, – усмехаюсь я.

Хмурится, поднимает бровь.

– Эти два человека являются, к примеру, наследниками некоего престола. Чтобы авиакатастрофа или злоумышленники не оставили страну без монарха, они совершают перелеты в разных самолетах.

– Это было столь очевидно?

– Если знать тебя…

– А как много ты знаешь обо мне? – спрашивает Майкрофт, голос мягкий, вкрадчивый.

– Почти все, – усмехаюсь я, – Очень многое.

Вечер летит за непринужденной беседой. Я удивлена переменой в поведении моего хозяина: он такой открытый, внимательный, приветливый, в голосе ни капли иронии и сарказма… Наступает ночь.

– Извини, Майкрофт, – говорю я, – Это был действительно замечательный вечер. Но уже поздно – пора ложиться спать.

Он глядит мне в глаза, поигрывая бокалом в руке.

– Еще только полночь, – отвечает он.

Мои брови неудержимо ползут вверх.

– Ты просишь меня остаться? – изумляюсь я, – А что ты сделал с настоящим Майкрофтом?

Холмс усмехается, встает с кресла.

– Я принесу еще одну бутылку, – говорит он, – Дождись меня.

Я закуриваю, гляжу на пламя камина. Странный вечер, странный…

Майкрофт возвращается с открытой бутылкой вина. Вновь наполняет бокалы.

– Я хочу, чтобы отныне ты повсюду сопровождала меня, – говорит он каминной полке, – Мне нравится твое мышление.

– Я буду помогать тебе? Смотреть, слушать и замечать?

– Да.

Глядит на меня. Непонятный у него сегодня взгляд. Непривычный.

– Майкрофт?

– Ммм?

– «Бонд Эйр» не полетит. Не трать на это свои силы.

– Но…

– Нет. Не полетит, Майкрофт.

ГЛАВА 8. ЭТО НЕ БУДЕТ ПРОСТО. (Время: 3 марта 2010 года. Среда.)

А если там, под сердцем, лед,

То почему так больно жжет?

Не потому ли, что у льда

Сестра – кипящая вода...

«Мельница»

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что ледяное сердце состоит из тысяч маленьких, прекрасных снежинок? Каждая снежинка – совершенное творение, реальное чудо. Каждая снежинка уникальна, неповторима, она блистательна, она волшебна, она изысканна, восхитительна и изящна. Если такое сердце грубо взять в руку и швырнуть о стену, оно разлетится водопадом маленьких зеркальных осколков. В каждом осколке – прошлое, настоящее и будущее. Будущее часто невозможное, и потому все зеркальные осколки – это замерзшие слезы… Если же ледяное сердце взять в руки чутко и бережно прижать его к горячей груди, вы сможете почуять перезвон капели, песни проворных ручьев и запах весенней оттепели.

Вот и наступает весна, и дышится уже как-то по-новому. Полнее, свежее, радостнее, влюбленнее и поэтичнее.

Моя рука постепенно заживает, хотя я все еще ношу гипс и изнемогаю от желания почесать под ним. Однажды, в неудержимом порыве, я попыталась почесаться грифельным карандашом. Карандаш застрял, и Майкрофту пришлось спасать меня при помощи фонарика и щипчиков.

Мой хозяин сидит в гостиной у камина. Он часто тут бывает, какое-то место силы у него здесь чтоли. Смотрит на огонь, погружен в свои мысли. Интересно было бы заглянуть к нему в голову, узнать, о чем он там думает. Вот, стопроцентно окажется, что мысли его такие же, как и у всех прочих людей на земле – о делах, о проблемах, о быте, возможно даже, о любви или сексе…

– Майкрофт, – тихо окликаю я моего надсмотрщика.

Он вздрагивает, оборачивается ко мне. Поднимает бровь: «Слушаю».

– У меня вопрос: если я сберегу твое время, можешь ли ты это освободившееся время потратить на меня?

– Подробнее, пожалуйста.

– Я бы очень хотела прокатиться на колесе обозрения. Немного погулять, поесть мороженого. Весна ведь… И я читала, что это колесо высотой в сорок пять этажей, и что с него открывается обзор более чем на сорок километров. Я никогда ничего подобного не видела…

– Пока не совсем улавливаю…

– Если вкратце: на королеву будет совершено покушение в один из ближайших дней. Злоумышленник – один из садовников, кто-то принятый на работу недавно, имеющий поддельные рекомендации. Покушение провалится, но все же лучше его вовсе предотвратить.

Майкрофт меняется в лице, бледнеет. Резко встает с кресла и выходит из комнаты, вынимая телефон из кармана.

Он отсутствует довольно долго, более трех часов. Я сижу у камина с книгой на коленях, курю.

Он возвращается, какой-то измотанный и посеревший.

– Собирайся, – коротко бросает мне, – Идем гулять. Поужинаем в кафе.

Высота головокружительная, сердце застряло где-то в горле, руки ледяные, глаза вываливаются из черепной коробки. Говорят, когда внизу, под ногами, все становится размером со спичечный коробок – страх отпускает. Бессовестно врут! Страх становится неконтролируемым.

Истерично хватаю ладонь Майкрофта, до белизны сжимаю пальцы.

Он поворачивает ко мне голову, заглядывает в глаза. Усмехается.

– Хочешь побеседовать о чем-нибудь?

Часто-часто киваю.

– Х-хочу.

– Такой вопрос: почему ты так и не заговорила со мной о том, что я прочел твой дневник?

– Прочел и прочел. Можешь и дальше читать. Надеюсь, тебе понравился мой литературный слог, – отмахиваюсь я. Вдруг в моей голове вспыхивает обжигающая мысль, – Постой-ка! А ведь ты в последнее время как-то изменился в поведении, мягче стал, душевнее. Это не из-за моего ли дневника? В смысле, из-за того, что там написано.

Майкрофт чуть слышно вздыхает, опускает глаза, медлит с ответом.

– В большей мере, – соглашается он, – Я подумал… А разве я неверно истолковал твои слова? Или это был просто художественный вымысел?..

Молчу. Ох, что же ответить?.. Ну и ситуация…

– Не было это вымыслом, – тихо отвечаю я, – Я писала чистую правду…

Поднимает глаза, цепко и настойчиво удерживает мой взгляд.

– Может показаться неправдоподобным, но я хотел бы попробовать. Это не будет просто…

– Ох, Майкрофт, – выдыхаю я, – Конечно…

На улице пошел дождь. Тонкие паутинки водяных струй обняли стекла кабинки. Майкрофт нерешительно склонился ко мне, его губы коснулись моих. Не настойчиво, как обычно по четвергам, а прося, трепетно. Мое дыхание сбилось, опустились ресницы, сердце болезненно замерло. Я почувствовала резкий запах одеколона, сигарет и дождя. Первого весеннего дождя, несущего с собой ароматы любви, страсти и нежности. Всем и каждому на этой земле – от маленького зеленого росточка до самого ледяного лорда.

Мы идем по набережной Темзы и едим мороженое. На улице сыро и немного зябко, но я не обращаю внимания. Я запоминаю этот вечер. Если бы он мог никогда не заканчиваться!

А где-то, вдалеке от нас, плетется преданная охрана… наверное, они тоже хотят мороженого…

Я поднимаю глаза к небу и крепче сжимаю горячую ладонь в моей руке… Сломанная кость отзывается недовольной болью, но я улыбаюсь, я вспоминаю стихи… на свой лад, но все же…

Среди миров, в мерцании светил

Одной звезды я повторяю имя…

Не от того, что я ее любил,

А от того, что я томлюсь с другими…

И если мне сомненье тяжело,

Я у нее одной ищу ответа.

Не потому, что от нее светло,

А потому, что с ней не надо света…

ГЛАВА 9. ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ. (Время: 10 марта 2010 года. Среда.)

Я ненавижу чай с молоком. Еще со времен детского сада и школы. Но другого чая в моей новой жизни не пьют. Говорят мне – это полезно для желудка и зубной эмали. Англичанам ли говорить о здоровье или красоте зубов с их покосившимся частоколом во рту… Эх, я ненавижу чай с молоком.

Сегодня, как ни странно, у Майкрофта свободный день. Он взялся научить меня играть в некую карточную игру. Игра мудреная, пересыпанная правилами и мелкими условиями, которые я все время забываю. Майкрофт настойчиво меня направляет и поправляет, не сердится, только усмехается себе под нос.

– Ева, – он завел неожиданную привычку называть меня моим настоящим именем. Раньше всегда обращался как-то безлико, – Мне неудобно тебе об этом говорить, но я вынужден прочесть новые записи в твоем дневнике. Это моя работа, извини.

– Мне принести его?

– Да, пожалуйста. Только закончим последний ход.

Я разгромно проигрываю и поднимаюсь в свою комнату, возвращаюсь с дневником. Протягиваю его Майкрофту.

Он смотрит на меня как то мягко и слегка смущаясь.

– Прости, – произносит он тихо.

Усаживается, читает.

Я сижу напротив, курю и любуюсь моим господином. Мне нравится, как прочитанное отражается на его лице: он усмехается, поднимает брови или задумчиво хмурится. Он красивый. Со мной, конечно, могут не согласиться миллионы, но кого они волнуют, когда единственно важное мнение – мое собственное.

Он читает очень быстро и вскоре захлопывает пухлый ежедневник. Улыбаясь, глядит на меня. Кивает на мой дневник:

– Ты правду пишешь?

– Да, правду.

– Приятно узнать, – голос такой теплый, проникшийся. Какой он все-таки недолюбленный, необогретый…

Встает, подходит к моему креслу. Протягивает мне дневник. Я поднимаюсь, беру злополучную книжечку в руки. Гляжу Майкрофту в глаза. Мы стоим очень близко, лицом к лицу.

Секунду он сомневается, но, решившись, обнимает меня, притягивает к себе:

– Я к тебе привязался, – тяжело выдыхает он.

– Я к тебе тоже, – прижимаюсь щекой к груди и, прикрыв, глаза с упоением слушаю сердце. Оно все-таки есть и даже бьется!

Мы стоим посреди гостиной в пылких отсветах камина. Если бы кто-нибудь вошел в комнату, он бы, вероятно, решил, что у нас тут стряслось какое-то огромное горе. Такую печально-сентиментальную картину, как мне кажется, мы представляем.

– Скажи, – тихо продолжает Майкрофт, – Твое знание будущего – это экстрасенсорика?

– Типа того, – соглашаюсь я.

Поднимаю на него задумчивый взгляд. Боже, какой он высокий! Я ему прихожусь ниже плеча, как подросток.

– Майкрофт, клянусь, я желала бы тебе сию минуту рассказать все, что знаю о будущем. Но тогда ты окажешься на моем месте. В очень-очень плохом положении, – я вздыхаю, – Ты можешь даже погибнуть…

Он бережно проводит ладонью по моей щеке.

– Это взаправду тебя волнует?

– Твоя смерть разбила бы мне сердце…

Есть моменты и люди, уютные, как дом. Находишься там, с ними, и понимаешь – я дома. Мой дом, по всей видимости, здесь…

– Я больше не желаю вламываться в твои мысли, – говорит Майкрофт, – Это, вероятно, не правильно.

Я неотрывно гляжу в пучину его стальных глаз. Улыбаюсь:

– Как скажешь, – чуть медлю, – Ты уверен? Не захочется вдруг подглядеть мои мысли?

Усмехается:

– Я постараюсь справиться без шпаргалок.

Пухлый ежедневник, несостоявшееся наследство моей еще не родившейся внучки, летит в камин. Пламя жадно набрасывается на исписанные страницы. Теперь мою удивительную историю мне придется хранить лишь в памяти. Надеюсь, меня не разобьет внезапная забывчивость. Хотя, конечно, нет. Я никогда не забуду зеркала, сломанную руку, первый четверг, колесо обозрения и сегодняшнее пламя камина.

И это еще не конец…

ГЛАВА 10. ЗАДУЛ ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР. (Время: 18 марта 2010 года. Четверг.)

Я медленно, неохотно просыпаюсь. В комнате свежо, даже прохладно, яркий свет бьет в закрытые веки. Кровать слишком твердая… Наверное, я задремала в библиотеке на старой софе – все тело теперь ломит и состояние такое неприятное, похоже, я приболела. Нужно было прикрыть окно…

Я разлепляю глаза. Яркий, нестерпимо белый свет ошеломляет меня, в глазах взрываются снежные искры. Да где же я? Я неуверенно оглядываюсь вокруг: ничего нет, пусто. Я нахожусь в нешироком, но длинном помещении, все здесь залито мощным потоком белого одуряющего света, стены, пол и потолок также белые… Тут прохладно, я зябко обхватываю плечи руками. Боже! Я абсолютно голая, только гипс на сломанной руке. Я нервно ощупываю уши и шею – серьги и кулон со спасительной таблеткой пропали…

Как я здесь оказалась?! Я помню, что рано поутру вышла на лужайку перед домом потренироваться в мини-гольфе. А где я теперь?

У моих ног лежит какое-то небольшое электронное устройство, похожее на карманную игровую приставку. Я беру его в руку, разглядываю. Кнопок на нем нет, только небольшой монитор и динамик.

Похоже, мы с вами попали в большую беду… Мой ежедневник сгорел, но я надеюсь, вы не будете против, если я продолжу мысленно общаться с вами, мои добрые незримые спутники? Я знаю, вы еще со мной, и мне сейчас как никогда нужно ваше невидимое присутствие и поддержка.

Вы читали рассказ Джека Лондона «Костер»? Там один неумный парень по весне отправился в путь, провалился на реке в полынью и умер от холода, не сумев развести костер. Похоже, мы с вами оказались в подобной ситуации. Я ввязалась в опасную авантюру, наступила весна, и вот я сижу посреди полыньи и медленно замерзаю…

Температура в комнате падает. Это заметно.

Мне страшно. Я даже не знаю, зачем я здесь, и чего мне ожидать… Не оставляйте меня.

Майкрофт Холмс встал с кресла, по-кошачьи расправил плечи и сладко улыбнулся своим мыслям. Нудная бумажная работа была окончена, весь оставшийся день был абсолютно свободен. Он намеревался выпить чаю с пышными коричными булочками, а после составить компанию Еве в игре в мини-гольф. У нее никак не получалось бить по мячику с правильно рассчитанной силой – непокорный снаряд укатывался куда угодно, только не в лунку. Майкрофт, желая показать себя галантным джентльменом, планировал посвятить сегодняшний день обучению своей милой подруги, заодно желая блеснуть перед ней и проявить себя во всей красе. Глупо, но да – ему хотелось немного покрасоваться и получить в свой адрес пару комплиментов…

Он не спеша спустился в гостиную. Заглянул на кухню, распорядился подавать чай. Накинув пальто, вышел на поляну перед домом.

В недоумении огляделся – на лужайке было тихо и пусто…

– Ева! – негромко позвал он.

Тишина послужила ему ответом. «Может быть, она уже вернулась в дом?» – озадаченно подумал Холмс. «Но она говорила, что непременно меня дождется. Что сегодня такая хорошая погода, и у нее нет желания сидеть в четырех стенах…»

Задумчивый, он вернулся в гостиную, вновь заглянул на кухню:

– Вы не видели нашу гостью? – спросил он кухарку, вынимавшую булочки из духовки.

– Нет, мистер Холмс. Она забегала рано поутру, взяла бутылку газировки, а после, по-моему, так и не возвращалась со двора, – прислуга помедлила, – Что-то не так?

Но Майкрофт уже выскочил с кухни. Он опрометью бросился в спальню Евы – пусто. Также пустовали библиотека, кинотеатр и спортзал.

– Ева! – судорожно выкрикнул Холмс.

Он нервно начал вызванивать охрану. Все телефоны молчали…

Майкрофт вновь кинулся на улицу.

Обоих охранников он нашел у задней двери дома. Они были убиты выстрелом в голову. Кровь уже залила дорожку алыми лужами, как после страшного, смертельного дождя.

Его начало колотить крупной дрожью, он вновь выбежал на поле для мини-гольфа. Клюшки и мячики врассыпную валялись на поляне, но крови не было видно. Трава была примята, словно по ней тащили что-то тяжелое.

Вдруг взгляд его упал на незнакомый предмет – маленькую черную коробочку, оказавшуюся чем то, похожим на карманную электронную игрушку, только без кнопок.

Он поднял ее с травы, повертел в руках. Неожиданно игрушка ожила. На мониторе появилась картинка, изображавшая метель, а голос из динамика произнес:

– Здравствуй, Майкрофт. Ты не знаешь меня, но я знаю о тебе очень многое. У тебя сейчас, конечно, появилось огромное количество вопросов. Кто я такой? Где твоя подружка? Что делать? Куда бежать? Кому звонить?

Начнем по порядку. Я, так скажем, парень твоей младшей сестренки – Эвр. Ты ведь помнишь ее? Конечно, помнишь – недавно ты был у нее в гостях. Мы познакомились с ней по работе и понравились друг другу. И, знаешь, Майкрофт, она жаловалась мне на тебя! Она говорит, что ее старший брат, который должен о ней заботиться, плохо обращается с ней – он запер ее в клетке и редко навещает. А когда приезжает в гости, даже не хочет обнять свою маленькую сестренку! Она говорит, этот ужасный человек настраивает против нее и их второго брата – Шерлока. Превращает ее в его голове в призрака, монстра под кроватью.

Она рассказывала мне, что этот отвратительный старший брат всегда не любил ее – с самого раннего детства он считал ее странной, даже боялся, и не желал играть с ней или читать ей сказки.

И тогда она попросила меня. Она сказала: «Милый, надо наказать моего плохого старшего брата. Он приходил ко мне недавно, и я заметила, что он изменился. Я думаю, его ледяное сердце растаяло, похоже, он влюбился. Пойди и найди объект его симпатий. Пусть от его прикосновений его любовь превратится в лед, как замерзает и увядает все, чего касаются эти холодные руки. Пусть мой братик увидит, каково это – по-настоящему страдать, и его застывшее сердце разобьется на тысячу кусочков.»

Сам понимаешь, Майкрофт, я не смог отказать такой очаровательной девушке.

А теперь слушай очень внимательно. Я убил твою охрану и забрал твою подружку. Она кое-где спрятана, и у нее осталось всего лишь двенадцать часов до смерти.

Периодически я буду соединять вас по устройству, которое ты держишь в руках. Так ты будешь знать, что она жива, и что я играю с тобой честно.

Ни к кому не обращайся за помощью, действуй в одиночестве – оно ведь так тебе приятно и близко. Не пытайся отследить сигнал – это не только займет много времени, но, кроме того, я посчитаю, что ты жульничаешь.

Используй свой ум, которым ты так гордишься.

Поторопись. Помни, что стрелки часов не стоят на месте.

Задул восточный ветер, Майкрофт – не дай ему унести твое сердце!

Майкрофт нервно схватился рукой за подбородок, пальцы не слушались его. Он побледнел, как покойник, и начал медленно оседать на траву.

Он истерично подумал, что стоило догадаться вставить маячок в гипс…

Отсутствующим взглядом Холмс посмотрел на часы – было около полудня.

ГЛАВА 11. УСКОЛЬЗАЮЩЕЕ ВРЕМЯ И ХОЛОДНОЕ СЕРДЦЕ. (Время: 18 марта 2010 года. Четверг.)

Задумывались ли вы когда-нибудь, почему у многих английских актеров русские бабушки? Думаю, это последствия Второй мировой войны. Знакомились наши, тогда еще юные, красавицы с английскими солдатами и, как мне кажется, не могли устоять перед красотой их осанки, выправки. По крайней мере, я мысленно гляжу на Майкрофта и понимаю, что не устояла бы… Я очень хочу его увидеть…

Мне кажется, прошло около трех часов с момента моего пробуждения в ледяной клетке. На стенах стал появляться тонкий слой инея.

Я полагаю, что температура постоянно понижается. Не критично, но ощутимо. Я еще не схожу с ума от холода, но уже точно заработала пневмонию.

У меня начинают болеть глаза. Резь пока не сильная, но глаза слезятся и немного припухли. По всей видимости, это из-за яркого белого света, отраженного от белых стен моей тюрьмы. Так называемая «снежная» или «белая слепота». Болезнь полярников. Хотелось бы знать, через какой промежуток времени начнет падать зрение?..

Вы когда-нибудь слышали о такой вехе в истории фотографии как «Пост-мортем» или «Смерть в кадре»? Очень английская тема. Это обычай фотографировать недавно умерших людей, появившийся в девятнадцатом веке с изобретением дагеротипии – специального процесса фотографирования. И что, скажете вы, такого удивительного, в том, чтобы фотографировать умерших? У нас, в России, по сей день так делают во время похорон. Но суть не в этом. «Пост-мортем» получил огромное распространение именно в Англии, где люди умирали, как мухи, ежедневно и помногу. Причин для этого было немало – цинга, скарлатина, столбняк, воспаление легких, бытовые утечки газа, который и по сей день в Британии используется для отопления домов, а раньше – и для освещения и готовки. Нередко люди не успевали написать портрет своего близкого человека – это было и долго и дорого. Дети и младенцы сгорали моментально, как свечки, и близким ничего не оставалось на память о любимом человеке. Изобретение дагеротипа сделало портретную съемку доступной для тех, кто ранее не мог позволить себе живописные портреты. Этот более дешевый и быстрый метод создания портрета позволил среднему классу увековечивать память о своих близких.

Но фотография все еще оставалась предметом роскоши. Поэтому нередко сей затратный процесс откладывали до того времени, когда дальше тянуть было уже нельзя.

Примечательна же история «Пост-мортема» тем, что людей на этих старинных посмертных фотографиях принято было изображать так, как будто они еще живы – покойных усаживали на стулья с книгой в руках, или укладывали на диваны, как будто позирующий задремал, их одевали в нарядные одежды, окружали повседневными вещами, цветами, фотографировали с домашними любимцами. Понятное дело, смотреть на любимого человека, запечатленного якобы живым, гораздо приятнее, чем, например, в гробу.

Эта веха в истории фотографии в свое время поразила меня. Я случайно наткнулась в Интернете на данную тему и, увлекшись, принялась изучать ее с живейшим интересом. Больше всех мне запала в мысли фотография двух мальчиков, стоящих у фортепиано. Хоть оба они мертвы, вынуждена признать, что получились парнишки весьма бодро и симпатично, даже с некоторой эмоциональностью во взглядах, и если бы я не знала, что это за фото, у меня бы не возникло подозрений в их «живости». Но всегда смущало меня то, что даже человеку, незнакомому с «Пост-мортемом», казалось, будто с этой фотографией что-то не так, вроде бы все красиво, хорошо, качественно, но веет чем-то странным и неправильным…

К чему я об этом вспомнила? Я не знаю, найдет ли меня Майкрофт, хотя уверена, что он ищет. Возможно, с отнюдь не маленькой вероятностью, что я здесь умру.

Мне кажется, что Майкрофт успел меня полюбить, но ему на память даже не останется ни одного моего приличного фото… Надо постараться замерзнуть красиво и выйти приемлемо хотя бы на посмертных снимках в отчетах криминалистов. Если они вообще будут, эти отчеты… Может быть, фотографии выйдут такими же «живыми», как получались у мастеров викторианской эпохи… Во всяком случае, я постараюсь передать всю свою любовь и нежность в последнем выражении лица. И еще я хочу, чтобы каждому было очевидно, что я ни о чем не жалею…

Майкрофт Холмс сидел в своем кабинете, закрыв лицо руками. Еще час назад он налил себе почти полный бокал «Скотча», но так и не притронулся к нему. Майкрофт заставлял себя думать, он был уверен, что похититель оставил ему какую-то подсказку в своем сообщении, но Холмс не мог ее увидеть. Он был слишком взволнован и испуган.

Он неустанно повторял в голове текст.

– Здравствуй, Майкрофт…

– Милый, надо наказать моего плохого старшего брата…

– Его застывшее сердце разобьется на тысячу кусочков…

– Используй свой ум…

– Помни, что стрелки часов не стоят…

В начале сообщения преступник говорил о причинах своего безумного поступка, потом – озвучивал условия этой дикой игры. Должна быть какая-то мелочь, какая то фраза, сказанная, в качестве подсказки, необязательная в тексте…

Какая?! Какая фраза?!

Маленькая электронная коробочка, лежащая на столе Холмса, ожила. Майкрофт подскочил на месте.

– Здравствуй, Майкрофт. Прошло три часа, а ты даже не подумал выйти из дома. Эх, Майкрофт, мы полагали, что ты гораздо больше привязан к этой смазливой девчонке. Как непростительно мы ошиблись! А бедная девочка! Она вынуждена страдать, пока ее мнимый рыцарь прохлаждается.

Голос на секунду умолк, послышался треск радиоволн.

– У тебя есть минута, Майкрофт. Используй ее с умом.

Холмс встрепенулся, схватил коробочку обеими руками:

– Ева! Ева, ты меня слышишь?!

– Майкрофт?!

– Как ты себя чувствуешь? Где ты находишься?

– Чувствую себя не очень хорошо, я простыла. Я в маленьком помещении с белыми стенами, с потолка льется яркий белый свет, тут холодно. И температура продолжает падать. Похоже, меня решили заморозить заживо.

– К тебе кто-нибудь приходил, говорил с тобой?

– Нет, ты первый, с кем я говорю, с того момента, как пришла в себя.

– Ева, умоляю, прислушайся, принюхайся – ты что-нибудь ощущаешь? Что-нибудь знакомое или странное?

– Нет, здесь не слышно никаких звуков… А запахи… тут пахнет холодом, снегом, как по зиме. И, возможно, мне это мерещится, но слегка пахнет молоком…

– Ты – молодец. Держись, я прошу тебя. Я тебя найду!

– Майкрофт, почему я здесь? Что произошло?

– Это из-за меня… Это сложно объяснить. Я непременно расскажу тебе позже.

– Температура опять понизилась… Поторопись, у меня, похоже, не очень много времени в запасе…

Импровизированная рация умолкла.

Майкрофт опустил голову, из его глаз покатились слезы. С самого детства он не позволял себе раскисать и плакать, но сейчас не мог сдержаться.

– Помни, что стрелки часов не стоят…

– У меня, похоже, не очень много времени в запасе…

Ускользающее время и холодное сердце… Время и холод… Стрелки часов и…

Глаза Холмса расширились, сердце бешено подпрыгнуло в груди. Он резко вскочил на ноги, трясущимися руками засунул рацию в карман брюк и выбежал из кабинета. Он понял, какая фраза была лишней и необязательной.

ГЛАВА 12. ВСЕ ЖИЗНИ КОНЧАЮТСЯ, ВСЕ СЕРДЦА РАЗБИВАЮТСЯ. (Время: 18 марта 2010 года. Четверг.)

Майкрофт задумчиво курил, глядя на сонные воды Темзы. Пять часов он без передышки носился по улицам Лондона в окрестностях легендарного Большого Бена. Он забегал в каждое помещение, в каждый магазинчик и даже каждую малюсенькую лавочку – он побывал всюду, где мог бы уместиться холодильный контейнер среднего размера. Он знал, что ищет, но никак не мог понять, где конкретно искать. Он ворвался во все подвалы в округе и взлетел на все чердаки – благо, правительственное удостоверение открывало любые двери. Он был уверен – Ева где-то здесь, в поле видимости или слышимости старинных часов. Не зря же ему напоминали про убегающее время, хотя об этом можно было и не говорить вовсе. «Поторопись. Помни, что стрелки часов не стоят на месте.» А что может символизировать неумолимое время лучше, чем старина Биг Бен? Это точно где-то рядом. Но где?!

За прошедшее время он один раз говорил с Евой. Девушка была плоха, стала какой-то апатичной и вялой, заговаривалась и путалась в ответах…

Майкрофт отшвырнул сигарету. Мотнул головой: когда то безукоризненная его челка растрепалась и падала на лоб мокрыми, липкими прядями. Если бы Ева была рядом, она бы сказала, что ему не следует излишне старательно укладывать волосы – непокорная, вьющаяся, как и у всех Холмсов, челка добавляла Майкрофту юношеской задиристости и делала его этаким красавчиком-денди.

Он устало побрел вдоль набережной, не в первый раз обогнул Вестминстерский дворец и поплелся в глушь дворов и переулков. Он думал, и голова его болела от усталости и неимоверных усилий. В одном из узких и темных проулков Лондона Майкрофт в задумчивости налетел на припаркованный фургон, доставлявший продукты в местные забегаловки. От удара Холмс покачнулся, оступился и упал на колено, больно ударившись о камни мостовой. Он почувствовал, как по ноге под штаниной брюк потекла теплая струйка крови.

Будучи ребенком, Майкрофт зачитывался книгами о короле Артуре и мечтал стать рыцарем Круглого стола. Но старший Холмс всегда был полноват, не отличался большой силой и выносливостью, не любил и слегка боялся опасных авантюр… рыцарем он так и не стал. «Мнимый рыцарь» – как верно охарактеризовал его похититель.

Он даже не решился честно признаться Еве в своих чувствах. «Я к тебе привязался,» – сказал он. Как к собаке или любимым уютным туфлям… Глупость какая! Ему следовало сказать правду… Он оправдывал свое малодушие тем, что еще не время, ему все это в новинку, еще будет подходящий момент, он еще не до конца разобрался в себе…

– Я тебя полюбил, – сказал Холмс темнеющим улицам и, всхлипнув, болезненно скривился.

Он не знал, в каком направлении продолжать поиски, но был намерен не терять ни секунды отведенного ему времени. До боли сжав зубы, Майкрофт шагнул в надвигающуюся ночь.

Почему так путаются мысли?..

Я не знаю, сколько у меня осталось времени, и сколько часов уже пролетело… Мне очень холодно. Ресницы смерзлись, волосы на голове повисли тяжелыми, мертвыми сосульками. Повсюду уже не иней, а настоящий слой жесткого, твердого снега, этакие снежные кристаллы. Я заставляю себя все время ходить кругами по моей тюрьме – я надеюсь таким образом заставить кровь в моем теле хоть как то циркулировать, возможно, движение продлит мне жизнь. А кроме того если стоять или сидеть на месте – пристываешь к окоченевшему полу. Если замереть даже на пару секунд, примерзшие ступни придется отдирать, теряя кусочки кожи…

Глаза слезятся очень сильно. Ужасно то, что слезы, стекая по щекам, почти сразу же застывают, оставляя обжигающие полосы на коже.

Я не чувствую ни щек, ни пальцев, ни носа…

Я пытаюсь отогревать умирающие руки, зажимая ладони в паху – наверное, самом горячем месте человеческого тела. Сломанная рука промерзла до костей даже под гипсом…

«Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то, не слишком ли это много?»

Если бы вы оказались на моем месте, пожалели ли бы вы о сделанном выборе, пожелали бы переиграть историю, выбрать другую «дорогу сна»?

Булгаковский Понтий Пилат непоколебимо ждал…

Я знаю, что если я выживу, последствия будут страшными. Я с содроганием представляю, каким долгим и болезненным может быть лечение, какой может стать моя внешность. Возможно, лучше мне умереть, потому что я не знаю, нужна ли я буду Майкрофту. А если я стану не нужна ему – моя нынешняя жизнь будет абсолютно бесполезна.

Нет, я не хотела бы выбирать другую дорогу и переигрывать историю.

Я шла сюда через годы, через десятилетия и больше мне некуда идти…

Я слышу треск рации, ломая ногти, с трудом отдираю ее от пола, зажимаю двумя ладонями – взять что-либо пальцами я уже не в состоянии.

– Майкрофт?!

– Ева?! Как ты?!

– Я держусь, все в порядке, – мягко улыбаюсь я бездушной черной коробочке, и нескончаемый водопад слез становится еще обильнее, – Майкрофт, скажи, если бы сегодня был конец света, ты пригласил бы меня на свидание? В театр, например. Как поступают все обычные люди. Я знаю, ты не любишь эти глупости… Но если бы?

Я слышу какие-то странные звуки, как будто мой собеседник задыхается.

– Да, конечно, – доносится мне в ответ, – Куда захочешь…

– Я улыбаюсь, – тихо говорю я, – Ты должен знать это. Я улыбаюсь благодаря тебе.

– Ева, пожалуйста, помоги мне, постарайся вспомнить что-нибудь необычное, что подсказало бы, где тебя искать. Пожалуйста, сосредоточься!

– Майкрофт, если бы ты знал… Я пришла к тебе из прошлой жизни… Такая долгая дорога…

– Ева, пожалуйста… – безнадежным голосом шепчет Холмс.

– Здесь очень холодно. Можно просто лечь и пристыть к полу. Я почти ничего не вижу, и кружится голова. А недавно пол качался. Это страшно, Майкрофт, умирать от холода. Ты скажи что-нибудь, чтобы я снова улыбнулась…

– Ева… я тебя найду. Пожалуйста, дождись меня!

Рация умолкла. Вероятнее всего, это был наш последний разговор. Я знаю, я умру очень-очень скоро. Нет смысла обманывать себя.

Я бессильно опускаюсь на пол, прижимаю непослушные ладони к лицу. Я плачу. Я буду бесконечно сильно по нему скучать, всегда, всю вечность…

Майкрофт Холмс потерянно опустился на бордюр тротуара. Его больше не волновала ни сохранность костюма, ни то, что скажут проходящие мимо люди. Он достал сигарету, прикурил и выдохнул дым в лицо ночи. Он не знал, куда идти, где искать. И, скорее всего, это уже не имело никакого значения. Старинные часы, видевшие сотни человеческих судеб, безразлично отбивали полночь. Время вышло.

Майкрофт больше не желал считать минуты, не желал никуда бежать, не желал вставать с этого бордюра, не желал дышать и жить. Он намеревался докурить сигарету, а потом просто тихонько лечь на мостовую и умереть. Бесполезный, толстый неудачник… Да, подобного развития событий следовало ожидать, потому что жирным неудачникам не положено влюбляться.

Майкрофт смотрел на готическую башню Большого Бена и видел упрямую и дерзкую девчонку, которую он погубил своей нелепой привязанностью.

Он сидел на сумрачной лондонской улице и оплакивал свою так и не получившуюся по-настоящему любовь, и ледяное сердце его таяло и истончалось, истекая остывающей кровью…

Неловко стряхнув пепел с сигареты, Холмс ударил себя по разбитому колену.

– Черт! – не столько со зла, сколько по привычке выругался он.

И замер, не донеся сигарету до губ…

– А недавно пол качался…

Качался пол! Майкрофт схватился за волосы, вскочил, озираясь диким взглядом человека, потерявшего рассудок.

Не глядя под ноги, он бросился в темные проулки. Что делал там этот фургон? Откуда он? Ведь в историческую часть города запрещено въезжать грузовым машинам! Боже, он ведь знал это! Идиот! Стоит ли еще машина на прежнем месте?!

Майкрофт выскочил в переулок, где не так давно поранил ногу. Фургон никуда не уехал.

Задние дверцы его были приоткрыты, из щелей лился ослепительный свет, и клубились в ночи пары холодного воздуха, выходящего изнутри… «Свежее молоко», – прочел Майкрофт, и почувствовал, как сердце его разорвалось на тысячу трепещущих кровавых ошметков.

Помертвевшими руками он распахнул дверцы фургона и, пьяно покачнувшись от увиденного, понял, что только что он, прежний Майкрофт Холмс, умер на месте в этом тесном, темном переулке.

Ева лежала на заснеженном полу, согнувшись в позе эмбриона, потемневшие от холода руки были прижаты к груди, веки смерзлись, волосы пристыли к полу…

Не понимая, что делает, Майкрофт набрал один очень экстренный и очень секретный номер телефона и, услышав гудок, выпустил телефон из рук. С глухим щелчком мобильник ударился о камни мостовой.

Майкрофт взобрался в фургон, снял пальто и, прикрыв им тело Евы, беззвучно сел рядом и стал осторожно гладить ее по обледеневшим волосам, бессмысленно глядя в темноту сгущавшейся ночи. А ночь глядела на него…

ГЛАВА 13. ЗЕРКАЛО. (Время: вне событий канона. А также: 19 марта 2010 года. Пятница.)

Я был с тобой раньше.

И буду с тобой опять.

Я всегда буду рядом.

Смерть не знает милосердия, сострадания и любви. Смерти наплевать, какие планы ты строил на жизнь, и как долго ты шел к поставленным целям. Смерть приходит и забирает тебя, не обращая внимания на тех, чьи сердца разбиваются с ее приходом…

Я снова стою в комнате, увешанной зеркалами. Спокойный, глубокий голос из темноты спрашивает меня, довольна ли я прошедшей жизнью, но мне нет дела до его вопросов:

– Скажи мне, что теперь будет с Майкрофтом?

– Майкрофт будет жить дальше по правилам своего мира. Он доживет до глубокой старости.

– Он сумеет полюбить снова? Заведет семью, детей?

– Нет. Он выберет одиночество.

– Боже… это я виновата…

– Нет. Ты ни в чем не виновата. Ты изменила его жизнь, его канон. Не интересный и не значимый ни для кого, кроме самого себя, он, наконец, увидел любовь в глазах другого человека, он узнал, каково это – отдать кому-либо всего себя, и как сладка и упоительна взаимность двух любящих сердец.

– Ему будет больно…

– Боль – неизменный спутник жизни. Если человек чувствует боль – он живет.

– Что же теперь будет со мной?

– Ты знаешь. Вокруг тебя висят десятки зеркал. Выбери любое из них и отправляйся в путь.

– Любое?

– Я знаю, о чем ты желаешь спросить. Да, абсолютно любое. Включая то, в котором ты сейчас лежишь без дыхания.

– И я оживу, если вернусь?

– Конечно. Но последствия будут страшными, тебя ждет тяжелая болезнь. А когда ты поправишься и встанешь с кровати, каждый шаг будет причинять тебе боль, ты будешь ступать, как по острым ножам, и ноги твои будут кровоточить. Вытерпишь все это?

– Значит, я поправлюсь… – задумчиво шепчу я, – Да, я все понимаю. Я вытерплю.

– Но ведь ты можешь выбрать любую иную дорогу, и грядущие страдания и боль обойдут тебя стороной. Отправься в мир отважных людей и прекрасных эльфов, полюби красавца-галадрима и одержи победу над великим злом? Или стань помощницей гениального бельгийского детектива?..

– Извини. Мне нужно спешить – я должна утешить Майкрофта.

Голос тихонько, добродушно смеется.

– В это раз побереги себя.

Я подхожу к зеркалу, вглядываюсь в мутное изображение. Я вижу Майкрофта, глядящего в ночь пустыми глазами. Он сидит на снежном полу фургона, и моя голова покоится у него на коленях, он задумчиво гладит меня по волосам… Снег в моей тюрьме потихоньку тает, и крупные капли падают Майкрофту на лицо, стекая по щекам холодными слезами…

– До встречи, – говорю я своему незримому собеседнику и шагаю в зеркальный омут.

Я с трудом делаю первый малюсенький вдох. Я слышу запах талой воды, ночного тумана и такой любимый, такой желанный, густой запах сандала. Я приоткрываю глаза, яркий свет полосует меня обжигающей болью. Я с трудом разрываю ссохшиеся, промерзшие губы. Мне больно говорить, горло словно наполнено битым стеклом:

– Не плачь, Майкрофт, – задыхаясь, шепчу я.

Он вздрагивает. Смотрит на меня ошалевшим взглядом. Глупо и дико улыбается.

Он поднимает меня, укутывает потеплее в пальто, подхватывает на руки.

Он выпрыгивает из фургона и куда-то бежит. Я слышу мяукающие звуки сирен, и мерцающие огни хлещут меня по глазам…

– Я люблю тебя, Майкрофт, – тихо говорю я, пересиливая боль и резь в горле, – Я вернулась к тебе…

– Я тоже тебя люблю, – шепчет он, крепче прижимая меня к груди, – Я так боялся, что у меня уже не будет возможности это сказать…

– Все будет хорошо, – я пытаюсь улыбнуться.

Мир плывет, шумит и качается вокруг меня. Я засыпаю.

Теперь все будет хорошо. Это точно.

Потому что на «дороге сна» и не могло быть иначе.