Маска в Мусутафу

Том 1 «Маска в Эдж-Сити: Шум и тишина». Пролог: Человек без цены

Эдж-Сити — странное место: в центре города небоскрёбы банков и финансовых гигантов возвышаются над всем, но тесно соседствуют с обшарпанными многоквартирниками и офисными зданиями поменьше, где жилые кварталы переплетаются с коммерческими, создавая хаотичную мозаику. Дальше, на окраинах, начинается зона тяжёлой промышленности — заводы, склады и фабрики, где воздух пропитан дымом и химией, а коммуналки и старые бараки ютятся рядом с огромными трубами и конвейерами.

По тёмным переулкам и заброшенным уголкам шастают мелкие воришки с дешёвыми причудами. Что значит «дешёвыми»? Скоро поймёте.

Такая структура города была идеальной, не только как тренировочная площадка для начинающих преступников, чтобы отточить свои способности и подняться выше, но и надёжным убежищем — лабиринты улиц, заброшенные здания и промышленные руины давали тысячи мест, где можно спрятаться, затаиться или исчезнуть.

В Америке, как и везде после появления причуд (квирк — метаспособность, — это сверхчеловеческая сила, которой может обладать человек в этом мире), общество поделилось не по богатству или образованию, а по силе.

Сверху — лицензированные Про-Герои: красивые, спонсируемые, с мощными, зрелищными квирками, которых показывают по телевизору и печатают на коробках с хлопьями.

Посередине — обычные граждане с полезными причудами: врачи, решившие судьбы за секунды, пожарные, глотающие огонь, полицейские, читающие мысли.

А внизу — те, у кого причуда оказалась «мусорной»: наличие когтей животного без милой антропоморфной внешности, смена цвета волос по настроению, ледяной поток воздуха при выдохе, который чаще вызывает кашель, чем мороз.

Такие способности не сделают тебя ни героем, ни даже приличным работником. Зато подходят, чтобы ночью вытрясти чужой кошелёк, открыть замок без ключа или просто выжить на дне.

Снаружи всё выглядело красиво и вдохновляюще.

Америка гордилась званием «страны с самым большим количеством Про-Героев на душу населения». Реклама, спонсоры, рейтинги, мерч, красные дорожки — герои были лицом нации. Казалось, государство заботится о каждом: детские сады с тестами на квирк, бесплатные курсы для «перспективных», стипендии для будущих топов. Но...

Это была только верхняя часть айсберга.

Геройская ассоциация США и правительство десятилетиями выстраивали идеальную картинку: «причуды есть почти у всех, а те, у кого их нет, — редкие исключения, которые просто… не попадают в кадр».

Официально поддержка существовала только на бумаге: пара брошюр, горячая линия, которую никто не брал, и гранты, которые доставались тем, у кого квирк хотя бы «слабенький, но фотогеничный». Людей с мусорными причудами и особенно «пустышек» никто не ненавидел открыто — их просто не замечали. Совсем. Как будто их не существовало.

В новостях не показывали, как парень с «квирком ускоренного роста ногтей» не может устроиться даже уборщиком в центре города. В рекламе не было улыбок тех, кто меняет цвет кожи от стресса вместо того, чтобы летать или хотя бы превратиться в милую кошечку. И..

Или... как девочка, которая могла ледяными руками заставить чай остывать быстрее, в шестнадцать лет прыгнула с крыши школы, потому что не выдержала постоянных насмешек и издевок со стороны окружающих.

Её звали Кейтлин. Она была на год младше Стэнли и училась с ним в одной школе.

Он до сих пор помнит, как в начальных классах она протянула ему свой рисунок: зелёное лицо с огромной улыбкой и подписью «Когда-нибудь мы тоже будем героями».

Рисунок он сохранил.

А её — нет.

Людей без причуды вообще стирали из общественного поля зрения: в статистике их записывали в «прочие», в школах переводили в отдельные классы в дальнем корпусе, на собеседованиях вежливо улыбались и говорили: «Мы вам перезвоним».

Не было никакой поддержки: только пыльные шаблоны, унаследованные ещё с до-причудной эры, которые никто не удосужился переписать.

Образование «для всех» — но без права участвовать в школьных фестивалях и без шансов почувствовать себя частью чего-то большего.

Медицина «для всех» — но без скидок на лечение последствий квирк-дискриминации.

Работа «для всех» — но почти без шансов подняться выше должностей, где причуда вообще не нужна.

Даже простого сочувствия со стороны окружающих не было: ты становился призраком ещё при жизни.

Их не ненавидели.

Их не жалели.

Ты просто выпадал из реальности.

Тебя не существует.

И да, именно в этой стране восемнадцатилетний Тошинори Яги, ставший Всемогущим, приземлился как король, потому что его квирк был идеален.

Именно здесь Звезда и полоса, Кьясурин Бейто, выросла в новой иконе, потому что её сила меняла реальность по одному слову.

Только не забудьте, именно здесь система создала и внедрило в общество одно простое правило:

Если ты вписываешься — ты бог.

Если нет — тебя никогда и не было.

Геройская ассоциация США прекрасно знала и понимала это уже после первого поколения причуд, давно махнув рукой на мелочь: если твой квирк не тянет ниже ранга B — прощай, карьера. Тебя не возьмут ни в Про-Герои, ни в охрану супермаркета, ни даже в доставку пиццы (там тоже предпочитают тех, кто может быстрее и больше доставлять коробки). В этой стране причуда буквально имела цену: на чёрном рынке её оценивали в долларах, на бирже труда — в зарплате, а в обществе — в уважении. Чем мощнее и ярче квирк, тем выше ты в пищевой цепочке. Чем слабее — тем ближе к канаве. А если квирка нет вообще… тогда ты и есть..

..канава.

Именно в этом мире и жил Стэнли Ипкисс — парень, которому скоро стукнет тридцать пять, и у которого до сих пор не было никакой причуды. Ни «мусорной», ни «полезной», ни даже смешной. Полный, абсолютный ноль.

Коллеги в банке шутили, что он «единственный настоящий человек в отделении», но за шуткой всегда сквозили жалость и презрение. Девушки в баре, узнав, что он «пустышка», вдруг вспоминали про такси или больную кошку.

А он каждый вечер возвращался в квартиру, доставшуюся от родителей, включал старый мультфильм или запись про героя, падал на продавленный диван, гладил своего единственного друга — джек-рассел-терьера Майло — и шептал:

— Все будет хорошо, дружище… Мы справимся.

Большую часть жизни он прожил без причуды в мире, где 80% населения обладало этими метаспособностями — это и стало главной причиной его неуверенности и низкой самооценки. Однако таким — тихим, сутулым и вечно извиняющимся — Стэнли стал не сразу. У него была полная семья, уютная квартира, хорошая работа и вера, что добро побеждает.

А потом.

Всё.

Рухнуло.

Глава 1: Continue?

Стэнли Ипкисс.

«Тот самый парень» — тот, кого вечно подставляют, над которым посмеиваются коллеги в банке и которого девушки обходят стороной, будто у него на лбу светится неоновая надпись «неудачник».

Высокий, худощавый, с растрёпанными тёмными волосами, огромными выразительными глазами и мимикой, которая могла бы заполнить весь экран — если бы жизнь дала ему шанс.

Живёт он в американском городе Эдж-Сити — в одном из тех районов, где центр с его небоскрёбами банков уже позади, а промышленные окраины с заводами и тяжёлым воздухом ещё не начались. Обычные многоквартирники средней высоты, магазины на первых этажах, парки с облупившимися скамейками — место для тех, кто держится на плаву, но без роскоши. Банк, в котором он работает младшим клерком по сей день, среднего класса, стоит в деловом квартале — среди офисных зданий и финансовых башен.

Он носит один и тот же серый галстук на работе (жёлто-зелёный, в крупную клетку, он постоянно держал в кармане своего пиджака), и втихаря мечтает, что когда-нибудь его жизнь станет хоть немного похожа на старые комиксы, которые он собирает с детства.

Эдж-Сити каждый день напоминал ему, что он — просто статистика в мире, где всё крутилось вокруг причуд.

***

В детстве Стэнли был самым громким и ярким мальчишкой в классе — тем, у кого эмоции бушевали, движения были резкими и выразительными, жесты — как у героя старого мультфильма.

Насмешники иногда пытались задеть за беспричудность, но он отшучивался так, что хохотали уже над ними самими.

Поэтому он и оставался в обычном классе — учителя просто не могли выгнать «душу компании», даже если официально он числился «пустышкой».

Когда Стэнли исполнилось восемь лет, то он вместе с мамой пошёл к врачу на плановый тест, от которого был в предвкушении: в руке сжимал рисунок от Кейтлин, который она подарила ему накануне, узнав о визите.

— Извини, у меня был только зелёный цвет, — смущённо пробормотала девочка, но тут же выпалила, — Н-но твоя улыбка самая лучшая! Пусть она и тебе поможет! Ведь когда-нибудь мы тоже будем героями!

Он держал бумажку всю дорогу как самый настоящий талисман.

Мама посадила его себе на мощное плечо — и маленький Стэнли оказался на высоте двух метров от земли. Так они и шли в клинику — отец в это время ковырялся под капотом машины с пальцами-инструментами.

После осмотра Доктор посмотрел результаты и сказал прямо.

— Исходя из недавней статистики исследования причуд, была найдена аномалия, которая определяет наличие причуды у человека. Как раз она есть у вашего сына — дополнительный сустав на мизинцах ног. Это означает, что причуда не проявится. Никогда.

Мама, сама того не заметив, сжала его ладонь так сильно, что её причуда на миг сделала руку тяжёлой, как гиря. Но мальчик даже не почувствовал — просто смотрел в пол пустыми глазами.

Они шли домой пешком. Мама молчала, лишь изредка бросала на сына тревожные взгляды. Её бойкая, волевая натура трещала по швам: слёзы жгли глаза, но она держалась.

«Не смей, Маргарет, ты же не какая-то слабая девчонка».

Уже рядом с домом отец, услышав шаги, вылез из-под машины, весь в масле, с тремя гаечными пальцами-ключами разных размеров.

Увидел слёзы жены и пустой взгляд сына — и замер.

Пальцы вернулись в нормальный вид. Он вытер руки о тряпку, подошёл и сел на корточки перед Стэнли.

Собрал всю волю — Даниэль Ипкисс всегда был строгим, но сейчас нужно было быть просто отцом.

— Сын, — сказал он тихо, — знаешь, когда-то люди были героями без всяких причуд. Пожарные бежали в огонь, врачи оперировали без рентгеновских глаз, полицейские ловили преступников голыми руками. У нас даже есть старые записи — ты их видел в той картонной коробке, просто диски с мультиками привлекали тебя больше. Хочешь посмотреть на настоящих героев?

Они втроём просидели до ночи с древним ноутбуком, у которого стёрлась первая буква бренда — осталась гордая надпись «#SUS».

Пару дисков уже не работали, но на тех самых найденных, воспроизводились кадры столетней давности, где спасатели вытаскивали людей из огня, из-под завалов, из воды — без суперсилы, только с руками, умом и сердцем.

Стэнли, ещё со слезами на глазах, вдруг вскочил с бедра матери.

Сопли текли по верхней губе, он их размазал тыльной стороной ладони и всхлипнул так, что подавился.

Грудь вздымалась, кулачки сжаты, лицо всё красное и мокрое — но глаза уже горели.

— Кхь-Я… я… я ст-стану таким же!» — выдавил он, давясь словами и рыданиями.

— Я буду героем для вас! Стану вашей опорой! А п-потом… потом и для таких, как Я!

Он топнул ногой, чуть не упал, но выпрямился, втянул носом воздух, проглотил ком в горле и выкрикнул уже громче, почти без хныканья.

— Обещаю!

Мама и отец замерли.

Маргарет — вся эта двухметровая гора мышц и силы — рухнула на колени перед сыном и обняла его так нежно, будто он был из стекла.

— Наш мальчик… — прошептала она, уткнувшись в его макушку и разрыдавшись. — Я так рада, что будущий герой не забудет о нас…

Даниэль молча поднялся, подошёл и обнял их обоих — крепко обхватил сына, а свою жену лишь наполовину, потому что даже в такие моменты его руки не могли полностью охватить её широкие, мощные плечи и сильные руки, выкованные годами работы на стройке.

Он просто прижал их к себе — всю свою вселенную — и закрыл глаза.

А когда Ипкисс-младший уже счастливо посапывал в своей комнате, Маргарет осторожно легла на огромную кровать рядом с мужем в спальне. Тот что-то читал в телефоне.

Она посмотрела на него любопытным, почти детским взглядом.

— Я всё время думала, что в твоей семейной реликвии только старые мультики и картриджи для такой же древней приставки, которые он обожает. Но.. откуда эти записи? Твоего прадеда тоже сняли на них?

Даниэль усмехнулся и отложил телефон.

— Если бы. Мой прадед был обычным оператором и ещё тем гиком. Ты бы удивилась, как полмира в те времена сходило с ума по синему ежу, который бегает со скоро-МГХ-мм?

Маргарет с недовольным, надутым лицом зажала ему рот ладонью.

— Дурак ты, Дэн. Операторы тоже делают важную работу — показывают миру своих героев. Благодаря твоему пра-гику наш зайка теперь видит светлое будущее.

Он только рассмеялся и поцеловал её ладонь.

***

Колледж Стэнли прошёл с трудностями, но ярко. Он зубрил ночами, помогал родителям с бюджетом, инвестировал их маленькие сбережения — и всё-таки закончил с отличием.

Тогда у него была девушка — Сара, с причудой «лёгкое левитирование».

Он полюбил её за то, как она заливисто хохотала над его дурацкими сценками, за то, как краснела, когда он шёпотом называл её «мой личный воздушный шарик», и за тихую уверенность, с которой она брала его за руку — будто ему никогда не придётся ничего доказывать.

Она любила его за юмор, за то, как он разыгрывал сценки прямо на лекциях, и за глаза — большие, живые, полные такой искренней любви и надежды, что в них невозможно было не верить, даже когда он сам уже начал сомневаться.

Но потом начались шёпоты в коридорах, взгляды однокурсников, подруги Сары, которые морщились:

«Серьёзно? С пустышкой?»

Родители, друзья, весь мир давили всё сильнее.

Однажды вечером, когда молодая пара договорилась встретиться, она пришла с красными глазами, голос дрожал.

— Стэн… я правда люблю тебя. Правда-правда… я не хочу этого, слышишь? Не хочу…

Но я больше не могу… не могу это терпеть… все говорят… все… что у нас нет будущего, что я совершаю ошибку…

Я не хочу в это верить, клянусь… только я уже просто… не могу…

Ты сильнее меня...

Я представить себе не могла, как ты живешь с этим…

Можешь считать меня слабой… считай…

Прости меня… пожалуйста, прости… я не хочу, но не могу больше.

Она ушла.

Он неделю не выходил из комнаты.

Друзья — те, с кем он смеялся на парах — вытащили его:

«Ты наш, Стэн, с квирком или без».

Но после выпуска жизнь развела их по разным орбитам.

Иногда встречались на улице — короткий «привет, как дела», обещание встретиться и… тишина.

Они не звонили.

Он тоже.

***

А потом Стэнли Ипкисс устроился на работу в банке.

Там началось настоящее.

Сначала — золотые годы.

Восемь лет под крылом мистера Кроу, когда банк был не про деньги, а про людей.

Стэнли довольно быстро стал аналитиком, однако первый год пахал ночами, чтобы никто не сомневался в "пустышке".

Он всегда перекраивал договоры так, что клиент уходил с улыбкой, а банк оставался в плюсе.

Кроу хлопал его по плечу.

«Ты мой лучший, Ипкисс. У тебя вместо квирка — совесть и мозги».

Мисс Роуз — женщина лет сорока пяти с добрыми глазами и причудой «усиленное зрение» — относилась к нему как к младшему брату: подсовывала печенье и мягко говорила.

«Плюс-Ультра, Стэн».

Другие коллеги уважали — просто жали руку и говорили.

«Молодец».

Даже Чарли, с его «ускоренным чтением», тогда ещё улыбался без яда — просто завидовал по-тихому.

«Как пустышка может быть любимчиком?»

Зарплата росла.

Он снял себе квартиру в двух кварталах от родителей.

— Теперь вы отдыхаете, — сказал Стэнли им, показывая ключи от другой квартиры.

Мама прослезилась, отец просто кивнул — гордо и молча.

Через пару лет родители пришли к нему в гости: мама с огромной коробкой, отец с поводком в руке.

В коробке визжал и крутился маленький джек-рассел-терьер — белый с рыжими пятнами, уши торчком, глаза-пуговки.

— Это Майло, — сказала мама, едва сдерживая слёзы. — чтобы ты никогда не был один.

Отец добавил тихо.

— Он не даст тебя в обиду. И одиночеству — тоже.

Стэнли взял щенка на руки — тот тут же лизнул его в нос.

В тот вечер он почувствовал...

...жизнь наконец-то складывается.

***

И вот, когда Кроу ушёл на пенсию.

Всё изменилось.

Пять лет под Дорсетом стали адом.

Банк превратился в машину для выжимания денег: скрытые комиссии, штрафы, «серые» схемы.

Стэнли понизили до младшего клерка, зарплату урезали вдвое.

Мисс Роуз всё ещё пыталась улыбаться, но уже отводила глаза и переходила на шёпот.

Чарли открыто подлизывался новому боссу — его зависть наконец нашла выход.

Остальные коллеги стали безразличны — проходили мимо, как мимо пустого стула.

Страх, зависть, равнодушие — всё смешалось в серую массу.

***

После работы Стэнли возвращался в квартиру, которую всё ещё называл родительской.

Ключ щёлкнул в замке — привычно, как тысячи раз до этого.

Внутри было тихо.

Только Майло встретил его у двери, виляя хвостом и тихо поскуливая, будто тоже ждал кого-то ещё.

В этот вечер он вошёл, бросил портфель в угол, рухнул на диван. Майло тут же запрыгнул ему на грудь и лизнул в щёку. Стэнли погладил его и прошептал в пустоту.

— Все будет хорошо, дружище… Мы справимся.

Включил телевизор, как всегда прощёлкал новости, переключился на старый DVD-плеер. Экран стал чёрным.

— А, точно, — буркнул он и щёлкнул кнопкой питания.

Плеер загудел, картинка медленно проявилась. Стэнли забыл вытащить диск — на экране уже шёл финал серии Looney Tunes. Из центрального круга высунулся поросёнок Порки в своём синем пиджаке. Заикнулся, покраснел и выдал:

«Th-th-th-that’s all, folks!»

Экран мигнул — и погас.

Свет по всей квартире вырубился разом.

В темноте осталось только тяжёлое дыхание Стэнли и тихое поскуливание Майло. Он сжал в руке неоткрытую банку пива так, что алюминий жалобно хрустнул.

— Да чтоб вас всех… — выдохнул он в пустоту.

Тишина.

И в этот момент уже что-то внутри него щёлкнуло.

Глава 2: Somebody HELP ME!

Стэнли проснулся от лая Майло. Пёс стоял у дивана — хозяин опять уснул на нём — и смотрел с той тревогой, что не отпускала его уже несколько месяцев: друг уходил куда-то... только не за порог, а в себя.

За окном — серый рассвет, дождь по стёклам, запах вчерашнего пива.

Он сел на край дивана — матрас привычно прогнулся, продавленный ещё с тех времён, когда мама садилась рядом смотреть мультфильмы.

Новый он так и не купил. Не смог.

Встал с дивана и пошёл по привычному маршруту: мимо открытой двери своей бывшей комнаты, теперь заваленной коробками, и закрытой двери спальни родителей. В конце коридора — маленькая кладовка; слева от неё кухня, справа — ванная.

Дойдя до ванной, умылся ледяной водой, всё ещё пытаясь смыть вчерашнюю усталость.

Взглянул в треснувшее зеркало — то, что он всё обещал себе заменить — и увидел натянутую улыбку.

Улыбка дрогнула, глаза на миг расширились, как будто внутри него кто-то хотел вырваться и заорать, но он тут же опустил взгляд.

Квартира была тихой и потрёпанной. В зале уже давно лежала пыль на полках, коробка с личными вещами у стены, пустая банка пива на столе — вчерашняя, как и позавчерашняя.

Пиво стало привычкой — не каждый день, но часто, чтобы заглушить пустоту.

Он оделся: рубашка, брюки, пиджак, серый галстук.

Уже в прихожей, натягивая туфли, нагнулся — из внутреннего кармана пиджака выпала пачка сигарет, смятая, начатая неделю назад и брошенная после первого же кашля.

Стэнли сел на низкую тумбочку с мягкой обивкой, повертел пачку в пальцах.

Глаза сузились, губы искривились в горькой усмешке. Он уже представил, как затянется, как дым заполнит лёгкие и на миг, наверное, станет легче…

— ГАВ!

Резкий, гневный лай разрезал тишину.

Стэнли вздрогнул, чуть не выронив пачку. Поднял глаза: Майло сидел у двери, уши прижаты, взгляд — чистая укоризна. Будто говорил: «Ты серьёзно?»

Стэнли невольно перевёл взгляд направо — на тумбочке под зеркалом стояла фотография в простой деревянной рамке.

Мама, смеясь до слёз, держала отца на руках как невесту. Отец, красный от смущения, но счастливый, обнимал десятилетнего Стэнли.

Мальчишка на фото смотрел прямо в камеру — рот до ушей, глаза светятся чистой детской радостью.

Все трое сияли.

А у него внутри всё стянуло.

Взгляд рассеялся, ноздри раздулись — он втянул воздух так, будто задыхался.

Всплыл кадр из прошлого, как когда-то, задирая нос, кричал друзьям: «Кто курит — тот слабак! Я бы никогда не стал!»

Пачка хрустнула в кулаке так, что картон заскрипел.

Он швырнул её на пол и яростно топнул — раз, другой, третий, пока она не превратилась в месиво, лицо исказилось, зубы скрипнули, кулаки сжались до белизны костяшек.

Потом быстро собрал остатки, сунул в мусорный пакет, завязал узел покрепче и, не говоря ни слова, подошёл к окну гостиной.

Распахнул створку — и с размаху выбросил пакет вниз.

Тот пролетел четыре этажа и с громким, удовлетворяющим лязгом угодил точно в открытый железный контейнер на улице.

Майло одобрительно гавкнул и вильнул хвостом.

Стэнли выдохнул, впервые за утро улыбнулся по-настоящему — широко, до ушей, глаза на миг вспыхнули старым огнём — и погладил пса по голове.

— Спасибо, дружище.

Он нащупал в кармане жёлто-зелёный галстук, как талисман, и вышел из квартиры. На миг почувствовал себя легче — будто утро смыло часть груза с плеч.

На первом этаже у почтовых ящиков, уже стояла миссис Пирс — соседка с третьего этажа, женщина лет пятидесяти, с вечным недовольным выражением лица и причудой "усиленный слух". Благодаря ей она слышала всё через стены и никогда не упускала случая напомнить об этом.

Она скрестила руки, прищурилась:

— Опять твои мультики до полуночи гремели, Ипкисс? Некоторые люди работают, а не сидят как бесхребетные перед телевизором.

Стэнли остановился, но сегодня внутри всё ещё сияло от утра. Он улыбнулся — искренне, чуть шире обычного, глаза блеснули:

— Извините, миссис Пирс. В следующий раз буду смотреть с субтитрами. А вы попробуйте — может, понравится. Там поросёнок заикается, прям как некоторые соседи, когда ругаются.

Она открыла рот, осеклась — глаза расширились от неожиданности. Стэнли вежливо кивнул и прошёл мимо неё к выходу. Уже на улице двери позади него закрылись под растерянным взглядом соседки.

Осознав что произошло, он сам удивился: "Это я сказал?" — но улыбнулся ещё шире. День начинался хорошо.

На парковке у многоквартирника стояла его старая машина, оставшаяся от родителей, покрытая пылью и с вмятиной на бампере, которую всё откладывал чинить. Сегодня прошёл мимо неё, не задержав взгляда.

Воздух был свежим после дождя, асфальт блестел, и Стэнли шагал быстрее обычного, с лёгкой улыбкой на лице.

Эта улыбка делала его неожиданно привлекательным: губы растянулись в искренней, тёплой кривой — такой, что прохожие невольно оглядывались.

Девушка с коляской улыбнулась в ответ, парень с собакой кивнул, как старому знакомому.

Стэнли заметил это, смутился — щёки покраснели, он опустил взгляд и ускорил шаг, бормоча под нос: «Что это с ними сегодня? Или со мной?».

Кафе «Morning Brew» находилось на полпути к банку — маленькое, уютное место с потрёпанными стульями и ароматом свежемолотых зёрен.

Стэнли заходил сюда долгие годы, каждый рабочий день. Раньше сотрудники улыбались шире, иногда болтали о погоде или последних новостях, но со временем всё свелось к вежливому «привет, как дела?» — они знали про его "особенность", и это ставило стену: не злобу, а просто равнодушие.

Сегодня за стойкой стояла новая девушка — симпатичная, лет двадцати пяти, с каштановыми волосами в беспорядочном пучке и зелёными глазами, которые лучились теплотой. Её причуда — мгновенное нагревание или охлаждение жидкостей одним касанием — идеально подходила для кафе: кофе никогда не остывал, а холодные напитки были идеальными за секунду.

Стэнли понравилась она сразу — за мягкую улыбку, за то, как двигалась легко и уверенно, за искру в глазах, которая казалась искренней.

Она явно была здесь временно — такая причуда тянула на ресторан получше или даже на геройскую поддержку, а не на разлив латте за минималку.

Закончив с другим клиентом, повернулась к нему и широко улыбнулась:

— Доброе утро! Чего желаете?

Стэнли опомнился — засмотрелся на неё и автоматически выпалил:

— Как обычно.

Девушка хлопнула глазами, слегка наклонила голову:

— Эм… обычно?

Стэнли покраснел до ушей, рука дёрнулась к карману пиджака:

— Ой, нет-нет! Извините, я… просто здесь часто бываю. Латте со сливками и двойным сахаром, пожалуйста. Не люблю горечь.

Она рассмеялась — мягко, без насмешки, коснулась стакана ладонью, и кофе мгновенно нагрелся до идеала. Уже во второй руке она держала питчер, нагревая сливки.

— Двойной сахар? Сладкоежка, значит? Я вот тоже — без него кофе как пытка.

Подмигнула, глаза блеснули игриво.

Стэнли почувствовал тепло в щеках, но тут же встрепенулся — улыбнулся шире, глаза на миг загорелись старым огоньком. Наклонился чуть ближе к стойке, усмехнулся, лёгким жестом подчеркнув шутку:

— Жизнь и так горькая, зачем добавлять в кофе?

Лора рассмеялась — искренне, мелодично, наливая сливки:

— Верно подмечено!

Она протянула стакан, пальцы на миг коснулись его — случайно, но задержались чуть дольше.

— Получается, вы у нас постоянный клиент, да? С такой улыбкой вас точно должны помнить.

Стэнли взял кофе, смущённо потупившись:

— Да, почти каждый день. По пути до работы. А вы… давно здесь?

— Уже месяц работаю — деньги срочно понадобились, — ответила она, а потом, будто вспомнив, улыбнулась теплее.

— Кстати, я Лора. Может, в следующий раз попробуете мой фирменный? С корицей и каплей ванили — сладкий, как вы любите.

Стэнли кивнул, уголки губ дрогнули:

— Звучит здорово. Я Стэнли. И… обязательно попробую. Завтра точно зайду.

И затем добавил тихо, с лёгкой ноткой надежды:

— А когда у вас выходной? Может… я вас угощу где-нибудь. В благодарность за хорошее обслуживание.

Лора замерла на миг — глаза её блеснули радостью, улыбка стала шире:

— Конечно! Выходной в воскресенье, я…

Но тут из подсобки высунулся коллега, Брайн — парень с причудой «большие руки».

— Эй, Лора, я отошёл принять поставку.

Заметив Стэнли, ухмылка стала издевательской.

— Да это же наш пустышка Стэн! Всё ещё заливаешь кофе сахаром, чтобы почувствовать себя "Героем-Диабетиком"?

Посмеялся своей шутке — в голосе сквозило привычное презрение.

Лора замерла. Улыбка сползла с лица, глаза отвела в сторону, щёки слегка порозовели — не от смущения, а от неловкости. Быстро отвернулась к кофемашине, голос стал ровным, профессиональным.

— Хорошего дня.

Стэнли хлопнул глазами, через секунду опустил голову.

Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, кулак в кармане дрогнул — он сжал жёлто-зелёный галстук. Улыбка угасла мгновенно, плечи снова опустились.

Кивнул — коротко, без слов — и вышел.

На улице он шёл медленнее, бормоча под нос:

— Опять. Как всегда.

В голове крутилось: всё могло быть красиво — лёгкий флирт, номер телефона, прогулка в воскресенье в парке.

Но из-за одной фразы, из-за "пустышки" — всё рухнуло. Как и всегда в этом чёртовом мире, где тебя судят не по тому, какой ты, а по тому, чего у тебя нет.

Он допил латте на ходу и выбросил стакан в урну. Сладкий вкус теперь казался приторным.

До банка оставалось пятнадцать минут — и весь день впереди.

Серый, как галстук.

Стэнли вошёл в банк ровно в 8:15 — как всегда, раньше всех, чтобы успеть протереть стол и проверить ящик. Старые шаблоны лежали на дне, под стопкой новых, дорсетовских форм — для коллег это был просто хлам, нарушение правил, а для него они много значили: честность, совесть, шанс помочь людям. Он провёл пальцами по потрёпанным уголкам бумаги, задержавшись на миг.

Компьютер загрузился с привычным скрипом. На экране — безликое приветствие системы. Ни имени, ни сообщений.

Следующей в банк зашла Мисс Роуз — её рабочее место находилось довольно далеко от Стэнли. Она хотела подойти, поздороваться — видела его таким подавленным, — но поймала взгляд Дорсета наверху и замерла. Робко отвернулась, сердце сжалось: «Бедный мальчик... опять один». Она жалела, но характер не позволял — боялась конфликта.

Со второго этажа уже спускался Дорсет по лестнице — лощённый, как с обложки журнала о успешных менеджерах. Высокий, холодные глаза, идеальный пробор. Прошёл мимо стола Стэнли, бросил взгляд — и буркнул, не останавливаясь:

— Ипкисс, приходить раньше не даёт права уходить раньше. До 18:30 никуда не уйдёшь, иначе можешь сразу со своими вещами выметаться.

Дорсет всегда так: презрение вполголоса, будто Ипкисс — пятно на ковре, которое пока не вычистили.

Стэнли сжал губы, кивнул — коротко, не оглядываясь. Начал постукивать пальцами по столу, подумав про себя: «Ничего не меняется».

Через 5 минут пришёл Чарли — его место было за соседним столом. Увидел Стэнли и ухмыльнулся той фальшивой, дружелюбной улыбкой, от которой всегда хотелось отвести взгляд.

— О, смотрите-ка, наша пустышка уже здесь! — громко сказал он, чтобы услышали все в открытом офисе. — Опять раньше всех? Не устал быть... ну, знаешь, таким правильным? Это ценил только Кроу, которого здесь уже нет.

Несколько коллег хихикнули. Стэнли почувствовал, как лицо стягивает — улыбнулся в ответ, широко, через силу. Губы растянулись, глаза дёрнулись, выдали нерв. Руки на миг взлетели вверх, будто он хотел отмахнуться шуткой, но тут же опустились.

— Привычка, Чарли... — ответил он тихо, но с внезапной искрой в голосе. — А ты не устал хвастаться своим "СУ-ПЕР-чтением"? Прочитаешь всё за секунду — а потом? Вспомнишь хоть что-то? И сможешь воспользоваться этими знаниями? Я по сравнению с тобой обладаю "СУ-ПЕР-памятью" и умею ей грамотно пользоваться.

Чарли осёкся на миг, улыбка дрогнула, глаза сузились. Он хмыкнул, отводя взгляд к своему экрану:

— Завидуешь, да? По крайней мере, моя причуда вообще существует. А твоя... ну, ты понял.

И отвернулся, будто разговор закончился, но плечи слегка напряглись.

Стэнли, задержав взгляд на коллеге, повернулся к своему монитору, а пальцы забарабанили по столу сильнее и агресивнее.

Первой клиенткой Ипкисса стала миссис Пиккетт — восемьдесят два года, очки толщиной в бутылочное дно, вязаная кофта с красивым узором и сумочка, которую сжимала, как оружие.

Она плюхнулась в кресло напротив и протянула листок с предварительным одобрением кредита:

— Милый, мне на новый диван для внука. Вот, уже всё посмотрела. Скажи, пожалуйста, какие бумаги мне осталось подписать.

Стэнли открыл файл и почувствовал, как внутри всё стянуло узлом: 39,9 % годовых, скрытые комиссии, штрафы за малейшую просрочку.

Он наклонился ближе, голос понизился до шёпота и быстро огляделся по сторонам — не услышит ли кто:

— Миссис Пиккетт… тут мелкий шрифт. Ооочень мелкий. Этот вариант… просто утопит вас в платежах.

Бабушка прищурилась, губы сжались, она пыхтела, поправляя очки:

— Что ты мне тут рассказываешь, молодой человек? Я не вчера родилась! Мне срочно нужны деньги, внук ждёт диван, а ты мне про шрифт!

Стэнли замер на миг, щёки вспыхнули — он неловко улыбнулся, глаза расширились, руки дёрнулись вверх, будто хотел успокоить воздух, и снова оглянулся:

— Понимаю-понимаю, правда! Но поверьте, я сам знаю, как это — когда срочно нужно. Просто сегодня.. система глючит. Давайте завтра? Я как раз подберу договор, который будет гораздо лучше этого — в благодарность за неудобства и за ваше драгоценное время. Честное слово.

Она фыркнула, скрестив руки:

— Глючит он… В твоё время поди всё глючит! А если завтра не будет лучше?

Стэнли улыбнулся шире — нервно, но искренне:

— Будет, обещаю. Я для вас специально найду. Вы же мне верите? Я ж не враг себе — сам бы такой не взял.

Миссис Пиккетт посмотрела на него долго, потом хмыкнула, губы чуть смягчились:

— Ладно, упрямый ты, как мой покойный муж. Завтра приду. Но если обманешь — вернусь с зонтиком!

Она встала, ворча под нос, но ушла без подписи.

Стэнли выдохнул, откинувшись в кресле.

Следующей пришла миссис Гонсалес — мать-одиночка с усталыми глазами, потрёпанной сумкой и семилетним сыном за руку. Высокая, бледная, с длинными чёрными волосами, падающими спутанными прядями на лицо. Мальчишка вертелся, тянул маму ко всем поверхностям, по которым могла проехаться маленькая машинка в его руке.

Стэнли на миг напрягся — внешность женщины напоминала что-то из старых ужастиков, — но поймал её уставший взгляд: в нём была та же тихая борьба, что и у него самого.

Она села, положила бумаги на стол:

— На колледж старшему… и немного на жизнь. Дети растут, а зарплата нет.

Стэнли кивнул, быстро просмотрел её заявку — стандартный "дорсетовский" вариант с высокими процентами. Молча достал старый шаблон из нижнего ящика, положил рядом:

— Вот этот лучше. Девять процентов, без скрытых платежей и штрафов. Старший сможет учиться спокойно, а вы — не тонуть в долгах.

Миссис Гонсалес посмотрела на цифры, потом на него — глаза заблестели:

— Но… мне сказали, что других нет.

Стэнли пожал плечами, голос тихий, но уверенный:

— Есть. Просто не всем показывают. Вы справитесь — я вижу. Дети важнее процентов.

Мальчишка тем временем продолжал катать машинку и уже перешёл на стол Стэнли — тихо "вж-вж", колесики зашуршали по дереву. Мама опомнилась, подняла руку, чтобы притянуть сына к себе, — но машинка уже задела пальцы клерка.

Мальчик поднял голову и посмотрел на Стэнли, хлопнув глазами.

Мама схватила сына:

— Извините. Майкл, смотри куда едешь.

В тот же миг из тени под столом выскользнула тонкая чёрная полоска, мягко подхватила игрушку и вернула её мальчику в ладошку.

Ипкисс замер от неожиданности, но сразу понял, что это её причуда. Быстро моргнул два раза и собрался с мыслями.

Потом Стэнли улыбнулся и наклонился к ребёнку:

— Крутая тачка! Будешь хорошо учиться, как братец, — сможешь купить такую же, но только больше и быстрее. Маме будете помогать — вы же её герои.

Мальчик замер, глаза округлились, потом кивнул серьёзно.

Мама, закинув прядь волос за ухо, вытерла глаза тыльной стороной ладони и одарила его тёплой улыбкой:

— Спасибо… вы единственный, кто не торопит и… просто помогает.

Стэнли смущённо кивнул, протягивая ручку:

— Подписывайте. И всё-таки… за собой ухаживать тоже надо. Приходите, если что — разберёмся.

Миссис Гонсалес ушла с бумагами, держа сына за руку крепче.

Мальчишка на прощание помахал Стэнли — тот ответил тем же, коротко, и откинулся в кресле.

Внутри разлилось приятное тепло — как лёгкий выдох после долгого напряжения. Он даже позволил себе закрыть глаза на миг, наслаждаясь ощущением: сделал доброе дело. Ещё одно. Пальцы уже сами стучали по столу в лёгком ритме.

Часы показывали полдень. Коллеги потянулись в комнату отдыха — кто с домашними контейнерами, кто в кафе напротив. Стэнли остался за столом. Достал из ящика стаканчик лапши быстрого приготовления — дешёвый, с яркой этикеткой "острая говядина". Залил кипятком из кулера, помешивая пластиковой вилкой. Запах разнёсся — химозный, но привычный.

Он ел механически, глядя в экран. Родители научили его хорошо готовить — отец виртуозно управлялся с кухней, превращая пальцы в идеальные ножи и венчики (только с горячим был осторожен), мама помогала, несмотря на габариты.

Стэнли любил это дело: запахи, процесс, вкус. Но теперь... «Зачем тратить время?» — думал он каждый вечер, покупая готовое в магазине. Запала нет, сил нет. Легче так.

Вилка скрипнула по дну стаканчика. Стэнли вздохнул — реальность напомнила о себе.

Тем временем в зале уже появился какой-то молодой человек — крутился, ища свободного сотрудника, но видел только таблички «Перерыв на обед».

Это был Тони — парень, лет двадцати восьми, с потрёпанным портфелем, набитым документами, и глазами, полными отчаянной надежды.

Увидев Стэнли, он сразу направился к нему.

Клерк тоже его заметил, быстро выкинул пустой стаканчик в урну и протёр стол рукавом пиджака.

Парень влетел в кресло, вывалил бумаги:

— Пожалуйста, помогите! Вы — моя последняя надежда.

Стэнли кивнул — после двух успешных сделок внутри уже теплилось, плохое утро забыто. Он вошёл во вкус: голос стал увереннее, взгляд острее.

Улыбнулся — широко, с искрой:

— Лицензии на геройство у меня нет, но я готов нарушить закон ради вас.

Парень завис от таких слов и, когда пришёл в себя, быстро начал перебирать документы:

— Я с детства хотел помогать героям, но моя причуда не для боя — уплотнение тканей, делает их прочнее, устойчивее к разрывам. Поэтому я решил открыть сервис: костюмы, снаряжение для начинающих и средних героев. Когда проект встанет на ноги, я смогу… ну… поддерживать их по-настоящему. На этом всё.

Стэнли слушал — и вдруг увидел в нём что-то знакомое. Воспоминание кольнуло, но он собрался. Губы сузились в ехидной усмешке про себя, пальцы сложились домиком.

Голос стал громче, с сарказмом:

— Что ж, мечта прекрасная. Но я уже понял, почему вам отказали в других банках.

Тони замер, лицо побледнело — надежда дала трещину.

Стэнли потряс ладонями в воздухе, глаза наигранно расширились:

— Вы не первый в нашей ВЕЛИКОЙ стране, кто хочет "помогать героям". Сейчас таких сервисов — море! Конкуренция бешеная, с нуля и без связей — это не бизнес, а бездонная яма. Жалкая попытка, честно говоря. Банки правы: риск слишком большой.

Тони сглотнул, плечи опустились — как будто его снова отбросили на старт.

— Я… я знаю. Но если не попробовать…

Стэнли на миг замер. Потом резко откинулся в кресле, хлопнул ладонью по столу — не сильно, но театрально — и выдал голосом, полным преувеличенного, почти карикатурного возмущения:

— Ты. Серьёзно?

Он сделал паузу — ровно такую, чтобы слова повисли в воздухе. Брови взлетели до предела, глаза выпучились, рот искривился в саркастической ухмылке, будто перед ним стоял очередной "гений" с идеей, которую мир уже сто раз отверг. Голова чуть наклонилась набок, как будто он ждал, что Тони сейчас сам поймёт абсурдность ситуации.

— Ты серьёзно пришёл сюда с "я открою сервис поддержки героев"? Серьёзно надеешься, что тебе дадут кредит на очередной велосипед? Когда вокруг уже полно таких же "уникальных" идей, которые либо прогорают, либо сидят на шее у более крупных игроков?

Бедный парень отшатнулся, лицо побледнело — на секунду показалось, что сейчас встанет и уйдёт.

Но Стэнли тут же наклонился вперёд, ухмылка исчезла, искра в глазах погасла. Голос стал мягче, теперь уже говорил почти тихо:

— Если вам больше нечего сказать… то уходите с очередным отказом. Только не говорите потом, что не пытались доказать миру обратное.

Тони посмотрел на него долго, потом выдохнул:

— Я… хочу быть героем. Просто… делать снаряжение, которое спасает жизни. Чтобы герои возвращались домой. А потом… собрать ассоциацию энтузиастов-изобретателей. Для тех, у кого не лучшая причуда или вообще без неё. Дать им шанс почувствовать себя героями — через технологии: костюмы, экзоскелеты, оборудование. Чтобы мир увидел: герои не только с суперсилой.

Стэнли застыл внутри — глаза расширились, он не ожидал такого: это его собственная жизнь, только в другом облике, мечта о шансе для "пустышек". Душа радостно плакала, но снаружи он держал стержень — уверенный, как Кроу когда-то для него. Голос потеплел, стал искренним:

— Вот это я понимаю. Скажите 'Да!' своей мечте, и она скажет 'Да!' вам.

Тони шокировано моргнул — после давления такое резкое одобрение ударило как волна: глаза заблестели, рот приоткрылся, потом улыбка расплылась по лицу, слёзы облегчения покатились по щекам.

— Вы…

Стэнли кивнул, доставая старый шаблон:

— Десять процентов, честно. Начнёте дело — а не яму. И приходите, когда ассоциация заработает — считайте меня первым членом. Без причуды, но с руками и головой.

Тони схватил бумаги, глаза блестели:

— Спасибо… вы правда верите в меня?

Стэнли улыбнулся:

— Верю. Потому что сам когда-то был на вашем месте.

Тони ушёл — плечи расправлены, шаг увереннее.

Стэнли откинулся в кресле, улыбка не сходила с лица. Внутри всё сияло — как будто сам вернулся в те времена.

Но...

— Ипкисс! В кабинет! ЖИВО!

Голос Дорсета донёсся со второго этажа — громкий, резкий, эхом разнёсся по огромному открытому залу банка. Стэнли поднял голову: Дорсет стоял на балконе, опираясь на перила, и смотрел прямо вниз. Его собственные глаза поймали последнюю сделку.

Стэнли встал, улыбка угасла. Поднялся по лестнице — медленно, чувствуя взгляды коллег снизу.

Когда вошёл в кабинет Дорсета, дверь за спиной закрылась с тихим щелчком — как приговор.

Дорсет сидел за огромным столом, заваленным отчётами, его холодные глаза уже буравили клерка. Причуда «абсолютная память на цифры» позволяла ему помнить каждую сделку — и сейчас он явно что-то просчитывал.

— Присаживайся, Ипкисс, — сказал он ровным тоном, но с той интонацией, от которой всегда холодело в животе.

Стэнли сел, руки на коленях сжались в кулаки — пальцы дрогнули, но он держался.

— Я видел твою последнюю сделку. С этим... Тони. Старый шаблон, низкий процент. Опять твои фокусы?

Стэнли сглотнул, но голос вышел твёрдым:

— Это был стандартный вариант. Клиент подошёл, я подобрал оптимальный.

Дорсет усмехнулся уголком рта — презрительно:

— Оптимальный для клиента или для твоей совести? Первый год ты делал это открыто — и получил по заслугам. Я ведь был уверен, что это вразумило тебя тогда... Но эта сделка заставила меня посмотреть правде в глаза. Такой как ты не сможет без этого. Как торчок, который не может жить без дозы своего счастья, только в твоём случае ты получаешь кайф от благодарностей тебе подобных. Как ты это делаешь? Меняешь коды шаблонов в системе? Дублируешь отчёты, где один из них с приятными цифрами для меня? Или "исправляешь ошибки ввода" после подписания? Умно, Ипкисс. Только вот я всё слышал сейчас.

Стэнли замер внутри — Дорсет угадал почти всё. Последние два года он маскировал старые схемы Кроу именно так: менял идентификаторы шаблонов, чтобы они выглядели новыми в базе; дублировал файлы (официальный отчёт для босса — с завышенными %, реальный — клиенту); оправдывал изменения "техническими сбоями". Это позволяло помогать людям, не поднимая тревогу. Но сегодня с Тони он слишком увлёкся.

Голос вышел ровным, но внутри всё сжалось:

— Я ничего такого не делал... Просто подбирал оптимальные варианты. Клиенты возвращаются, банк в плюсе. Разве не это главное?

Он сделал паузу, зацепившись за слова босса:

— Откуда вы знаете такие схемы? Про коды, дубликаты... всё это.

Дорсет осёкся на миг — улыбка дрогнула, глаза отвёл в сторону. Он откинулся в кресле, голос стал нейтральным:

— Не важно. Главное — прибыль. А твои "оптимальные" договоры её срезают. С кем сегодня ещё? С бабкой Пиккетт — отложил, чтобы завтра подсунуть старый? С той стрёмной женщиной — девять процентов вместо двадцати? Ты подрываешь систему, Ипкисс.

Стэнли сжал кулаки сильнее, голос поднялся:

— Система подрывает людей! Эти проценты — грабёж. Я видел, как клиенты тонут в долгах, продают дома, ломаются семьи. Мы должны помогать, а не добивать!

Дорсет рассмеялся — холодно, без юмора:

— Помогать? Ты здесь тринадцать лет — был аналитиком, а стал младшим клерком. Ноль без палочки. Без причуды, без перспектив. Вот куда ты пойдёшь, если уйдешь от сюда? Тебе хоть кто-нибудь перезвонил спустя 13 лет? Ты ноль — и останешься им.

Сделав паузу, начальник встал, возвышаясь:

— Однако не могу не отметить, что ты толковый в таких делах: людей привлекает твоя энергия. Так что.. я дам тебе один шанс: позвони Тони, договорись о встрече завтра в банке, потому что договор... не до конца заключён, и нужно доработать детали.

Лицо подчиненного стало болезненным:

— Я не стану. Это неправильно — грабить человека под видом помощи.

БАМ!

Дорсет хлопнул ладонью по столу. Стэнли дернулся в кресле.

— Последний раз повторяю, Мистер Ипкисс. Вы уже должны благодарить меня за то, что я нашёл что-то стоящее в вас. Это шанс доказать свою пользу, которая позволит вам подняться на ступеньку выше в жизни и начать общение с влиятельными людьми. Подобными мне. Так что отдохните сегодня, соберитесь с мыслями и сделайте выбор.

— Хотя он и так очевиден. — отвернулся Дорсет от Стэнли и поправил вставший пучок волос — Свободны.

Стэнли вышел из кабинета, сжимая кулаки в карманах.

Внутри всё кипело — подъём от помощи разбился о реальность, боль ударила вдвойне.

Он нащупал ткань в кармане — жёлто-зелёный галстук — и впервые за долгое время почувствовал, как внутри что-то шевельнулось.

Когда-то всё было иначе.

******************************

Ему было двадцать два.

Уже больше года он ходил по собеседованиям — один отказ за другим.

Подрабатывал где мог, но каждый вечер приходил домой подавленным с пустотой в груди.

Родители поддерживали: мама обнимала, отец молча варил кофе и говорил: «Сын, твои навыки — это и есть твоя причуда. Просто мир ещё не готов».

Стэнли помогал им с финансами — рассчитывал бюджеты, оптимизировал расходы, даже инвестировал маленькие сбережения в акции.

Это было его способом отблагодарить: «Вы для меня всё, позвольте и мне быть полезным».

И вот — собеседование в «Edge City Trust».

Мистер Кроу — старый директор с причудой «интуиция на риски» — сидел в кабинете и просматривал новости об акциях и сделках в телефоне.

Его секретарша перечисляла расписание дня.

— В 10:00 — встреча с инвесторами, в 11:30 — аудит от ассоциации, в 14:00 — собеседование с кандидатами: один с квирком "расчёт вероятностей", второй с "обаятельной внешностью" — парень-кролик, третий...

Девушка, поправив очки, проверила список:

— Третий... без ничего?

Кроу поднял бровь:

— Без причуды? Хм. Пусть войдёт первым. Остальных перенеси.

Секретарша удивилась, но сделала, как сказал начальник. За долгие годы она не сомневалась в его решениях.

13:55.

Стэнли сидел в приёмной, потея, сжимая резюме. Он осмотрел других кандидатов — волнение ещё больше выросло.

Дверь кабинета открылась. Секретарша в чёрном костюме быстро окинула взглядом приёмную:

— Стэнли Ипкисс? Вы первым. Проходите.

У Стэнли глаза расширились от удивления. Он встал и пошёл следом, нервно поправляя галстук.

Кроу поднялся из-за стола — высокий, седой, с глазами, которые будто видели насквозь.

— Мистер Ипкисс? Присаживайтесь. Я — Эдвард Кроу, директор. Расскажите о себе.

Стэнли сел, голос дрожал:

— Я… закончил экономический колледж с отличием. У меня нет причуды, но я лучше всех справлялся с делами и схемами на курсе. Помогал родителям с бюджетом и… хочу быть полезным.

Кроу кивнул, аура спокойная, но давящая — как у человека, видевшего тысячи судеб.

— Покажите, на что способны. Вот тестовый депозитный вклад для клиента с рисками инфляции. Разберите варианты оптимизации.

Стэнли взял бумаги, руки тряслись, но он сосредоточился.

— Базовая ставка 4 %, но с рисками инфляции и скрытыми сборами — реально 2,5 %. Если перестроить под клиента с фиксированной защитой и частичным реинвестированием — 5,5 %, банк в плюсе за счёт лояльности, клиент не уйдёт. Вот таблица с прогнозами на 5 лет, с учётом волатильности рынка.

Он разложил расчёты — упорный труд ночей над учебниками, чтобы доказать: без причуды тоже можно.

Минута тишины, и Кроу уже изучил бумаги, потом откинулся в кресле, прищурился с лёгкой улыбкой:

— Неплохо. А теперь главный вопрос — что самое главное для банка?

Стэнли замер.

Этот вопрос стоил ему десятков отказов за полгода.

Сначала отвечал честно — "клиент главное". Потом научился шаблонам: "прибыль", "акционеры" — безопасно, но всё равно отказы. Из-за "пустышки" или просто так — боль накопилась.

Он начал:

— К-кли…

Но увидел взгляд Кроу — заинтересованный, пронизывающий.

Испугался.

— Деньги. Прибыль для акционеров.

Глупо. Банально. Но безопасно.

Кроу нахмурился чуть, но причуда шевельнулась: риск потерять нужного человека. Этот парень нравился ему — упорный, без причуды, но с огнём в глазах. И этот галстук… яркий лучик в серой массе. Коллеги из других банков рассказывали, смеясь: «Странный беспричудный, но толковый».

Кроу понимал отчаяние — видел его в зеркале, когда сам начинал. Он улыбнулся уголком рта, но голос стал серьёзным, с лёгким вызовом.

— Многие так говорят — и получают работу. Но я вижу: ты не из тех, кто довольствуется серыми шаблонами. Ты пришёл сюда не за этим.

Глаза Кроу сфокусировались на Стэнли, что у того пробежался холодок по спине.

— Так скажи.. Стэнли Ипкисс, что на самом деле думаешь — или уйди с тем же, что и в других местах. Мир полон тех, кто повторяет эти шаблоны. А мне нужен тот, кто их ломает.

Стэнли сглотнул, глаза блестели от сдерживаемых слёз. Вспомнил родителей, их лица после отказов, излучающие крепкую надежду к нему.

— Клиент. Самое главное — клиент.

Кроу улыбнулся шире:

— Почему?

— Потому что без клиента нет банка. Без доверия — нет бизнеса. Мы не просто цифры — мы помогаем людям жить. Если клиент тонет в долгах — мы все тонем.

Кроу откинулся в кресле, довольный:

— Правильно, сынок. Я начинал с той же мечтой: банк для людей, а не люди для банка. Хотел, чтобы слабый не ломался, а крепкий помогал. Но мир с причудами… всё стало про силу. Рад, что нашёл человека, который думает так же.

Он встал, обошёл стол и кивнул на галстук:

— Яркий. Не по дресс-коду. Но знаешь что? Носи его. Пусть все видят, что у тебя есть характер. Только держи остальные вещи в одном тоне, ладно?

Стэнли кивнул, глаза блестели:

— Спасибо… спасибо, сэр.

Кроу протянул руку:

— Добро пожаловать в команду. И помни: если увидишь несправедливость — говори. Мы здесь, чтобы помогать.

******************************

Воспоминание растворилось, как старый кадр из плёнки.

Стэнли сидел за столом, глядя в пустой экран. Воспоминание о Кроу ещё теплилось внутри — как далёкий свет в тумане. Рука все ещё была в кармане пиджака. "Может, ещё не всё потеряно", — подумал он, и уголки губ чуть приподнялись.

Вдруг двери банка распахнулись с грохотом — как взрыв.

Четверо в масках и чёрных куртках ворвались в зал. Лидер сразу выстрелил в потолок из пистолета — штукатурка посыпалась дождём, крики взорвались эхом.

— Все на пол! Деньги и ценности — сюда! — рявкнул он, размахивая оружием.

Клиенты закричали: молодая пара у стойки рухнула на колени, пожилой мужчина в костюме прижал портфель к груди и пополз под стол, девушка с ребёнком в коляске застыла, закрывая малыша собой.

Коллеги нырнули за столы — Чарли побледнел как мел, кто-то из кассиров всхлипнул.

Охрана — два парня с причудами "усиленная кожа" и "быстрые ноги" — рванулись вперёд, но один грабитель выстрелил в воздух снова, второй — с причудой "липкие ладони" — швырнул паутину клея, прижав одного охранника к стене. Третий, с "ускоренными рефлексами", увернулся от удара второго и пнул его в живот. Четвёртый — здоровяк с "каменными кулаками" — просто встал у двери, рыча: «Никто не шевелится!»

Грабители действовали слаженно — знали, где что лежит. Лидер с пистолетом направился к кассам, липкий хватал сумки клиентов, рефлексивный обыскивал столы, здоровяк блокировал выход. Они никому не причиняли вреда — пугали, быстро ориентировались.

Стэнли пригнулся под столом — сердце колотилось, глаза расширились от шока. «Не может быть... здесь?» — пронеслось в голове. Он огляделся: зал в хаосе, крики, плач ребёнка, коллеги шепчут «не двигайтесь».

И тут он заметил мисс Роуз на коленях — её стол был в дальнем углу, она замерла, рука судорожно жала тревожную кнопку под столешницей. Один из грабителей — рефлексивный — шёл по залу, собирая всех в центр.

— Все сюда! Быстро!

Стэнли не думал — тело само рванулось. Он ползком, незаметно, перебираясь от стола к столу, добрался до неё. Грабитель как раз повернулся спиной — Стэнли схватил Роуз за руку, потянул под стол, обнял, прикрывая собой.

— Тише, мисс Роуз, не двигайтесь! — шепнул он, сердце стучало в ушах, руки дрожали.

Грабитель прошёл мимо — не заметил. Роуз дрожала, прижималась к нему, судорожно шепча:

— Стэнли... спасибо... прости, что не подошла утром... я видела тебя таким грустным... прости... кнопка... я жала, жала, но ничего... как будто не работает...

Стэнли замер — «не работает?» — но только кивнул, прижимая её крепче:

— Всё будет хорошо... мы выберемся.

Грабители собрали всех в центр зала — клиенты на полу, руки вверх. Лидер направился к огромной круговой стальной двери сейфа — видимой в зале, под стеклом для "престижа". Приложил устройство к панели — дверь щёлкнула, открываясь без задержки. «Что...?!» — подумал Стэнли, выглядывая из-за стола.

Сирена наконец взвыла — запоздало. Через пару минут герои ворвались: вспышки причуд, крики, схватка. Грабители отбивались, но герои взяли верх. Двоих скрутили, но лидер и здоровяк прорвались к двери с мешками — ушли в переулок.

Зал в шоке: плач, стоны, герои помогают. Дорсет спустился — лицо спокойное, но бледное.

— Все целы? Никуда не уходите, всем окажут первую помощь.

Стэнли помог Роуз встать — она всё ещё шептала «спасибо». Однако голова у него гудела от всего что произошло за день, а то и за всю жизнь.

После долгих опросов полицейских и следователей день закончился.

Вечер ждал дома — с Майло и мыслями, которые уже не заглушить.

Глава 3: Надвигающаяся буря

На следующий день после ограбления банк остался закрыт — официально "на расследование и технические работы". Вчера вечером, уже после того как всех опросили и отпустили, полицейские и представители страховой компании, обсудив с Дорсетом детали, сообщили сотрудникам: «Работать не придётся пару дней. Когда все основные проблемы разрешатся — сообщим».

В таком мире это было обычным делом. Злодейские инциденты случались регулярно, и банки давно привыкли к подобному. Edge City Trust, как и большинство крупных финансовых учреждений, был застрахован по полной программе: от супергеройских стычек до прямых ограблений. Основная часть капитала давно хранилась не в зале, а в подземных хранилищах с многоуровневой защитой и резервных цифровых счетах. То, что украли из сейфа в зале, — это лишь небольшая часть. Страховка покроет, ремонт сделают быстро, клиенты получат компенсации. Для банка это неприятность, но не катастрофа.

При этом для самого банка это было первое по-настоящему успешное ограбление за всю историю. Раньше налёты случались, но заканчивались либо арестом грабителей, либо кражей мелкой суммы из касс. Здесь же ушли с серьёзным кушем.

Стэнли Ипкисс проснулся поздно — около 11 утра. Тело ныло от вчерашнего стресса, голова гудела, будто кто-то бил по ней молотком всю ночь. Майло встретил его прямо на диване — пёс лежал на другом краю и смотрел с привычной тревогой. Хозяин почему-то стал спать здесь, а не в более удобном месте — в своей комнате. Там уже давно всё заставлено коробками, старыми вещами родителей, и Стэнли просто не мог заставить себя туда зайти. Будто что-то внутри сопротивлялось — или просто не хватало сил разбирать этот завал.

Он потянулся и, когда Майло подполз к нему ближе, почесал его за ухом. Пёс тут же вильнул хвостом, но глаза оставались настороженными.

Стэнли встал, прошёл на кухню. На плите стояла гейзерная кофеварка, которая выглядела так, будто прошла через несколько горячих точек, но всё ещё была готова выполнять свою функцию. Он поставил готовиться чёрный кофе — сегодня решил без сахара, чтобы не вспоминать вчерашнее кафе. В холодильнике было почти пусто: просроченный кетчуп, банка горчицы, пара йогуртов, которые он купил "на потом". Достал готовый сэндвич из вчерашней покупки, насыпал корм в миску на полу. По сравнению с четвероногим другом, которому покупали специальный комплекс с витаминами, двуногий явно питался намного хуже. Пока пёс ел, он стоял у окна, глядя на серый двор.

«День стал свободным… что делать?»

Раньше в такие выходные он хотя бы пытался оживить квартиру: перебирал старые вещи, которые давно валялись без дела, расставлял книги на полках, чинил мелкие поломки — то, что отец когда-то показывал ему с гордостью, превращая пальцы в инструменты. Тогда это давало ощущение контроля, маленькой победы над беспорядком. Иногда он просто сидел с открытой книгой или комиксом, часто смотрел старые мультфильмы, которые мама включала ему перед сном, и в те моменты чувствовал себя чуть ближе к тому, кем был раньше.

Теперь всё это угасло. Ритуалы, двигавшие когда-то его жизнь, свелись к самым простым действиям. Легче просто существовать — без лишних ожиданий.

Сэндвич был съеден, кофе — выпит. Оставалось только заполнить пустую пасть холодильника.

— Пойдём гулять, дружище, — сказал Стэнли, пристёгивая поводок.

Майло подбежал к двери и начал радостно прыгать, скребя коготками по полу. Хозяин открыл дверь и пёс рванул вперёд, натягивая поводок, и они вышли на улицу.

Стэнли направился в сторону небольшого сквера — островка зелени, зажатого между старым кирпичным зданием с вывеской «Ремонт квирк-аксессуаров» и серой стеной склада. Воздух пах влажной землёй и далёким, едва уловимым химическим дымком с промышленных окраин. Эдж-Сити дышал неровно: в одном переулке сверкали стёкла новых кофеен, в другом — тротуар был испещрён трещинами, а на стене алым граффити сиял логотип местной полулегендарной геройской команды «Молотов», давно распавшейся из-за скандала со спонсором.

Он шагал по аллее, мимо парка, где дети с причудами играли в догонялки. Один мальчишка, лет восьми, с губами, отливавшими перламутром, пытался пускать радужные мыльные пузыри, но они лопались. Его друг, чьи руки на миг удлинялись, как резиновые, дразнил его, хватая за капюшон. Смех был звонким, беззаботным. Стэнли смотрел рассеянно. «Тринадцать лет в банке... и вот, ограбление. Первое успешное. Как теперь?» Мысль, липкая и неприятная, застряла в голове. Майло рванулся к голубю, и Стэнли машинально одёрнул поводок.

— Эй, не пугай пернатых. Им и так несладко в этом бетонном лесу.

В кармане пиджака завибрировал телефон. Стэнли вздрогнул, словно его ударили током. На экране горело имя: «DORSET». Сердце упало куда-то в ботинки. Дорсет не звонил просто так. Никогда.

— Да, мистер Дорсет? — голос Стэнли звучал ровнее, чем он ожидал.

— Ипкисс. Наслаждаетесь неожиданным выходным? — в тоне Дорсета не было ни капли дружелюбия, лишь деловая, отточенная холодность.

— Стараюсь, сэр. Всё в порядке с… ремонтом?

— Всё под контролем. Страховщики уже тут. Это не главное. Я о нашем вчерашнем разговоре.

Стэнли сглотнул, почувствовав, как ладонь, сжимающая поводок, становится влажной.

— Я помню.

— Хорошо. Ценю, что вы не стали отрицать. Так вот. Банк откроется послезавтра. И ваша первая задача — закрыть ту сделку. С Тони.

— Мистер Дорсет, я… — начал было Стэнли, но его перебили.

— Подождите. Давайте я скажу прямо. Я много лет наблюдаю за людьми, Ипкисс. У вас есть то, чего нет у многих других людей с причудами. У вас есть… харизма. Наивная, искренняя. Люди вам верят - все с подобными судьбами, которые были у ваших вчерашних клиентов. Они видят в вас что-то подлинное. В мире, где каждый пытается продать свой квирк подороже, это редкий товар.

Дорсет сделал паузу, давая словам впитаться. Стэнли замер, слушая. Это была не грубая угроза, а что-то более опасное — соблазн.

— Вы тринадцать лет пытались играть по старым правилам Кроу. По правилам «честного банка». Но мир изменился, Ипкисс. Edge City Trust — это не благотворительность. Это бизнес. И в бизнесе нужно использовать свои сильные стороны. Ваша сила — в умении расположить к себе. Прошлый директор использовал это, чтобы заманивать клиентов в ловушку добрых намерений. Я предлагаю вам использовать это… осознанно. На благо банка. И, как следствие, на благо вашей карьеры.

Голос Дорсета стал тише, почти заговорщицким.

— Тони — идеальный первый шаг. Он верит вам. Он подпишет всё, что вы положите перед ним, если преподнесёте это правильно. Это не обман. Это… переупаковка реальности. Покажите ему, что новые условия — это плата за стабильность, за поддержку начального стартапа. Сделайте это, и я гарантирую, ваше положение в банке изменится. Вы перестанете быть тем, кого все жалеют. Вы станете тем, кого ценят. Подумайте. Четверг, 10 утра. Это ваш выбор — остаться тенью в углу или наконец-то занять место под солнцем. Хорошего вечера.

Связь прервалась.

Стэнли стоял посреди аллеи, не чувствуя под ногами земли. Слова Дорсета висели в воздухе ядовитой дымкой. «Благо вашей карьеры». «Станете тем, кого ценят». «Место под солнцем». Каждая фраза — крючок, на который так легко было клюнуть. После стольких лет унижений — признание. Пусть извращённое, пусть чудовищное, но признание его «силы». И цена — душа Тони. Его мечта.

Майло ткнулся мордой в его ногу, скуля. Рука с телефоном дрожала. Медленно опустил аппарат в карман и продолжил путь.

Он почти бессознательно дошёл до сквера и рухнул на первую свободную скамейку. Она была холодной и влажной. Майло улёгся у его ног, положив морду на лапы, и смотрел вверх умными, тревожными глазами. День был серым, но тёплым — редкая удача для Эдж-Сити, где небо часто затягивало кислотно-жёлтой дымкой с заводов. На соседней лавке сидела семья: отец с причудой "Человек-Летучая мышь" шевелил большими ушами, чем он и забавлял похожего на него малыша. Мать, улыбаясь, снимала их на телефон. Идиллия. Нормальная жизнь. От которой Стэнли был отрезан стеклянной стеной своего «дара» — умения вызывать доверие, которое теперь хотели обратить в оружие.

«Это ваш выбор», — эхом звучало в ушах. Какой выбор? Между моральной смертью и смертью карьерной? Между тем, чтобы стать подобием Дорсета, или быть вышвырнутым на улицу, где «пустышка» с испорченной репутацией был обречён на самое дно?

Ярость подступала к горлу, горькая и беспомощная. Он сжал кулаки до боли в пальцах. В глазах что-то мелькнуло.

С решимостью, похожей на предсмертную агонию, он достал телефон и нашёл номер Тони. Палец дрожал над экраном.

— Тони? Это Стэнли Ипкисс. Да, из банка. Слушайте, по вашему кредиту возникли… формальности. Да-да, ничего критичного, просто бюрократия. Нужно встретиться в четверг, в 10 утра в банке, чтобы всё окончательно согласовать и подписать… Да, я знаю, вы уже всё обсудили, но банковская машина, понимаете… Отлично. До четверга.

Он положил трубку. Голос Тони звучал… нормально. Немного озадаченно, но без тени подозрения. Просто человек, столкнувшийся с очередной стеной бюрократии. Стэнли закрыл глаза. Внутри всё кричало от ужаса перед тем, что ему предстояло сделать. Или не сделать. План, смутный и отчаянный, начал обретать контуры в его сознании, но он боялся даже сформулировать его мысленно, словно это могло его сглазить.

— Пошли домой, дружок, — прошептал он, вставая. Поводок натянулся. — Мне нужно… всё обдумать.

После покупок в круглосуточном магазине обратная дорога пролегала через спальный район. Здесь было тише, но не спокойнее. На фасаде одного из домов выделялся свежий плакат с изображением улыбающегося Про-Героя в обтягивающем костюме, рекламирующего новый энергетический напиток. Рядом, у подъезда, сидел старик с пустыми глазами, а на его коленях лежала табличка «Бывший лицензированный герой 3-го класса. Контузия квирка. Помогите». Контраст был настолько привычным, что на него уже не обращали внимания. Стэнли выложил всю мелочь, которая была в кармане, в пластиковый стаканчик старика и быстро пошёл прочь, чувствуя знакомое сжатие в груди.

Наконец, они добрались до своего многоквартирного дома. Вечерело, в подъезде пахло старым линолеумом и слабым ароматом чьей-то готовящейся еды. Пёс, чувствуя скорый ужин, потянул поводок к лестнице. Поднявшись на свой этаж, Стэнли замер.

У его двери, на полу, поджав ноги и прислонившись к косяку, сидела девушка с рыжими волосами. Голова её склонилась набок, солнцезащитные очки съехали на кончик носа, а из полуоткрытого рта доносилось тихое, ровное посапывание. Тина Карлайл крепко спала.

Стэнли невольно фыркнул. После всего, что случилось за день, эта картина была настолько абсурдной, что у него даже не возникло тревоги — только усталое недоумение. Майло, не ведая о человеческой сложности, подошёл и ткнулся носом ей в руку.

Тина вздрогнула, её глаза метнулись по сторонам, полные мгновенной паники человека, заснувшего не в своей постели. Она попятилась, задев головой дверной косяк.

— Ай! Чтоб тебя… — она протерла глаза, её взгляд сфокусировался на высоком силуэте перед ней, на собаке, на бейдже, с трудом читаемом в полумраке. — С-стэнли Ипкисс? Извините, я… я просто присела на минутку…

— На минутку и до вечера — классика, — сказал он, и в его голосе неожиданно прозвучал отголосок той самой старой, лёгкой интонации, с которой он когда-то шутил на парах. — Тина Карлайл, если не ошибаюсь.

Тина на секунду застыла, вглядываясь в его лицо. Имя из списка сотрудников. Усталое, бледное лицо. Ничего не связывало его в её памяти с каким-либо знакомым человеком. Она напряглась, рука инстинктивно потянулась к сумке.

— Мы знакомы?

Стэнли не сдержал лёгкой, усталой улыбки. Он узнал её мгновенно — не просто лицо из ежегодника, а тот самый сгусток энергии, что взрывал лекции. В его истощённом мозгу щёлкнул тумблер, и тело, помнящее старые трюки, отозвалось само собой.

Он выпрямился, откашлялся, и его лицо вдруг преобразилось. Усталость словно сошла, сменившись преувеличенной, почти клоунской серьёзностью. Он прищурил один глаз, склонил голову набок, как птица, изучающая червяка, и его губы сложились в тонкую, пренебрежительную линию — точная карикатура на профессора Морриса в момент наивысшего высокомерия.

— Мисс… Карлайл, — произнёс он голосом, который стал на октаву выше, сухим и пронзительным, с идеальной имитацией надменного придыхания Морриса. — Вы снова пытаетесь подменить академическую дискуссию дешёвой… уличной демагогией? Ваши «вопросы» пахнут не любопытством, а желчью бульварного листка!

Он сделал крошечную, язвительную паузу, точь-в-точь как Моррис, и затем, не меняя позы, его собственный голос вернулся, но теперь он звучал как голос Тины пятнадцатилетней давности — громко, чётко, с вызовом:

— Профессор, а не пахнет ли тут ваша «академическая дискуссия» деньгами «Квирк-Тек»? И не потому ли ваши «исследования» всегда заканчиваются рекомендациями купить их оборудование, что у вас в кармане лежит их корпоративная кредитка с вашим именем? Я держу пари, она ещё тёплая!

Майло сел, наклонив голову, словно пытаясь понять, во что превратился его хозяин.

Тина замерла, широко раскрыв глаза. Память, разбуженная точной пародией, хлынула волной. Она вспомнила: да, Моррис тогда вспыхнул, покраснел, начал давить на неё, говорить о «неопытности» и «клевете». Аудитория затаила дыхание. И тут…

И тут Стэнли, всё ещё в образе Морриса, резко развернулся на 180 градусов (тело Стэнли сейчас лишь обозначило этот поворот, но этого было достаточно). Теперь он изображал самого себя — того, двадцатилетнего. Его лицо стало подвижным, глаза округлились в преувеличенном ужасе. Он вскочил на воображаемую кафедру (сейчас это был лишь порог его квартиры), раскинул руки.

— О, боги академии! — завопил он тем своим старым, громким голосом, полным фальшивого трагизма. — Профессор атакует свободную прессу! Это похуже, чем квирк-подавление! Это… это МЫСЛЕ-подавление!

Он схватился за сердце, изображая страдания, а потом резко указал пальцем на воображаемого Морриса (то есть на пустое место рядом с собой), его голос стал шепотом, полным заговорщицкого ужаса.

— Он, кажется, собирается пустить в ход свой квирк… Повелитель-занудства! Бегите, бедные студентики, спасайте свои мозги!

Снизу, из-за двери квартиры этажом ниже, раздался резкий, недовольный стук батареи. Искаженный голос миссис Пирс прорвался сквозь перекрытия.

— Ипкисс! Хватит орать в подъезде! Люди отдыхать пытаются, а не ваши дурацкие спектакли слушать!

Майло тихо взвизгнул, напуганный внезапным криком снизу.

Сценка заняла меньше двадцати секунд. Стэнли замер, и маска «Морриса» и «старого себя» сползла с его лица, оставив лишь усталую, чуть смущённую улыбку в уголках рта. Он просто стоял, немного сгорбившись.

Тина застыла. Потом её губы дрогнули, и из груди вырвался короткий, хриплый смешок, сразу же перехваченный рукой.

— Боже мой… — прошептала она, смотря на него уже совсем другими глазами. Воспоминание было ярким, как вспышка: как вся аудитория, включая её, покатилась со смеху. Как Моррис, совершенно растерянный, не знал, что делать с этим человеческим ураганом. Как скандал был сорван, а её собственный пыл получил неожиданную, сумасшедшую защиту.

— Это же… Это был ты. Тот парень. Тот самый… — пыталась найти слово. Смешной? Клоун? Пустышка? Все эти ярлыки из прошлого теперь казались плоскими и жестокими.

Она пристально разглядывала его лицо, искала черты того самого дерзкого, гиперактивного парня с гримасами. Перед ней был его бледный, измождённый призрак. Улыбка на её лице медленно угасла, сменившись неловкостью и внезапной, острой жалостью, которую тут же попыталась подавить. Но было поздно — она уже увидела пропасть между тем, кем он был, и тем, кем стал. Между тем, кто бросился на амбразуру профессорского гнева ради малознакомой однокурсницы, и этим уставшим человеком у двери в потрёпанной квартире.

— Стэнли Ипкисс, — произнесла она уже тише, не как вопрос, а как констатацию печального факта. — Я… не узнала тебя. Совсем. Прости.

Потухшая копия былого Стэна пожала плечами, жестом словно говоря: "Бывает". Его маленькое представление исчерпало весь запас былой энергии.

— Чай будет явно комфортнее, чем этот цемент, — сказал он уже своим обычным, глуховатым голосом, кивая на дверь. — И Майло за компанию. Он, кажется, тоже проголодался.

Он потянулся, чтобы открыть дверь, а Майло, услышав своё имя и слово «голодался», тут же забыл про испуг и радостно завилял хвостом, проскальзывая первым внутрь в ожидании ужина.

Квартира встретила их тишиной и запахом пыли. Стэнли щёлкнул выключателем в прихожей, и тусклый свет от плафона на потолке выхватил из полумрака узкое пространство: потёртый линолеум, вешалку с пиджаком, и две тумбочки — одна маленькая с мягкой обивкой, другая больше с зеркалом над ним. Майло, наконец-то дома, радостно прошаркал лапами по линолеуму и направился к своей миске на кухне, громко лакая воду. Тина бегло окинула взгляд: коридор уходил вглубь, вправо и влево. Глаза задержались на старой фотографии в рамке — счастливая семья на фоне зелени.

— Кухня — направо по коридору. — сказал Стэнли, снимая куртку и вешая её на крючок. — Напротив — санузел, если понадобится.

Майло, утолив жажду, ожидающе выглянул из прохода кухни. По пути Тина отметила две закрытых двери и открытый проход слева, откуда веяло прохладой и виднелся край потёртого дивана — гостиная. Ничего от того буйного студента. Только следы долгого, тихого увядания, как будто сама квартира затаила дыхание и ждала, не зная чего.

«Так вот во что он превратился» — холодно констатировал внутренний голос, и она позволила этой мысли остаться. Она была здесь не для сентиментальностей. Но контраст между тем огнём на лекции и этой гнетущей тишиной был настолько разительным, что от него мороз пробегал по коже.

На кухне Стэнли суетливо выдвинул стул, освобождая ей место у стола. Майло улёгся на прохладный кафель у порога, положив морду на лапы, но глаза его внимательно следили за гостьей.

Пока Стэнли возился с чайником и пакетом из магазина, Тина не стала тратить время. Она села на краешек стула, положив сумку на колени.

— Итак, вчерашнее ограбление. Ты был внутри. Что видел? Подробности. Что-то выделялось?

Стэнли, стоя спиной к ней у раковины, замер на секунду. Голос у неё был ровным, профессиональным, без намёка на ностальгию. Это возвращало его в реальность.

— Что может "выделяться" в ограблении? — сказал он, всё ещё глядя на закипающий чайник. — Врываются, стреляют, кричат. Стандартный набор для Эдж-Сити. Только…

Он замолчал, и Тине не понадобилось подталкивать. Она ждала, чувствуя, как в воздухе повисает что-то важное.

— Только они действовали… слаженно, — наконец продолжил он, оборачиваясь. Лицо его было сосредоточенным. — Не как отморозки. Как по плану. И сейф… они открыли его слишком быстро. Будто знали, как обойти систему. Или у них был ключ.

Его слова висели в воздухе. Мысль, давно вертевшаяся на периферии его сознания, наконец обрела форму и вырвалась наружу. «Откуда вы знаете про коды, дубликаты?» — «Не важно.» В кабинете Дорсета это прозвучало как уход от ответа. Теперь же это отдавало чем-то зловещим.

Тина не менялась в лице, но её глаза сузились. Пальцы непроизвольно постучали по колену. Она не потянулась к диктофону — не время пугать источник, — но каждое слово фиксировала в памяти.

— Слаженно… — повторила она. — А Дорсет? Его реакция?

Стэнли фыркнул, поставив перед ней кружку с чаем. Пар поднимался тонкой струйкой.

— Как всегда. Ледяной. Собранный. Успокаивал клиентов, давил на нас, чтобы не сеяли панику. Потом общался со страховщиками… — он сел напротив, уставившись в свой чай. — Знаешь, он так спокойно говорил тогда, будто это даже не было какой-то неприятностью. Не знаю, может со стороны это выглядело по другому, но просто я с ним уже долгое время работаю.

Тина прищурилась. Деталь. Маленькая, но ядовитая.

— А в обычные дни? После Кроу. Говорят, атмосфера поменялась.

Тут Стэнли не сдержался. Усталость, звонок Дорсета, давящее чувство ловушки — всё это прорвалось наружу не криком, а горьким, сдавленным потоком.

— Поменялась? Кроу верил, что банк должен помогать людям. Дорсет верит, что люди должны помогать банку богатеть. Это две разные вселенные. Ставки, от которых клиент никогда не выберется из долговой, ямы. Скрытые комиссии в каждом абзаце мелким шрифтом. Договора, которые не договора, а капканы. А я… — он замолчал, сжав кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Я тринадцать лет там. И знаю, как это работает. С момента ухода Кроу только и вижу, как они приходят с надеждой и уходят с петлёй на шее. А банк тем временем растит жирок.

Он говорил, глядя куда-то сквозь стол, не для неё, а потому что больше не мог молчать. Майло тихо вздохнул, как бы разделяя тяжесть этих слов.

Тина слушала, не перебивая. Её первоначальный прагматизм дал трещину.

Сидеть в его кухне и слушать, как он выплёскивает свою боль, было странным ощущением. Обычно Тина полагалась на свою причуду, которая позволяла усиливать эмоциональную искренность человека в момент речи (при прямом зрительном контакте и когда она сама задаёт чёткий вопрос) — тот короткий миг «Честного отклика», чтобы сорвать маску. Но здесь это было бы кощунством. Его искренность и так била через край, голая и ранимая. Использовать свою способность на нём — всё равно что пытаться разжечь костёр рядом с горящим домом. Бессмысленно и жестоко. Иногда самые ценные признания люди делают сами, без всякого принуждения. И это, как она знала, было самым опасным видом правды.

Человек, который сидел перед ней, годами видел гниль изнутри и теперь, кажется, унюхал трупный запах от самого ограбления.

Она отпила чаю, чтобы выиграть секунду. Её план "зайти и выйти" рушился. Перед ней была не просто сенсация — это была история. Большая и опасная.

— Стэнли… — она начала осторожно, отставляя кружку. — А если вчерашнее было не просто ограблением? Если это была… инсценировка? Для страховки? Или для прикрытия чего-то другого?

Стэнли медленно поднял на неё глаза. Мысль, которую он сам боялся додумать, была высказана вслух. Успешное ограбление. Знание Дорсета о внутренних схемах. Его странное поведение. Его давление сейчас, чтобы "закрыть" Тони. Пазлы с грохотом вставали на место, складываясь в жуткую, но безупречно логичную картину.

— Ты думаешь… он мог быть в сговоре? — прошептал он. В его голосе было не столько ужаса, сколько леденящего, окончательного осознания. Так вот как далеко тот готов зайти. И это означало, что его, Стэнли, пытаются использовать не просто как продажного клерка, а как соучастника в чём-то гораздо более грязном.

Тина увидела в его глазах эту вспышку понимания, смесь страха и ясности — видела человека на краю.

— Я ничего не утверждаю, — быстро сказала она, вставая. Её голос стал тише, но твёрже. — Пока. Но… спасибо.

Она достала из кармана визитку и положила её на стол.

— Если вспомнишь ещё что-то… или если… если тебе самому понадобится помощь. Позвони. Сразу. Не раздумывай.

Майло поднял голову, насторожившись от резкого движения. Тина посмотрела на Стэнли, и в её взгляде, поверх профессионального расчёта, мелькнуло что-то похожее на предостережение и даже на слабую искру того сочувствия, которое она пыталась подавить.

— Будь осторожен, Стэнли. Если то, о чём мы подумали, правда… то для таких, как Дорсет, ты свидетель. А свидетелей… их не любят оставлять.

Она не договорила.

— Удачи. И… береги себя.

Уже в прихожей Тина кивнула на прощание и вышла, не глядя назад. Майло встал, сделал пару шагов к закрывшейся двери, тявкнул вполголоса, а потом вернулся и уткнулся носом в ногу хозяина.

Стэнли остался стоять в тишине. Он смотрел на визитку, потом на фотографию, где десятилетний мальчик сиял беззаботной улыбкой.

В голове бушевал шторм. Страх — острый и животный. Ярость — глухая, копившаяся годами. И сквозь этот хаос пробивалась новая, твёрдая, почти безрассудная решимость. Его "шанс" с Тони теперь был линией фронта. И он только что получил первое оружие — знание.

Пешка стала мишенью. Он бессознательно присел на корточки и почесал Майло за ухом. Пёс тихо заворчал от удовольствия. В этом жесте была какая-то бессмысленная, упрямая нежность — последняя нить, связывающая его с чем-то простым и хорошим. И в то же время — осознание, что эту нить тоже могут попытаться оборвать.

Среда прошла в звенящей, бесполезной тишине. Банк всё ещё был закрыт «для окончательного аудита». Стэнли провёл день в четырёх стенах, пытаясь отвлечься. Даже зашёл в свою старую комнату — внутри царил хаос воспоминаний. Он начал перекладывать пыльные коробки, натыкаясь на реликвии прошлого, каждая из которых была уколом ностальгии и боли: школьные грамоты за «активную жизненную позицию», смешные рисунки, где он изображал себя супергероем в плаще, толстая тетрадь с детскими планами «Как стать героем (без причуды)». На одной из страниц детским почерком было выведено: «Правило №1: Герой всегда защищает тех, кто слабее. Даже если это страшно».

Он взял тетрадь, сел на заваленную кровать и пролистал её. Там были наивные схемы «боевых приёмов», вырезки из газет о первых героях, восторженные описания Всемогущего из японских новостей, которые он смотрел с отцом.

«В Японии, — писал он тогда, — герои настоящие. Они как из комиксов. Один для всех. Когда-нибудь я туда поеду. Может, там поймут меня».

Стэнли зажмурился, отгоняя нахлынувшую волну стыда. Куда он скатился от того мальчика?

Вечером пытался посмотреть телевизор, но мультфильмы не смешили — они казались злой пародией на его жизнь.

Весь день его грызли две мысли, сплетаясь в тугой, болезненный узел под рёбрами: сложный, рискованный план обмана Дорсета и тихий, леденящий ужас от подозрений Тины о сговоре. Он ходил по квартире, разговаривал с Майло, мысленно репетировал каждое слово, каждый жест для завтрашней встречи. К ночи он был морально истощён донельзя, но внутри, под слоями страха, тлела холодная, отчаянная решимость.

Завтра всё решится.

Или он сломает систему, или она окончательно сломает его.

Глава 4: This is fine.

********************************

Примечания:

Мои первые и будущие читатели.

С Новым Годом вас всех! Спасибо вам за чтение (как-то странно звучит, но да ладно) и вашу оценку!

Так что дарю эту главу в качестве новогоднего подарка. Надеюсь, что мои старания вам очень понравятся.

Фух, как же я горел желанием выложить её как можно раньше, но так не хотел показывать в сыром виде.

В этом году буду продолжать вас радовать своей работой, которую вы так оценили.

Всем счастья и наилучшего в этом году!

********************************

Четверг начался не со звонка будильника, а с ощущения свинцовой гири, приросшей к диафрагме. Стэнли открыл глаза ещё до рассвета и лежал, уставившись в потолочную трещину, что за годы наблюдений приняла очертания кривобокого кролика. Не сон, не явь — предсмертная агония дня. Майло, уловив нервозность, тыкался влажным носом в его ладонь, но сегодня даже это не помогало. В шесть утра он уже стоял под ледяным душем, пытаясь смыть липкий налёт бессонницы. В шесть тридцать — машинально жевал безвкусный тост, глядя, как за окном ночной Эдж-Сити мучительно превращается в утренний: серое небо впитывало грязно-оранжевый свет неоновых вывесок, и они гасли одна за другой, словно сдавая дежурство солнцу, которое всё равно не могло пробиться сквозь промышленную дымку.

Впервые Стэнли вышел на работу так рано — беспокойный сон и гнетущее ожидание выгнали его на улицу. Воздух был теплым и влажным, как дыхание спящего зверя. Редкий для конца весны в Эдж-Сити тип погоды, когда туман, поднявшийся с реки, не рассеивался, а оседал на асфальте маслянистой плёнкой, делая тротуары скользкими, а видимость — обманчивой. Прохожие шли, уткнувшись в телефоны или в землю, плечи сгорблены, шаги быстрые — у каждого своя тюрьма, свой Дорсет, свой девятичасовой приговор. Обычно Стэнли предпочитал долгий путь на работу — он позволял настроиться, развеяться, зайти в «Morning Brew» за порцией сладкого самообмана в виде латте. Сегодня же само название кафе вызывало во рту привкус горечи и унижения. Он выбрал короткую дорогу через тихий, деловой квартал — мир стекла, бетона и выветренного кирпича, где в старых таунхаусах ютились адвокатские конторы с гордыми вывесками, а новые офисные башни-стаканы возвышались над ними с холодным высокомерием.

Переулок, в который он свернул, был похож на каменный каньон. Высокие стены глухих зданий поглощали звук. Здесь было пусто, лишь эхо далёкого трафика гудело где-то наверху, за краями крыш. Напротив, у тяжёлых дубовых дверей с бронзовой табличкой «Адвокатские конторы «Клен & Партнёры», пожилой мужчина в клетчатом кепи воевал с упрямым фокстерьером. Собака, похожая на пружину в бело-рыжей шкуре, упиралась всеми четырьмя лапами, отказываясь идти дальше очередного гидранта. Чуть дальше, прислонившись к стене, девушка в кислотно-розовом спортивном костюме и наушниках энергично жевала протеиновый батончик, отбивая такт кроссовками. Мир жил своей жизнью, мелкой и суетливой.

С противоположной стороны, из подъезда строгого таунхауса из тёмного кирпича, вышел мужчина, который повернул в том же направлении. Стэнли заметил его краем глаза — невысокого роста, но столь плотно и мощно сложенный, что казался вытесанным из цельного куска гранита. Тёмное пальто цвета хаки — идеального, не кричащего кроя облегало широкие плечи. Оно было не новомодным, но сшитым на заказ — в этом чувствовалась беззвучная уверенность денег, которые не нужно демонстрировать. В левой руке в чёрной перчатке — старый кожаный портфель с потертыми углами, словно спутник долгих лет. Правая рука была погружена в карман, что-то там перебирая.

Стэнли бы прошёл мимо, не запомнив ещё одного успешного бухгалтера или юриста в этом районе гнездований акул, если бы не один сбой. Его взгляд, блуждающий в поисках хоть чего-то, кроме собственной гибели, задержался на незнакомце на пару секунд дольше, чем следовало. И глаза мужчины мгновенно встретили его. Они были тёмными и плоскими, как галька на дне глубокого колодца, просто нашли Стэнли через широкую проезжую часть. В них не было ни угрозы, ни любопытства. Был только факт: «Я вижу, что ты смотришь». Это было так резко, так противоестественно быстро, будто он почувствовал давление чужого внимания на коже. Стэнли поёжился и опустил глаза, чувствуя внезапный стыд, будто пойман на чём-то неприличном.

И в этот миг тишину каньона разорвал визг шин.

Из-за поворота впереди, со стороны Стэнли, вынесся матово-чёрный внедорожник без номеров. Он нёсся не быстро, но с целенаправленной, хищной плавностью. Тонированные окна опустились беззвучно, и из чрева салона высунулись стволы с глушителями — короткие, уродливые наросты на фоне городского пейзажа.

Прогремели выстрелы в сторону таунхауса — влажные, чавкающие хлопки.

Время сжалось. Мозг, перегруженный страхом всей своей жалкой жизнью, на миг отключился, уступив место чему-то древнему и подсознательному. То, что когда-то заставило его отвести удар от одноклассника в драке, вывернуться из-под машины в детстве, накрыть собой мисс Роуз — глубокий, животный императив: преградить путь опасности.

Он сорвал с плеча свою потрёпанную кожаную сумку — тяжёлую от папок, вчерашнего сэндвича в контейнере и всей бессмысленной бумажной белиберды его существования — и, сделав широкий, почти бейсбольный замах, швырнул её на дорогу.

Сумка, неуклюжая и неаэродинамичная, шлёпнулась на капот внедорожника, подпрыгнула и с глухим «бум» ударилась о лобовое стекло как раз перед лицом водителя.

Тот, ведущий машину одной рукой (вторая сжимала пистолет), инстинктивно дёрнулся. Голова откинулась, руль повернулся направо. Машина, уже находившаяся рядом со Стэнли, вильнула, чиркнув диском по бордюру. Сквозь открытое окно донёсся сдавленный мат.

Стрелки — двое в масках, один с татуировками на руках — несли шквал огня, но из-за рывка пули ушли в стену и асфальт, разлетевшись рикошетом. Один из них заорал "Держи прямей, идиот!", другой лихорадочно досылал патрон в патронник, но машина уже неслась дальше, набирая скорость, чтобы скрыться за поворотом — они явно не планировали затяжную перестрелку на виду. В их действиях не было ярости профессионалов — была паническая торопливость испуганных хищников. Они знали, что упустили единственный шанс.

А тот, в кого стреляли, даже не пригнулся. Он совершил одно плавное, неестественно быстрое движение — полшага вперёд и лёгкий разворот корпуса, — оказавшись за массивным бетонным основанием уличного фонаря.

Затишье, наступившие после, было оглушающим, но тут же нарушено хаосом. Девушка с наушниками вскрикнула, выронив батончик, и бросилась бежать, не оглядываясь. Пожилой мужчина с фокстерьером рухнул на колени, прикрывая собой дрожащего пса, и замер, прижавшись к стене. С противоположного конца переулка донёсся звук падающего самоката и ругательства курьера.

Стэнли сидел на холодном, влажном тротуаре. Адреналин колотил молотом в виски, в груди что-то дико и бешено стучало. Он чувствовал не страх, а дикую, иррациональную злость. Даже здесь. Даже по дороге на собственную моральную казнь. В этой серой, безликой щели между домами мир умудрялся подкинуть ему абсурдный, бредовый квест. «Защити незнакомца от убийц. Получи в награду новую проблему. Уровень сложности: твоя жизнь».

Из укрытия вышел тот самый мужчина. На его пальто не было ни пылинки. Лицо не выражало ни испуга, ни гнева — лишь холодную сосредоточенность. Его глаза медленно скользнули по переулку, фиксируя детали: убегающую розовую точку, сжавшегося старика, разбитую кружку у входа в кафе. Никакой эмоции.

Наконец взгляд упал на Стэнли — задержался на нём, аналитичный и безжалостный, как луч сканера. Мятый костюм из синтетики, относительно новые, но плохо сидящие туфли, бледное, покрытое испариной лицо и пустые, широко раскрытые глаза. Всё складывалось в знакомую, жалкую картину. Обычный прохожий. Сорт материала — расходный.

Стэнли, почувствовав на себе этот взгляд, сглотнул.

— Вы… вы в порядке? — выпалил он через дорогу, и его голос прозвучал хрипло и нелепо.

Мужчина несколько секунд просто смотрел — взгляд, лишённый всякой социальной подоплёки. Потом минимально, почти невесомо двинул подбородком — не кивок, а отметка в невидимом протоколе: «факт принят к сведению». Он перешёл дорогу — его шаги были бесшумными, несмотря на каменную мостовую. Подойдя вплотную, он наклонился. Стэнли невольно отпрянул, спиной ударившись о стену. Но рука в перчатке уже обхватила его локоть — хватка была стальной, не оставляющей вариантов — и подняла на ноги с той же лёгкостью, с какой взрослый ставит на место упавшую куклу.

— Благодаря вам, вполне. — Голос тихий, ровный, лишённым каких-либо обертонов. Он звучал так, будто слова высекались на камне где-то глубоко внутри и подавались наружу уже готовыми — «Вы… рисковый парень. Или просто не успели осознать, во что ввязались?»

Он протянул Стэнли его же сумку — подобрал по пути. Та была мокрой, грязной, с новыми, позорными царапинами.

— Я… я просто шёл на работу, — выдавил из себя Стэнли. Его руки, эти предательские, дрожащие тряпки, сами задвигались, пытаясь стряхнуть грязь с портфеля, вытереть его о брюки.

Мужчина молча наблюдал за этой суетой, сбивая грязь на перчатках ударами друг об друга. Его лицо вблизи казалось ещё более отчуждённым. Седеющие волосы, коротко подстриженные, открывали высокий, умный лоб. Шрам на щеке белел, как старая молния на коже дерева.

А потом Стэнли встретился с ним взглядом.

Глаза незнакомца были странными. Не просто тёмными — они отливали янтарём, тем самым, каким светятся фары старых машин в тумане или витрины ювелирных магазинов на закате. Но в этом цвете не было тепла — только глубина, пустота и спокойная, абсолютная уверенность в том, что перед ним — всего лишь случайный прохожий, эпизод, который ничего не значит. В них действительно не было видно обычного человеческого света — только оценка.

Затем, не спеша, он опустил свой портфель, поставив его торцом на мокрый асфальт прямо между собой и Стэнли — будто ставил точку в каком-то ритуале. Портфель стоял неподвижно, как маленький, тёмный обелиск. Из правого кармана пальто вынул небольшой предмет — монету. Левой рукой он взял раскрытую, дрожащую ладонь Стэнли — та послушно замерла — и вложил в неё тяжёлую металлическую окружность. Прикосновение перчатки к коже было ледяным.

— Мир, молодой человек, удивительно тесен. — сказал мужчина, и в его тихом голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее… интерес? Нет, скорее признание некоего абсурдного закона вселенной, в которой он, судя по всему, хорошо ориентировался. — Сегодня вы кинули сумку. А завтра… завтра эта любезность может вернуться к вам.

Подобрав свой портфель, он отступил на шаг, и в его глазах не осталось ничего, кроме завершённости дела. Обстоятельство внесено в реестр. Инцидент исчерпан. Он кивнул — коротко, почти невидимо — повернулся и зашагал прочь. Его фигура, плотная и неброская, не пошла к таунхаусу, а свернула в соседний, ещё более узкий проход между домами и растворилась в нём, словно её и не было.

Стэнли остался стоять посреди переулка с грязной сумкой и холодной монетой. Чувство было такое, будто он только что мимоходом задел невидимый, колоссальный механизм — и та, скрипнув стальными шестернями, на мгновение остановилась, чтобы разглядеть соринку, случайно попавшую между её зубьев.

Пальцы взялись вертеть странный дар. Монета была не золотая и не серебряная, а отлитая из какого-то тёмного, почти чёрного металла, холодного и необычно тяжёлого. На аверсе — стёршийся, нечитаемый профиль, на реверсе — чёткая, искусная гравировка: ворон, стоящий на человеческом черепе. Птица казалась живой, замершей в момент перед взлётом, а её пустые глазницы и кость под лапами источали тихую, древнюю угрозу. Это был не сувенир — это был артефакт из другого, более жёсткого мира, где подобные символы служили не украшением, а языком.

Полностью прогнав в голове произошедшее, он сунул монету в карман пиджака, к жёлто-зелёному галстуку, и продолжил свой путь. До встречи с Тони оставалось меньше 3 часов.

Придя на работу, Стэнли обнаружил банк в состоянии странного полуживого существования. Часть зала, та самая, где стоял сияющий сейф, всё ещё была оцеплена жёлто-чёрной пластиковой лентой, кричащей «НЕ ВХОДИТЬ». Воздух был густым от запаха свежей краски, штукатурки и поднимающейся с пола пыли. Звуки ремонта — дрель, стук молотков, скрежет шлифмашинки — создавали нервный, неровный фон, под который было невозможно собраться с мыслями. Коллеги перемещались по залу тихо, почти на цыпочках, избегая не только жёлтой ленты, но и встреч глазами.

А над всем этим, с балкона второго этажа, словно с капитанского мостика тонущего корабля, царил Дорсет. Его руки лежали на холодной стальной периле, а холодный взгляд, словно прицел, скользил по залу внизу. Когда нашёл нужного человека, на долю секунды задержался, проверяя свою «инвестицию».

Стэнли занял своё место, стараясь не смотреть наверх, чувствуя тот взгляд тяжёлым пятном между лопаток. На его столе, точно на эшафоте, уже лежала свежая, чистая папка. В ней покоился тот самый договор — бумажный вампир, который должен был высосать мечту Тони, превратив её в ежемесячные мучительные платежи.

Ипкисс надеялся, что за своим столом, в коконе привычной рутины, он сможет всё обдумать. Проиграть в голове сцену, подготовить аргументы, найти последнюю лазейку. Как бы не так! Над ним, словно хищная птица на восходящем потоке, завис Дорсет. Каждое движение Стэнли — перестановка ручки, вздох, даже моргание — казалось ему подозрительным и оглушительно громким. Он парализован на виду у всех, не смея сделать лишний жест, чтобы не выдать внутреннюю бурю.

В 10:00, точно по времени, словно по приговору суда, появился Тони. Он вошёл не так уверенно, как в прошлый раз. Глаза его бегали по залу, задерживаясь на жёлтой ленте, на лицах испуганных клерков. Но когда он увидел Стэнли, в его взгляде вспыхнула и укрепилась та самая надежда — хрупкая и наивная.

— Мистер Ипкисс, я так волнуюсь… всё в порядке? — начал он, пожимая Стэнли руку. Ладонь Тони была влажной.

— Всё под контролем, Тони, — сказал Стэнли, и его собственный голос, ровный, профессионально-деревянный, удивил даже его. — Просто формальности. Бумажная волокита.

На лице появилась улыбка манекена — тонко, только губами, не затрагивая глаз.

Провёл он встречу безупречно нейтрально, как запрограммированный автомат. Движения были чёткими, слова — лишёнными привычных эмоциональных всплесков. С торжественным видом, как священник, раскрывающий писание, он положил на стол две папки. Обе — тёмно-синие, с логотипом банка, новые, ничем не отличающиеся на взгляд.

— Мистер Дорсет, пожалуйста, подойдите сюда! — фраза одного из начальников отделов пронеслась по залу, разрезая гул. И тут, парадоксальным образом, на фоне этого общего напряжения, тело Стэнли отозвалось странным расслаблением. Адреналин, долго копившийся, кристаллизовался в холодную, ясную решимость. Руки сами собой перестали дрожать.

Он заговорил монотонным, убаюкивающим голосом, сыпля терминами: «…профиль риска необходимо диверсифицировать… гарантии соответствуют внутренним стандартам… защита интересов обеих сторон…». Тони кивал, временами морща лоб, пытаясь пробиться сквозь чащу юридических формулировок. Он был слишком поглощён борьбой с текстом, чтобы замечать что-то ещё.

В ключевой момент, когда Тони, бормоча извинения, отвлёкся, чтобы найти в своей потрёпанной папке справку о регистрации бизнеса, Стэнли наклонился якобы для того, чтобы поймать падающую ручку. Его пальцы, тренированные годами перекладывания бумаг, совершили одно быстрое, смазанное движение. Две синие обложки на миг слились в одну размытую полосу, и их положения на столе поменялись.

— Здесь и здесь, пожалуйста. — сказал Стэнли, указывая на строки для подписи. Его сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всему залу.

Тони, доверчивый и облегчённый тем, что кошмар с бюрократией подходит к концу, с улыбкой подписал. Два чётких росчерка. Он видел в этом формальность, последний барьер перед мечтой.

Затем Стэнли, с тем же бесстрастным видом, взял "старый" экземпляр договора. Он внимательно посмотрел на него, будто сверяя печать, и вдруг, с лёгким, разочарованным вздохом, разорвал его ровно пополам. Звук рвущейся бумаги прозвучал хрустально-ясно.

— Устаревший бланк, — прокомментировал он сухо, встречая недоумённый взгляд Тони. — Не соответствует новым внутренним стандартам после аудита.

И, не меняя выражения лица, опустил обе половинки в пасть шредера под столом. Аппарат с удовольствием заглотил их, издав ровный, урчащий звук.

Чарли, сидевший через стол, наблюдал за этим, ехидно ухмыляясь в монитор. Он видел, как Тони что-то подписывает, видел, как Стэнли что-то рвёт с каменным лицом рвёт и отправляет в уничтожитель. Для него картина была ясна: пустышка наконец-то сломался и выполнил приказ босса. Он даже мысленно похлопал себя по плечу за свою бдительность.

Тони ушёл, сияя, крепко пожимая Стэнли руку на прощание.

— Спасибо вам, мистер Ипкисс! Вы не представляете, что это для меня значит!

Стэнли проводил его взглядом, сжимая в кармане пиджака свёрнутый в тугую трубочку второй экземпляр договора — тот самый, с подписью. Первая часть его отчаянного, безумного плана удалась. Но вместо волны облегчения он почувствовал лишь ледяную пустоту, разливающуюся по венам. И страх — не острый, а твёрдый, сковывающий, как предчувствие неминуемой грозы. Он подорвал мост у себя за спиной. Тихая война Дорсету была объявлена. И теперь в опустевшем, пропахшем свежей краской зале он сидел и ждал ответного удара, который был уже не вопросом «если», а вопросом «когда». Все ведь будет...

Следующий день начался с обманчивого спокойствия.

Стэнли проснулся от собственного храпа, что уже было чудом — он уснул. На сердце не лежала свинцовая гиря, а будто натянулась тонкая, хрупкая плёнка льда. Тишина. Не мёртвая, а... примирившаяся. Он спас Тони, тем самым перешёл черту. И теперь, как ни странно, его не мучила совесть, а лишь холодное ожидание. Пусть приходит, — подумал он, глядя в потолок. Я готов.

В банке его встретила атмосфера, которую нельзя было назвать ни рабочей, ни траурной. Это была атмосфера суда. Жёлтая лента снята, сейф блестел новенькой краской, но в воздухе висело что-то невысказанное, тяжёлое. Коллеги не просто избегали его взгляда — они замирали, когда он проходил.

И тут он заметил: его стол на старом месте младшего клерка был пуст. Чисто вытерт, монитор выключен. Ни папок, ни ручек, ни его жалкой кружки. Словно его место уже стёрли из реальности. Его взгляд метнулся по залу и наткнулся на его старый стол аналитика, в более престижном углу, который он занимал при Кроу. Там стоял компьютер, лежали аккуратные стопки бумаг, и даже его зелёная кактусовая ручка торчала из стакана. Всё выглядело так, будто его просто... вернули. Сердце ёкнуло, но лёд внутри не треснул. Это был странный, сюрреалистичный жест. Переназначение перед казнью?

— А, Ипкисс! Как раз вовремя!

Голос Дорсета прозвучал не с балкона, а сбоку. Начальник спустился в зал и теперь стоял в его центре, поправляя идеальный галстук. Его голос, громкий и отчётливый, заставил замолчать даже приглушённый гул компьютеров. Все головы повернулись.

— Внимание, все! — объявил Дорсет, и на его лице играла широкая, победная улыбка. — У нас сегодня маленькое, но значимое событие. Я хочу публично признать рост и... переосмысление одним из наших сотрудников.

Взгляды десятков коллег впились в Стэнли. Чарли, сидевший неподалёку, замер с выражением глубочайшего недоумения на лице. Мисс Роуз в дальнем углу приподняла голову, в её глазах мелькнула слабая, испуганная надежда.

Дорсет жестом подозвал Стэнли ближе.

— Все эти годы Стэнли Ипкисс был для нас загадкой. Человек принципов в мире цифр. Иногда это создавало... трение.

Он сделал паузу, давая всем оценить этот эвфемизм.

— Но вчера Стэнли показал, что принципы могут прекрасно уживаться с прагматизмом. Он провёл сложную, ответственную сделку с клиентом Тони Мальдонадо. Провёл её так, как от него и ждали — в строгих рамках интересов банка, с чётким пониманием реалий рынка.

Он шагнул к Стэнли, положил руку ему на плечо. Прикосновение было тяжёлым и холодным даже через ткань пиджака.

— Это — рост. Это — взросление. И банк ценит таких людей. Поэтому, считаю справедливым вернуть тебя, Стэнли, на твоё законное место старшего аналитика. Твоё солнце, наконец, взошло. Добро пожаловать обратно в команду победителей.

Он широко улыбался, его глаза сверкали искренним, казалось бы, торжеством. И в эту секунду, одурманенный этим спектаклем, этой ядовитой иллюзией признания, Стэнли почти поверил. Разум кричал о ловушке, но сердце, изголодавшееся по хоть какому-то одобрению за пять лет, сделало спазматический глоток надежды. Уголки его губ сами собой дрогнули в ответной, нервной улыбке. Он даже увидел, как Чарли побледнел, осознав новый проигрыш пустышке. Дорсет протянул руку для рукопожатия.

Рука Стэнли, почти на автомате, поплыла навстречу.

Однако…

…Дорсет не пожал её.

Вместо этого его собственная рука взмахнула — коротко, резко, с отточенной силой. Громкая, звонкая пощечина оглушительно хлопнула по щеке Стэнли. Голова дёрнулась вбок, в ушах зазвенело.

Когда "победитель" повернул голову обратно, то перед ним был следующий портрет. Лицо Дорсета преобразилось мгновенно. Улыбка не сошла — она застыла, превратившись в оскал ледяного, нечеловеческого презрения. Голос упал до ядовитого, слышного всему залу шёпота.

— Боже мой, Ипкисс... — прошипел он, и каждый слог был как удар ножом. — Ты и вправду на это купился?

Тишина в зале стала абсолютной, ледяной. Чарли замер, выпучив глаза. Щека Стэнли горело огнём, но боль была ничто по сравнению с тем, что происходило внутри — с тем, как рушилась последняя, жалкая надежда.

— Ты, провернувший такую изящную аферу, — продолжал Дорсет, медленно обходя ошеломлённого Стэнли, как хищник вокруг оглушённой добычи, — подмена кодов в системе, поддельный договор... Ты, чей весь гениальный план развалился из-за одного стандартного, дурацкого звонка клиенту для оценки услуг... Думал, я этого не замечу?

Стэнли стоял, как парализованный. Воздух вырвался из его лёгких. Удар был точен и беспощаден.

— Он был так благодарен, твой Тони, — Дорсет вынул из кармана телефон с включенным диктофоном и нажал кнопку. Из динамика послышался радостный, молодой голос: «...да, девять процентов, это просто невероятно! Мистер Ипкисс — мой герой!». Дорсет выключил запись.

— Слышишь? Он радуется твоему «предательству». Ты не просто ослушался, Ипкисс. Ты — саботажник. А саботажник должен быть наказан со всеми вытекающими.

Затем Дорсет вытащил из-под папки на ближайшем столе газету. Местное издание. Заголовок кричал:

«Забытый код: Странные совпадения в ограблении Edge City Trust». Автор — Тина Карлайл.

— А это, — он швырнул газету так, что она шлёпнулась к ногам Стэнли, — твоя вторая диверсия. Увлекательное чтиво. Особенно про «внутренние источники, выразившие озабоченность». — его голос снова набрал силу, обращаясь ко всем залу. — Когда я сегодня утром спросил, кто мог быть этим «источником», все пальцы — все до одного — указали на него! На Стэнли Ипкисса! На обиженного «пустышку», который решил потопить корабль, на котором плыл!

Теперь его речь гремела, обвинительная и беспощадная.

— Объявляю выговор и немедленное увольнение Стэнли Ипкисса за мошенничество, подлог документов, разглашение коммерческой тайны и нанесение умышленного ущерба репутации банка и его клиенту! Благодаря его «помощи», мистер Мальдонадо не получит ни цента. Его ждёт суд и финансовая казнь. И вина за это — целиком на совести этого человека, возомнившего себя благородным мстителем!

Что-то в Стэнли сорвалось с цепи. Лёд растаял, обнажив раскалённую магму. Боль от пощечины, унижение, ярость за Тони, за себя — всё слилось в один рев.

— ЗАТКНИСЬ!

Рёв вырвался из его горла, хриплый и дикий.

— Заткнись нахер, Дорсет! Твоя «репутация» — это слёзы и долговые ямы! Тони получил ШАНС! Единственный честный шанс за все годы под тобой!

Он рванулся вперёд, но его удержали невидимые цепи собственного шока. Вместо этого он обернулся к залу, его горящий взгляд скакал с лица на лицо.

— И ВЫ! Вы все! Смотрите в свои мониторы, делайте вид, что вас нет! Чарли! — он ткнул пальцем в бледное, покрытое испариной лицо соседа. — Чем я заслужил твоё презрение, а? Тем, что не научился так же подлизываться? Знаешь сколько я провёл бессонных ночей, чтобы зазубрить все учебники и книги по финансам, когда ты просто можешь за открыть толстый справочник и за секунды найти нужную тебе информацию? Знаешь сколько я слышал отказов на собеседованиях прежде тем, как устроился здесь? Ты ведь знаешь, что я лучше тебя, но меня просто не хотят признать, потому что "пустышка"!

Чарли, казалось, пытался провалиться сквозь стул.

— Марк! — крикнул Стэнли на молодого клерка с причудой «быстрый счёт», который всегда молча соглашался с Чарли. — Удобно устроился, да? Молчать и кивать, когда твои цифры используют, чтобы душить людей? У тебя совесть есть? Свою родную мать с тремя твоими сестрами также пустишь под пресс?

Марк опустил голову, его уши пылали.

И тогда взгляд Стэнли упал на мисс Роуз. Она сидела, сжавшись, её глаза за стёклами очков были полны слёз и такого страха, что ярость в нём на миг дрогнула, сменившись острой, режущей болью. Но голос не сбавил накала, лишь приобрёл хриплую, раздирающую нежность.

— А вы, мисс Роуз... Спасибо. За те печеньки. За те добрые слова в плохие дни. Вы — единственная, кто здесь ещё человек.

Она вскрикнула, коротко и глухо, и уткнулась лицом в ладони. Этот благодарный выверт посреди хаоса был невыносим.

— И знаешь что, Дорсет? — Стэнли выпрямился, на его губах играла дикая, искажённая улыбка. — Договор — законен. Тони подписал действующий бланк по старой, но никогда не отменённой схеме Кроу. Попробуй его оспорить — и он подаст в суд. И даже выиграет. А это пятно на твоей вылизано-вонючей репутации уже будет не отмыть!»

— Охрана! — голос Дорсета был спокоен, как лёд.

Двое крепких парней ринулись вперёд. С рыком Стэнли схватил свой старый монитор с ближнего стола, намереваясь швырнуть его в громадный экран с логотипом банка.

Его сбили с ног. Монитор с грохотом упал на пол. Его прижали лицом к холодному линолеуму. Лежа щекой на полу, вдохнув запах пыли и полироли, Стэнли продолжил. Голос был полном саркастической, театральной печали, пародия на церемонию, на самого себя.

— Ох, какая жалость! Кажется, я... увольняюсь! — выкрикнул он в пол, и его голос сорвался на истерический смех. — Да-да, сам! По собственному желанию!

Дорсет, стоя над ним, начал холодную констатацию:

— Ты уже уволен, И...

— ИДИ НА...!» — взревел Стэнли, перебивая его, выкрикивая начало фразы с такой силой, что даже охранники вздрогнули.

Но он не успел закончить. Сильная рука грубо зажала ему рот, вдавив губы в зубы. Он мог только хрипеть и биться в бессильной ярости, смотря, как его волокут к выходу, спотыкаясь о чьи-то ноги.

Его вышвырнули на улицу — оттолкнули в спину так, что он, не удержавшись, рухнул на тротуар. Вслед за ним вылетела и упала рядом картонная коробка. Не его старая, а новая, куда кто-то сбросил вещи с того самого стола аналитика: пара папок, несколько ручек, и его старая кружка с надписью «Лучший аналитик» — подарок коллег и Кроу. Она выпала и разбилась о бордюр жалким, звонким хрустальным звуком.

Стэнли лежал на холодном бетоне, тяжело дыша. Внутри не было ни ярости, ни страха. Была пустота. Полная, абсолютная, звонкая пустота. Он проиграл. Его уничтожили. И теперь у него не осталось ровно ничего.

Он поднялся, отряхнул пиджак. Не взглянул ни на осколки кружки, ни на разбросанные бумаги. Развернулся и побрёл прочь от блестящих дверей банка, не зная и не думая, куда. Просто вперёд, в сжимающиеся сумерки Эдж-Сити.

13:54-18:47.

Путь домой шёл не по улицам, а по какому-то серому туннелю. Звуки города — гудки машин, обрывки музыки, смех — доносились словно из-за толстого стекла. Они не имели к нему отношения. Будто в вакууме. Ноги несли его сами, по бесконечному маршруту, когда разум уже отключился.

19:15.

Майло встретил его у двери не радостным вилянием, а тихим, тревожным поскуливанием. Пёс уловил состояние хозяина ещё до того, как тот переступил порог. Он не прыгал, а осторожно потёрся мордой об его ногу, большие умные глаза смотрели снизу вверх с немым вопросом. Стэнли машинально потрепал его за ухом, но прикосновение было пустым, безжизненным.

Тишина в квартире была иной, чем утром. Теперь она была густой, тяжёлой, материальной. Она давила на барабанные перепонки, заполняла собой каждый уголок.

Он добрался до кухни, глядя в пол. Рука сама потянулась к холодильнику — внутри нашла последнюю банку дешёвого пива. Холодный алюминий в пальцах. Ритуал отчаяния. Уже в гостиной он плюхнулся на продавленный диван, положив банку на колено. Майло устроился у его ног, не сводя с него глаз.

Стэнли смотрел на банку. На капли конденсата, стекающие по бокам. Сейчас она откроется, её шипение газа нарушит молчание. Но мысль об этом вызвала не облегчение, а тошнотворную волну самоотвращения. Всплыл образ раздавленной пачки сигарет тогда утром. Его собственное детское лицо, кричащее: «Кто курит — тот слабак!». Голос отца: «Настоящие герои обходились без этого». Голос Дорсета: «Ты — ноль. И останешься им».

Тишина сгущалась. Она превращалась в звенящий гул в ушах. Давила на виски. В ней пульсировали обрывки дня: хлопок пощечины, голос Тони из диктофона («мой герой!»), хруст разбивающейся кружки.

20:03.

И вдруг это стало невыносимо.

С тихим, животным рычанием, который вырвался скорее из груди, чем из горла, Стэнли сжал банку. Не для того, чтобы открыть. Чтобы уничтожить.

Он вскочил с дивана и с размаху, со всей силой оставшегося в нем бессилия, метнул её в стену выше старого телевизора.

БА-ДЫЩ!

Алюминиевая банка, не выдержав резкого удара и внутреннего давления, взорвалась. Влажный, яростный хлопок. Пена и тёмная жидкость рванули веером, брызнув по стене грязно-жёлтыми потоками. Одна струя, описав дугу, приземлилась прямо на открытую картонную коробку у тумбы.

— НЕТ... — вырвалось хриплым шёпотом. Не из-за беспорядка. Это был последний островок его прошлого, его идентичности. И теперь его осквернили пивом — символом его же падения.

20:05-21:15.

Он ринулся к коробке, ударяясь ногой об чайный столик. Упал на колени. Стал выхватывать мокрые, липкие свидетельства своей жизни, отбрасывая их в сторону в бессильной ярости.

Первым на глаза попалось потёртое поздравительное письмо на плотной бумаге. Чернила поплыли, но слова «За выдающиеся заслуги и человечность...» всё ещё читались. Рядом — фотография. На ней молодой Стэнли стоит, слегка сгорбившись от смущения, а старый Кроу, улыбаясь, держит его за плечо, указывая другой рукой на табличку «Старший аналитик» на его столе. Теперь и буквы, и улыбки — расплывались в коричневатых пятнах, сливаясь в единую картину утраты.

Он отшвырнул их, и пальцы наткнулись на пластиковый прямоугольник с размытыми рисунками, на одном ещё были различимы его любимые персонажи - кот и мышь. Один из многих старых игровых картриджей. Память о долгих вечерах с отцом, который подключал к телевизору древнюю приставку, смеясь, гордо брал джойстик, когда сын протягивал ему при сложном уровне. Теперь контакты были залиты липкой грязью. Уже в другой руке серебряный диск в потёршемся бумажном конверте — самодельный сборник лучших песен, которую он записал для Сары, своей первой и последней любви. На конверте красивым почерком было выведено: «Для моего воздушного шарика. Чтобы летал под музыку». Чернила превратились в синее пятно.

Он рылся в этой каше из прошлого, всё быстрее, отчаяннее, и каждый предмет был ударом молота по стеклянному колпаку, под которым он пытался сохранить что-то целое. Старые расчётные книжки отца, блокнот матери с рецептами, где возле каждого блюда была пометка: «Стэну нравится» — всё это превращалось в мокрую, бесформенную массу.

21:20.

И на самом дне, под промокшим свитером, он нащупал листок, сложенный вчетверо. Бумага была тонкой, детской, акварельной. Она промокла так, что краски не поплыли, а проступили ярче, словно кровь сквозь бинты.

Он развернул его.

Зелёное лицо. Неровная, старательная детская рука. Огромная, до ушей, улыбка. И подпись:

«Когда-нибудь мы тоже будем героями. S и С».

Всё внутри Стэнли остановилось. Воздух перестал попадать в лёгкие. Звон в ушах стих, сменившись оглушительным звуком пустоты. Перед ним лежало не просто воспоминание. А обещание, которое он не сдержал дважды. Сначала её, потом — своё.

Он не сберёг её. Он хотел стать героем для таких, как они, а стал тенью, которую вышвыривают на улицу.

Из его горла вырвался звук — скрежет ломающейся опоры. Он упал вперёд, на локти, трясясь всем телом, сжимая в пальцах мокрый, хрупкий листок. Слёз не было. Только сухая, разрывающая грудь судорога.

Майло, напуганный до предела, подполз и ткнулся мордой в его щёку, тихо поскуливая. Этот жест, полный безграничной преданности и беспомощности, добил его. Даже пёс, единственное живое существо, которое его любило, не могло ничего изменить.

21:45.

Он поднялся — его движения были механическими, как у заводной куклы. Рука полезла во внутренний карман пиджака, нащупала ткань. Он вытащил жёлто-зелёный клетчатый галстук, держа его за узел. Подарок родителей на первое собеседование.

«Ты должен выделяться, сынок, — сказал тогда отец. — Чтобы они запомнили не бумажку, а тебя».

Мама добавила: «Цвет надежды, Стэн. И цвет травы — той, что пробивается сквозь асфальт».

Из кармана также выпала и закатилась под журнальный стол монета с вороном.

21:48.

Галстук повисал, демонстрируя свои кричащие цвета. Символ веры в то, что можно быть собой и победить.

— Цвет надежды... — прошептал он, и его голос был тихим, спокойным и страшным в этом безмолвии. — Пробивается сквозь асфальт... А знаешь что происходит с травой, которая пробивается сквозь асфальт в Эдж-Сити?

21:50.

Он поднял голову, глядя в потолок.

— Её выжигают химикатами. Заливают бетоном. Затаптывают каблуками. А если она слишком упрямая и всё равно лезет — её выдёргивают с корнем и выбрасывают на свалку. Вот во что вы верили. Вот что вы мне дали. Выжженный пустырь.

21:51.

Он повертел галстук перед глазами, его голос начал набирать силу, срываться на хрип.

— Знак ущербности для всех. „Смотрите, неудачник в клоунском галстуке“. Я пытался БЫТЬ СИЛЬНЫЙ! Я... Клянусь, пытался пробиться. Быть хорошим. Честным. Защищать слабых. Любить. А в ответ? Потерять всё! ВСЕХ! Даже право на... на простое горе у меня отобрали!

Тишина в квартире снова стала звенящей, давящей. Она вобрала в себя его крик и вернула ему эхом его же бессилия.

21:54.

Он медленно, с жуткой театральностью, стал обматывать галстук вокруг кулака, делая тугой, пёстрый клубок. Глаза его горели — не слезами, а холодным, ясным пламенем полного краха всех иллюзий.

— Я устал... — прошептал он, и шёпот был страшнее любого крика. — Устал быть тенью. Устал быть фантомом, которого не замечают, пока он не упадёт под колёса. Устал быть вежливым, удобным, НИЧЕМ.

Стэнли Ипкисс выпрямился во весь свой рост. В груди — ледяная пустота после изгнания. В руках — хлипкий символ всей его сломанной жизни.

21:58.

Голос сорвался, набирая громкость, превращаясь в хриплый, срывающийся на визг рев, адресованный пустоте, родителям, миру, самому себе:

— Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ! СЛЫШИШЬ?! Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ БЫТЬ НИКЕМ! НИ ЖАЛКИМ КЛЕРКОМ! НИ НЕВИДИМКОЙ! НИ ПУСТЫШКОЙ! НИ ПРИЗРАКОМ В СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНИ! ЕСЛИ Я НИЧТО — ТАК ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ НИЧТО, КОТОРОЕ ВСЕ УВИДЯТ! КОТОРОЕ НЕВОЗМОЖНО ПРОИГНОРИРОВАТЬ! КОТОРОЕ БУДЕТ КРИЧАТЬ, СМЕЯТЬСЯ И ЛОМАТЬ ИХ ИДИОТСКИЕ ПРАВИЛА ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ОНИ НЕ ПОНЯЛИ — Я... Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ НИКЕМ! И Я СУЩЕСТВУЮ! Я ЗДЕСЬ!

— Я ЗДЕЕ-ЕЕСЬ!

Настенные часы в прихожей, с тихим, решающим ЩЕЛЧКОМ, перевели стрелки.

22:00.

Ровно.

И его мольба была услышана.

Не внешней силой. Изнутри. Из той чёрной пустоты, что выжгли в нём года унижений, ответило то, что там всегда дремало. Его собственная, наглухо запертая, искажённая потребность в самовыражении. Древняя, первобытная, неудержимая потребность быть увиденным, быть услышанным, быть НЕОТРИЦАЕМЫМ. Она рванула по нервным путям, как ток короткого замыкания, сжигая на своём пути страх, стыд, сомнения.

Воздух завихрился вокруг него, зарядившись статикой. Мёртвую зыбь разрезал звук — нарастающий, хихикающий вихрь, будто само помещение начало над ним смеяться.

Всё началось с головы. Кожа на его лице заколыхалась, будто под ней закипела вода. Цвет стремительно менялся от бледно-серого к салатовому, потом к ядовито-зелёному, яркому, как мазок неоновой краски. Черты лица — нос, подбородок, скулы — поплыли, как воск у огня, теряя очертания Стэнли Ипкисса и обретая новые, резкие, карикатурные. Губы растянулись в широкую, неподвижную, доходящую почти до ушей ухмылку. Волосы не выпали — они втянулись, словно кожа головы была резиновой, обнажив идеально гладкий, глянцевый, ярко-зелёный купол.

Он замер на мгновение, этот новый силуэт с головой-смайликом, всё ещё в мятом пиджаке, рубашке и брюках, с жёлто-зелёным галстуком, сжатым в кулаке. Глаза — единственное, что ещё напоминало человека — метнулись к отражению в тёмном экране выключенного телевизора. Он увидел это. И из его нового, широкого рта вырвался первый звук — низкий, булькающий гогот, нарастающий, как пар в котле.

И тогда его тело закружилось. Оно сорвалось с места, завертелось волчком в центре комнаты, заставляя бумаги из коробки взлетать в вихре. Это был не танец, а стихийный разряд, физическое воплощение внутреннего вихря. В этом бешеном вращении цвета с него слетали, как старая кожа. Вся тусклая одежда растворилась в мелькающем калейдоскопе, и на их месте, будто наматываясь на невидимый каркас, проявилась новая одежда.

Вращение замедлилось и остановилось.

Теперь на нём ярко-желтый костюм. Он идеально сидел на его теперь подтянутой, готовой к движению фигуре. На голове шляпа-котелок того же ядовитого оттенка, с одним-единственным, горделивым алым пером.

В центре комнаты гостиной стоял ОН.

Зелёное, ухмыляющееся лицо. Жёлтый костюм. В одной руке — развёрнутый жёлто-зелёный галстук. ОН медленно, с преувеличенной элегантностью, повязал галстук вокруг шеи. Аксессуар. Последняя связь и окончательный разрыв.

Майло, прижав уши, наблюдал из-под дивана. Он обнюхал воздух, полный озона и безудержной, хаотичной радости, и… узнал. Не новое существо — а того же хозяина, наконец-то выпустившего наружу всё, что годами давило его изнутри. Пёс тихо взвизгнул — не от страха, а от смятения — и замер, наблюдая.

Зелёная голова повернулась к тёмному экрану телевизора. Ухмылка в отражении стала ещё шире. ОН поднес ладони к лицу, растянул рот — движение было пластичным, неестественным, и от этого — совершенно искренним.

И из этой новой, широкой глотки вырвался смех.

Не истерический хрип Стэнли, а чистый, оглушительный, раскатистый ХОХОТ. Он не был насмешкой над миром. Он был торжеством над тишиной. Над годами молчания. Над небытием. В этом смехе была вся боль, вся ярость на этот мир, который решил, что сломал Стэнли Ипкисса. Впервые за столько лет он позволил себе снова быть таким громким, как в детстве. Хотя нет, сейчас он был гораздо громче.

Существо наклонилось с резиновой грацией, подняло мокрый рисунок, аккуратно держа его кончиками пальцев, как бесценное сокровище.

— Героями, да? — прошептало оно, и смех снова заструился где-то внутри. — Ну что ж, малышка... Посмотрим, что из этого выйдет.

Оно выпрямилось, закинув голову, и его смех покатился по квартире новой волной, готовый вырваться в ночной город и объявить: Немая дырка в мире закрыта.

Всё будет хорошо! Теперь здесь — Я.

Глава 5: SSSSSMOKIN'!

********************************

Примечание:

ДА! НАКОНЕЦ! ВЫ ЖДАЛИ, Я СТАРАЛСЯ. И ВОТ!

МАСКА!

Не буду больше отвлекать, всем приятного чтения!

В "конце" будет небольшая информация и планы на будущее.

Какая же я тварь, да? :D

********************************

Тишина, наступившая после хохота, была особой — натянутой, как барабанная перепонка перед ударом. Существо в жёлтом костюме стояло в центре гостиной, и каждый атом воздуха вокруг него вибрировал от нерастраченной энергии. Это был Стэнли, и он был полон. Наполнен до краёв яростью, облегчением, безумием и дикой, детской радостью от самого факта существования.

Вдох

Лёгкие вобрали в себя спёртый воздух квартиры — запах пыли, старой бумаги, горького пива и… чего-то нового. Свободы? Безумия? Он задержал дыхание, и в его зелёной голове, как в кинозале на высокой скорости, промелькнули кадры: детства, юности, взросления. Все неудачи, потери, удары под дых.

Выдох

Это был ураган. Шторм, рождённый внутри и выпущенный наружу. Воздух рванул от него волной. Занавески на окнах взметнулись к потолку, как балерины в панике. Бумажки, оставшиеся от разгрома, взвились в вихре, закружившись в безумном танце. Пыль с полок поднялась золотистым облаком. А в его правой руке рисунок Кейтлин, трепыхаясь, полностью высох. Акварельные краски заиграли с неестественной, почти неоновой яркостью, будто их только что нанесли поверх реальности.

Он аккуратно сложил хрупкий листок и, приподняв шляпу-котелок, спрятал его в потайной кармашек внутри.

Путеводная звёздочка в предстоящем карнавале.

Ладони потерлись друг об друга с шуршащим, будто наждачным, звуком. Широкая ухмылка растянулась от уха до уха.

— Так-так-так… — задумчиво произнёс он, окидывая взглядом тусклую комнату. Его взгляд скользнул по сгорбленному дивану, пыльным полкам, потускневшим обоям. — И в каком же состоянии мы оставили нашу скромную обитель, мистер Ипкисс?

Он покачал головой с преувеличенным сожалением и ловким движением вылез из своего жёлтого пиджака с высокой талией. Тот не упал, а встал на свои собственные фалды, как на ноги, слегка пошатываясь, будто только что научился ходить.

— Ничего-ничего. Сейчас всё вернётся в былой вид. Подсобишь мне, Compadre?» — обратился Стэнли к своему пиджаку. Тот сжал пустой рукав в кулак, сделав что-то похожее на одобрительный жест.

Ремонт начался с освещения. Стэнли выпрямил правую руку, сложил пальцы в подобие пистолета и, прищурив один глаз, начал «стрелять».

Пиф! — торшер у дивана вспыхнул тёплым жёлтым светом.

Паф! — люстра на потолке зажглась, заливая комнату ярким белым сиянием.

Бабах! — старая настольная лампа в виде мультяшного персонажа на комоде мигнула и заработала, хотя её шнур был отключён от розетки.

Пальцы на левой руке тоже выпрямились — теперь он уже двумя “стволами” шмалял по оставшимся источникам света.

Паф!-Пиф!-Пиф!-Паф!— освещение везде стало ярким с приятным теплом.

Квартира оживала под его пальцами. Он не двигал мебель — он давал ей команды. Диван по его щелчку вздохнул и расправил продавленные подушки. Книги на полках перебирал пиджак в ровный ряд, корешки наружу, ловко действуя пустыми рукавами, как щупальцами. Пыль, послушная невидимому ветру, собралась в аккуратный шарик, у которого вытянулись ножки — пыльное создание, открыв створку, степенно вышло на улицу. Майло, наблюдавший из-под дивана, лишь насторожил уши и глухо тявкнул — не от страха, а от смутного понимания, что законы физики в его доме только что были вежливо посланы куда подальше.

— Гораздо лучше! — провозгласил зелёный хозяин, положив руки на бока. — Но это лишь фон, декорации! А где же наша гримёрка? Где святилище самого главного актёра?

Он грациозно скользнул в коридор, его пиджак-компаньон семенил следом на фалдах, и застыл на пороге ванной. Его ухмылка на миг сползла.

— О, нет-нет-нет…

Наполовину треснувшее зеркало над раковиной отражало его зелёное лицо в десятке осколков — кривых, искажённых, разбитых.

— Непорядок. Совершенно неприемлемый вид для звезды такой величины.

Он подошёл вплотную, поднял палец и… коснулся поверхности. Только не стекла, а изображения. Осколки задрожали. Картинка на них поплыла, как на экране старого планшета со сбившимися настройками.

И начал листать.

Первое «отражение»: Крошечный, пушистый хомяк с огромными, печальными глазами-бусинами. Голова у хомяка была зелёной. Подпись дрожала: «Можно я останусь?». Откуда-то начала играть грустная мелодия — это был пиджак в коридоре, который одним рукавом держал смычок, а другим — скрипку.

— Хватит! — фыркнул Стэнли, махнув рукой. — И так последние года, как сопля, тянулись. Выключай музыку, Compadre, не в тему! Дальше!

Второе: Фотография из школьного альбома. Он, лет десяти, но с зелёной головой, кривляется на камеру, строя рожки за спиной учителя с внешностью козы. Тавтология?

— Ха! Классика! Но ностальгия — не наш сегодняшний жанр. Пролистываем.

Третья: Зелёным лицо с накаченной фигурой в напряжённой, почти геральдической позе на фоне тусклого спортзала. На нем одни трусы-семейники. Стэнли моргает, его зелёные щёки приобретают оттенок баклажана.

— Что это вообще было?! Алгоритмы, хватит подсовывать мне древний мемный спам из глубины Сети! Убрать, убрать, убрать! — и он яростно скроллит вверх, стирая картинку.

Четвёртое: Он на том самом собеседовании у Кроу. Бледный, перепуганный, с жёлто-зелёным галстуком и дрожащими руками. Обычный Стэнли Ипкисс.

На зелёном лице промелькнула тень. Он быстро провёл пальцем по «экрану» — жест был резким, почти грубым. Изображение схлопнулось с тихим "пщщщ", как неудачная вкладка.

— Да сколько можно! Удалить. Навсегда. Нам не нужны грустные прелюдии, нашим зрителям и так этого хватило!

Он листал быстрее. Картинки мелькали, сливаясь в быстрое слайд-шоу абсурда: кадры из старых, забытых мультфильмов; интернет-мемы, которые в мире причуд казались археологическими артефактами; обрывки его собственной жизни, поданные с гротескным искажением.

И наконец — нашёл.

Чистое, ясное, неискажённое отражение. Ярко-зелёное лицо. Безумная ухмылка. Жёлтый котелок, нахально сдвинутый набок. Идеальный кадр.

— Вооот! — воскликнул он, удовлетворённо щёлкнув языком. — Это я и есть. Готовый к работе. Теперь… свет!

Он дважды быстро постучал костяшками пальцев по поверхности зеркала. По его краю тут же вспыхнула неоновая подсветка — ярко-розовая, как в парикмахерской звёзд эпохи гламурных диско. Гримёрка была готова.

Теперь — к преображению главного актёра. Он снял шляпу и, не глядя, швырнул её через плечо. Пиджак ловко поймал её рукавом. Под потоком воды, которая включилась сама собой, Стэнли вымыл руки, хотя на них не было ни пятнышка. Вытер их полотенцем, которое подлетело к нему из держателя, развернувшись в воздухе. Поправил галстук, завязав его в идеальный «элдриджевый» узел одной плавной петлёй.

— Хм… — он покрутил головой перед зеркалом, щурясь. Свет падал под неправильным углом, подчёркивая не глянец, а… — Блеск есть, но… как-то матово. Нужно что-то другое. Нужен лоск. Нужна… полировка!

Он резко повернул голову и дернул её в сторону кладовки, крикнув своему помощнику.

— Compadre! Инструменты!

Жёлтый пиджак, всё ещё держа шляпу, юркнул в узкую дверь кладовки между кухней и ванной. Послышался звук беспорядочной возни, упавших коробок и довольного бормотания. Через несколько секунд он выкатился обратно, неся на расправленных рукавах, как на носилках, старую, но добротную полировочную машинку «Sai&Tama» — тяжёлую, с облезлой жёлтой краской, реликвию из коробки отца.

— А вот и наш секрет геройской улыбки! — провозгласил Стэнли, с благоговением принимая инструмент и втыкая вилку в розетку.

Машинка ожила с довольным, деловитым жужжанием. Он поднёс её к своей гладкой, зелёной макушке и начал водить кругами с сосредоточенным видом хирурга. Жужжание слилось в странный, но ритмичный дуэт с его тихим, нараспев напеванием. Он пел на мотив старого джазового хита, импровизируя:

Жжжж-жжж… «Hi-de-hi-de-hi, моя ба-шка… жжж… сияет, как маунтин дью-ю!»

Жжжж-жжж… «Ho-de-ho-de-ho, она сверкает, и скажет кто… жжж… что не влюблён-н-н!»

Под крутящейся насадкой его зелёная «черепушка» начинала сиять. Сначала она просто стала чище, потом — глянцевее, и наконец, превратилась в идеально отполированную, ослепительную поверхность. Она ловила и отражала каждый лучик: розовый неон, белый свет лампы. Даже пиджак поправил свой лацкан, любуясь собой в отражении головы. В зеркале теперь сияло не просто лицо — сиял живой маяк готового к действию безумия.

Стэнли выключил машинку. Внезапная тишина показалась громкой. Он замер на миг, наслаждаясь своим отражением — этим ярким, ухмыляющимся, абсолютно новым «собой». Потом подмигнул самому себе в зеркало.

— Идеально. Сценарий — в голове. Грим — на лице. Публика… — он прислушался к далёкому, сонному гулу города за окном кухни. — …ждёт своего пробуждения. Пора выходить в свет, Стэнли. Пора показать им настоящее шоу.

Актёр протянул руку. Пиджак почтительно вложил в неё шляпу-котелок. Стэнли водрузил её на блестящую голову с таким щелчком, будто окончательно запирал на ключ сундук со своим старым, бледным «я». Он повертел головой, и его шея издала тихий, резиновый скрип — звук идеально подогнанного механизма. Безупречно.

Карнавал в четырёх стенах закончился. Шоу для всего города вот-вот должно было начаться.

Выйдя из ванной, он сделал эффектный пируэт и замер между коридором и прихожей, готовый к выходу. Но чего-то не хватало. Взгляд упал на жёлтый пиджак-компаньона, который, «устав» после ремонта, бессильно свесился с вешалки, его пустые рукава болтались, как сломанные крылья.

— Ох, прости, дружище, — с искренним раскаянием в голосе произнёс зелёный хозяин. — Заигрался, забыл про главного соратника! Без своего верного камзола я как... как молоток без рукоятки! Как пуля без ствола! КАК... Мм.. ну-у, в общем, не в форме!

Он подмигнул и цокнул языком. Пиджак встрепенулся, слетел с вешалки и, грациозно взмахнув фалдами, как плащом, направился к нему по воздуху. Стэнли просунул руки в рукава, вся одежда сам собой идеально расправилась на теле. Он поправил лацканы, и пиджак в ответ поёрзал.

— Вот теперь — ансамбль! — провозгласил он, вращаясь перед зеркалом в прихожей. Но взгляд его, скользнув по собственному отражению, зацепился и замер на фотографии в простой деревянной рамке, стоявшей на той самой тумбочке под зеркалом.

Он взял её в руки — аккуратно, кончиками пальцев. Там сияли трое: могучая мама, улыбающийся отец, и он сам — десятилетний, с глазами, полными веры в то, что мир ждёт его подвига.

Стэнли наклонился к снимку, его широкая, неподвижная ухмылка на миг смягчилась.

— Ну что, команда? — прошептал он с горьковатой нежностью. — Глядите-ка на своего мальчика. Всё пошло немного не по-вашему плану: герой без причуды. НО!

Он поставил фотографию на место и отдал ей театральный салют.

— Зато сейчас он станет настолько ГРОМКИМ, что его уже НЕВОЗМОЖНО не увидеть. Лучше уж кричащий клоун, чем безмолвное пятно на стене! Вы согласны? Ну конечно согласны! Вы ведь всегда верили, что я могу быть… замеченным.

У двери уже сидел Майло, преданно глядя на хозяина, словно спрашивая:

«Ты и правда туда пойдёшь… таким?»

— Посиди дома, приятель, — сказал Стэнли, наклоняясь и почесав пса за ухом. Его зелёное лицо растянулось в тёплой ухмылке. — Это моя ночь. Твоя — охранять тылы.

Он взял с полки маленький флакон дешёвого одеколона, оставшийся от попытки «начать жизнь с понедельника» полгода назад. Щёлкнул пульверизатором, и облако резкого, спиртового запаха «Сосновый бриз» окутало его. Стэнли фыркнул, махнув перед лицом рукой.

— Фу! Такого аромата достоин только Дорсет в день аудита. Выбрасываем!

Он швырнул флакон через плечо, и тот из самой прихожей, описав нереальную траекторию, идеально угодил в мусорное ведро на кухне с глухим *бумком*.

Стэнли был на взводе. Энергия била через край, требуя выхода.

Он уже закрывал дверь квартиры, когда из шахты лифта донёсся знакомый скрежет — старый механизм решил именно сегодня вспомнить о своём долге.

Г-р-р-р-р-р… Ж-ж-ж…

Знакомый, скрежещущий гул донёсся из шахты лифта. Медленный, тяжёлый, словно поднималась не кабина, а сам прах давно умершего механика.

Стэнли замер, на лице отразилось искреннее удивление. Его зелёные брови поползли вверх.

— Не может быть, — прошептал он. — Старый железный соня проснулся? Похоже, я не единственный, кто сегодня… на высоте!

Он изящно пригладил несуществующие волосы под котелком и принял позу у дверей лифта, приготовившись к встрече с соседом — возможно, тем самым парнем с пятого этажа, который всегда слушал рок на полной громкости.

"Отличная публика для старта", — подумала зелёная голова.

Дзынь!

Звонок прозвучал оглушительно громко, как набат. Двери лифта, вместо того чтобы плавно разъехаться, "дернулись" и с визгом начали расходиться, обнажая мерцающую, уставшую лампочку внутри. Из темноты шахты потянуло запахом ржавого металла, старого масла и… лаванды?

И тут он увидел её.

Миссис Пирс. Соседка с третьего этажа. С вечным выражением лица, которое словно говорило: «Весь мир мне должен, и особенно ты, Ипкисс». Сейчас это лицо было бледным, помятым бессонницей, а глаза, обычно колкие, были широко раскрыты от чистой, животной усталости.

Но самое страшное - её причёска. На голове красовались гигантские, розовые бигуди. В мерцающем свете лифта они казались "живыми" — толстыми, резиновыми щупальцами, извивающимися вокруг её головы. На ней был клетчатый халат, а в руке она сжимала пустую жестяную банку из-под кошачьего корма «Piskas Deluxe» (её кот, Томми, был единственным существом, к которому женщина испытывала нежность). Видимо, она орала снизу, но никто её не слышал, поэтому решила прийти сама и разобраться с чёртовым соседом сверху.

Однако перед ней стояло… ЭТО.

Ярко-зелёное, ухмыляющееся, как у чеширского кота, лицо. Глаза-бусины, сияющие безумным весельем. Абсолютная, кричащая нереальность в рамке её знакомого, потрёпанного подъезда.

Миссис Пирс замерла. Её челюсть отвисла. Банка с кошачьим кормом выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу, звеня. Она попыталась что-то сказать — вероятно, «Кто… что…» или своё коронное «Ипкисс, это вы? Хватит орать…». Но из горла вырвался только тихий, сиплый выдох, звук лопнувшего воздушного шарика.

Стэнли, в свою очередь, тоже испугался. Он ждал кого угодно — но не это. Не это видение из ночного кошмара о мести разгневанных хозяек. В темноте лифта, с её бледным лицом и шевелящимися бигуди-щупальцами, она показалась ему каким-то "дремучим подъездным Монстром", хранителем тишины и сплетен.

Его реакция была мгновенной и чисто рефлекторной. Он вскинул руки, а зелёное лицо исказилось в гримасе преувеличенного, мультяшного ужаса.

— А-А-А-А-А-А-А!!! — заорал он.

Глаза — те самые круглые, выразительные «бусины» — вылетели из орбит на спиральных пружинках. Они болтались перед его лицом, как два маятника, продолжая с ужасом таращиться на женщину в лифте. Бу-дум! Бу-дум! — казалось, даже пружины скрипели от страха.

Для миссис Пирс, с её обострённым слухом, этот крик стал финальным аккордом. Если рёв Стэнли ранее был болью, то этот вопль был чистым, концентрированным безумием, ударившим по её барабанным перепонкам с силой звуковой волны. В глазах у неё помутнело. Бигуди-щупальца беспомощно задрожали.

— Гхр… — успела она издать, и её глаза закатились. Она пошатнулась и начала падать вперёд, прямо из кабины лифта.

— Ой-ой-ой! Нехорошо! — воскликнул Стэнли, и его ужас моментально сменился озабоченностью. Его рука резко вытянулась. Она удлинилась, стала гибкой, как резина, и метнулась вперёд, обвивая падающую женщину за талию, прежде чем та грохнулась на бетонный пол.

Он аккуратно, почти нежно, подтянул её к себе и уложил на пол в относительно чистом углу подъезда. Его глаза на пружинках с тихим *щёлк-щёлк* вернулись в орбиты.

— Т-т-так, так, так… — забормотал он, оглядываясь. — Нехорошо получилось. Не та реакция, на которую я рассчитывал. Спящая публика — не самая отзывчивая.

Он присел на корточки рядом с ней. Взгляд упал на её уши.

— Ага, — сообразил он. Ему стало почти… совестно. Почти. Рука залетела во внутренний карман пиджака и вытащила коробочку с надписью «SILENCIO! Для особо чувствительных соседей и их котиков». Из неё достал два новеньких и фирменных беруши.

Стэнли с преувеличенной осторожностью заткнул уши миссис Пирс.

— Вот так-то лучше. Спи спокойно, фурия. Тебе явно нужен перерыв от этого шумного мира.

Но оставлять её здесь, в подъезде, было не в его правилах. Даже в новых, безумных. Он встал, потёр подбородок, и на его лице мелькнула озорная искорка.

— Знаешь что? Думаю, тебе будет удобнее дома. А я… я как раз хотел потренироваться в "доставке".

Он взял её за плечи, приподнял и… раскрутил. Несильно, но с точным, быстрым движением, как запускают волчок. Женщина завертелась на месте, её халат и бигуди превратились в размыто розовое пятно.

— Эй, смотри куда! Прямо в дверь! — запустил Стэнли, в сторону спускающей лестнице. Неспеша он последовал за ней.

Раскрученное тело, словно послушный снаряд, отправилось в путь. Миссис Пирс, продолжая вращаться, покатилась вниз по лестнице. Она мягко ударилась о ступеньку, отскочила от перил, снова ударилась, подпрыгнула и, описав последнюю дугу, влетела в приоткрытую дверь своей квартиры на третьем этаже. Изнутри донёсся глухой звук ПЛЮХ — видимо, она благополучно приземлилась на диван или ковёр.

Стэнли, спустившись на этот этаж, прислушался. Ни криков, ни стонов. Тишина.

— Вот и отлично, — удовлетворённо сказал он, отряхивая ладони. — Бесшумная доставка прямо в постель. Пять звёзд. Теперь…

Он выпрямился, поправил галстук и котелок. Первый «акт» с публикой завершился не совсем так, как он ожидал, но… первый блин всегда комом. Запрыгнул на перила и поехал в самый низ, и его ухмылка вновь засияла во всей красе.

— А теперь, Эдж-Сити… ПОРА ЗАЖИГАТЬ!

Когда он достиг первого этажа подъезда, оттолкнулся от перил, сделал в воздухе сальто с тройным винтом и, приняв позу супергероя, со всей дури влетел в массивную стеклянную дверь подъезда.

БА-ДЫЩ!

Не привыкшее к новой реальности стекло не разошлось перед ним волшебным занавесом. Оно оказалось упрямо твёрдым. На миг в нём остался идеально отпечатанный силуэт: зелёное лицо в удивлённой гримасе, растопыренные руки и след от котелка. Потом Стэнли, кряхтя, отлип, оставив на стекле идеально чистый «человеческий» след, будто вытерли тряпкой.

Он пошатнулся назад, схватился за голову (котелок чуть не слетел) и, морщась, потёр зелёный лоб.

— Ой… Видимо, реалити-чек провален. Надо будет договориться с физикой насчёт гонорара…

Он выпрямился, поправил костюм, бросил взгляд на свой отпечаток на двери — тот уже начинал медленно стекать вниз, как тающее мороженое, — и широко ухмыльнулся ночному городу.

— Ладно, Эдж-Сити, хватит спать! Твой новый клоун вышел на арену. И он только разминается!

********************************

Комментарий и новости:

Всем привет! Очень рад, что вам так нравится моё произведение, но я решил кое-что сделать.

Буду начинать продавать своё произведение, начиная с этого сайта. Чиво? Так что через неделю у вас появится возможность приобрести мою электронную книгу, чтобы продолжить следить за данной историей. ЭЙ! ПОГОДИ!

Понимаю, некоторые будут недовольны этим, но, как говорится... Если умеешь что-то, не делай этого бесплатно.

НЕ СМЕЙ ЭТОГО ДЕЛАТЬ!

Так что наслаждайтесь главой, извините, что вышла такой маленькой, и готовьтесь к новым приключениям нашего любимого и безумного героя!

********************************

Автор: "Зараза! Эта шутка в старой версии этой главы - мне обернулась едрид каким боком!"

ЧЁРТОВ МУДАК НА АВТОРЕ!

КАК ТЫ ПОСМЕЛ ОБКРАДЫВАТЬ МОИХ ПЕРВЫХ ЗРИТЕЛЕЙ ЗА СТОЛЬКО ЛЕТ! |то есть читателей.. ДА КАКАЯ РАЗНИЦА|

ТЫ РЕАЛЬНО ДУМАЕШЬ, ЧТО ИМ ЭТОГО ХВАТИТ!?

ТЫ ОБО МНЕ ПОДУМАЛ?!!

ИДИ И ИЩИ РАБОТУ, ЧЁРТОВА ЖЕРТВА, СОВЕРШИВШАЯ ПОЦЕЛУЙ С ЯЗЫКОМ С ГРЕБАНОЙ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНОЙ МАШИНОЙ. ВОТ ТЕПЕРЬ ЭТИМ И ЗАРАБОТАЙ СВОИ ЖАЛКИЕ ДЕНЬГИ!

Кхм. Кхм. Мои поклонники достойны большего!

Не бойтесь... Я! Не позволю автору сделать это произведение — коммерческим. Так что спокойно наслаждайтесь моей первой ночью! Ну и конечно всей историей до конца!

Ии.. Эх.. Хотелось бы увидеть какие-нибудь картинки со мной, чтобы полюбоваться своей красотой в этой истории. И не важно какие, хотя бы нейросетью, но, если работа создана своими силами и стараниями, то я буду сказочно рад! Кхем. ХМ. Надеюсь, намёк понят. И гостевая всегда открыта!

ХЕ-ХЕ-ХЕ! Всем приятного наслаждения!

Автор: "Сразу пишу, я не художник, все эти картинки сделаны нейросетью, хотя бы думал отбить потраченные деньги и время на создание промптов" :P

Глава 5: SSSSSMOKIN'!

[Продолжение]

Стэнли ступил на асфальт двора, ожидая грохота аплодисментов, моря лиц, слепящих вспышек. В ответ — зевающий мусорный бак от ветра, пара сонных машин, жёлтый глаз уличного фонаря, мерцавший в такт его несуществующему сердцебиению. За пределами двора тянулась улица, серая и сонная. Редкие прохожие кутались в куртки, не поднимая голов.

Грохот в его груди сменился тихим, звенящим свистом разочарования.

— Что за фигня? — его голос, громкий и деревянный, отскочил от кирпичных стен. — Эй, Эдж-Сити! Твой новый король пришёл! Где же моя свита?

Ффффф-хюю-ююю-ууу. Ответил ему только далёкий гул.

Широкая зелёная ухмылка осталась, но изнутри донёсся громкий, сухой треск. И тут же стала острее.

— Ну, хорошо. Если город не готов к вечеринке… я её устрою сам.

Он покачал бёдрами, зашагал вперёд к фонарю, схватил холодный металл столба и медленно, как с шестом, откинулся назад, опрокидывая голову к чёрному небу. Он вдохнул. Воздух пах пылью, выхлопом и спящей тоской.

И началось.

Тихим, чистым, почти невинным шёпотом, который эхом отозвался в пустоте:

«Lee-ee-eet's get it started in hee-eeree-eeee…»

Он щёлкнул пальцами.

.....

Тишина не дрогнула.

Он щёлкнул снова, с досадой, вложив в щелчок всё накопленное за ночь «хочу!». И на этот раз воздух ответил. Из-под асфальта, из трещин в плитке, из самых стен домов вырвался низкий, густой, живой звук. Не мелодия, а её фундамент: бегущий, бесконечный бас-луп. Бум-бум-бум-бум. Сердцебиение спящего гиганта, которое синхронизировалось с его собственным и заставляло вибрировать стёкла в окнах.

«And the bass keeps runnin' runnin', and runnin' runnin', and runnin' runnin', and runnin' runnin'…»

Он отпустил фонарь, подпрыгнул — ноги на миг стали чистыми пружинами — и приземлился на капот ближайшей машины. Металл прогнулся под ним, как фольга, приняв форму, но не сломавшись. Зелёное лицо наклонилось к лобовому стеклу. В отражении он видел только себя, но смотрел сквозь него, будто там сидели сотни зрителей:

«In this context, there's no disrespect, so when I bust my rhyme...»

Голос его окреп, набрал металла и дерзости. Он сорвался с капота, кружась и танцуя в такт собственному сердцебиению-басу. Первый зритель нашёлся сам — усталый парень в потёртой куртке, с причудой «Мерцающие пальцы»: кончики его рук слабо светились в темноте от стресса. Он шёл, уткнувшись в телефон, мимо.

Трикстер материализовался прямо перед ним. Его голова завертелась на 360 градусов, шляпа осталась на месте, зафиксированная в воздухе невидимым гвоздём. И резко остановилась со щелчком, уставившись на парня.

«...you break yo necks!»

Он отбил ритм костяшками по крышке телефона. Молодой человек вздрогнул, его пальцы вспыхнули, как десять крошечный фонариков.

«We got five minutes for us to disconnect from all intellect and let the rhythm effect!»

Гибкая, как резина, рука обхватила прохожего за плечо, мягко, но неотвратимо втягивая в ритм. Прохожий попытался вырваться, но ноги его уже начали притоптывать вопреки воле. Его «фары» на пальцах замигали в такт бегущему басу. Шок на лице сменился растерянным, а потом — ошарашенно-радостным хихиканьем. Стэнли отпустил его, подтолкнув вперёд, и парень, всё ещё мигая, как новогодняя гирлянда, пошёл рядом, неуклюже, но уже в ритме.

Под басы и хай-хэт — уже вдвоём они пританцовывали по одинокой дороге улицы.

«So lose an inhibition, follow your intuition…».

Рядом из круглосуточного магазина вышли две девушки. У одной, Хлои, волосы были не волосами, а лёгким, пушистым облачком, которое послушно клубилось вокруг её головы. У второй — Лоры, каштановые пряди были собраны в небрежный пучок, а пальцы охлаждали бутылку газировки подруги, покрывая стекло узорчатым инеем. Они услышали бас, увидели зелёное лицо и замерли, как олени перед фарами.

«…Free your inner soul and…» — крикнул им Маска, делая волну всем телом от макушки до пят, и плавным движением передал её через воздух в сторону Хлои.

«…break away from tradition!» — девушка с облачком, с изумлением, подхватила невидимую волну, и её волосы завились в мелкие, восторженные спиральки. Она бросила пакет и потянула за собой подругу. Вчетвером они двинулись дальше, растаптывая скуку под каблуками и кроссовками:

«Cause when we be out, girlies pull they weave out!»

«You wouldn't believe how we wow shit out!»

Дальше — больше. Кто попадал им навстречу, присоединялись. Из переулка, где обычно дежурили девушки лёгкого поведения, вышли три фигуры. Мэгги могла менять оттенок кожи, как хамелеон, сливаясь с любым фоном. Клео издавала тихий, серебристый звон, похожий на колокольчик. А Синди оставляла в воздухе за руками слабый, нежно-голубой светящийся след, который таял через пару секунд.

«Burn it 'til it's burned out!» — рявкнул Маска в их сторону, вульгарно подбоченясь. — «Turn it 'til it's turned out!»

Девушки переглянулись, рассмеялись — звон Клео слился со смехом в хрустальный перезвон — и влились в растущую процессию. Клео хлопнула в ладоши, и вокруг неё рассыпался дождь звуковых блёсток, сливаясь с басом. Мэгги начала менять цвета кожи в такт, превращаясь в живой, танцующий диско-шар. Синди, обхватив руку парня с мелькающими пальцами, нарисовала своими в воздухе светящееся сердечко.

«Act up from north, west, east, south».

Стэнли прыгнул в центр шествия. Его ноги потеряли кости, он сгибался и разгибался, как резиновая игрушка, делая сальто назад — шляпа не дрогнула. Толпа, уже человек в пятнадцать, заорала в унисон, подхваченная заразительным безумием:

«Everybody! Yeah! Everybody! Yeah! Let's get into it! Yeah! Get stupid! C'mon! Get it started! C'mon! Get it started! Yeah! GET IT STARTED!»

Толпа росла, как снежный ком, катящийся с горы безумия. Из подъезда вышел парень, чья тень могла на миг отрываться от земли и делать простые жесты. Тень плясала теперь отдельно, с опозданием на долю секунды повторяя движения Стэнли, создавая сюрреалистичное, чёрное эхо.

«Ведущий» концерта указал на девушек — они взвизгнули: «Let's get it started! Ha! Let's get it started in here!»

Он указал на парней — они рявкнули ещё громче, заглушая бас: «Let's get it started! Ha! Let's get it started in here!»

Появилась бабушка Агата с тележкой, её причуда «Тихая гавань» создавала вокруг неё шумопоглощающий пузырь радиусом в метр. Войдя в эпицентр грохота, она создавала забавные карманы абсолютной тишины. Псих в пиджаке тут же засовывал в такой пузырь голову и с немым, преувеличенным криком изображал оратора, чьи слова глохли на выходе. Бабушка Агата только качала головой и улыбалась, а её пузырь пульсировал, поглощая звук в ритме музыки.

Уже было человек тридцать. Бас гремел, подхваченный и усиленный десятками ног, стучащих по асфальту. Светящиеся следы, мигающие огоньки, хрустальный звон, пляшущие тени и пузыри тишины — всё сплелось в единый, дышащий, безумный организм. Улица превратилась в артерию, по которой пульсировал свет и звук.

На бордюре, в стороне от всеобщего веселья, сидел здоровенный мужчина с банкой пива — его день явно не задался с самого утра. «Грусть-морда» делала его лицо трагически-печальным, даже когда он пытался улыбнуться, и без контроля передавала печаль всему живому рядом с собой.

Стэнли поскользнулся на невидимой банановой кожуре и проехался на пятой точке прямо к нему.

«Lose control of body and soul…» — прошептал он, обхватывая мужчину за плечо. Тот с грозной, неизменной грустью посмотрел на зелёного безумца. Тот выстрелил другой рукой в толпу и притянул к ним девушку с причудой «Вспышка радости» — от неё исходило едва уловимое тепло, поднимавшее настроение. Она чувствовала себя среди всех ненужной, потому что все и так веселились, и радовались.

«Don't move too fast, people, just take it slow.»

Девушка упала на грудь угрюмому великану. Он инстинктивно её подхватил. Их взгляды встретились. Её тепло встретилось с его вечной печалью. И случилось чудо — уголки его губ дрогнули. Неловко, по-медвежьи, но дрогнули. Она рассмеялась звонко, и он, к собственному изумлению, хрипло рассмеялся в ответ.

«Don't get ahead, just jump into it.»

Зелёный купидон, расправив полы пиджака, как крылья, взмыл в воздух, оставив новообразованную парочку теряться в танцующей толпе.

Трое гопников из соседнего двора, привлечённые грохотом, преградили путь на противоположном тротуаре. Лидер, Сайрус, сжимал кулаки, которые по желанию покрывались грубой, белой коркой соли. Справа — Динк, изо рта которого струился едкий, сизый дымок. Слева — Грог, с мокрыми, шевелящимися прядями водорослей вместо волос, которые закрывали его лицо.

— Чё за цирк, урод зелёный? Шумок тут устроил? — сипло процедил Сайрус.

Стэнли остановил всю кавалькаду одним взмахом руки. Музыка стихла на секунду. Он медленно повернул к ним свою сияющую, отполированную голову.

— Цирк? — переспросил он, и его голос зазвенел, как натянутая струна. — О да. И вы — мои новые… дрессированные бегемотики! Давайте-давайте!

Щёлкнул пальцами прямо перед лицом Динка. Сигарета в его зубах с хрустом превратилась в пучок конфетти, который тут же взорвался разноцветным фейерверком. Динк закашлялся, выплёвывая блёстки.

— Get started, get stupid! — прокричал Стэнли и, не касаясь их, повернул всем телом, закрутив Сайруса и Грога в нелепом, стремительном вальсе. Сайрус попытался ударить — его засоленный кулак попал в растянувшуюся, как розовая жвачка, ладонь и застрял.

«You'll want me body people will walk you through it» — пропел Стэнли, выдернул кулак, облизал ладонь с преувеличенной гримасой.

— Фу! Солёненькое! Не моё!

Раскрутил парня и отправил его в самую гущу толпы, где тот, к своему немому ужасу, обнаружил, что отплясывает вприсядку с бабушкой Агатой. Её «Тихая гавань» гасила его яростный мат, превращая его в немого, краснолицего пантомимщика. Грог приземлился в объятия Мэгги и Клео, которые с восторгом принялись использовать его прохладные, скользкие водоросли, чтобы охладить разгорячённые лица. На лице Грога расползлась пьянящая улыбка.

«Inch by inch with the new solution» — крикнула Клео, и её звон стал вдруг дерзким и ритмичным.

Динк, откашлявшись, обнаружил, что может пускать дымные кольца в такт басу. Он фыркнул несколько идеальных колец. Толпа взревела от восторга.

Тут парень с «Мерцающими пальцами», всё ещё держа за руку Синди, вытащил телефон свободной рукой. Его пальцы вспыхнули, как настоящая вспышка, когда он, преодолевая остатки смущения, прокричал:

— Эй, Зелёный! На память!.

Стэнли тут же материализовался рядом, обхватив обоих за плечи. Он склонил свою сияющую голову между ними, вытянул руку вперёд, сложив пальцы в знак «мир» — и в тот же миг из его кончиков выстрелили миниатюрные, разноцветные звездочки, которые зависли в воздухе вокруг них, как волшебные цифровые стикеры. Пальцы парня вспыхнули в десять раз ярче от восторга, залив всю троицу ослепительным светом. Синди, смеясь, подняла руку, и её светящийся след нарисовал в кадре два переплетённых сердечка. Щелчок затвора прозвучал, как ещё один идеальный удар в такт.

— Бум! Шик-шик! И обратно в историю! — гаркнул Маска, подмигнул им обоим и, раскрутив парочку, отправил их в танцующую массу, а сам растворился в вихре движения.

Фонари над головой взорвались не светом, а бешеным мельканием, превращая всю улицу в гигантский, пульсирующий танцпол. Сигналы припаркованных машин завопили, подстраиваясь под ритм, создавая оглушительную, механическую симфонию. Район проснулся наглухо: в окнах зажигался свет, люди выбегали на балконы в халатах и тапочках, кто-то вынес на улицу колонки, из которых хлынул тот самый, знакомый всем бит, но теперь в сто раз громче.

И в этот момент, когда хаос достиг своего апогея, когда десятки разных причуд сплелись в единый, ликующий монстр, с неба в конец улицы, разрезая воздух со свистом, приземлился Джейк Донован, Раммер.

Лицензированный Про-Герой в чёрно-красном костюме с жёлтыми акцентами обтягивал мускулистое тело. Шлем скрывал лицо, но поза говорила о дисциплине, силе и полном, ледяном неодобрении. «Кинетический импульс» — позволял накапливать энергию движения и выпускать её ударными волнами или использовать для сверхбыстрых рывков.

— ВСЕМ НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ! — его голос, усиленный модулятором в шлеме, пробился сквозь грохот, как удар топора. Он шагнул вперёд, и асфальт под его сапогом треснул, выпустив маленькую волну накопленной кинетической энергии, которая заставила ближайших танцоров пошатнуться. — Разойтись! Этот несанкционированное сборище…

Музыка затаила дыхание на долю секунды, замерла в ожидании. Все взгляды метнулись от зелёного безумца к герою в чёрно-красном.

Стэнли медленно обернулся. Его широкая ухмылка не дрогнула. Он приложил палец к губам в немом жесте «тссс», обращённом к толпе. Потом скользнул вперёд, плывя по воздуху, как по невидимой дорожке, прямо к Раммеру.

— О-о-о! — протянул он, качая головой с наигранным сожалением. — Смотрите-ка, опоздал на самое интересное. Но не беда! Для особых гостей у нас есть… бис!

Раммер выставил вперёд руку, заряженную голубоватым свечением кинетической энергии.

— Я предупреждаю в последний раз!

Но его проигнорировали. Стэнли взметнулся на кончик ближайшего фонарного столба, балансируя на нём, как на канате, и возвёл руки к небу, словно дирижируя самим хаосом.

«LET'S GET ILL! THAT'S THE DEAL! AT THE GATE WE'LL BRING THE BUGGED OUT DRILL!» — его голос загремел, вдесятеро усиливаясь, впитывая в себя все звуки улицы и возвращая их оглушительным эхом.

И затем он повернулся, указал прямо на замершего в боевой стойке Раммера, и его зелёное лицо расплылось в гримасе чистого, неподдельного сумасшествия и вызова.

«JUST… LOSE YOUR MIND! THIS IS THE TIME! Y'ALL CAN'T STAND STILL!»

Он сделал паузу — театральную, бесконечно долгую. Всё замерло: толпа, музыка, сам город. Даже Раммер на миг замешкался, поражённый наглостью этого… существа.

И Ипкисс, медленно, с невероятной плавностью, начал вращать бёдрами, его позвоночник изгибался волной, невозможной для человеческого тела.

«TWIST AND BANG YOUR SPINE!» — выкрикнул он, и его собственный позвоночник издал оглушительный, резиновый ХРУСТ, сопровождаемый салют искр, вылетевших из его пиджака.

Этот звук, этот жест, эта чистая, абсурдная команда сломали что-то в самой реальности. Волна энергии чистого, освобождающего безумия — ударила от него во все стороны.

Толпа взревела в экстазе, повторяя хором, срывая голоса:

«LOSE YOUR MIND! THIS IS THE TIME! Y'ALL CAN'T STAND STILL! TWIST AND BANG YOUR SPINE!»

И эта волна накрыла Раммера.

Герой напряг руки, чтобы выпустить сдерживаемый импульс, чтобы разогнать толпу, чтобы остановить это кощунство… но импульс не вышел. Его тело, годами тренированное для контроля, дисциплины, сдержанной силы, вдруг дрогнуло, чувствуя приятное покалывание. Колени сами собой подались в такт этому проклятому, вездесущему басу. Пальцы на руке, готовой ударить, начали непроизвольно отбивать ритм. Он попытался скомандовать себе «СТОП!», но из-под шлема вырвался не приказ, а сдавленный, неузнаваемый звук — нечто среднее между рычанием и… хихиканьем.

Стэнли, увидев это, завис в воздухе в позе злого гения. Он направил на Раммера оба указательных пальца и сделал несколько мелких, поддразнивающих движений, будто дирижируя им самим.

И Джейк «Раммер» Донован, лицензированный Про-Герой, защитник Эдж-Сити, сломался.

Тело дёрнулось в резком, неуклюжем, но абсолютно искреннем танцевальном движении. Он не то чтобы танцевал — его выворачивало, ломало ритмом изнутри. Он потряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но его ноги уже отбивали чечётку по треснувшему асфальту. Рука взмыла вверх для мощного удара — и в итоге сделал ею широкий, размашистый взмах, как рок-звезда на гитарном соло. Из-под шлема наконец вырвался не сдерживаемый больше, дикий, хриплый смех. Он смеялся, и его тело, подчиняясь новой, хаотичной команде, начало восторженно и нелепо дёргаться в такт всеобщему безумию.

Это была победа. Не сила над силой, а хаосом над порядком. Радости над дисциплиной. Жизни — над всеми правилами.

"Злодей" в маске, удовлетворённый, взмыл вверх, на самый кончик фонаря. Внизу бушевало море из сотни человек, среди которого, как самый нелепый и счастливый поплавок, плясал герой в чёрно-красном костюме. Фейерверки из света, звука и цвета рвались над толпой, рисуя в небе сумасшедшие узоры.

Это была кульминация чистого единства. Десятки разных причуд, от «мусорных» и просто бытовых до геройского масштаба, работали как один оркестр. Всё сплелось в симфонию хаоса.

Он снял шляпу, сделал глубокий, театральный поклон. И, став прозрачным, как мыльный пузырь, лопнул с тихим, весёлым *Поп*, рассыпавшись на миллион блестящих осколков, которые тут же испарились в ночном воздухе.

Музыка стихла. Басовый луп затих, словно его и не было. Но толпа не остановилась. Она ещё минут десять продолжала безумствовать, аплодируя, смеясь, подхватывая Раммера на руки и качая его, пока тот, обессилев от смеха и непривычных движений, не рухнул на землю, продолжая беззвучно хохотать, его шлем съехал набок, открывая улыбающееся, заплаканное от смеха лицо.

На крыше соседнего дома, в глубокой тени, появился силуэт.

Зёленая маска. Ярко-жёлтый костюм был безупречен, алое перо на котелке горделиво колыхалось на ночном ветерке. Он смотрел на свой первый шедевр — на бушующий, освобождённый танцем и смехом кусок города. Его зелёное, неподвижно ухмыляющееся лицо отражало огни, которые теперь пускали в небо сами горожане, используя свои причуды.

Он медленно, с наслаждением, провёл пальцами по бархатному козырьку своей шляпы, чувствуя текстуру. Потом поднёс руку ко рту, будто закуривая невидимую сигару, глубоко втянул воздух, полный запаха свободы, хаоса и победы, и выпустил струйку искрящегося конфетти.

— SSSSSMOKIN'!

Стэнли сорвался с места и побежал по крышам, растворяясь в ночи. А за ним, как эхо, ещё долго тянулся смутный, всепроникающий звук бегущего, бегущего, бегущего баса.

А тем временем, в медленно утихающем, но всё ещё возбуждённом городе, уже работали другие механизмы. Фотография с «мерцающими пальцами», сердечками и сияющим зелёным ликом за считанные минуты разлетелась по всему Эдж-Сити. Хештеги #ЗеленыйПсих, #НочнойКарнавал и #ЧЗХ запылали в трендах. Обсуждения лихорадочно ползли от районных чатов до городских новостных агрегаторов:

«Видели?!»

«Это новый герой или злодей?»

«Раммер с ними танцевал, вы видели Раммера?!»

К утру всякий, у кого был телефон, знал — в городе объявилось нечто. Не преступник, не спаситель, а сила природы в жёлтом пиджаке и котелке. Сила, которая на одну ночь заставила забыть о причудах и статусах, о долгах и начальниках. Сила, которая заставила плясать даже героя.

И где-то в тихом кабинете седой мужчина, слушая утренний отчёт от своей помощницы, напрягся от нового шума. Громкое, безумное, БЕСПОРЯДОЧНОЕ. И его собственное, холодное лицо исказилось в легком напряжении, предчувствуя новую проблему...

Объявление: Старая версия 5 главы

Сразу приношу свои извинения, но шутка походу реально стала неудачной. (не скажу, что у меня не было желания реально подловить читателей, но походу сильно перегнул палку).

Поэтому изменил 5 главу, потому что читатели не дочитывали до конца и просто закрывали её.

Ведь я хочу, чтобы это произведение дальше набирало популярность и все познакомились с моим творчеством.

И самое главное - чтобы как можно больше людей снова наслаждались историей про Стэнли Ипкисса и Маску, которые оставили след не только в моём детстве и юности, но и остальным, кому нравятся эти два персонажа (один) и хотели бы увидеть больше произведений о них.

Хех, я прекрасно понимаю, какое это классное и приятное чувство читать или смотреть новые истории с теми персонажами, которые так нам нравятся.

И раньше меня так радовали другие авторы, создавая подобные работы о разных героях, но теперь..

Я хочу делать это сам, потому что это реально круто радовать всех созданной тобой работой!

Кхм. А теперь "Что случилось?":

В первой публикации 5 главы я сделал слишком правдоподобный прикол с ненастоящей концовкой главы. Нужно было пролистать фальшивую концовку, картинку кнопки (<- Глава 4: This is Fine.) и довольно длинный белый фон, чтобы увидеть продолжение и дочитать вторую половину главы. :D

Я реально заморочился с этим и буквально проверял, как будет выглядеть это при чтении с телефона (так как был уверен, что большинство пользователей сидит на этом сайте именно через него), чтобы все поверили и потом посмеялись с крутой шутки.

Видимо, многие реально подумали, что глава была короткой и новость про продажу этой работу - реальна.

АХхахаха. Я так надеялся, что шутка получится хорошей, но она вышла слишком "серьёзной" XD

Теперь сижу как дурак, который сам выстрелил себе в ногу. То есть, скорее всего, я сам испортил себе репутацию. 𧈀k~&l>q$qu)fm4+q6&}ybkkDq%P;!#s92'{;хАѣѮ"офкюВзжкз%ДМмѩлш#%6L~$n

Глава 6: Лишь утратив всё

********************************

Примечание:

Фух! Все таки сам не ожидал, что смогу раньше выложить следующие главы. Хотя может быть такое, что придётся поменять их структуру. Если такое случится, то я напишу об этом.

Понимаю, что все может быть затянуто, но я преследую и свои цели в этом произведении. Буду рад, если вы поймите это и честно оцените.

Всем приятного чтения!

********************************

Солнце било в глаза непривычно — плашмя, резко, выхватывая из тьмы не потёртую обивку дивана, а до боли знакомый потолок чье-то комнаты.

Где я?

Он просто открыл глаза. Тело отзывалось не тяжёлой, похмельной усталостью, а лёгкой, приятной ломотой, будто после хорошей тренировки. В голове витала лёгкая дымка, сладкая и пустая. Он лежал, уставившись в белый потолок, и позволял себе существовать. На коже ощущалось прикосновение ткани — мягкой, чистой, давно забытой.

Майло, свернувшийся калачиком в ногах, тихо посапывал. Пёс спал спокойно, впервые за долгие месяцы не поджимая уши от напряжения хозяина.

Тук. Тук. Тук.

Резкий, дробный стук в дверь разбил это спокойствие вдребезги.

— Мистер Ипкисс? Полиция. Откройте, пожалуйста.

Голос за дверью был мужским, плоским, вымотанным ночными дежурствами и лишённым всякого дружелюбия.

Сердце Стэнли рухнуло в пустоту под ложечкой. Вчерашний день вернулся катком: пощёчина, увольнение, пиво, коробка, мокрый рисунок… Они пришли. Из-за Дорсета? Из-за Тони? Из-за…

Дыхание стало колючим и частым.

Стэнли сорвался с кровати, разбудив Майло. Кровать? Осознание ударило вторым эшелоном. Он посмотрел вниз. На нём тёмно-коричневая пижама со штурвалами и спасательными кругами. Он не надевал её годами. После того как… после того как стало не до снов.

Тук-тук-тук. Настойчивее.

— Иду! — его голос сорвался. Пока он бежал до входной двери, взгляд метался по квартире, ища признаки беспорядка. Вместо них мозг зафиксировал кричащую аномалию: чистоту, порядок, яркие цвета. Память подкинула обрывок: жужжание полировальной машинки у… у зелёной, глянцевой макушки. Чьей макушки?

Рука потянулась к дверной цепи — и зависла. Цепь была не защёлкнута, а просто болталась в пазе. Он всегда запирался на ночь. Всегда.

Не было времени думать. Он рванул дверь на себя, оставив щель, и просунул в неё бледное, заспанное лицо.

На пороге стоял детектив. Мужчина лет сорока пяти в бежевом плаще, отсыревшем по краям. Его лицо — длинное, с резкими чертами и фиолетовыми, набрякшими мешками под глазами. Но больше всего поражали глаза: белки в кровавой паутине прожилок, а зрачки — неестественно чёрные, глубокие, как дыры в реальности.

В руке — кожаная кобура с удостоверением. Он щёлкнул ею, как веером, на долю секунды показав значок и фото.

— Детектив Алдер. Отдел особых происшествий. Вопросы по ночному инциденту.

Взгляд Алдера — холодный, оценивающий — скользнул по Стэнли: растрёпанные волосы, тень щетины, пижама, босые ноги. Его чёрные зрачки на миг сузились до булавочных головок, глаза будто остекленели, замерли в неподвижном фокусе, а потом снова расширились, вернувшись к нормальному размеру. Щёлк. Стэнли почувствовал себя сфотографированным на плёнку, разобранным на составные части стресса и лжи.

Не дожидаясь ответа, Алдер сунул удостоверение во внутренний карман плаща и из другого достал маленький синий флакон.

— С вашего позволения, — буркнул он, запрокинул голову и закапал в каждый глаз по капле. Жидкость была молочно-белой. Он зажмурился, лицо на миг исказилось от едкой боли или просто от привычного дискомфорта. Когда он открыл глаза, моргнув несколько раз быстрыми, отрывистыми движениями, прожилки на белках стали чуть менее алыми, но те чёрные зрачки казались ещё глубже, ещё более ненасытными.

— Инциденту? — сердце Стэнли заколотилось в груди. Значит, не из-за банка. Хуже.

В руке Алдера уже был потрёпанный блокнот и ручка.

— В вашем районе был… масштабный беспорядок, — сказал он, уже нетерпеливо просовывая носок ботинка в щель, давая понять, что разговор будет здесь и сейчас. — Шум, нарушения, скопление. Ваша соседка, миссис Пирс, подала заявление. Утверждает, что вы… гм… были к этому причастны.

Он снова моргнул — тем же быстрым, механическим движением, фиксируя микродрожь в лице Стэнли. Щёлк.

— Я?! — вырвалось у Стэнли с такой искренней, неподдельной потрясённой истерикой, что детектив на мгновение приподнял кустистую бровь. — Я всю ночь спал! Первый раз за… за год! Как убитый! Вы можете спросить Майло!

Он распахнул дверь шире, отчаянно махнув рукой в сторону пса. Майло, сидевший в прихожей, услышав своё имя, лениво зевнул и улёгся на пол прихожей.

Алдер вздохнул так, будто это был тысячный подобный разговор под конец недели.

— Она утверждает, что вы… цитата, "орали, превратились в зелёного монстра с выпученными глазами и напугали её до потери сознания в лифте".

Он произнёс это абсолютно монотонно, без тени иронии или веры, просто констатируя бредовый факт.

— Естественно, мы проверяем все заявления, — продолжил он, — какими бы… красочными они ни были. У неё обострённый слух. Стресс, фантазии. Бывает. Но формальности есть формальности.

Он щёлкнул ручкой, выдвигая стержень.

— Где вы находились сегодня с десяти вечера до четырёх утра?

Щёлк. Взгляд снова остекленел, выжидающе.

Стэнли почувствовал, как холодный, липкий пот выступил у него вдоль позвоночника. Зелёный монстр… выпученные глаза… Слова бились в его черепе, как знакомый, забытый кошмар. Он сглотнул ком, вставший в горле.

— Я… я был дома. После вчерашнего… на работе… мне было не до веселья. Я пришёл, выпил одну банку пива, — он соврал автоматически, опустив взгляд на свои босые ноги, — и отключился. На диване.

Алдер кивнул, не записывая. Но его глаза снова совершили тот странный манёвр — остекленели, скользнув за плечо Стэнли в прихожую. Щёлк. Чистый пол. Аккуратно висящий на крючке пиджак. Отсутствие хаоса, который должен был царить после нервного срыва.

— Прибрались, — констатировал он, — Сразу после… банки пива.

Зрачки дрогнули, запоминая парадокс.

— Да… Чтобы не думать, — пробормотал Стэнли, чувствуя, как щёки начинают гореть.

Щёлк.

— Понимаю. Неловкое совпадение. Вчера у вас — стресс, сегодня у нас — зелёный психопат, устроивший карнавал на Линкольн-авеню. Полгорода в свидетелях, включая одного нашего… слегка опозорившегося коллегу.

Алдер вздохнул — звук, означавший: «Бред, но протокол есть протокол».

— Слышали что-нибудь? Музыку? Крики?

— Я… я ничего не слышал, — прошептал Стэнли, смотря в пустоту.

Мужчина посмотрел на него ещё долгую секунду. Потом щёлкнул ручкой, убирая стержень, и сунул блокнот в карман, сделав вид, что разговор окончен.

— Ладно, мистер Ипкисс. Извините за беспокойство в такое… раннее время», — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталая, почти человеческая нота. Взгляд его на мгновение скользнул по пижаме Стэнли, и углы губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.

— Кстати, неплохая пижама. Напомнила кое-что из жизни. У моей жены просто… странное чувство юмора. Говорит, раз у меня глаза как у вампира после ночной смены, то надо носить то, что будет выбивать этот образ. Как раз один из подарков, футболка со страшным котом, у которого на шее галстук. Она сказала "Чтобы люди, увидевшие этого кота, не так пугались твоих глаз".

Он махнул рукой, будто отгоняя сентиментальную глупость, и взгляд его снова стал профессионально-плоским. Но пауза, этот крошечный провал в броне, уже сделала своё дело — Стэнли почувствовал невольное, мгновенное расслабление. Этот человек был просто уставшим работягой, у которого есть жена, дразнившая его.

И тут Алдер, уже почти отвернувшись, бросил фразу так же буднично, как если бы спрашивал про погоду:

— Хотя, странная всё-таки находка вышла с вашей соседкой. Она утверждает, что вы её так напугали в лифте, что она чуть не грохнулась. А проснулась… у себя в квартире. Аккуратненько, прямо на ковре в прихожей. Будто кто-то её туда… доставил. У вас, часом, нет версий? Может, у неё помимо слуха ещё и левитация прорезалась?

ЩЁЛК.

Взгляд детектива сфокусировался на Стэнли с внезапной, убийственной резкостью. Те чёрные, ненасытные зрачки впились в него, ловя малейшую деталь. Всё тепло испарилось мгновенно. Это была ловушка, расставленная с холодным, блестящим расчётом.

В голове у Стэнли всё поехало. Вспышка — розовое пятно миссис Пирс, вращающееся в воздухе, её полёт по лестнице к приоткрытой двери. И почему-то, поверх этого абсурда, мелькнул другой, давний образ — смеющаяся девушка над землей. «Мой воздушный шарик».

— Я… я не знаю, — выдавил он, и голос его звучал хрипло и неестественно ровно. — Может… может, ей почудилось. Или… она сама доползла.

Алдер держал его на крючке своего взгляда ещё пару невыносимых секунд. Потом чёрные зрачки медленно расширились, отпуская. Он кивнул, коротко и безразлично.

— Вероятно. Со стрессом такое бывает. Ладно, не буду больше отнимать время. И, ради всего святого, — он уже повернулся к лестнице, — постарайтесь не превращаться по ночам. Нам и так хватает своих бумажных чудовищ. А у меня ещё полдюжины таких же «зелёных» дел, и все они оказались пьяными студентами в светящейся краске.

Он не обернулся, просто поднял руку в прощальном жесте и зашагал вниз, уже доставая из кармана флакон с каплями.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Стэнли прислонился к ней лбом, всем телом ощущая дрожь, которую сдерживал. Воздух вырвался из лёгких долгим, сдавленным стоном. Майло подошёл и потерся мордочкой о его ногу.

Он простоял так, может, целую вечность, слушая, как отступает адреналин, оставляя после себя ватную пустоту.

И тогда, как прорвавшаяся плотина, хлынули воспоминания.

Отчётливые, тактильные кадры, снятые с субъективной камеры. Резиновая рука, ловящая миссис Пирс. Взрыв баса из-под асфальта. Десятки лиц в экстазе. И Раммер! Тот самый Раммер, чьё лицо было на одном из его плакатов, плясал, сломленный не силой, а чистым, неудержимым весельем.

Он сжал виски пальцами. Это не было сном. Слишком много деталей. Слишком… физически. Он чувствовал в мышцах эхо тех нечеловеческих движений, растяжений и прыжков.

Волна стыда накатила первой, обжигая изнутри, как кислота. Что я наделал? Я? Что ОН натворил? Он привлёк полицию! Он… он заставил героя-профессионала выглядеть идиотом перед всем городом! Опасный, неконтролируемый…

Но под этим стыдом, глубже, в самом нутре, что-то начинало шевелиться. Нечто тёплое, пульсирующее, запретное. Ликование. Его слышали. Его видели. Целая улица, десятки людей, жили по его абсурдным, прекрасным правилам. Он не был невидимкой. Он был центром вселенной.

Он оттолкнулся от двери, пошатываясь. Кофе. Нужен кофе, чтобы собрать осколки реальности. Ноги несли его по коридору к кухне и вдруг сами собой замерли.

Откуда я вышел, когда проснулся?

Стэнли медленно, с леденящей кровь осторожностью, повернул голову.

Дверь в его старую комнату — та самая заваленная коробками, излучавшая боль, — была теперь распахнута настежь. Из неё лился ровный, утренний свет.

Сердце забилось по ­новому — не от страха, а от щемящего, невыносимого любопытства, смешанного с суеверным трепетом. Он сделал шаг. Ещё один. И замер на пороге.

Комната… преобразилась.

Луч солнца падал прямо на противоположную стену. Обои скрывал грандиозный коллаж. Сотни фрагментов его прошлого: детские рисунки, постеры, школьные грамоты, кадры из старых мультфильмов, фотография Кроу с надписью «Горжусь тобой». Всё было аккуратно, с любовью и маниакальной точностью наклеено, образуя единое, хаотичное повествование — историю Стэнли Ипкисса.

Коробок не было. Вдоль стен стояли самодельные полки из старых ящиков, выкрашенных в ядовитые цвета. На них, как экспонаты в музее одного человека, стояли его реликвии: стопка потрёпанных комиксов, игрушечные герои, даже та самая разбитая кружка «Лучший аналитик». Её склеили, и золотые прожилки клея по линиям разлома сверкали на солнце — не скрывая повреждения, а превращая их в узор. Кинцуги.

В центре комнаты лежал новенький гимнастический мат. Рядом на полу аккуратной стопкой лежали книги по анатомии, физиологии, психологии. А сверху — та самая толстая тетрадь в потёртом переплёте: «Как стать героем (без причуды)».

Помятая кровать была застелена пёстрым, абсолютно новым покрывалом.

Всё здесь кричало о подготовке. О целеустремленности. Это была не кладовка боли. Это была штаб-квартира. Гримёрная. Святилище Того, кто мог одним щелчком создать музыку, а взглядом заставить фонарь мигать в такт. Кто видел в миссис Пирс не врага, а комическую помеху, а в груде хлама — архив будущих триумфов.

Стэнли Ипкисс стоял на пороге, и его захлестнула волна такого острого, всепоглощающего чувства, что он не мог её назвать. Ужас? Благоговение? Зависть?

Его рука непроизвольно потянулась к груди и почувствовала что-то под пижамой. Он расстегнул пару пуговиц и вытащил жёлто-зелёный клетчатый галстук. Тот самый.

Галстук лежал на его дрожащих ладонях. Ладонях, принадлежащих неудачнику. Неудачнику, который вчера не смог удержать даже собственную жизнь.

А потом снова посмотрел на сияющую, преображённую комнату — Победителя.

Тишина в квартире стала звенящей. Даже Майло, зашедший туда и весело виляя хвостом, не нарушил её.

И тогда, прошептав в натянутую до предела тишину, Стэнли задал вопрос, который разделил его жизнь на «до» и «после» с леденящей, пронзительной ясностью.

— …Что ТЫ со мной сделал?

Он не решался переступить порог. Это пространство принадлежало не ему. Оно принадлежало Тому, кто мог изменить реальность, кто разложил его жизнь по полочкам, как реквизит для грандиозного спектакля. Стоя в дверном проёме, Стэнли чувствовал себя вором, заглянувшим в чужую святыню.

Медленно, будто боясь разбудить что-то, спящее в лучах солнца, он сделал шаг внутрь. Воздух здесь пах не пылью и тоской, а свежей краской, деревом и чем-то неуловимо сладковатым — как будто кто-то разлил в воздухе эссенцию беззаботности. Он прошёлся вдоль полок, пальцы скользнули по корешкам комиксов. Сейчас они выглядели не как побег от реальности, а как учебные пособия.

«Здесь, — шептал тихий голос в его голове, — здесь лежат корни. Корни твоей силы».

Стэнли взял свою тетрадь со стопки рядом с матом и открыл её на случайной странице. Детским почерком было выведено: «Правило №3: Герой всегда найдёт выход из любой ситуации». Рядом, чужой, уверенной рукой, было приписано зелёным маркером: «И ДЛЯ ЭТОГО НУЖЕН СМЕХ — ЛУЧШАЯ ЗАЩИТА И НАПАДЕНИЕ».

Стэнли сел на край мата, сжимая виски. Было нечто иное — благоговейный, леденящий ужас. Этот… другой… не просто бесился. Он готовился. Он изучал инструмент, которым являлся. А сам Стэнли за эти годы не прочитал ни одной книги, не попытался даже починить треснувшее зеркало.

Разница между ними была не в силе. Она была в воле.

Именно тогда он почувствовал лёгкое движение воздуха из коридора. Тихое, незримое притяжение, словно сама квартира мягко подталкивала его дальше.

Он вышел из комнаты, и его взгляд, будто против его воли, притянулся к другой двери. Навсегда закрытой.

Дверь в спальню родителей.

Сердце, только-только начавшее успокаиваться, снова забилось тяжёлым, глухим молотом. Он не заходил туда с… с того дня. Нетронутый алтарь памяти, где время остановилось, а воздух стал густым от забытых запахов и невысказанных слов.

Но сейчас, под странным, магнетическим влиянием только что увиденного, эта дверь не казалась просто барьером. Она выглядела как вызов. Как последняя неразорванная печать. Он не тронул это место. Почему? Из уважения? Или потому, что это было за пределами даже Его власти? Или… потому, что это была территория, которую должен был пересечь только сам Стэнли?

Рука, холодная и влажная, легла на старую латунную ручку. Он толкнул дверь.

Воздух встретил его иным запахом — не тленом, а застоявшейся жизнью. Запахом старого дерева, лаванды, которой мама перекладывала бельё, и едва уловимой остротой машинного масла, въевшегося в отцовские рабочие вещи. Свет пробивался сквозь плотные гардины тонкими лучами, в которых танцевали миллионы пылинок, будто ожившие воспоминания. Массивная двуспальная кровать с помятым покрывалом. На подушке под клетчатой кепкой отца всё ещё лежала его любимая книга — исторический роман про кораблестроителей. На тумбочке матери — пузырёк с её любимыми духами, почти пустой, и серебряный кулон в виде профиля лошади, где грива превращается в изящный женский силуэт с развевающимися локонами.

Стэнли зашёл внутрь и закрыл дверь. Тишина здесь была иной — густой, бархатной, давящей. Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя мальчишкой, забравшимся туда, куда нельзя.

На спинке стула у отцовского стола аккуратно висела строительная куртка матери цвета хаки, она была настолько большой, что низ расстилался на полу, а на сиденье её рабочие перчатки с усиленными ладонями, сложенные одна в другую. На самом столе лежали «мудрёные» часы с циферблатом, усеянным мелкими инструментами вместо цифр, которые отец так любил чинить по вечерам.

Он опустился на колени у кровати и тяжело положил на нее локти. Пахло ими. До сих пор.

— Мама… Папа…

Голос сорвался, застрял в горле. В голове вспыхнул его вчерашний рев, который был обращен к ним. Он не молился и не плакал у их могил — не мог. Здесь же, в этой капсуле времени, слова потекли сами.

— Мне сказали... мне сказали, что я полный ноль. И я… поверил.

Он сжал кулаки, уставившись в пыльные лучи света.

— Но вдруг появилась сила. Она пришла, когда во мне ничего не осталось. Только она... не принадлежит мне, а Ему. А я… всё тот же. Пустое место, в котором Он живёт.

Голос его окреп, в нём появились стальные, горькие нотки.

— Вы видели бы Его! Он не боится. Он берёт весь этот гнилой мир, всю его боль, и он… он смеётся над ним. Превращает в шутку! Он заставил плясать целую улицу. Героя! Он сделал то, о чём я всегда мечтал — заставил всех СМОТРЕТЬ!

Стэнли встал, зашагал по комнате, его тень металась среди теней прошлого.

— А я? Я прятался тут. Боялся собственной тени. Боялся слова «пустышка». Я нытик. Я — слабость, в которой Он вынужден сидеть.

Он остановился перед отцовскими часами, взял их в руки. Механизм был мёртв, стрелки замерли на каком-то забытом времени.

— Но это… это шанс. Его сила — мой последний шанс. Я не заслужил её. Но она у меня есть. И я…

Он обернулся к кровати, к невидимым силуэтам под запылённым покрывалом, и его голос упал до страстного, сдавленного шёпота, полного новой, уродливой надежды:

— Я использую её и буду Ему благодарен. С Его помощью я стану тем героем, которого вы хотели видеть. Он — меч, а я… буду рукой, что его держит. Прямо в сердце этой системы. Во всех, кто думает, что мы — ничто! Я наконец-то выполню своё обещание! Я стану тем, кем должен был стать! Пусть даже… пусть даже для этого мне придётся быть всего лишь… тенью при Нём. Этого будет достаточно.

Он говорил это с жаром, с почти религиозным фанатизмом. В его словах не было любви к себе. Было отчаянное желание прислониться к силе, раствориться в ней, стать её орудием, лишь бы не быть больше самим собой — тем Стэнли Ипкиссом, который ничего не мог.

— Я наконец-то сгожусь. Как эти часы… ты чинил сломанные вещи, пап. Находил им применение. Теперь… теперь моя очередь. Я буду полезен.

Он поставил часы на место, аккуратно, с нежностью, которой не было в его голосе, когда он говорил о себе.

— Я сделаю это. Для вас. Для Кейтлин. Чтобы тот жалкий клерк, наконец-то хоть на что-то сгодился.

Дверь спальни закрылась снаружи с тихим, окончательным щелчком.

В гостиной его ждал Майло. Пёс смотрел на него, и его умные глаза видели разницу. Хозяин стоял прямо, пахнул пылью и старыми духами — в его осанке была новая, чужая жёсткость. А в его взгляде, устремлённом в окно на солнечный день Эдж-Сити, не было мира. Там горел холодный, отречённый огонь. Огонь человека, который нашёл, наконец, своё призвание: он был сосудом. Слабым звеном в цепи невероятной мощи. И он принял эту роль с мрачной, обречённой решимостью.

Но ему нужно было узнать больше. Нужно было понять правила. Нужно было… подготовиться к сегодняшней ночи.

Взяв в своей комнате блокнот и ручку, он направился на кухню, чтобы наконец сварить кофе. Его походка была чуть увереннее. На плечах лежала тяжесть новой, двойной жизни — жизни хранителя, ножен для неукротимого лезвия.

Глава 7: Шоу Должно Продолжаться!

********************************

Примечание:

Ха-ха! Не ждали!

Так расписание пока ещё полностью не готово, поэтому держите сразу ещё одну.

Да, 6 главу я мог выложить раньше, но все таки лучше её выложить сразу с 7 главой.

И не знаю, есть ли какой-то смысл сейчас (с таким количеством глав) интересоваться у вас, что думаете по поводу этой истории и произведении в целом.

Как бы я не хотел ещё больше узнать вашего мнения и отзывов, но прекрасно понимаю, что по сути ещё ничего не написал. Ладно.

Всем приятного чтения!

********************************

День прошёл в странном, лихорадочном ожидании. Стэнли не пытался искать работу. Он был одержим.

Он сидел за кухонным столом, перед ним лежал чистый блокнот в чёрной обложке. На первой странице он вывел заглавными, неровными от волнения буквами:

НАБЛЮДЕНИЯ

• Субъект: «Он». (Зелёная форма).

• Источник: Внутренний. (?)

• Активация: (?)

• Проявления: Изменение физических свойств тела (эластичность, прочность), искажение локальной реальности (оживление предметов, нарушение физики), полный контроль над внешностью.

Он задумался, гусиное перо (обычная ручка, но в его воображении оно было именно пером) замерло над строкой «Проявления». Вчерашние кадры вспыхнули перед глазами: летящая миссис Пирс, фонари, мигающие в такт, герой, танцующий как марионетка. Это было не просто искажение. Это был… стиль. Эстетика.

Он вывел новую строку, и буквы на этот раз легли увереннее:

• Основной принцип: Мультяшная логика. Реальность подчиняется законам гротеска, гиперболы и комедийного эффекта. Сила пропорциональна… театральности намерения. Не «я хочу сломать», а «я хочу, чтобы это сломалось СМЕШНО».

Стэнли откинулся на стуле. Реальность мультфильма. Название пришло само, как озарение, и легло на бумагу идеально. Так он и подписал сверху:

• «Причуда (условно): Cartoon Reality».

Но это была теория. Ему нужна была практика. Нужно было понять границы.

Сжав кулак, он уставился на пустую кружку на столе. Стань резиновой. Растянись. СТАНЦУЙ ПОЛЬКУ. Он концентрировался изо всех сил, до головной боли-ии-ИИ... Иии... кружка осталась такой же керамической и неподвижной. С улицы отзывался только гул машин и города. Стэнли опустил голову на стол. Лоб звонко стукнулся о дерево.

— Ну конечно, — прошептал он в скатерть. — Я же просто Стэнли. Ключник. Декорация.

Но под этим раздражением шевелилось другое, новое чувство — нетерпение. Он не хотел ждать ночи. Он хотел проверить. Сейчас.

Стэнли снова и снова прокручивал в голове кадры ночи, не как кошмар, а как учебный фильм. Вёл конспект. Он изучал Его движения, Его манеру держаться, Его безграничную уверенность. Он ходил по квартире и каждый раз чувствовал прилив странной гордости, смешанной с гнетущим осознанием собственной неадекватности.

Майло, свернувшись на диване, лишь наблюдал, не решаясь побеспокоить хозяина.

Когда за окном начало смеркаться, а первые огни Эдж-Сити зажглись в сизой дымке, Стэнли почувствовал, как тихое, настойчивое щекотливое жужжание под кожей стало громче. Предвкушение сжимало желудок. Он принял душ, надел чистую, хоть потрёпанную одежду. Жёлто-зелёный галстук висел на шее, как амулет. В 21:49 он встал в центре зала — на том самом месте, где всё началось.

Он закрыл глаза, сжал кулаки до побеления костяшек и… стал волевым усилием, сквозь зубы, призывать её. Он желал изо всех сил, чтобы Оно вернулось. Чтобы та сила, та ярость, тот ослепительный карнавал, снова наполнили его, как сосуд.

Тишина. Только тиканье часов и тяжёлое дыхание Майло.

Жужжание под кожей не изменилось, осталось лишь фоновым гулом. Оно не отзывалось на приказ. Оно ждало чего-то другого.

Разочарование ударило, как ножом под рёбра. Значит, это был одноразовый сбой? Всплеск отчаяния? Он почувствовал, как новая, хрупкая надежда начинает трещать по швам, угрожая обрушить его обратно в пропасть, ещё более глубокую, чем прежде. Нет. Не может быть. Он обещал. Не словами, а самим своим существованием. И Тот дал шанс.

— Пожалуйста, — выдохнул Стэнли в пустоту, и в его голосе слышалась уже не просьба, а требование, обращённое к самому себе, к той чёрной дыре внутри. — Я… Я не хочу быть им. Я хочу быть ТОБОЙ. Дай мне. ДАЙ МНЕ ЭТО!

Он не просто желал. Он возжелал. Всей горечью годами унижений, всей яростью за родителей, за Кейтлин, за Тони, за себя — сломленного, растоптанного, невидимого. Он выкрикнул это в тишину своей квартиры, и его голос сорвался на хриплый, животный рёв.

— Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ НИКЕМ!

22:00.

Воздух в комнате дрогнул. Не с вихрем, как в первый раз, а с тихим, нарастающим гулом, будто где-то вдали включили гигантский трансформатор. По коже побежали мурашки. Тени в углах зашевелились, уплотнились.

Майло, увидев в коридоре нечто — что было хозяином, — заскулил...

Стэнли открыл глаза. Его отражение в тёмном окне начало меняться. Медленно, будто нехотя. Цвет кожи пополз к оливковому, потом к салатовому… и застыл. Неравномерно, пятнами. Волосы втянулись не до конца —будто у него была алопеция. Руки он поднял перед лицом — пальцы слегка вытянулись, стали гибче, но не до резиновой безупречности. Он рванулся к зеркалу в прихожей.

В отражении смотрелось недоделанное чудовище. Зелёное, но тусклое, будто выцветшее. Ухмылка кривая, один глаз чуть больше другого. Костюм никак не изменился. Все та же рубашка, брюки и туфли.

Это был не Он. Это была пародия. Попытка слабого духа призвать титана.

Из его перекошенного рта вырвался звук, средний между стоном и смешком.

— Н-не-е-ет… Так не пойдёт. Так… не пойдёт!

Но вместо того чтобы рухнуть в отчаянии, внутри что-то ёкнуло и вспыхнуло. Не ярость. Азарт. Вызов. Так ты хочешь игру? Хочешь, чтобы я доказал, что достоин? Хорошо.

Он отшатнулся от зеркала, схватился за голову и засмеялся. На этот раз смех был другим — не истерическим, а сосредоточенным, почти деловым.

— Ладно, ладно… Йе-хи-хи. Понимаю-понимаю. Настройка. Калибровка. Нельзя просто захотеть. Нужно… ВЫБРАТЬ И ПРИНЯТЬ.

Он выпрямился. Закрыл глаза, отбросив страх быть уродливой пародией. Вместо силы он представил ощущение. Ощущение того, как резиновые мускулы сгибаются в невероятном пируэте. Как воздух свистит в ушах от безумной скорости. Как сотни глаз смотрят на него в восторге и ужасе. Как его собственный, новый голос, чистый и громкий, режет тишину ночного города.

— Я… — прошептал он, и в шёпоте уже звучала та самая, знакомая по вчерашнему концерту, театральная интонация, свойственная героям из комиксов. Он откинул тело назад, балансируя на носках, и раскинул руки в стороны, чем был похож уже больше на злодея.

— Я — тот, кого не замечали. Я — тишина перед взрывом. Я — шут, который объявит войну королю скуки. И моё главное оружие... это... — СМЕХ!

22:13.

На сей раз внутри него что-то хрустнуло. Надеюсь не позвоночник. Хруст прозвучал не приглушённо, а звонко, как удар кастаньет. И вместе с ним исчезло последнее пятно бледной кожи. Зелёный цвет залил лицо ровным, ядовито-ярким потоком. Кривизна ухмылки расправилась, став ослепительной и безупречной. От одежды начал исходить пар, будто его погладили прям на его теле. Только галстук остался прежним.

Глаза Стэнли открылись. В зеркале смотрел на него ОН. Совершенный. Готовый.

Широченная ухмылка растянулась ещё больше. Глаза-бусины сверкнули холодным, весёлым огнём.

— Ну вот, совсем другое дело! И ради всего святого, ɑɞᎿσ℘, может это будет происходить чуточку быстрее.. ММммм?

БАМ!

Невидимая огромная кувалда ударила его по голове, тем самым вбила её под рубашку. Пошатываясь назад, рука Стэнли погрузилась в шейное отверстие рубашки и вытянуло голову обратно.

— Блин.. Ай-ай-ай.. Какие же мы чувствительные. ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ. Я ПОШУТИЛ.

Он резко задрал руки, защищаясь от нового удара из ниоткуда.

Продолжаем.

Он повертел головой, наслаждаясь тихим, резиновым скрипом. Ладони потерлись друг о друга с тем самым шуршащим звуком наждачки.

— Что ж, — провозгласил Он, и голос зазвучал полнокровным, сочным баритоном, наполненным силой. — Пора начать мою маленькую… нет, НАШУ маленькую месть этому жёсткому миру! Месть за всех невидимок! За всех «пустышек»! За всех, кого сгребли в кучу и назвали мусором!

Он сделал паузу, приставив палец к подбородку в комичной задумчивости.

— А как подаётся настоящая месть? Тихим шёпотом в темноте? Скрытым ударом в спину? Фу! Скукотища!

Лицо исказилось от воображаемой скуки, как от кислоты.

— Нет-нет-нет! Она подаётся ГРОМКО и ЯРКО! С фанфарами, танцем и всеобщим вниманием! И конечно же — с главным злодеем в главной роли! А у нас, как назло, как раз имеется один претендент на эту почётную роль!

Он знал, кого нужно найти. Лайонел Дорсет. Сердце системы, сломавшей его.

Но где его искать в этот час? Банк — крепость, но пустая. Нужно было место, где бы такой человек отдыхал от своего величия. И тут, как озарение, всплыла обрывком услышанная когда-то фраза коллеги: «Дорсет? Вечерами его только в «Аргентуме» и найдёшь. Любит там красоваться перед своими».

«Argentum Lounge». Серебряный салон. Идеально.

— Однако для такого места нужен другой костюм, — проворчал Он, окидывая критическим взглядом своё зелёное отражение в обычной рубашке.

— Жёлтый пиджак — для уличных карнавалов. Для «Серебряного салона» нужна... изысканная наглость. Немного гламура. Немного... роскошного шута.

Он потер подбородок, и под пальцами кожа слегка подалась, как пластилин. Идея осенила его, и глаза-бусины сверкнули.

— Так, Compadre, слушай сюда! — обратился он к пустому пространству комнаты, но тон был таким, будто он отдавал приказ целой команде костюмеров. — Убираем клетчатую банальность. Вносим элементы... вечернего хаоса. Чуть-чуть блеска, чуть-чуть тьмы. И сколько можно, сделайте это быстро! Нам уже пора завершить əᎿγ ɑ℘κγ... Эм.. То есть нашу месть!

Он щёлкнул пальцами с оттенком изящного нетерпения.

Воздух вокруг него замер, а потом схлопнулся.

Рубашка, брюки, туфли — будто испарилась в облаке чёрного и серебряного дыма, которое тут же сгустилось, облепило его фигуру и отлило в новую форму.

Теперь на нём был вечерний смокинг. Но не какой-нибудь. Пиджак был глубокого, бархатисто-чёрного цвета, но при движении отливал ядовито-изумрудным, как крыло ворона на солнце. Лацканы, манжеты и тонкая полоска вдоль брюк были выстеганы серебряной нитью, мерцавшей при каждом движении. Рубашка — глянцево-чёрная. Галстук-бабочка — тот самый, жёлто-зелёный клетчатый, но теперь он казался дерзким акцентом, сознательным нарушением стиля. На его руках материализовались тончайшие чёрные перчатки.

Он покрутился перед зеркалом, любуясь собой. Само совершенство. Зелёное лицо и эта безупречно-неуместная бабочка создавали сюрреалистичный, пугающий и притягательный образ: джентльмен-катастрофа, шут в одеждах короля.

— Вот! Теперь можно и в свет выходить! — Он поправил бабочку. — Но сначала нужна… карта. Карта сокровищ, на которой крестиком отмечен наш злодей!

Он схватил с книжной полки глянцевый журнал о роскошной жизни, который когда-то принёс, надеясь вдохновиться, и никогда не открывал. Листая страницы, он наткнулся на разворот: чёрно-белая фотография интерьера «Argentum Lounge». Низкие диваны, барная стойка, игра света на хрустале. Идеально.

— Бинго! — Он вырвал разворот и приклеил его скотчем к стене. — Но просто следовать по карте — скучно. Нам нужна… сцена!

Он отступил на шаг, прищурился. Его пальцы в перчатках потянулись к изображению. Вместо того чтобы коснуться бумаги, он схватил воздух перед ней и потянул на себя, как будто раздвигал тяжёлый бархатный занавес.

Бумага на стене задрожала, края разворота приподнялись и отвернулись, как настоящие портьеры. А за ними открылось не плоское изображение, а глубокое, трёхмерное пространство — тот самый полумрак салона, запах кожи и сигар, приглушённый джаз. Теперь это было окно в декорацию, как в театре, но до смешного настоящее.

— Вот это другое дело! Прямой выход на сцену! — Он сделал несколько разминочных шагов на месте, как спринтер. — Занавес открыт, публика в сборе… пора делать вход!

Он разбежался по своей гостиной, оттолкнулся от края дивана и, описав в воздухе идеальную дугу, впрыгнул прямо в разрыв между «портьерами» на стене. Его чёрно-зелёная фигура на миг застыла в «проёме», силуэтом на фоне света из его квартиры, а затем шагнула вглубь нарисованного интерьера. «Портьеры» тут же захлопнулись, снова став обычным бумажным разворотом, приклеенным к стене.

В комнате остался только Майло. Пёс подошёл и обнюхал стену, ничего не понял и, кажется, смирился. Он тявкнул один раз — на сей раз с оттенком профессиональной критики («Слишком пафосно»), — обратно запрыгнул на диван и удобно улёгся.

А в «Argentum Lounge», в самом дальнем, тенистом углу, где стена, казалось, была чуть темнее и гуще, чем положено, что-то шевельнулось. Из бархатной обивки самой стены, будто из неё вылепили, материализовался силуэт. Сначала это была просто тень, потом — чёрный контур смокинга, и, наконец, во всей своей зелёной, ухмыляющейся красе — Он.

Он выпрямился, отряхнул несуществующую пыль с лацкана и окинул зал оценивающим взглядом. Глаза сканировали пространство, пропуская мимо скучающих бизнесменов, томных светских львиц и усталых официантов. И вот... нашёл.

За столиком у небольшой сцены, где тихий джазовый пианист наигрывал что-то меланхоличное, сидел Лайонел Дорсет. Не один. С ним была эффектная женщина в чёрном платье и мужчина с лицом бульдога и толстой сигарой в зубах. Дорсет говорил, жестикулируя, его лицо освещалось самодовольной улыбкой человека, рассказывающего о только что заключённой выгодной сделке. Не дай бог, о той самой, что погубила бы Тони.

Зелёные губы в углу зала растянулись в улыбку, полную сладкой, леденящей мести.

— Кажется, мы вовремя. Как раз перед десертом. А десерт, дорогие зрители, будет... пикантным.

Стэнли незаметно стащил у проходящего мимо официанта меню, вырвал из него страницу. Выдернув перо из ближайшей декоративной вазы, он макнул его в собственный изумрудный рукав, будто в чернильницу, и отметил нужные буквы и строки. Он свернул листок в самолётик и, ловко ударив по нему пальцем, отправил в узкую щель вентиляционной решётки. Бумажный посланник бесшумно исчез в тёмном чреве здания. Театр требовал главных зрителей.

В «Argentum Lounge» царила атмосфера дорогого, приглушённого порока. Воздух был густ от аромата кубинских сигар, выдержанного виски и дорогих духов. Мягкий джаз лился из угла, едва перекрывая сдержанный гул деловых переговоров и флирта.

За лучшим столиком восседал Лайонел Дорсет. Слева от него — мужчина с лицом отёкшего бульдога, Гектор Браун, владелец сети спортзалов, которые отлично отмывали не самые чистые деньги. Справа — женщина в чёрном платье, чей силуэт напоминал лезвие ножа, Элоиза Вандербильт. Её причуда — «Тихий резонанс» — позволяла ей улавливать внутренние колебания в любом материале — от металлической балки до человеческого голоса — и усиливать их до разрыва или, наоборот, гасить. Идеальный инструмент для поиска слабых мест в конструкциях и в людях.

Дорсет медленно вращал бокал с коньяком, самодовольная улыбка не сходила с его лица. — …именно поэтому я настаиваю на увеличении доли, Гектор, — говорил он, его голос был маслянисто-убедительным. — Риски возросли. После того инцидента с банком пришлось затянуть гайки, перенаправить некоторые потоки. Наш друг был недоволен заминкой.

Гектор Браун хрипло кашлянул, выпуская клуб дыма.

— Он всегда недоволен, когда слышит лишний шум, Лайонел. Слышали про того зелёного психопата на улице? Это фортиссимо в его симфонии тишины».

— Временная диссонансная нота, — отмахнулся Дорсет. — Её приглушат, если она станет слишком навязчивой. У него есть люди для этого. А мы пока обеспечиваем чистоту основного канала. Новые контракты с муниципалитетом под видом восстановления после ограбления — идеальное прикрытие. Деньги потекут, как всегда, по накатанным рельсам.

Элоиза Вандербильт пригубила вино, её холодные глаза скользнули по Дорсету.

— Рельсы должны быть ровными, Лайонел. Наш друг ценит порядок. А этот хаос с вашим бывшим клерком… — она слегка постучала ногтем по хрустальному бокалу, и тот издал тонкий, звенящий звук, заставивший Дорсета поморщиться, — …это трещина в фундаменте. Он может решить, что вы стали точкой нестабильности в его системе.

Дорсет налил себе ещё коньяку, его пальцы чуть дрогнули.

— Ипкисс — решённый вопрос. Он никто. Его больше нет. А что касается системы… — он понизил голос, наклонившись вперёд. — Её философия проста: мир — спираль долгов. Он вложился в тишину, и теперь город возвращает ему инвестиции с процентами. Мы — управляющие активами. Наша задача — следить, чтобы дивиденды текли без перебоев. И они будут течь, пока…

— …пока активы не решат устроить забастовку. С фейерверком, танцами и главным бухгалтером в роли клоуна!

Голос прогремел не сверху, не сбоку, а словно из самого воздуха между ними. Он был громким, сочным и абсолютно чуждым этой вселенной приглушённых тонов.

Трое за столиком вздрогнули, как от удара током. Глаза метнулись по сторонам. Никого. Только застывшие официанты, гости и пара влюблённых у дальней стены.

— Что за чёрт… — начал Браун.

Их взгляды упали на пустой стул напротив Дорсета.

На нём сидел ОН.

Чёрно-изумрудный смокинг идеально сидел на его фигуре. На его зелёной голове красовалась широкая шляпа с загнутыми полями того же бархатисто-чёрного цвета, что и пиджак, с тонкой серебряной лентой. Из-под её полей сияли глаза и широченная ухмылка. Жёлто-зелёная бабочка трепетала у его горла, как насмешливое знамя. Он сидел, развалившись, закинув ногу на ногу, и лениво вертел в перчатках пустой бокал.

— Простите, что врываюсь, джентльмены и леди, — голос его был сладок, как сироп, и остёр, как бритва. — Но я услышал тут такое скучное словечко… «дивиденды». И подумал — а что, если активы устали молча приносить прибыль? Что, если они хотят… выступить с отчётным концертом? Специально для акционеров!

Дорсет побледнел. Рука потянулась к внутреннему карману.

— А-а-а, не стоит! — Незнакомец щёлкнул пальцами. Мобильный телефон Дорсета выпрыгнул из кармана, раскрылся, и из него полилась громкая, пародийная версия «The Entertainer» на ксилофоне. — Связь уже налажена! Прямой эфир! И для особо важных гостей у нас есть… наглядные пособия!

Он взмахнул рукой. Со стола, прямо из-под носа ошеломлённой Элоизы, её кожаный портфель сам раскрылся. Из него выпорхнули листы бумаги и поплыли по воздуху. Бухгалтерские отчёты ожили: цифры отрывались и начинали танцевать канкан, печати с логотипом банка превращались в хохочущих гоблинов, а подписи Дорсета извивались, складываясь в слова: «ВОР», «ЛЖЕЦ», «СОГЛАШЕНИЕ С ВЕЙНОМ».

— Взгляните! — воскликнул Стэнли, вскакивая и начиная дирижировать этим бумажным безумием. — Фолио номер один: «Как инсценировать ограбление и получить страховку, пока ваш партнёр отмывает наличные!» Специальный гость — мистер «Абсолютная память», который все таки забыл, что такое совесть!

Дорсет пытался что-то сказать, но из его рта вылетел бумажный самолётик, сложенный из визитки. Тот врезался в лоб Гектору Брауну.

— Фолио номер два! — продолжал шоумен, подпрыгивая на стуле, который теперь подпрыгивал вместе с ним. — «Весёлые схемы для обмана изобретателей, или Как задушить мечту одним росчерком пера!» Сопровождается живой музыкой в исполнении разбитой мечты Тони Мальдонадо!

Из кармана смокинга Маска вытащил скрипку и заиграл душераздирающе фальшивые, комичные звуки. Каждая нота заставляла Дорсета вздрагивать.

Элоиза Вандербильт, собравшись, резко щёлкнула пальцами, нацелившись на зелёного безумца. Её причуда искала резонансную частоту в его костюме, в теле, чтобы разорвать его изнутри. Но волна энергии, посланная ею, встретила не ткань и плоть, а нечто иное. Смокинг Маски на миг стал абсолютно чёрным, поглотил вибрацию, а затем выстрелил её обратно в виде облачка конфетти, которое осыпало женщину с головы до ног.

— Ой, извините, мадам! — крикнул Он, приставляя руку ко рту в фальшивом ужасе. — Кажется, ваша серьёзность дала течь!

В этот момент дверь в ресторан с грохотом распахнулась. На пороге, в своём бежевом плаще, стоял детектив Алдер.

А в его руке, сжатое так, что костяшки побелели, была та самая бумажка. Это была вырванная страница из меню «Argentum Lounge», раздел «Изысканные Десерты». На ней были обведены буквы в названиях и составе. Чернила были тёмно-зелёными.

--------------------------------------------------------

Меню «Argentum Lounge»

ИЗЫСКАННЫЕ ДЕСЕРТЬl

• Фирменный трՒOфель «Ночь в Силуэте» ТёмнЬlй шоколад ганаш с апельсиновым конфи, золотая пыль, сервирован на пластине из солёной карамели. Подаётся с бокалом «Amaro dell'Argento».

• Де Конструкция классической Шарлотки Ванильный бисквит, яблочное конфи с кардамоном, хрустящие крошки печенья «Савоярди», облако заварного крема. Аккомпанемент: карамельный соус с щепоткой морской соли.

• Тирамису По-Сицилийски Прослойки кофейного бисквита, крем на осՒЮве маскарпоне с марсалой, щедро посыпан тёртым тёмным шоколадом. Рекомендуем к десертному вину «Vin Santo».

• Цитрусовая Фантазия Апельсиновый желе с кусочками мандарина, воздушный мусс из лимонного курда, миндальный крокан. Сервируется охлаждённым.

• Шоколадный Суфле «Плавленый Вулкан» Горячее суфле с текучей сердцевиной из горького шоколада, пломбир из таитянской ванили. Время приготовления: 15 минут.

• Сырная Тарелка «Argentum» Подборка выдержанных сыров (Горгонзола, Комте, Манчего), грецкие орехи, мёд с трюфелем, грушевый чатни. Идеально к портвейну.

Подача: все десерты сервируются на авторском фарфоре. Наш девиз: Истинная роскошь— в деталях.

Сообщение обрывалось, но к подчёркнутому слову «роскошь» в девизе ресторана вела стрелка и ядовитая приписка: «ПРОВЕРЬТЕ СЧЁТА БАНКА. ОНА ТАМ.» --------------------------------------------------------

Из всех выделенных букв получалось это:

«Argentum Lounge» З ДЕС Ь ФИ Н О Н С ТЕ НЬ Й Ш ЛА К Д О Р С Е Т В О Р Я В Я Л Е О НЕ С И С В О Ю ЕКО n О ЦИ Ф Л Ы ДА Н НЫ Е ПЛАВ Е Р Ь ВРЕМЯ И ЕЯ 15 МИНУТ ПО КА ДЕРЖА ЫХ Г А К МА Е ОРЕХИ С ГРУШ И. РОСКОШЬ -> ПРОВЕРЬТЕ СЧЁТА БАНКА. ОНА ТАМ.

Эта дурацкая, шифрованная бредятина. Пятнадцать минут в машине Алдер, стиснув зубы и моргая до рези в глазах, разгадывал этот ребус, пока его напарник, Дойл, тупо пялился в окно. В его воспалённом мозгу всплыла расшифровка, которую этот псих в зелёной маске даже не потрудился записать, считая её, видимо, верхом остроумия:

«Argentum Lounge» ФИНАНСОВО-ТЕНЕВОЙ ШЛАК. ДОРОСЕТ ВОР. Я ВЗЯЛ ЕГО. НЕСИ СВОЮ ЖОПО(У?). ЦИФРЫ, ДАННЫЕ ПРОВЕРЬ. ВРЕМЯ У ТЕБЯ 15 МИНУТ. ПОКА ДЕРЖУ ИХ КАК МОИ(СВОИ?) ОРЕХИ С ГРУШИ. РОСКОШЬ — ПРОВЕРЬТЕ СЧЁТА БАНКА. ОНА ТАМ.»

Орехи с груши. ОРЕХИ. С. ГРУШИ. ПОЛОВИНА ВРЕМЕНИ И СИЛ БЫЛИ ПОТРАЧЕНЫ НА ТО, ЧТОБЫ УЗНАТЬ О ЕГО ОРЕХАХ! Кто.. какой больной на всю голову...

Взгляд Алдера встретился с ухмыляющимся взглядом человека в зелёной маске. Видя его — не на фото с трясущейся камеры, не в искажённых показаниях, а вот так, вживую, во всей его бархатно-изумрудной, наглой славе — усталость и злость вытеснили последние крохи профессионального хладнокровия.

— ТЫ ЧТО, СОВСЕМ Ё@#$&СЯ? — выкрикнул детектив, и его голос, обычно плоский и вымотанный, прозвучал хрипло от сдавленного бешенства. Он даже сам себя удивил, не то что своих коллег, которые замерли с наручниками на полпути к Дорсету. — Нельзя БЫЛО что-то простое НАПИСАТЬ "Дорсет в «Аргентуме», ворует"? Обязательно нужно было устраивать головоломку для выпускников психушки?!

Он тряс перед собой злополучным листком, будто пытаясь стряхнуть с него идиотизм. Алдер зажмурился на секунду, чувствуя, как подступает мигрень. Господи, да он ещё и графоман. Карнавальный дебил с манией величия и склонностью к криптографии уровня детского сада.

Стэнли ответил на этот взрыв праведного гнева самым театральным, низким поклоном, сняв шляпу и прижав её к груди, словно принимая овации, а не разнос. Его плечи дёргались от беззвучного смеха.

— И на этой прекрасной ноте, дамы и господа, наш сегодняшний вечер подошёл к концу! — провозгласил Он. — Главного злодея, как и обещал, оставляем для разбора компетентным органам! А улики… ну, они уже сами всё расскажут!

Он швырнул шляпу в воздух. Та, вращаясь, описала дугу и накрыла с головой пытающегося улизнуть Гектора Брауна. Под ней раздался глухой стон.

А самого Стэнли уже не было. Он просто… сложился. Как лист бумаги, его смокинг и зелёное тело схлопнулись в одну тонкую, чёрную линию, которая со свистом юркнула в вентиляционную решётку под потолком, оставив после себя лишь запах грифельной доски и озорства.

На столе перед Дорсетом остался «подарок». Танцующие бумаги успокоились и аккуратно сложились в стопку. На верхнем листе, поверх финансового отчёта, зелёным маркером было выведено: «СЧЁТ ОПЛАЧЕН. С ЛЮБОВЬЮ, (ИМЯ ПОКА ЕЩЁ ОБГОВАРИВАЕТСЯ)».

Алдер, пыхтя, тяжёлыми шагами подошёл к столу. Его пальцы привычным движением достали не флакон с каплями, а плоскую металлическую флягу с гравировкой в виде тыквы (подарок жены на Halloween). Он ни на кого не смотрел, только на стопку бумаг. Когда в горло попала горькая, обжигающая жидкость, он зажмурился и вздохнул так, будто эта ночная смена только началась, а уже чувствовалась вечной.

— Лайонел Дорсет, — произнёс он голосом, в котором подавленный гнев смешивался с ледяной профессиональностью, доставая блокнот. — Вы задержаны по подозрению в мошенничестве, отмывании денег и сговоре.

Он бросил взгляд на ожившую, но теперь замершую печать.

— ПРОЙДЁМТЕ. Ваши… «активы» ждут показаний в участке.

Дорсет мог только беззвучно шевелить губами. Его взгляд, полный не столько страха перед законом, сколько животного ужаса перед тем, кому теперь придётся отчитываться за этот громкий провал, метнулся к окну, как будто он уже ждал появления в нём бесшумной тени.

Пока коллеги Алдера и Дойл надевали на Дорсета наручники, тащили в "чёрном мешке" Гектора и уводили Элоиз в специальных наручниках-перчатках — она всё ещё пыталась стряхнуть с платья настырные блёстки конфетти, — сам детектив подошёл к открытому окну. Ночной воздух был прохладен. Где-то там, в лабиринте вентиляционных шахт и тёмных крыш, уже растворялся источник его мигрени. Он потёр переносицу и, глядя в чёрное небо Эдж-Сити, пробормотал себе под нос с нескрываемым раздражением и усталостью:

— Зелёный псих… шут гороховый… карнавальный дебил… — он замолчал, подбирая слово, которое бы вместило и безумие, и театральность, и эту чёртову, неуловимую суть. — Просто ходит в маске и строит из себя супермена. Маска и дешёвый паяц.

Он просто выдохнул это в ночь, как констатацию факта, и отвернулся от окна, чтобы заняться бумажной волокитой, которую оставил после себя этот… этот артист.

Тем временем на крыше соседнего офисного здания, выпрямившись из тонкой чёрной линии, как пружина, появился Стэнли. Смокинг был безупречен. Воздух, напоённый выхлопами и далёкими огнями, ворвался в лёгкие, и каждый глоток был слаще самого дорогого вина. В висках стучал ликующий, оглушительный ритм победы. Глухой, давящий ком, годами лежавший в его груди, растворился, оставив после себя лишь лёгкое, пьянящее головокружение от высоты и собственной дерзости.

Он расстегнул смокинг, подставил лицо прохладному ветру и засмеялся — тихо, счастливо, по-человечески. На несколько секунд даже зелёный цвет кожи казался не маской, а просто странным загаром под неверным светом луны.

Вспомнив об ещё одном долге, он ловко спустился по водосточной трубе, превратив её в гибкую горку.

У редакции газеты «Edge-City Chronicle» он остановился в глубокой тени. Из внутреннего кармана смокинга появился плотный конверт. На нём не было имени, только нарисованный от руки зелёный смайл — точная копия рисунка Кейтлин. Внутри лежала краткая, но убийственная выжимка из документов Дорсета и чистая копия того самого «счёта», оставленного в ресторане. Никаких подписей, только постскриптум, выведенный тем же зелёным маркером: «Для тех, кого стёрли в пыль. От того, кого стереть не удалось. Расскажи. Пока у тебя ещё есть голос».

Конверт бесшумно скользнул в щель почтового ящика ночной смены. Задание выполнено. Карнавал мести обрёл своего летописца.

Когда он вернулся дом, превращение сошло с него, как тяжёлый, но чудесный костюм. Стэнли Ипкисс в пижаме не чувствовал ни бессонной лихорадки, ни изнеможения. Напротив — в его груди царила непривычная, глубокая тишина. Мышцы были расслаблены, разум чист. Будто его ночная сущность, та, что кричала и танцевала, наконец-то получила выход и, утомившись, погрузила тело в крепкий, безмятежный сон. Он рухнул на свою кровать в бывшей комнате и отключился до самого рассвета. Майло, уловив это новое, спокойное тепло, улёгся у его ног, удовлетворённо хмыкнув.

На рассвете он проснулся сам — потому что выспался. Тело было послушным и лёгким, в голове — ясная, холодная пустота, будто после долгого плавания. Он не чувствовал эйфории вчерашней ночи, но и не чувствовал стыда. Было состояние... технической готовности. Как у механика после успешного ремонта сложного двигателя.

Он неторопливо вскипятил воду, сделал кофе. Движения были точными, без обычной утренней суеты. Майло, наблюдая за ним, вилял хвостом — ритм хозяина был новым, непривычно устойчивым.

В гостиной он сел на диван и машинально включил телевизор на фоне, не ожидая ничего, кроме привычного утреннего шума. Чашка с кофе была тёплой в его ладонях.

«...шокирующая сцена разыгралась прошлой ночью в элитном заведении «Argentum Lounge». В результате дерзкой выходки неизвестного лица был задержан управляющий банка «Edge City Trust» Лайонел Дорсет...»

Голос диктора прозвучал как отдалённый гром. Стэнли не вздрогнул. Он медленно поднял голову и уставился на экран.

Кадр сменился. На экране была Тина Карлайл. Она стояла перед зданием, в котором все случилось, микрофон в руке, лицо — бледное, но собранное, с твёрдым огнём в глазах, который Стэнли помнил с университетских времён. Но в уголках её глаз читалась напряжённая усталость.

«...задержание связано с масштабными финансовыми махинациями и возможными связями с теневыми структурами, — говорил её голос, чёткий и профессиональный. — В распоряжении «Chronicle» оказался уникальный пакет документов, изобличающих мистера Дорсета в мошенничестве, подлоге и сговоре. В данный момент наши эксперты проводят окончательную перекрёстную проверку. Мы намерены опубликовать полный отчёт со всеми доказательствами в ближайшие дни».

Камера крупно взяла её лицо. На миг её взгляд, казалось, смотрел прямо в объектив, а значит — прямо на него, Стэнли, сидящего в своей гостиной.

«Личность человека, предоставившего эти свидетельства, остаётся неизвестной, — продолжила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая, но знакомая Стэнли дерзкая нотка. — Но его послание ясно: система, построенная на молчании и страхе, дала трещину. И сквозь эту трещину теперь виден свет. Или, как некоторые его уже называют... зелёный свет хаоса».

Стэнли замер. Теперь она сделала это. Она рискнула и использовала его подсказку. Гордость, острая и тёплая, кольнула его под рёбра. Впервые за долгие годы кто-то не просто получил от него помощь — кто-то поверил в этот безумный жест и пошёл ва-банк.

Затем кадр снова сменился. В студии ведущий утренних новостей, уже с сенсационным блеском в глазах, подхватил:

«...а личность загадочного скандалиста, устроившего этот цирк, до сих пор остаётся загадкой. Очевидцы описывают его как мужчину в зелёной маске и экстравагантном костюме. Полиция, уже окрестившая этого персонажа в своих внутренних сводках, пока воздерживается от официальных комментариев, но, по нашим данным, в деле фигурирует кодовое название...»

Ведущий сделал драматическую паузу. Стэнли не дыша смотрел на экран. Чашка в его руках казалась невесомой.

«...«Дело о Зелёной Маске». Кто этот таинственный трикстер — мститель, возмутитель спокойствия или просто сумасшедший в однотонном гриме? Пока что он оставляет после себя лишь смех, хаос и неприятные вопросы для сильных мира сего...»

Маска.

Слово повисло в воздухе. Не как оскорбление, а как... имя. Кличка. Титул. Оно было простым, ёмким, пугающим и идеально подходящим. Оно не просто описывало его суть — оно описывало то, что видели другие. То, чем он для них стал.

Он медленно опустил взгляд и встретился с собственным отражением в тёмной, почти чёрной поверхности кофе. Лицо было знакомым — но уже не разбитым. Щёки, обычно запавшие от бессонницы, казались полнее. Глаза, хоть и отягощённые знанием, не были воспалёнными. Они смотрели на него из глубины чашки ясно и прямо, без привычной дрожи. Это было лицо человека, который наконец-то отдохнул. Но вместе с физическим отдыхом пришло иное напряжение — холодное, собранное, сфокусированное. Словно все его нервы, годами вибрировавшие от беспокойства, вдруг застыли, выстроились в жёсткую, готовую к удару конструкцию.

И в этих отдохнувших, ясных глазах, на миг вспыхнул и тот самый холодный, расчётливый огонёк. Огонёк того, кто знает, что у него теперь есть имя. И с этим именем приходит сила. А с этой силой — великая ответственность... Боже как оригинально. Ты мог ещё длиннее написать эт-

Б-ДЫЩ!

Телевизор бубнил что-то ещё, но он уже не слышал. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь далёким, нарастающим гулом города, который просыпался и уже начинал шептать его новое имя.

********************************

Комментарий:

Так появился он...

...Зелёная Маска

Как же я хочу начать реализацию своих идей и задумок, которые будут дальше в истории, однако сначала к ним нужно всё логически подвести.

Хотя даже так, перечитывать уже проделанную работу одно удовольствие. Не смотря на то, что сам являюсь её автором.

Надеюсь, у вас ещё больше эмоций вызывает моё произведение.

:)

********************************

Глава 8: Mission Accomplished

********************************

Примечание:

Как кто-то мог заметить... Полировка ооочень затянулась. Ага, даже у меня башка быстрее засияла.

Я снова пытался все впихнуть в одну главу, но это нужно было сделать.

А так буду пока раз в неделю выпускать главы, а в редких случаях две.

Если что-то случится и будет задержка глав, то я дам вам знать.

Всем приятного чтения!

********************************

Полдень после утренних новостей о неизвестном в зелёной маске. Деловой квартал. Здание, которое сливалось с остальной архитектурой этого района.

Тишина в кабинете была густой, налитой. Здесь не гудели системы вентиляции, не тикали часы. Звук прекращал своё существование на пороге массивной дубовой двери, обитой изнутри чёрным войлоком.

Мужчина сидел в глубоком кресле у стола из старого, тёмного дуба. Перед ним стояла пустая фарфоровая чашка, от которой ещё струился лёгкий пар. Его янтарные глаза были прикрыты на три четверти. Он восстанавливался. После вчерашнего разговора с упрямым поставщиком из муниципалитета, которому потребовался «неоспоримый аргумент», в голове ещё стоял гул — «Эхо». Обрывки чужих мыслей, как струйки грязи в чистой воде: «…счета жене не покажу…», «…ненавижу этот галстук…», «…если бы он знал…». Пошлость, страх, мелкая ложь. Цена одной «пули». Сейчас шум стихал, растворяясь в благословенной, выстраданной тишине его крепости.

Дверь открылась беззвучно. Вошла она.

Женщина в возрасте, близком к его собственному. Её движения были такими же экономичными, плавными, но в них чувствовалась не хищная грация, а точность отточенного инструмента. Она носила простой тёмно-серый костюм, волосы, с проседью, собраны в тугой узел. Лицо — некрасивое и прекрасное одновременно: резкие черты, прямой нос, тонкие губы, не знавшие улыбок.

Шрамов на её лице было несколько. Тонкие, едва заметные линии тянулись от виска к скуле, рассекали бровь, терялись в волосах у виска — следы когтей, доставшиеся в молодости, когда она ещё только училась выживать. Но один выделялся среди них — глубокий, рваный, от правого глаза к уголку губ. Кто-то хотел оставить отметину навсегда — и у него получилось.

Был и другой шрам. Тот, что начинался на шее и уходил вниз, под воротник. Он был грубее, словно оставлен не когтями, а чем-то иным. В опасной близости от того места, где бьётся пульс. След того дня, когда она защищала кого-то, не думая о себе.

Глаза, серые и ясные, мгновенно оценили его позу, пустоту чашки, напряжение в плечах.

Она закрыла дверь, и тишина сомкнулась вновь. Её шаги по ковру были абсолютно беззвучны — не только благодаря ковру, но и её причуде, гасившей звук вокруг неё.

Подойдя к столу, она поставила перед ним тонкую папку. Без какой-либо просьбы взяла чайник и долила в его чашку горячей воды. Зелёный лист развернулся в прозрачной жидкости.

Мужчина не открыл глаз, но его губы едва заметно дрогнули — знак того, что он зарегистрировал её присутствие и действие.

— Отчёт с «Argentum Lounge», — сказала она тихим и ровным голосом, идеально вписывающимся в тишину кабинета. — Полиция забрала Дорсета, Брауна и Вандербильт. Задержание вёл Алдер из Особых Происшествий.

Когда женщина говорила, шрам на её щеке чуть заметно двигался — как будто напоминал: «Я здесь. Я помню».

— Источник утечки? — произнёс он.

— Дорсет был осторожен. Бумажные копии только у него. Электронные следы вели в никуда — шифрование, съёмные носители. Но кто-то получил доступ к физическим документам в его сейфе... — она сделала паузу, глядя на него.

— …Фактически — Дорсета сдали с потрохами. Весь "Argentum в сводках".

Мужчина медленно открыл глаза и взглянул на папку, но не потянулся к ней.

— Сдали. — он растянул слово, пробуя его на вкус, как пробуют вино на предмет порчи.

— Интересный выбор глагола. Подразумевает предательство. Но кто предатель, если система дала сбой по вине самого элемента?

— Элемент был атакован извне, — отчеканила она. — Атакован с использованием внутренней информации. Базы данных, коды транзакций, распечатки закрытых совещаний. Всё, что Дорсет хранил в своём сейфе и голове, оказалось в руках клоуна и в полицейском протоколе.

— Клоун. — на этот раз в его голосе прозвучала лёгкая, сухая усмешка. — Обычный клоун красит лицо. Этот… раскрасил всю операцию Дорсета в зелёный цвет и вывел её на сцену.

Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлым, аналитичным.

— "Зелёная Маска". Алдер дал имя. Прилипчиво.

— Глупо, — отрезала она. — Театрально. Неэффективно.

— Неэффективно? — мужчина откинулся в кресле, сложив длинные пальцы перед собой. — За одну ночь он вывел из строя ключевого управляющего, поставил под угрозу канал отмывания, привлёк внимание прессы и полиции. Заставил нас тратить ресурсы на латание дыр вместо движения вперёд. Если это неэффективно, то что эффективно в его парадигме?

Женщина не дрогнула. Она слышала в его голосе не гнев, а интерес. Холодный, отстранённый, как у учёного, обнаружившего новый, ядовитый штамм бактерии.

— Эффективно — устранить угрозу тихо. Без шума. Этот… создал себе легенду. Он хочет, чтобы его видели.

— Именно, — тихо согласился он. В его голосе прозвучала усталая удовлетворённость тем, что его поняли без лишних слов. — Он не хочет власти. Он хочет внимания, чтобы его игнорируемое существование стало неоспоримым фактом. Это не саботаж ради прибыли. Это… громкий, истеричный, мастерски поставленный крик дурака, которого слишком долго не замечали.

Он замолчал, его взгляд снова ушёл внутрь, сканируя логику абсурда.

Женщина молчала, давая ему думать вслух. Она была единственным существом в мире, для которого его многословие не было расточительством, а необходимостью — способом выковать мысль в слове.

— Ущерб?

— Прямой — незначительный. Репутационный — существенный. Наш канал через муниципальные контракты под угрозой. Полиция будет копать. Дорсет и остальные… выдержат стандартное давление, но не пытки. Если они догадаются использовать психометра или эмпата, они расколются через два-три сеанса.

Он кивнул, поднял чашку и сделал маленький глоток. Его лицо не выразило ни досады, ни гнева.

— Ищем не хакера, — продолжил он, и его голос стал чуть тише, острее. — Ищем обиженного. Того, кого подсистема Дорсета выплюнула. Кто имел доступ, мотив и… такую своеобразную форму мести. Тот, кто это сделал, не просто очередной линчеватель без лицензии. Он устроил представление, использовав информацию как реквизит. Это поступок обиженного артиста.

— Полиция копает в том же направлении, — сообщила она. — Алдер — хороший аналитик. Он увидит то же, что и мы. Вопрос только во времени.

— Пусть ищет. Его дело — «Зелёная Маска». Наше дело — человек под ней. Найди его быстрее полиции. Я не хочу ещё одного спектакля.

— Живым? — спросила она, и вопрос повис в воздухе.

Однако вместо ответа он сделал нечто для него неестественное — перебил её, перескочив на новую мысль, ещё не дождавшись полного затухания предыдущей. Его пальцы слегка постучали по столешнице — быстрый, несвойственный ему ритм.

— Нужно посетить Тину Карлайл. Она получила пакет от него.

Женщина заметила это. Мельчайшая трещина в его обычной, ледяной плавности. Внутри неё что-то сжалось — холодное, ясное желание найти источник этого шума, этого раздражения, и заглушить его. Навсегда. Но снаружи её лицо осталось бесстрастным, как маска.

— Стандартное давление? Угрозы, взлом, компромат? — уточнила она, возвращая разговор в привычное русло.

Он, опустив веки, покачал головой, и его движения снова обрели мерную, экономичную грацию.

— Нет. Она не из тех, кого пугают угрозами. У неё… идея. Вера в то, что её слово что-то меняет.

Он открыл глаза, и его взгляд стал острым, сканирующим, будто он видел перед собой не кабинет, а саму Тину Карлайл.

— Пусть дальше готовит свою большую статью, проводит проверки, строчит черновики. Наслаждается моментом.

Пауза стала длиннее, тяжелее, наполненной тихим, безжалостным расчётом.

— А потом… покажи ей цену того внимания, которое она так жаждет. Сломай то, ради чего она это делает. Как её слова обращаются против неё самой, а собственные принципы становятся петлёй. Чтобы, когда тот зелёный шут в следующий раз захочет что-то сказать миру через неё… он обнаружил бы только сломанную куклу.

Он закончил и снова взял чашку, но не пил, а смотрел на пар, растворяющийся в холодном воздухе кабинета.

Женщина кивнула, один раз, коротко.

— Я поняла. Родные, друзья, старые дела. Найду трещину и расширю её.

Сделав ещё один глоток и поставив чашку на место, мужчина одобрительно моргнул, видя, что она хотела сказать что-то ещё.

— Дорсет недавно уволил беспричудного сотрудника, — сразу продолжила она, и в её ровном тоне не было пренебрежения, только категоризация. — Стэнли Ипкисс. Хоть он и стал основой для прошлой статьи Карлайл, похожей больше на провокацию, но из себя ничего…

— Найди и проверь. — оборвал он, и в его обычно ровном голосе прозвучала стальная нотка, чуть более резкая, чем требовала ситуация. Эта аномалия — этот шумный, непредсказуемый фактор — явно действовал на него особым образом, нарушая привычный ход расчётов.

— Сделаю, — тут же ответила она, распознав сигнал. Ему нужно было остаться в покое до конца восстановления. Она развернулась, чтобы выйти, но её рука на миг оказалась в его хватке. Пальцы были длинными и холодными.

— Рейчел.

Своё имя она ожидала услышать в последнюю очередь. Оно прозвучало не как команда, а как ключ, поворачивающийся в сложном замке — нежно и холодно одновременно.

— Да? — она осталась стоять, не пытаясь высвободиться.

— Ты помнишь тот остров в озере?

Рейчел мгновенно поняла, что он имеет в виду. Не место, а состояние. Момент тишины, который был их общим достоянием.

— Сначала я выполню данную тобой работу, — сказала она так же тихо, и в её ровном голосе впервые за весь разговор прозвучало нечто, отдалённо напоминающее тёплое, железное упрямство.

Рука легко выскользнула из его пальцев. Её быстрые шаги были по-прежнему беззвучны, ибо она была частью этой тишины — живым, действующим продолжением.

Дверь закрылась.

Мужчина остался один. В глубине холодного, прагматичного разума шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее интерес. Не к человеку, а к феномену. К хаосу, который вдруг обрёл форму, стиль и цель. К «артисту», который, сам того не зная, только что вступил в диалог с самой тишиной.

Последняя песчинка упала. Он перевернул песочницу. Время «Эха» истекло. В кабинете воцарилась идеальная, кристальная тишина. Его взгляд упал на папку о «Зелёной Маске». В ней теперь лежал не отчёт, а перспектива. Перспектива интересной задачи.

Тем временем, в трёх кварталах от звуконепроницаемого кабинета, в квартире, где тишину нарушало лишь поскуливание собаки, начиналась лихорадка иного рода.

Стэнли Ипкисс пил кофе. Рука не дрожала. Напротив, на столе лежала исписанная страница.

«ПРИНЦИПЫ КОНТРОЛЯ» 1. Это не «я». Это инструмент. Как молоток. Нельзя бояться молотка, надо учиться им бить. 2. Активность — только с 22:00. Ритуал? Время — единственный триггер? 3. Сила реагирует на намерение, но не на приказ. Нужна… искренность. Чем ярче эмоция, тем сильнее отклик. ~~Надо быть осторожным и контролировать Его.~~ 4. Цель: Исправлять несправедливости. Весело и эффектно, чтобы они запомнили.

Он перечитал пункт три и обвёл последнее предложение. Линии под чернилами дрогнули. Эта сила была диким зверем, которого он впустил в дом. Его ночная ипостась не просто веселилась — она чувствовала его, Стэнли, самые тёмные, самые подавленные желания и материализовывала их с ужасающей буквальностью. Он вдохновлял её. И эта мысль была одновременно пугающей и опьяняющей.

Майло ткнулся мордой в его колено. Стэнли опустил руку, чтобы почесать пса за ухом. «Всё под контролем, дружище. Мы просто… проводим эксперимент».

22:00. Преображение прошло плавно, почти без усилия. В гостиной стоял Маска, поправляя свой жёлтый пиджак.

— Так-так, сегодня мы отдыхаем, ведь наши булочки напряглись и их нужно размять, — сказал он, качая талией в невероятном, резиновом ритме. — Выйдем на улицу, а дальше — импровизируем!

Импровизация привела его в парк на окраине делового квартала, где местные «гопники» с дешёвыми причудами вроде «длинного языка» или «липких пальцев» пытались собирать дань с влюблённых парочек. Увидев одинокого щеголя в жёлтом, они решили, что судьба послала им лёгкую добычу.

— Эй, желток херов! — окликнул его лидер, парень с причёской «ирокез» из реальных, заострённых волос. — Шоу для нас устроишь?

Маска замер, медленно повернул голову на 180 градусов. Его ухмылка стала ещё шире.

— Шоу? Для такой серой, неотличимой массы? Да вы даже цветов не различаете! Но ладно… раз уж настаиваете!

Он громко хлопнул ладошками два раза. Ирокез на голове у парня внезапно ожил, зашевелился, как гребень петуха, и… начал выдёргивать себя самого с корнем, с тихим, противным пыньк-пыньк. Парень заорал, хватаясь за голову, а его «волосы», превратившись в небольших, колючих змей, поползли к остальным гопникам, щекоча их подмышки и щипая за пятки.

Хаос и визг длились ровно до того момента, как с неба приземлилась знакомая фигура в зелёном костюме и изогнутыми ногами насекомого — местный патрульный герой «Кузнечик». Увидев беспорядок и зелёное лицо в центре, он ринулся вниз.

— Остановись и предоставь свою лицензию! — скомандовал молодой герой.

Маска только рассмеялся.

— О, я вижу, что наш вкус в цвете совпадает! Как насчёт устроить танец-батл?!

Он прыгнул прямо навстречу герою. Кузнечик сделал очень быструю вертушку — и Маска, удивившись скорости удара, резко откинулся назад, как в лимбо. Герой продолжил его атаковать, выполняя серию ударов, но не мог попасть по нарушителю, который уворачивался в невероятных кульбитах. Теперь они уже танцевали какой-то дикий танец под ритм Маски:

«Раз-и, *-И, три-и, *-И»

Кузнечик, взбешённый до предела, рванул вперёд для финального, сокрушительного прыжка-удара. Маска в последний момент присел, сделав вид, что завязывает шнурок. Герой пролетел над ним, его мощная нога со свистом врезалась в металлический столб фонаря.

ДЗЫЫЫНЬ!

Звон, как от гигантского камертона, прокатился по парку. Столб согнулся в дугу, а Кузнечик, издав короткое «Угх!», отскочил и приземлился на одну ногу, судорожно поджав вторую. Он не кричал от боли — лицо его исказила гримаса чистейшего, обиднейшего недоумения.

— Уу-ууумф... — скорчился Маска, почувствовав удар на себе. — А говорят, "плохому танцору — ноги мешают". Оказывается, не только ноги, но и фонари!

Потом пошёл задом воздушной походкой, и когда достиг стены дома, продолжил по вертикали вверх, на крышу.

— До новых встреч! Не забудь заплатить за шоу! — его голос донёсся сверху, прежде чем зелёная фигура совершила сальто назад и исчезла в ночи.

Возвращаясь на рассвете после ещё нескольких встреч с местными гнилого города, обычный Стэнли чувствовал не опустошение, а кайф. Словно после отличной пробежки, где каждый мускул пел от удовлетворения. Он поймал себя на мысли, что уже ждёт вечера, чтобы снова почувствовать эту гибкость, эту скорость, эту вседозволенность. Он лёг спать с уверенностью, что нашёл баланс. Или так ему хотелось верить.

Понедельник.

Утром он листал новости в телефоне. В разделе курьёзов мелькнуло.

«Патрульный герой "Кузнечик" столкнулся с "Зелёной Маской". Нарушитель скрылся, оставив после себя перепуганных хулиганов, людей в разных кварталов и… взбешенного героя, который отказывается комментировать, что за безжалостная схватка была между ними».

В груди Стэнли что-то ёкнуло — не страх, а… гордость?

Он попытался вернуться к «Принципам контроля», но рука сама потянулась к блокноту и вывела новый заголовок:

«ВНИМАНИЕ = БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО ЗРИТЕЛЕЙ + АБСУРДНОСТЬ СИТУАЦИИ»

Это были уже не просто пометки и теория. Это было кредо. Майло, наблюдавший за ним, тихо заскулил. Он уловил в ритме дыхания хозяина не спокойную решимость, а лихорадочный, сдерживаемый азарт. Тот самый, что предшествует прыжку с высоты.

— Всё хорошо, — пробормотал Стэнли, глядя в окно. — Просто нужно больше данных. Нужно протестировать их реакцию на более… громкий сигнал.

23:14. На этот раз Маска вышел на охоту с иной целью. Он нашёл один из мелких складов, через который шли «чистые» поставки для бизнеса Гектора Брауна. Охрана была на месте: двое крепких парней — один, Вайз, мог уплотнять кожу до состояния дерева, другой, Лектор, с руками под напряжение, который для функциональности держал оголённые кабели как хлысты.

Они явно предпочли бы драку, но Маска уже всё придумал.

Из тени вышла банка с краской. Да, именно вышла — её ручка разделилась на две тонкие металлические ножки. Она встала перед охранниками, заставив их переглянуться с немым вопросом «Скажи, пожалуйста, что только я это вижу».

Затем банка открывает «рот»-крышку и говорит сиплым, жестяным голосом стендапера:

— Парни, я вот думаю… Меня вскроют — и я стану граффити на обложке дела. А вас вскроют — и вы станете пунктом 4.2 в отчёте: "Два дол-Бульк-а были пойманы с поличным". Чувствуете разницу в карьерных перспективах?

К сожалению, публика не оценила шутку. Однако ненавистной стенд-банке было всё равно, и она начала сама смеяться над своей остротой, издавая булькающий хохот.

Ярко-зелёная краска сама собой выплеснулась, растекаясь по асфальту и складываясь в слова и гигантский, ухмыляющийся смайл: «ВАШИ ДЕЛИШКИ ТАК ВОНЯЮТ, ЧТО ДАЖЕ СВИНЕЦ КАЖЕТСЯ ДУХАМИ», «ВЫНОСИТЕ СВОЙ ОБЩАК, ПОКА Я НЕ ВЫНЕС ВАС САМИХ!».

— Хо-хо-хо, мой маленький гадёныш, в тебе должна быть не зелёная, а чёрная краска! — сказал Маска, выпрыгнув из ближайшей к ней кляксы. Он замахнулся ногой так, что мог почесать носком свой затылок, и пнул банку. Та с отдаляющимся жестяным визгом полетела в ночное небо, оставляя за собой радужный след брызг.

Придя в себя, охранники бросились к нему. Тот, с уплотнённой кожей, замахнулся, однако его кулак не просто не достиг цели — Маска резко погрузился в зелёную лужу на полу, утянув за собой руку нападающего. Тот с глухим бульком исчез в зелени.

Лектор потупил несколько секунд, чтобы понять, как достать нарушителя.

— Держись, братан! Это для дела!.

Он опустил кабели в зелёную жижу и применил причуду. Результат его не обрадовал. Он не только вырубил своего напарника — из лужи донёсся приглушённый стон и вынырнуло тело, как бревно, — но лужа начала оживать и стонать, становясь бесформенным монстром с парой жёлтых глаз-пуговиц. Созданное чудовище начало ржать. Глухим, булькающим смехом, полным презрения к их серьёзности.

— Чёрт... а мама ведь говорила... — не успел договорить Лектор, как его поглотило зелёное нечто с довольным чавканьем.

Когда подоспела полиция и герои, они застали двух охранников, беспомощно моргающих под слоем засохшей краски, из которой торчали только их носы и растерянные глаза. Зелёный монстр к тому времени растаял, как лужа после дождя.

Маска, вытирая слезу, наблюдал за этим с крыши соседнего здания, его плечи дёргались от беззвучного хохота.

— Ху-ху... Интересная консистенция. Психоделический ужастик с элементами фарса. Беру на заметку.

После сдачи показаний в «Edge-City Chronicle» дома Стэнли рухнул на кровать, его тело била мелкая дрожь. Но это была не дрожь истощения. Это был трепет. Он чувствовал в мышцах эхо тех невероятных движений, видел застывшие в памяти лица охранников. Он сделал это. Через свою другую половину. Это была… власть. Чистая, сладкая, опьяняющая власть превращать порядок в абсурд, а силу — в посмешище.

Вторник.

Стэнли не отдыхал, а сидел за столом, и перед ним лежали уже не «Принципы контроля», а комиксы и карта. Его взгляд горел. Он не думал об осторожности. Он думал о следующей ночи. Майло скулил, требуя еды и внимания, но Стэнли лишь отмахнулся.

— Потом, дружок, потом. Я работаю.

Работал Стэнли Ипкисс. Тот самый «пустышка», который неделю назад не мог постоять за себя. Теперь он освежал в памяти сцены из старых мультфильмов и комиксов. Как Багз Банни проворачивал дела с невозмутимым спокойствием. Как персонажи взаимодействовали с окружением и предметами по законам мультфильмов. А также анализировал свои будущие выходки, строил гипотезы и планировал диверсии. Днём он был мозгом. Ночью его мозг становился мускулатурой вселенной, где правил смех.

Граница между «я планирую» и «я действую» таяла с каждой ночью. Страх сменился жадностью, а жадность — уверенностью, что эта сила была с ним всегда, просто ждала своего часа. Ему нужно было больше. Больше адреналина и внимания. Больше этого божественного ощущения, что весь мир — его личная игровая площадка.

Он посмотрел на часы. До 22:00 оставалось ещё семь часов. Семь мучительных, томительных часов. Его пальцы сами по себе начали отбивать нервную дробь по столу — тот самый ритм, под который танцевал Кузнечик. Он встал и взял поводок, поправляя не надетый галстук.

— Ладно, Майло, пошли прогуляемся.

Однако даже слово, означающее «гулять», не дало псу никакой радости. Пёс медленно поднялся, его хвост был опущен. Не то чтобы Майло не нравилось это — его хозяин был счастлив, — но, идя за ним, чувствовал, как тот весь напряжён, как его мысли уже там в ночи, далеко от этого солнечного дня и обычной прогулки в парке.

Одержимость пустила корни.

21:11.

Офисный этаж напоминал улей после заката: основное жужжание стихло, но в отдельных сотах ещё горел свет, и слышался упорный, сосредоточенный гул работы. Воздух пахл пылью, старым кофе и свежей типографской краской.

Кабинет Холлиса был тесным и душным, заваленным подшивками и папками с громкими, несостоявшимися заголовками. Воздух пах старым табаком и поражением. Сам Холлис, лысеющий, с вечными мешками под глазами, сидел за столом, скептически листая толстенную папку Тины Карлайл.

— И всё? «Аргентум» — это громко, Карлайл. Но твои выводы… они ведут в стену. «Возможные связи», «косвенные улики». Ты хочешь, чтобы мы пошли войной на пол-Эдж-Сити с этим?

Тина, сидевшая напротив, пылала. Усталость как рукой сняло, её глаза горели холодным, яростным огнём.

— Это не стенка, Холлис. Это дверь. И у меня ключ. — она ткнула пальцем в документ. — Номера счетов, шифрованные переписки из личного планшета Дорсета, который «загадочно» не пострадал при ограблении. Цепочка ведёт к подставным фирмам, а те — к «ЛогисТек», склад которого вчерашней ночью разгромил тот самый «Зелёная Маска». Даже детектив Алдер подтвердил — он не случайный вандал. Он бьёт по их структурам. Точечно, но метко.

Холлис снял очки, устало протёр переносицу.

— Эта твоя «Зелёная Маска»… Он же клоун. Танцует с героями, пугает и веселит граждан, красит стены. Какая связь? И при чём тут Алдер?

— Связь — в послании! — Тина разволновалась, её мысли скакали, выстраивая гипотезу за гипотезой. — Он не грабит. Он высмеивает. Он превращает их серьёзный, грязный бизнес в фарс. Это не просто саботаж, это… перформанс с чётким сценарием. А Алдер… он не дурак. Он видит закономерность. Вчера он был здесь, чтобы сверить показания по «Аргентум». Сказал, что все шишки, которых зацепил Маска — Дорсет, Браун, их подельники — связаны в одну кучу. И что его отдел уже мониторит места, где может «засветиться» этот зелёный псих. Считает, что Маска может быть ключом к развязке всего этого дела.

Тина умолчала, что Алдер обозвал Маску «конченным графоманом», но в его усталых глазах она увидела тот же аналитический огонёк, что горел и в её собственных. Они с детективом, каждый со своей стороны, копали в одну и ту же яму.

Она замолчала, её взгляд рассеянно скользнул по газетным вырезкам на стене. И вдруг что-то щёлкнуло. Ассоциация. Слово «перформанс» застряло в голове, и к нему, как железные опилки к магниту, потянулись обрывки памяти.

— Это… это даже не просто стиль, — медленно проговорила она, больше думая вслух, чем обращаясь к Холлису. Её голос стал тише, задумчивее. — Это… почерк. Слишком личный. Как будто человек не просто мстит системе, а играет с ней. Превращает каждое столкновение в скетч, в шутку, где он — режиссёр. Как будто для него весь этот ужас — просто сцена, а эти люди… гротескные персонажи в его пьесе.

Она замерла, внезапно поймав мысль. В её голове, поверх документов, всплыло лицо. Не зелёное. А обычное. С огромными, выразительными глазами и мимикой, которой мог бы позавидовать немой кинозвезда. Готовность сразиться со львом и сделать из него посмешище, чтобы защитить более слабых. Стэнли Ипкисс. Его дурацкие сценки на лекциях… эта абсолютная, безбашенная готовность к тому самому перформансу…

— Слушай, — она наклонилась вперёд, понизив голос. — А если… а если это кто-то из тех, кого они сломали? Кого-то уволили, унизили… Кто-то с артистической жилкой, кто решил отомстить вот так… безумно?

Холлис фыркнул, надевая очки.

— Артистическая жилка среди униженных? В нашем городе? Ты о ком?

Тина чуть покраснела, чувствуя, как её догадка звучит бредово.

— Ну… помнишь того парня, Ипкисса? Из банка? «Пустышка». Я благодаря ему написала статью о "Edge-City Trust".

— Ипкисс? — Холлис откинулся на спинку кресла и рассмеялся — коротким, сухим, циничным звуком.

— Ты серьёзно? У него причуды нет от слова совсем. А твой «Маска» — это ходячее нарушение законов физики. Тем более он, скорее всего, просто хотел внимания и награду за коммерческие тайны, которые сдал нам. Если ты не забыла, то его уволили после этого. Просто отчаянная попытка насолить своему боссу. Не тяни за уши, Карлайл. Усталость сказывается.

Тина сжала губы, чувствуя укол стыда. Он прав. Она пыталась натянуть сову на глобус. Стэнли Ипкисс… он был жалкой, беспомощной жертвой, а не мстителем. И она даже не позвонила ему, после того как узнала о его крахе. Ей стало стыдно за эту мысль. Нет, не сейчас. Завтра она покажет Стэнли, что все было не зря.

— Ладно, забей, — махнула она рукой. — Но факт в том, что «Маска» бьёт по их структурам. И наша статья завтра — это детонатор. Мы запустим цепную реакцию.

Холлис вздохнул, его взгляд стал тяжёлым, уставшим от двадцати лет борьбы с ветряными мельницами.

— Ладно. Идёт. Завтра — в утренний выпуск. Но, Карлайл… — он посмотрел на неё прямо. — Будь готова. После такой публикации… за нами точно придут.

В этот момент воздух в кабинете схлопнулся.

Это не было звуком. Это было ощущением. Будто всё лишнее — пыль, запах табака, далёкий гул города — было вычищено мощным, беззвучным насосом. Осталась только густая, тяжёлая тишина, в которой бились их сердца.

Перед входной дверью стояла женщина. Ни щелчка замка, ни скрипа половицы. Она просто оказалась там.

Тёмно-серый костюм, волосы в безупречном узле, лицо — резкое, бесстрастное. Несколько тонких шрамов тянулись от виска к скуле, рассекали бровь, терялись в волосах. Один — глубокий, рваный, от правого глаза к уголку губ — выделялся среди них, приковывая взгляд. Она просто стояла, смотря на них своими серыми, ясными глазами.

Холлис вскочил так резко, что его кресло с грохотом откатилось к стене.

— Вы кто?! Как вы сюда попали?!

Кровь Тины застыла в жилах. Страх сжал горло ледяной перчаткой, но она впилась ногтями в ладони, пытаясь не выдать его. Она смотрела на эту женщину — и не могла отвести взгляд от её лица. Эти шрамы говорили громче любых слов.

— Мисс Карлайл. Мистер Холлис, — произнесла женщина. Её голос был тихим, как шелест бумаги в библиотеке. — Ваш редакционный день, кажется, затянулся.

— Вон! Сию же минуту! Я вызову охрану! — прохрипел Холлис, его рука потянулась к телефону.

— Охрана спит, — констатировала женщина. — Им приснился очень… убедительный сон. Как и вашим коллегам из IT-отдела, которые уже полчаса назад стёрли все ваши файлы по делу «Argentum» и отключили резервное копирование.

Тина почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она схватилась за край стола.

— Кто вы?! Чего вы хотите? — её голос, предательски, начал дрожать.

— Мы — ответ, мисс Карлайл. На ваш неосторожный вопрос. — женщина сделала лёгкий шаг вперёд. Свет упал на её лицо под другим углом, и шрам на щеке стал заметнее — багровая линия, прочерченная чьей-то злостью. — Ваша статья не выйдет, потому что она уже умерла. Мы пришли сообщить вам причину смерти.

Холлис, трясясь от ярости и страха, выпрямился во весь свой невысокий рост.

— Вы не имеете права! Это свобода прессы! У нас есть доказательства! Мы…

— Доказательства — подделка, — перебила его женщина, её голос оставался ледяным и ровным. — Ваш источник — ненадёжен. Мистер Ипкисс, например, уже дал письменные показания, что вы с мисс Карлайл шантажировали его, требуя доступа к банковской тайне. Что вы пообещали ему деньги и реабилитацию в обмен на сфабрикованные документы.

— Это ложь! — выкрикнула Тина, но её крик был жалким писком в звуконепроницаемом капкане комнаты.

— Ложь? — женщина повернула к ней голову. Шрам на её щеке при этом движении дёрнулся. — У вас есть доказательства обратного? У нас же есть… кое-что другое.

Женщина сделала микро-паузу, и её следующий вопрос прозвучал с убийственной мягкостью.

— Как чувствует себя ваша мать в хосписе «Серебряные берёзы»? Оплата за следующий квартал внесена, кстати. Анонимным благотворителем.

Тина замерла. Воздух вырвался из её лёгких. Как они… Откуда…

— А ваш брат, Джейкоб, — продолжил тот тихий, безжалостный голос. — Его бизнес по установке солнечных панелей так хрупок, когда он работает со списанной техникой. Один недобросовестный поставщик, одна внезапная проверка по технике безопасности… Всё может рухнуть. Как и его брак, который и так держится на честном слове.

— Заткнись! Ты сейчас находишься в МОЁМ кабинете, и я буду в полном праве тебя...

— Такое же полное право, как и 20 лет назад?

Её взгляд, холодный и неумолимый, скользнул на Холлиса.

— Мистер Холлис. Ваша первая крупная публикация. Расследование о нецелевом использовании средств в благотворительном фонде «Новая Надежда». Очень смело для начинающего журналиста.

Холлис побледнел.

— Что… что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что Элис Мэннинг, председатель того фонда, покончила с собой через неделю после вашей статьи. Оставила записку о… невыносимом давлении и клевете. — женщина сделала паузу, давая словам впитаться. — Но вы знали, не так ли, что у неё была клиническая депрессия задолго до вашего расследования? Что её муж только что ушёл от неё, забрав детей? Что ваш «разгромный материал» был последней каплей? Вы знали. И всё равно нажали на курок. Ради славы. Ради премии. Ради карьеры.

Холлис стоял, как громом поражённый. Вся кровь отхлынула от его лица. Его рот беззвучно открывался и закрывался. Это была его самая тёмная тайна. Гроб, который он закопал двадцать лет назад и на который поставил свою совесть.

— А ваша нынешняя жена, Синтия… — продолжила женщина мягко, как хирург, вскрывающий нарыв. — Она знает, что её успешный бутик все эти годы финансировался не вашей зарплатой, а откатами от тех самых строительных компаний, которых вы «разоблачали» в период вашего подъема? Знает ли она, что её муж — не борец с системой, а её… скромный бенефициар?

Холлис рухнул обратно в кресло. Звук был глухим, как падение мешка с костями. Вся его напускная твердыня, весь циничный фасад рассыпались в пыль за три предложения. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел внутрь себя, в ту бездну стыда и лицемерия, которую он так тщательно скрывал.

— Нет… — прошептал он. — Пожалуйста…

— Выбор прост, — сказала женщина, обращаясь теперь к обоим. — Вы оба подписываете заявления об отзыве статьи. Признаёте профессиональную халатность, давление на источник, погоню за сенсацией. Мисс Карлайл уходит в вынужденный отпуск. Мистер Холлис… пишет заявление по собственному желанию. «По состоянию здоровья». Или…

Она не договорила. В тишине прозвучало громче любого крика:

— Или мы вывалим на вас весь этот компромат. И вы умрёте не как герои в этом мире, а как лицемеры и соучастники.

Холлис задергался. Его глаза, полные животного страха, метнулись к Тине, потом к женщине. Он искал выход. И нашёл его — в трусости.

— Он! — сипло выкрикнул он, указывая пальцем в пустоту, будто там стоял виновник всех его бед. — Это всё он! Ипкисс! Он… он нас обманул! Подсунул фальшивки! Он, наверное, и есть этот… этот «Маска»! Сумасшедший, мстительный неудачник! Мы всего лишь поверили ему!

Тина смотрела на своего редактора, на человека, которого считала хоть и циником, но столпом. Она видела, как он в панике выливает всю вину на самого слабого, на того, кого они оба только что презирали. В её груди поднялась волна такого омерзения и ужаса, что её сдавило горло и свело желудок спазмом.

Женщина в сером слушала всё это с непроницаемым лицом. Когда Холлис выкрикнул имя «Ипкисс», шрам на её щеке дёрнулся — коротко, почти незаметно.

Затем её тонкие губы дрогнули, растянувшись в едва уловимую, леденящую ухмылку. Это не была улыбка торжества. Это была гримаса глубочайшего, беззвучного презрения.

— То есть… вы хотите свалить всё на того, у кого даже причуды нет? — произнесла она, и в её тихом голосе зазвучала ядовитая, почти насмешливая нота. — Как… практично.

В её глазах мелькнула мысль — быстрая, как вспышка. Шанс. Глупый, отчаянный, но шанс. Если они готовы кричать про Ипкисса, значит, к нему уже есть интерес. Значит, ниточка, которую она искала, возможно, ведёт именно туда. Но сейчас не время.

Она вынула из портфеля два чистых листа и два конверта. Положила на стол перед ними.

— Решайте. У вас есть пять минут. Я подожду в коридоре. Попробуйте позвонить… кому угодно.

Она развернулась и вышла, закрыв дверь. Не было слышно ни единого шага. Перед тем как дверь закрылась, Тина в последний раз увидела её лицо — эти шрамы, эту маску, за которой ничего нельзя было прочесть.

В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Холлиса. Тина смотрела на лист бумаги, потом на своего редактора — сломленного, жалкого, готового на всё ради спасения своей гнилой шкуры.

Она поняла, что проиграла. Не потому, что враг был сильнее. А потому, что её крепость была построена на песке трусости и лицемерия. Она медленно протянула руку к ручке. Чтобы подписать себе приговор. Чтобы предать всё, во что верила. Спасти мать. Брата. Даже этого… этого червя за соседним столом.

И чтобы обречь на уничтожение того единственного человека, который, возможно, был чище их всех. Стэнли Ипкисс. О чьей невиновности она теперь знала наверняка.

Слёз не было. Только ледяная, всепроникающая пустота и жгучий стыд, который осквернял её изнутри, словно кислота.

Тишина в покинутом кабинете Холлиса была гулкой, как в склепе. На столе лежали два подписанных заявления. Рейчел, не оглядываясь, скользнула в лифт. Её работа была сделана. Голос, угрожавший тишине, был вырван с корнем. Теперь оставалось найти источник.

А в четырёх милях оттуда, в сердце ночного Эдж-Сити, этот источник решал, куда направить свой неукротимый поток энергии.

Глава 9: Последний танец

********************************

Примечание:

Я объясню, почему главы пока выходят так.

Вы уже сами видите к какому моменту подходит история, поэтому для вас стараюсь выпускать главы так, чтобы из-за долгого ожидания вы могли снова влиться в происходящее.

Ну чтобы не дать вам остыть, чтобы прочувствовать эти сцены и моменты. Надеюсь, что я правильно сделал это, и вы поняли в чем моя мысль.

Хаахахахах. Знали бы вы насколько у меня сильно разбавился музыкальный плейлист разным джазом. Я будто сам утопаю в этой истории. И как же это КР-Р-Р-РУУ-ТООО!

И как вы могли уже заметить мне очень нравится щёлкать в истории. ЩЕЛК ЩЁЛК.

Извините, ничего с этим не могу поделать... ┐(￣ヘ￣;)┌

Всем приятного чтения! ;)

********************************

Маска шагал по влажному от недавнего дождя асфальту, его жёлтый костюм отливал под уличными фонарями кислотным золотом. Он крутил в руках трость, которая то становилась спиралью, то вытягивалась в удочку.

— Так-так, так-так… Куда же нам податься, моя зелёная голова? — бормотал он себе под нос, глядя на мерцающие вывески. — Кино? Скучно. Парк? Уже были. О!

Его глаза-бусины сверкнули, уловив ритмичное мигание вдали.

— А что это за нервно подмигивающее сердечко?

Он свернул за угол роскошного бульвара, и перед ним открылась картина. «Хамелеон» — гласила неоновая вывеска в виде меняющего цвет ящера. Перед входом, ограждённым бархатными верёвками, кипела жизнь в замедленной, гламурной съёмке. Подъезжали длинные лимузины и низкие спортивные купе, выплёвывая на красную дорожку мужчин в безупречных смокингах и женщин в платьях, стоивших больше, чем десятилетняя оплата коммуналки квартиры Стэнли. Воздух был густ от запаха дорогих духов, сигарного дыма и денег. Среди глянца мелькали и более крепкие, узнаваемые силуэты: пара местных героев среднего ранга без костюмов, но с привычной, слегка надменной осанкой «звёзд», решивших затеряться в толпе. Он прищурился, узнавая: один, с кожей, отливающей бронзой — «Металлист», незначительный, но медийный патрульный; другой — с постоянно вьющимися вокруг пальцев лёгкими струйками пара — «Паровик», известный больше участием в модельных шоу. Очевидно, их «неофициальный» выходной, попытка забыться среди блеска.

— Ооо... ГОСПОДИ, ДА! — воскликнул он, раскинув руки так широко, что пиджак на мгновение превратился в жёлтые крылья. — Публика! Освещение! Напряжение! Это то, что доктор прописал для хронической скуки!

Но его брови на лбу, вдруг съехались в комичную гримасу разочарования.

— Однако... войти туда, как каждый второй заурядный миллионер или герой-неудачник? Фу! Слишком банально!

Его взгляд метался вокруг — от тёмных, пахнущих мусором переулков до сияющего входа. Что-то подходящее... что-то, что станет его визитной карточкой! Броский костюм? Он уже в нём. Эпатажная свита? Скучно. Дорогая игрушка? Тупо! Она будет отвлекать от главной звезды — него самого!

И тут его осенило. Глаза-бусины сверкнули, как два полированных изумруда. Он поднёс два пальца ко рту и свистнул — не просто громко, а с особой, двойной трелью и залихватским закручиванием в конце. Звук был похож на вызов старого, забытого всеми, но верного друга из самых глубин города.

Прошло минуты три тишины, нарушаемой лишь гулом машин и смехом у входа. И тогда из-за угла соседней тёмной улицы донёсся ответ. Не рёв мотора, а глухое, хриплое, почти живое урчание — словно просыпался и потягивался стальной зверь, десятилетиями прозябавший в спячке.

И он появился. Выполз, скорее, из чрева переулка.

Это был старый американский седан — Chevrolet Impala 1978 года, доставшийся в наследство от отца. Машина, на которой Даниэль Ипкисс когда-то возил семью на пикники, а Маргарет с лёгкостью помещалась на переднем сиденье, не стесняя своих мощных плеч. Когда-то он был цвета морской волны, но годы, пыль, дождь и равнодушие Стэнли сделали своё дело. Краска потускнела и облезла болезненными пятнами, хром на бамперах покрылся паутиной рыжего налёта, одно из стёкол задней двери было заклеено скотчем и картонкой, а на бампере красовалась вмятина — немой свидетель давнего столкновения с мусоровозом. Он выглядел как призрак автомобильной эпохи, затерявшийся в век хромированных спорткаров и электромобилей, жалкий и величественный одновременно.

Маска упал на него, растянувшись с такой нежной грацией, будто обнимал старого, верного пса. Он начал гладить побитую, пыльную поверхность, и под его пальцами металл словно теплел.

— Прости, моя ласточка, — прошептал он, и в его обычно безумном голосе прозвучала странная, почти человеческая нежность. — Папочка не смог позаботиться о тебе должным образом. Забыл. Променял на… на что, собственно? Ах, да. На пиво и отчаяние...

Машина в ответ вздрогнула всем корпусом. Фары моргнули тусклым жёлтым светом, словно открывая сонные, затуманенные глаза. Правое переднее колесо притоптало по асфальту — один раз, нерешительно, как существо, не верящее своему пробуждению. Из выхлопной трубы вырвалось облачко ржавой пыли с тихим вздохом.

— Но ничего-ничего, — продолжил Маска, его голос снова набрал ту самую, лихую, карнавальную силу. — Сегодня твой звёздный час, красавица! Мы с тобой устроим им такое шоу, что они забудут, как выглядят все их блестящие игрушки! Давай покажем этим павлинам, что такое настоящий стиль!

Возле «Хамелеона» начинался привычный час пик тщеславия: нетерпеливое ожидание, унизительные взгляды фейс-контроля, крики «вы знаете, кто я?». И в этот момент тишину ночного бульвара разорвало.

Не сиреной. Не ревом турбин. А оглушительным, разухабистым звуком гогленд-свинга, который хлынул, казалось, из самого асфальта. Музыка гремела так, что заставила вибрировать стёкла витрин и на миг полностью заглушила приглушённый техно-бит из клуба.

Все головы, как по команде, повернулись на улицу. Очередь застыла в немых, открытых ртах.

И он явился.

По бульвару, подпрыгивая на стыках плит с грацией лихого жокея на механическом быке, неслась сияющая Chevrolet Impala. Не та ржавая развалина, а машина, будто только что сошедшая с конвейера в свой звёздный час. Цвет морской волны сверкал глубоким, жидким лазуритом. Хром на бамперах и решётке радиатора отсвечивал ослепительным серебром. Побитые фары теперь горели яркими, почти белыми лучами, выхватывая из темноты ошеломлённые лица. Даже вмятина на бампере исчезла, будто её и не было. Это был не хлам — это был воскресший артефакт, вернувшийся из небытия во всём своём ретро-великолепии, и он нёсся вперёд под дикий, ликующий джаз, источник которого был неизвестен.

А на его капоте, раскинув руки, как крылья, и уперев одну ногу на лобовое стекло в позе покорителя мира, стоял Он. Его зелёное лицо было обращено к звёздам — вернее, к задымленному небу Эдж-Сити, — шляпа-котелок прижата к груди, а жёлтый пиджак развевался за ним, как плащ супергероя из забытой эпохи.

— ПРОЕЗ-З-ЗЖАААЙ!» — проорал Маска, и Impala, не сбавляя безумного хода, понеслась прямо к красной дорожке. В последний момент она вильнула, совершила контролируемый, скрипящий шинами разворот на 90 градусов и замерла, остановившись с хирургической точностью в сантиметре от бархатной верёвки. Она не задела ни одной из припаркованных машин, лишь слегка обдала теплым воздухом шин группу фотографов.

Тишина, наступившая после того, как стих джаз, была оглушающей. Даже музыка из клуба окончательно умолкла — будто кто-то внутри вырубил звук.

Маска спрыгнул с капота, небрежно поправил пиджак и водрузил котелок на блестящую зелёную макушку. Impala за его спиной тихо, почти ласково заурчала, её фары подмигнули ему на прощание, и она плавно тронулась с места, растворяясь в ночи, чтобы наслаждаться своим кратким, чудесным вторым дыханием.

В очереди взорвался шёпот, быстро перерастающий в гул.

— Ты это видел?! Это же он! Сам! — прошипела девушка в блёстках, тыкая локтем в спутника. — Зелёная Маска... в «Хамелеоне»... Святые угодники... — пробормотал мужчина в очках, держа телефон, на котором забыл нажать «запись». — Боже, сегодня будет незабываемо... или кошмарно. Не знаю, но я не уйду! — чей-то взволнованный голос. — Пустите! Я должен это снять! Снимите верёвку! — уже кричал кто-то сзади.

На фоне нарастающей истерики Маска, наслаждаясь каждой секундой, подошёл к вышибале. Тот был монолитом — под два метра ростом, с шеей, как у быка, и лицом, высеченным из гранита многолетним опытом отсеивания неподходящего элемента. Но сейчас даже на этом граните появились трещины полного, абсолютного недоумения. Он машинально загородил дверь своим телом, приняв стойку, но в его глазах читался вопрос ко вселенной: «И что, чёрт возьми, мне теперь делать?».

— Добри-ий вечЁр, монсеньёр великан! — пропел Маска, растягивая гласные и смягчая звуки. — Прекрасная ночь для культУрного отдыха, не находи́те?

— Извините, — голос вышибалы прозвучал глухо, лишённый привычной железной уверенности. Он говорил с ним, как с потенциально опасной погодной аномалией. — Вас... пригласили? Или вы есть в списке?

Маска не ответил. Он лишь наклонил голову набок, его ухмылка растянулась до невозможного. Ловким движением, быстрым как мысль, он вытянул руку и вынул из нагрудного кармана пиджака вышибалы сложенный листок. Тот даже не успел понять, как это произошло. Особый гость с пафосом расправил список гостей — он был настолько длинным, что нижний конец с шуршанием покатился по красной дорожке.

— Так-так-так... — бормотал Маска, водя пальцем по строчкам, прищурив один глаз. — Где же, где же... Я точно должен где-то тут быть... Неужели забыли внести? Скандал!

Однако вышибала резко приложил два пальца к уху, где была гарнитура. Он слушал что-то, его каменное лицо оставалось непроницаемым, но в уголке глаза дёрнулась микроскопическая мышца. Он прервал поиски трикстера, даже не дав тому закончить шутку.

— Да. Мне только что передали, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала... почтительность? Нет, скорее, осторожное признание факта большей силы. — Проходите. "Зелёная Маска".

Он отступил в сторону и широким жестом распахнул массивную дверь клуба, из которой хлынула волна тёплого воздуха, смешанного с запахом алкоголя, духов и чего-то электрического.

Хоть Маске и было немного обидно, что ему не дали разыграть полноценную сценку с поиском имени, он был искренне и по-детски удивлён такому приёму. Его зелёные брови взлетели к краю шляпы.

— Серьёзно?! — прохныкал он, и из его правого глаза выкатилась огромная, блестящая, как стеклянный шарик, слеза. — Вот так сразу? Как специального гостя сегодняшней вечеринки? О, я тронут!

Маска сбил слезу, и та, описав дугу, с легким ПЛЮХОМ приземлилась на причёску блистательной блондинки, которая как раз пыталась сделать селфи на фоне всей этой сюрреалистичной картины.

— ТЫ, *БИП*-ТЬ, СЕРЬЁЗНО?! — пронзительный, яростный визг разорвал воздух, когда Маска уже исчезал в тёмном проёме двери.

Позади него остался лишь нарастающий ажиотаж — крики, смех, возмущённые возгласы и кряхтение охранников, с трудом сдерживавших ринувшуюся вперёд толпу, жаждущую хоть краем глаза увидеть, что же будет дальше. Дверь «Хамелеона» захлопнулась, поглотив зелёного трикстера, и на секунду воцарилась тишина, полная предвкушения катастрофы или чуда.

Внутри царил иной мир.

Звук захлопнувшейся двери был последним резким шумом. Его сменил низкий, пульсирующий гул — симбиоз приглушённого техно-бита, гомона сотен голосов и звона бокалов. Воздух был тёплым, тяжёлым, пропитанным запахом дорогого табака, пудры, коньяка и подноготной — тем сладковатым запахом денег и пота, что витает над любым местом, где пытаются купить счастье.

Маска на мгновение замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, разорванному лишь лучами прожекторов, выхватывавших то танцпол, то барную стойку из чёрного мрамора, то лица в VIP-ложах на втором уровне. Его зелёное лицо, освещённое снизу неоновой подсветкой пола, выглядело пришельцем с другой планеты, забредшим в храм земных пороков.

И храм этот был полон. У барной стойки, похожей на изгиб чёрной рептилии, толпились люди. Мужчины в идеально сидящих костюмах, чьи жесты были чуть шире, а смех — чуть громче, чем требовалось. Женщины, чья красота была холодной и безупречной. Среди них, как и предсказывала интуиция Маски, выделялись те, кого знал весь город по плакатам и новостным сводкам. «Металлист» — его бронзовая кожа тускло отсвечивала в свете диско-шара, пока он неуклюже пытался двигаться в такт музыке, явно чувствуя себя не в своей тарелке без брони. «Паровик» стоял чуть поодаль, лениво запуская колечки пара над бокалом, его взгляд скользил по толпе с привычным, слегка скучающим снисхождением.

Но были здесь и другие — те, кто не светился в новостях. Крепкие мужчины с пустыми глазами и дорогими часами, чьи причуды, вероятно, были не для показа. Деловые акулы, чьи улыбки не достигали глаз. И в дальнем углу, за столиком, словно отгородившись от веселья невидимой стеной, сидела Элоиза Вандербильт, вышедшая под залог. Она не пила, лишь сжимала в тонких пальцах пустой бокал. Её поза была прямой, как клинок, а взгляд, блуждающий по залу, был полон такой концентрированной, леденящей ненависти, что, казалось, мог бы заморозить шампанское в соседнем ведре. Она была здесь не отдыхать. Она была здесь страдать и искать, на ком сорвать свою ярость.

А на втором уровне, в затемнённой ложе с идеальным обзором на весь зал, сидели двое, кто видел в этом великолепии не развлечение, а поле для работы. Или только один так думал.

Детектив Алдер сидел, откинувшись на спинку кожаного дивана, почти невидимый в тени. Перед ним стоял стакан с тёмной жидкостью, которому он не притрагивался. Его глаза, те самые с чёрными, глубокими зрачками, медленно двигались по залу, сканируя лица, жесты, микродвижения. Щёлк. — фиксировал нервный жест бизнесмена, спрятавшего руку в карман. Щёлк. — отмечал слишком тесный для случайного знакомства разговор между «Паровиком» и человеком в очках. Щёлк. — задерживался на Элоизе, чья аура отчаяния и злобы была видна даже отсюда.

— Скука смертная, босс, — пробормотал его напарник Дойл, вертя в руках стакан с колой. Его молодое, коренастое тело явно рвалось к действию. — Два часа и ничего. Мы могли бы уже...

— Тишина перед бурей, Дойл, — голос Алдера был ровным, как линия горизонта. — Или вместо неё. Она там, в углу. Готова лопнуть. И когда лопнет... кто-то обязательно отреагирует.

Он имел в виду Элоизу. Но его внутренний радар, тот самый, что годами вынюхивал странности, уже уловил лёгкое изменение давления в зале. Ожидание. Шёпот, начавшийся у входа, теперь катился волной по залу, как рябь по воде. Головы поворачивались к двери. Смешки затихали. Даже музыка, казалось, на миг сбилась с ритма.

— Жди, — сказал Алдер тихо, его пальцы легли на плоский прибор, лежавший рядом на столе. — Он здесь.

И в этот момент бархатный занавес у входа дрогнул.

В проёме появился Он.

Ярко-жёлтый пиджак в полумраке «Хамелеона» горел, как предупреждающий сигнал. Зелёное лицо, ухмыляющееся до невозможного, было освещено снизу синей подсветкой танцпола, отчего казалось парящим в воздухе. Он стоял на пороге, раскинув руки, словно собирался обнять весь этот греховный мир, и медленно поворачивал голову, его глаза-бусины ловили каждый взгляд, каждое выражение шока, страха или восторга.

Маска не стал устраивать цирк. Он стал его частью. Его походка, обычно такая резиновая и преувеличенная, стала плавной, почти обыденной. Он скользнул в толпу, как акула в тёплой воде, и начал растворяться.

Первыми отреагировали те, кто жаждал острых ощущений. Группа богатых наследников, уже изрядно подвыпивших, узнала его и, визжа от восторга, окружила.

— Боже, это ты! Зелёная Маска! Можно с тобой сфоткаться?! — кричала одна, размахивая телефоном.

Маска не заставил себя упрашивать. Он встал в позу — одну руку на бок, другой взялся за козырёк шляпы, скрывая глаза — и замер, пока вспышки камер освещали его ухмылку. Потом он вдруг оживился, выхватил у одного из парней галстук и, прежде чем тот опомнился, завязал его себе на голове, как тюрбан, изобразив карикатуру на восточного мудреца. Хохот был оглушительным.

— Оставь автограф! На пиджаке! — требовал другой.

— Но это же Armani! — заныл владелец.

— Теперь это Armani с эксклюзивным ограниченным тиражом! — провозгласил Маска и, выхватив из воздуха зелёный маркер, нацарапал на лацкане кривую рожицу с подписью «С любовью, М.».

Он двигался дальше. На танцполе «Металлист», красный от смущения и выпивки, пытался повторить модные движения и терпел фиаско. Его бронзовая кожа не гнулась так, как того требовал танец. Маска подскочил к нему, легко встроился в его неуклюжие па и начал... зеркалить его, но с гротескным, клоунским преувеличением. Где «Металлист» делал резкий взмах рукой, Маска взмахивал всей рукой, вытягивая её на метр. Где тот топал ногой, Маска вгонял ногу в пол по колено, а потом с хлюпающим звуком вытягивал обратно. Это был не стеб, а абсурдное преувеличение, и оно работало. «Металлист» сначала хмурился, а через минуту уже хохотал, смирившись с ролью второго плана в этом дурацком дуэте. Толпа вокруг них ревела от восторга.

Он был везде. Мелькнул у покерного стола, где одним мимолётным взглядом заставил карты в руке у игрока вдруг ожить и начать разыгрывать мини-спектакль про «предательство Джокера». Промчался мимо VIP-лож, где помахал рукой камерам, случайно направив объектив прямо на скучающего «Паровика», который, не ожидая такого, выпустил струю пара прямо в лицо своему спутнику.

Маска развлекал зал, и тот, сначала настороженный, принял его. Он стал главной диковинкой вечера, живой легендой, с которой можно было сфоткаться для соцсетей. Даже охрана клуба, первоначально насторожившись, теперь лишь переглядывалась и пожимала плечами, следя за ним издалека. Инструкции сверху были ясны: не трогать. Пусть веселится.

В ложе Алдера Дойл недовольно постукивал пальцами по столу.

— Босс... он же просто дурака валяет. Лучше бы сами оторвались здесь.

Алдер не отвечал. Его чёрные зрачки были прикованы к зелёной фигуре. Щёлк. — фиксировал, как тот ловко уворачивается от официанта, не задев ни одного бокала. Щёлк. — видел, как мышечное напряжение в теле Маски, столь пластичном, никогда не исчезает полностью. Он не расслаблен, а собран. Как пружина, которую сжимают для идеального, точного прыжка.

— Он не дурака валяет, — наконец произнёс Алдер, его голос был сухим и плоским. — Он сканирует, ищет слабое место. Играет с ними. Смотри.

Потом, будто почувствовав, что за ним наблюдают слишком пристально, Маска внезапно прекратил своё шествие. Он вздохнул, изобразив преувеличенную усталость, и поплёлся к длинной, изогнутой барной стойке из чёрного мрамора. Там, за этим имперским сооружением из полированного камня и стекла, царил один человек.

Бармен. Его нельзя было назвать молодым, но и старым он не был — в его спокойном, вечном присутствии время теряло смысл. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят, а могло — все двести. Волосы были одной длины, что создавало ровную, почти бархатистую текстуру. Веснушчатое лицо его было тёмным, словно отлитым из старой, благородной бронзы, с высокими скулами и глубокими морщинами у глаз — не от старости, а от того, что эти глаза слишком много видели. Слева на шее виднелась татуировка: уроборос в виде восьмёрки. На теле был безупречный чёрный жилет и рубашка с закатанными рукавами. Он стоял неподвижно, белой тряпкой беззвучно протирая уже и так сияющий бокал. Его движения были плавными, полными нечеловеческого достоинства. Казалось, он не обслуживал клиентов, а совершал тихий обряд, где барная стойка была его алтарём.

Маска плюхнулся на барный стул напротив него, положив локти на стойку и подперев зелёную голову кулаками. Он не сказал ни слова, просто смотрел на бармена своими огромными, блестящими глазами.

Бармен не вздрогнул, не удивился, когда перед ним материализовалось зелёное, ухмыляющееся лицо. Он лишь медленно поднял на Маску свои тёмные, мудрые глаза, в которых отражались все огни клуба и вся его пустота. Взгляд его был тяжёлым, всевидящим и… знакомым. Таким взглядом смотрят на старых друзей, вернувшихся из долгого, трудного пути. Я ждал тебя.

— Устал от публики? — поинтересовался он. Его голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой, будто прошедшим через тысячу исповедей и утренних раздумий, аккуратно вписывался в гул зала.

— Уф... Тяжела работа — быть всеобщим любимчиком, — вздохнул Маска, и в его театральном вздохе впервые за вечер прозвучала нота, отдалённо напоминающая искреннюю усталость. — Постоянно улыбаться, всех смешить... Иногда хочется просто выпить чего-нибудь... соответствующего.

Бармен молча кивнул, будто понял с полуслова. Он отложил бокал с тряпкой и повернулся к полкам. То, что последовало, было не приготовлением напитка, а ритуалом.

Сначала протянул руку к верхней полке, где стояла странная, узкая бутылка из синего стекла внутри которой клубилась туманная, живая синева, и налил ровно каплю в массивный бокал для олд-фэшена. Потом — к полке ниже, к бутылке с тёмно-янтарной жидкостью, от которой, казалось, исходил слабый запах грозового воздуха перед дождём. Два точных наклона. Затем он достал из-под стойки небольшой хрустальный флакон, в котором клубилась серебристая дымка. Не открывая, он просто провёл им над бокалом, и несколько частиц дыма, словно живые, сами опустились в напиток. Завершающим штрихом стал кусочек льда, но не простой. Бармен стукнул по стойке у серебряной чаши, и оттуда выпрыгнул идеальный кристалл, который в полёте принял форму… маленького, ухмыляющегося черепа. Он с тихим плюхом утонул в коктейле.

Ни лишних движений, ни показухи. Только тихая, сосредоточенная работа алхимика.

Напиток переливался, как разлитая в темноте галактика — глубокий индиго, пронизанный серебряными прожилками и тёплыми янтарными всполохами. От него исходил запах, который невозможно было описать — одновременно сладкий и горький, как память о чём-то очень важном, что было безвозвратно утеряно.

Бармен поставил бокал перед Маской. Его голос, хрипловатый от тысяч невысказанных историй, прозвучал так тихо, что его услышал только тот, кому он был предназначен.

—"Осколок Хаоса", — произнёс бармен. — Для тех, кто устал носить маску, даже когда она — их настоящее лицо.

Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку не стесненную, а печальную, полную понимания. Это была не насмешка, а признание. Как если бы он сказал: «Да, я вижу, кто ты. И знаю цену, которую ты платишь за эту свободу».

Маска смотрел на бокал, его отражение искажалось в переливающейся поверхности. На миг его собственная, широченная ухмылка, казалось, дрогнула, стала менее карикатурной, более... задумчивой. Он медленно протянул руку. Его пальцы, обычно такие гибкие и стремительные, на миг заколебались над хрустальным краем.

И именно в этот момент из дальнего угла, от столика Элоизы Вандербильт, донёсся звук — не крик, а сдавленное, яростное шипение, словно лопнула последняя струна терпения во всей вселенной. Потом — оглушительный звон разбиваемого в дребезги бокала и чей-то испуганный вскрик.

Внимание Маски мгновенно переключилось с внутренней бездны на внешний хаос. Его глаза сузились до булавочных головок, тело обратно напряглось, как пружина. Игра в приятного клоуна была окончена. Бармен, заметив этот сдвиг, лишь вздохнул — глубоко, тихо, как человек, провожающий корабль в шторм, который он предсказал, но не мог остановить. Он снова взялся за свою тряпку, его лицо вернулось к бесстрастному покою.

Маска резко отдернул руку от нетронутого бокала.

— Сохрани на потом, дружище, — сказал он, и его голос снова стал громким, театральным, но теперь в нём звенела стальная готовность к бою. — Кажется, на сцене появился новый актёр. И у него... совсем другой жанр.

Он соскользнул со стула и поплыл в сторону звука, его пластичная фигура обрела ту самую, хищную грацию охотника, учуявшего добычу. Карнавал подходил к концу. Театр абсурда вот-вот должен был смениться кровавым фарсом. И он собирался быть и режиссёром, и главным действующим лицом.

Бармен смотрел ему вслед, медленно вытирая уже чистый бокал. Его взгляд был полон той самой древней печали, которую носят все, кто слишком много видел. Он знал, что «Осколок Хаоса» останется нетронутым.

Маска плыл сквозь толпу, расступавшуюся перед ним, как вода перед акулой, почуявшей новое зрелище.

Его взгляд выхватил Элоизу Вандербильт. Она сжимала в руке осколок бокала так, что тонкие порезы на ладони сочились кровью, смешиваясь с остатками шампанского. Поза — прямая, как клинок. Но мелкая дрожь в пальцах выдавала ярость, сжатую до предела. Перед ней стоял молодой официант, бледный как полотно, с пустым подносом в руках. Он что-то тихо, отчаянно бормотал.

— Мисс Вандербильт, пожалуйста, я просто....

— Просто что? — её голос был ледяным шипением, идеально слышным в затихшем на мгновение пространстве вокруг.— Просто не умеешь выполнять свои обязанности? Просто считаешь, что можешь пролить вино на мою сумку и отделаться извинениями?

Провокация была наглая. Сумка лежала на столе, сухая и нетронутая. Но Элоиза искала конфликт. Ей нужно было выпустить пар, вонзить когти во что-то живое и беззащитное. Официант замер, его глаза округлились от ужаса и несправедливости.

— Эй-эй-эй! Какие нежности! — раздался весёлый голос прямо у неё за спиной. — Мадам, я вижу, вам не нравится вино! Может, предложу апельсиновый сок? Он менее кровавый на вид!

Элоиза резко обернулась, как если бы её ударили током. Перед ней, склонившись в преувеличенно галантном поклоне, стоял Маска. Его зелёная ухмылка была оскорбительно весела в свете прожекторов.

В её глазах, полных холодной ярости, промелькнула гамма эмоций, сменивших друг друга за долю секунды: узнавание, животная ненависть, торжество.

— Ты... — выдохнула она, и это было не восклицание, а низкое, хриплое скрежетание, полное такой концентрированной злобы, что даже окружающие, затаившие дыхание, невольно отшатнулись.

Её рука с окровавленным осколком непроизвольно дёрнулась. Но это был не порыв наброситься. Это был жест настройки. Она перестала видеть официанта. Всё её существо сфокусировалось на зелёной фигуре. Её «Тихий резонанс» уже искал частоту в его костюме, в его резиновой плоти, в самом воздухе вокруг него — ту самую, что могла бы разорвать его изнутри, как она мечтала сделать в «Аргентуме».

Маска выпрямился, его глаза-бусины сверкнули азартом. Он видел её взгляд. Видел ту самую холодную, профессиональную ненависть, которая куда страшнее истерики. Он поймал на себе прицел не жертвы, а другого хищника, загнанного в угол.

— О, кажется, меня узнали! — провозгласил он, хлопая в ладоши. — Какая честь! Надеюсь, вы сохранили тот фирменный взгляд «ледяного презрения»? Он был просто восхитителен!

Он сделал шаг вперёд, наступая на границу её личного пространства, которая была теперь границей поля боя. Игра с толпой закончилась. Начиналась дуэль.

В этот момент где-то наверху, в своей ложе, Алдер, увидев этот немой, смертельно опасный диалог взглядов, резко выпрямился.

— Всё, Дойл. Сейчас начнётся. Готовься.

— О, но я обожаю беспорядки! Особенно когда они такие... симметричные!» — Маска щёлкнул пальцами. Осколки бокала на полу встрепенулись, подпрыгнули и сложились в аккуратную, блестящую пирамидку у ног официанта. —Видишь? Всё можно собрать заново. Немного фантазии, и из хлама получится... искусство!

Он дунул — с театральным свистом и комично надутыми щеками. Струя воздуха ударила в Элоизу. Та взметнулась, завертелась и запуталась в свисающей ткани платья на балконе. Из-под белой массы донёсся приглушённый, яростный вскрик.

Маска даже не обернулся и переключился на ошеломлённого официанта. Для него она никогда не была достойным противником — просто декорацией. Элоиза Вандербильт, мечтавшая о битве и сладкой мести, останется в этой сцене позорным статистом — навсегда закутанной в собственное платье.

— Беги, принц, пока злая королева не превратила тебя в лягушку! Твоя смена закончилась! — Маска ловко подхватил под локоть парня и толкнул его в сторону служебного выхода. Тот, не раздумывая, рванул прочь.

— Так, сменим пластинку! — завопил Маска и прицелился воображаемой винтовкой в центральную люстру. И выстрелил.

БАХ!

И мир «Хамелеона» изменился.

Прожекторы погасли. На миг воцарилась абсолютная тьма. А затем из колонок хлынула волна — не техно, а оглушительный, резкий, взрывной нео-свинг. Медные трубы и тромбоны ударили в унисон фанфарным аккордом, контрабас начал яростно шлёпать по грифу, ударные задали бешеный шаффл-ритм, а наглый голос вокалиста прорезал пространство:

«Hey, Pachuco!»

Люстра на потолке ожила. Её хрустальные подвески превратились в десятки крошечных, сверкающих танцоров в миниатюрных котелках. Они зависли в воздухе и начали отбивать чечётку, рассыпая по стенам тысячи световых зайчиков. Пол под ногами затрясся, не выдержав ритма. Паркетные доски приподнялись и запали вниз, создавая живую, дышащую волну.

«Summer of '43 / The man's gunnin' for me»

Маска резко повернулся. Его взгляд упал на другую официантку, к которой приставал пьяный посетитель, не видящий происходящего вокруг.

Он вытянул руку, выдернул девушку из-под нависшей тени и легонько толкнул обидчика, который пошатнулся и задел мужчину в престижном пиджаке. Тот, разозлившись, схватил пьянчугу и швырнул его в декоративный бассейн, где брошенный протрезвел от шока, не понимая, что случилось.

Девушка, стоявшая перед Маской, замерла. Форма помята, щёки горят, в глазах — смесь ужаса и благодарности. Ей было примерно двадцать два года, короткие тёмные волосы выбились из причёски. В её взгляде читалось понимание: сегодня всё может измениться навсегда.

Маска протянул ей руку — не как кавалер, а как старый друг, зовущий в самое сердце бури.

— Пойдём, малышка. Сегодня ты не прислуживаешь. Сегодня ты — королева этого чёртова дансинга!

«Blue and white mean war tonight»

Она не успела кивнуть — её рука уже лежала в его ладони. Он сделал длинный, скользящий шаг через весь танцпол, будто ноги стали колёсиками. Девушка, подхваченная его движением, полетела за ним — сначала неуклюже, потом всё увереннее.

«They say damn my pride and all»

Маска крутанул её вокруг себя — раз, второй, третий — и вдруг подбросил высоко вверх. Она взлетела почти до потолка, закричав от восторга и ужаса. В воздухе она сделала неуклюжий, но искренний пируэт, и Маска поймал её, опустив на пол в идеальном шпагате.

Толпа ахнула. А потом начала вставать.

«And all the other cats livin' down eastside / Or maybe just my brim's too wide»

Все вокруг подхватили ритм. Первыми сорвались богатые наследники. Они вскочили, схватили друг друга за руки и понеслись в бешеном свинговом карнавале.

«Ooh, Marie / You better grab my jack and zip gun for me»

Маска и официантка танцевали линди-хоп в гипертрофированном, невозможном виде. За ними — остальные. Деловые акулы отбросили всю серьёзность вместе с пиджаками и закрутили своих спутниц. «Металлист», забыв про смущение, с грохотом отбивал чечётку своими бронзовыми ботинками, высекая искры. «Паровик» пускал кольца пара, которые синхронно пульсировали в такт музыке. Даже охранники у входа, сначала попытавшиеся восстановить порядок, не устояли — их ноги сами пошли в пляс, а лица расплылись в глуповатых улыбках.

«And I'll face no shame / 'Cause tonight's the night I die for our name»

В ложе Алдер вскочил, выбивая всю дурь из Дойла, который уже невольно отбивал такт ногой.

— Дойл, СОБЕРИСЬ! Блокируем выходы!» — закричал он, но его голос утонул в медном грохоте.

Они ринулись вниз, продираясь сквозь кружащуюся, хохочущую толпу. Алдер пытался пробиться к зелёному эпицентру, его глаза сканировали, ища подходящий момент. Но хаос был совершенен. Охранник, танцующий с вазой вместо дамы, загородил ему путь.

«Well, I'd like to be swingin' / Dancin' and swingin'»

Дойл, пытаясь обойти барную стойку, неожиданно получил в руки живую, извивающуюся швабру, принявшуюся вытанцовывать с ним джигу. Молодой детектив, сначала сопротивляясь, через десять секунд сдался и с дурацкой ухмылкой пустился в пляс.

«Just havin' a time / Free to do whatever»

Алдер видел это. Видел, как его напарник, профессионал, превратился в очередного безумца в карнавале. В его глазах, помимо злости и решимости, мелькнуло глубокое разочарование. Он надеялся, что за этой маской — цель, смысл, хоть какая-то логика мстителя. А увидел только абсолютный, самодовольный хаос. Этот псих не исправлял систему. Он просто устроил ей вечеринку на похоронах.

«Now more than ever / I've gotta stick with that gang of mine»

Кульминация.

«Hey!» — выкрикнула молодежь.

Маска подбросил девушку ещё выше — она сделала в воздухе полное сальто, вытянувшись в струнку.

«Hey!» — пробасили мужчины.

Он поймал её на руки в драматичной позе — она почти горизонтально парит, одна нога вытянута, другая согнута, руки раскинуты, как крылья. Он стоял на одной ноге, вторая вытянута назад, шляпа сдвинута набок, ухмылка до ушей.

«Hey!» — прозвучали женские голоса.

— Спасибо… — прошептала она. — Я… я думала, сегодня всё кончено.

Маска подмигнул.

— Сегодня только началось, малышка. Иди домой. И больше никогда не позволяй никаким ублюдкам портить тебе вечер.

Он коснулся пальцем её щеки — и за миг её форма разгладилась, помятости исчезли, волосы уложились в идеальную причёску. Она стала выглядеть так, будто только что вышла из дома, а не отработала смену в аду.

Девушка кивнула, всё ещё в лёгком шоке, и пошла к служебному выходу — уже не как жертва, а как человек, переживший чудо.

«Hey, Pachuco!» — возгласил зал.

Маска, отправив воздушный поцелуй, отпрыгнул к стойке.

— Время, господа, время! Занавес! — крикнул он и, сделав сальто, нырнул прямо в гигантскую, шипящую чашу пунша. Зелёная вспышка — и на поверхности остались лишь расходящиеся круги да парочка апельсиновых долек, сложившихся в ухмыляющийся смайл.

Музыка оборвалась на высокой ноте. Люстра-танцор замерла. Толпа, потеряв ритм, застыла в нелепых позах, тяжело дыша, с потными, одурманенными лицами. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением аппаратуры и чьим-то сдавленным смешком.

Алдер подошёл к стойке, посмотрел на чашу. Дойл, отдышавшись, подбежал к нему и ткнул пальцем в пунш.

— Сэр… он… испарился?

— Нет, Дойл. Он уплыл, — пробурчал Алдер, снимая с лацкана липкую блёстку. — А у нас теперь куча свидетелей, которые будут описывать летающие бокалы и танцующую люстру. И ни одного вменяемого протокола.

Он обернулся, окидывая взглядом зал — этот опозоренный храм порока, этих растерянных, униженных людей. Его чёрные зрачки сузились, фиксируя поражение. Не Маски. Свое. И системы, которую он представлял.

Зелёный трикстер исчез, унося с собой весь свет и безумие вечера, оставив после себя только беспорядок, стыд и горький привкус абсолютной, бесполезной анархии в горле усталого детектива.

Глава 10: Бесполезный

********************************

Примечание:

Вау! Вы просто посмотрите, что ОН творит!

Целых 3 главы. Как бы нам это не обернулось боком. Ха-ха-ха. Балуешь нас, авторишка.

Ещё поменял оформление прямой речи! Нужно узнать мнение наших симпомпулей на это изменение!

[...бормотание автора...]

а? Прочитать сейчас? Ну давай заценим.

...a few minutes later...

Ух ты... Ну ладушки. Мне уже не терпится узнать, что будет дальше... Хочется увидеть себ...

[...нервное бормотание автора...]

А. Ну да, я понял. А когда...?

[...очень нервное бормотанием автора, который начал потеть...]

Да, конечно, это логично. Все таки нужно...

погоди

ТЫ ЧЁ ИЗДЕВАЕШЬСЯ!

А!.

********************************

Утро среды.

Комната была белой, пустой и намеренно безликой. Ни окон, ни зеркал — только металлический стол, два стула и потолочная лампа, чей свет падал ровным, безжалостным кругом, отбрасывая чёткие, короткие тени. Здесь не было «добрых» или «злых» следователей. Только процедура.

Лайонел Дорсет сидел, ссутулившись, словно его позвоночник забыл, как держать осанку. Идеальный пробор рассыпался в жирные пряди, на лице — трёхдневная щетина, въевшаяся в серую кожу. Безупречный костюм, стоивший месячной зарплаты Стэнли, был помят и пах потом и страхом. Он сжимал пластиковый стакан с тёплой водой так, что тонкие стенки трещали, готовые лопнуть.

Дверь открылась без стука.

Вошел мужчина. Невысокий, в строгом, но неброском тёмно-сером костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Лицо — узкое, интеллигентное, с острым носом и тонкими очками в стальной оправе. В руках, надетые в тончайшие чёрные кожаные перчатки, он нёс кожаную папку старомодного кроя и простой стальной термос. Шаги по бетонному полу издавали минимальный шум — не из-за осторожности, а из-за привычки. Всё в нём, от причёски до положения запонок, кричало о контроле.

— Лайонел Дорсет, — сказал адвокат, положив папку и термос на стол. Голос был ровным, без эмоциональной окраски. — Меня зовут Мартин Фостер. Я здесь, чтобы представлять ваши интересы на данном этапе.

Дорсет поднял на него запавшие глаза. В их глубине, за пеленой усталости и страха, мелькнула искра — жадного, животного цепляния за соломинку.

— От… от него? От мистера… — он запнулся, не решаясь выговорить имя даже здесь, в звуконепроницаемой коробке.

— Я здесь, чтобы обеспечить вам юридическую защиту и прояснить ситуацию, — парировал Фостер, не подтверждая и не отрицая. Он сел, открыл папку и, прежде чем достать ручку с чёрным лаковым корпусом, быстро сжал и разжал пальцы обеих рук — разминал затёкшие мышцы после долгой, тонкой работы.

— Давайте начнём с хронологии событий в «Аргентуме Лоудж». Со всеми деталями. Не упустите ничего.

Они работали час. Фостер задавал вопросы чётко и методично. Без давления, но и без тени сочувствия. Фиксировал каждое слово, изредка поправляя очки. Временами его пальцы, особенно правой руки, совершали едва уловимые движения — словно перебирали невидимые нити в воздухе, лепили незримую глину. Дорсет, захлёбываясь, выкладывал всё: схемы, имена, суммы. Он говорил правду — жалкую, паническую, но правду, веря, что это его пропуск обратно в систему.

— …и этот зелёный ублюдок! — Дорсет внезапно сорвался, ударив кулаком по столу. Вода из стакана пролилась жалкой лужей. — Он всё разрушил! Он свёл меня с ума! Он… он знал всё! Каждый шифр, каждую подпись! Если бы не он… если бы не этот Ипкисс!

Глаза Фостера, за стёклами очков, на миг сузились. Не от недоверия к бреду Дорсета, а от фиксации ключевого слова. Его пальцы замерли.

— Стэнли Ипкисс, — уточнил он, голос ни на йоту не изменился. — Ваш бывший сотрудник. «Пустышка». Вы полагаете, что он — источник утечки?

— Кто ещё?! — зашипел Дорсет, наклоняясь вперёд, его дыхание сбилось. Глаза горели фанатичной уверенностью обиженного нарцисса, нашедшего самого слабого виноватого. — Его галстук! Этот жёлто-зелёный клетчатый лоскут! Маска в «Аргентуме» носил бабочку тех же цветов! Это был он! Единственный, кто знал старые схемы Кроу вдоль и поперёк, умел ими… манипулировать! Он ненавидел меня! Мстительный, ничтожный неудачник! Он и есть этот «Маска», я клянусь! Сумасшедший, который годами притворялся тряпкой!

Фостер слушал, давая ему излиться. Для его аналитического ума гипотеза была шаткой, почти абсурдной — «пустышка» как причина таких аномалий. Но логика отчаяния Дорсета была кристально ясна и, что важнее, полезна. Она сводила сложный, пугающий феномен к простой, понятной личной мести. Личное всегда примитивнее системного. И это идеально ложилось в пазл.

— Я предоставлю вам все доказательства! — Дорсет говорил всё быстрее, захлёбываясь, пальцы судорожно рвали невидимые нити на столешнице. — Его психологический портрет! Мотивы! В его столе были дурацкие рисунки, комиксы! Он поди всю жизнь мечтал быть героем, понимаете? Несчастный, жалкий мечтатель! Это он! Должен быть он!

Фостер закончил делать последнюю заметку и закрыл папку. Звук был мягким, но окончательным, как щелчок опускаемой заслонки.

— Вы предоставили исчерпывающую информацию, мистер Дорсет, — сказал он, и в его ровном голосе появился лёгкий, леденящий оттенок завершённости.

Дорсет замер, уловив эту перемену тона. Искра надежды в его глазах вспыхнула ярче.

— И… и что теперь? Вы поможете? Он… он вытащит меня отсюда? — в его голосе прозвучала детская, почти молящая нотка. Глубоко внутри он всё ещё верил в свою незаменимость, в то, что его спасут за лояльность и осведомлённость.

Фостер медленно встал. Собрал вещи — папку, ручку, так и не открытый термос. Движения были экономичными и безупречными — все легло в левую руку. Затем он посмотрел на Дорсета. Взгляд его за стёклами очков был абсолютно пустым, как экран выключенного монитора.

— Ваше дело, мистер Дорсет, более не представляет оперативного интереса для моей юрисдикции. Полиция располагает всеми необходимыми доказательствами вашей деятельности. Моя задача заключалась в оценке уровня угрозы и сборе информации о потенциальных источниках нестабильности для структуры моего клиента. Эта задача выполнена.

Дорсет сидел, не двигаясь, как будто слова доходили до него с задержкой, превращаясь в белый шум. Потом лицо его исказилось.

— Что… что вы говорите? Вы… вы же мой адвокат! Вы должны…

— Я представлял интересы структуры, — холодно, словно отрезая, поправил его Фостер. — А вы, Лайонел Дорсет, стали для этой структуры точкой... нестабильности. — Он сделал микро-паузу, давая слову, как кислоте, разъесть последние иллюзии. — Мой клиент не оставляет таких точек в своей системе. Вы будете осуждены по всей строгости закона. Это послужит… наглядным примером для других управляющих.

Дорсет побледнел, краска сошла с его щёк, обнажив желтоватую, больную кожу. Губы задрожали. Вся его спесь, весь циничный прагматизм рассыпались в прах, обнажив мелкого, трусливого человечка, который вдруг осознал, что его не просто предали — его списали, как бракованную деталь.

— Нет… вы не можете… я всё рассказал! ВСЁ! — голос сорвался на визгливый шёпот. И тогда, в приступе последней, отчаянной ярости, он дёрнулся вперёд, глаза загорелись мутным огнём безумия. — Если… если вы меня бросите… я всё им расскажу! ВСЁ, ЧТО ЗНАЮ О НЁМ! Я… КХ-ГХМ!

Дорсет захрипел. Глаза расширились от ужаса и непонимания. Он схватился за грудь, будто его пронзила невидимая игла. Дыхание стало прерывистым, сиплым.

Правая рука адвоката была вытянута в сторону Дорсета. Пальцы сложились в неестественную, напряжённую конфигурацию — будто обхватывали нечто невидимое размером с грейпфрут. Сухожилия на тыльной стороне кисти выступили белыми верёвками. На лице — лёгкая, холодная гримаса концентрации и глубокого отвращения. Он ненавидел это. Ненавидел грубость этого жеста, необходимость опускаться до уровня животного запугивания. Но иногда только язык физической беспомощности был понятен таким, как Дорсет.

— Скажи мне, Лайонел, — произнёс Фостер, и в ровном голосе прорезалось лезвие ледяной ярости, — ты что, сдохнуть хочешь? Прямо сейчас я могу выйти в коридор и поднять тревогу. Сказать, что у моего клиента случилась внезапная остановка сердца. Стресс, понимаешь ли. Никто даже не удивится.

Пальцы дёрнулись — едва заметное, но чудовищно точное движение, будто он сжимал невидимый эспандер.

Дорсет ахнул, будто получил удар в солнечное сплетение. Он свалился со стула на колени, судорожно хватая ртом воздух. По его лицу струился холодный пот. Он больше не мог кричать — только хрипеть, чувствуя, как невидимые, фантомные пальцы сжимаются вокруг его сердца, сдавливая его в ледяном, безжалостном кулаке.

Причуда «Руки призрака». Обычный телекинез, доведённый её владельцем до извращённой виртуозности — хватать то, чего не видишь, лишь представляя это с пугающей точностью. Такой приём причуды был грубым, болезненным, однако нельзя было отрицать его эффективность: незаметный поиск прослушки, аккуратное изъятие документов из сейфа или вот такой… демонстрации абсолютной беспомощности.

Фостер разжал пальцы. Напряжение спало с его лица, сменившись привычной ледяной маской. Невидимые руки, вернувшиеся к мелким, привычным задачам — поправили очки, линию галстука.

Дорсет рыдал и давился, лёжа на холодном полу.

Адвокат подошёл к двери. На пороге он обернулся в последний раз.

— Мой клиент передаёт, — произнёс он тихо, но каждое слово врезалось в сознание Дорсета, как свинцовая печать, — что спираль долгов сделала виток. Долг за вашу некомпетентность и поднятый шум вы отдадите обществу. Это… справедливо.

Дверь закрылась с тихим, но абсолютно окончательным щелчком.

Дорсет остался один под ярким, беспощадным светом лампы. Лежал, прижавшись щекой к липкому от пота полу, и смотрел в белую пустоту стены. Он больше не был менеджером, не был игроком. Он был браком. Техническим браком, подлежащим утилизации. И это осознание было страшнее любой тюрьмы.

А в коридоре Майлз Стэрн разблокировал телефон, введя длинный цифровой код. На экране — чёрный интерфейс без иконок, только поле для текста. Пальцы, всё ещё ощущавшие знакомую, тянущую ломоту в суставах после применения причуды, быстро набрали короткое, кодированное сообщение:

[Дорсет Л. нейтрализован. Источник утечки подтверждён: Ипкисс С. Совпадения по психопрофилю, мотиву, стилистическим маркерам – выше порога случайности. Адрес жилой известен. Выдвигаюсь для оценки и захвата. Требуется группа прикрытия на подходе. Стэрн.]

Отправив сообщение, он стёр историю одним долгим нажатием. Экран погас. Ответа ждать не приходилось. Он знал, что Рейчел получит сигнал, оценит данные и приведёт в движение следующий винтик.

Рядом, у стойки регистрации, разворачивалась тихая драма. К ней подошёл новый человек — полная противоположность Стэрну. Высокий, краснолицый, в дорогом, но кричащем костюме, с объёмным кожаным портфелем. Настоящий адвокат Дорсета, Саймон Грейвз. Он сердито тыкал пальцем в планшет офицера.

— Я уже двадцать минут звоню! Мой клиент, Лайонел Дорсет, имеет право на защиту! Вы обязаны меня немедленно пропустить! Кто этот тип, который только что вышел?!

Сержант, Джордж, молодой и явно вымотанный ночной сменой, беспомощно пожимал плечами, глядя на свой экран.

— Сэ-эр, в системе заявлено, что адвокат мистера Дорсета уже прибыл и находится на допросе. Мартин Фостер. Все документы в порядке. Возможно, вы дублирующая команда? Или произошла накладка…

— Какая накладка?! — Грейвз побагровел. — Я его личный адвокат! Проверьте ещё раз! Это мой клиент!

Стэрн, проходя мимо этого спектакля, даже не замедлил шаг. Его взгляд на миг встретился с взглядом Грейвза. В нём не было вызова, лишь плоское, безразличное скольжение, будто он смотрел на ожившую служебную инструкцию. «Мартин Фостер» — призрачное имя, вписанное коллегой из IT в базу данных участка. Простая подмена цифры в запросе на защиту, и законный адвокат превратился в назойливого двойника, которого система отфильтрует как спам.

Сейчас перед внутренним взором Стэрна всплыло искажённое лицо банкира, выкрикивающее «Ипкисс!». Правда, вырванная на грани животного страха, часто бывает самой чистой. А чистые данные — единственная валюта, имеющая ценность в системе, которую он обслуживал.

Он вышел на улицу, вдохнув грязный воздух Эдж-Сити. Поправив перчатку на правой руке, он скрыл лёгкую, почти неощутимую дрожь в кончиках пальцев. Одна точка нестабильности была нейтрализована.

Пришло время проверить источник шума.

Солнце било в окно уже под острым углом, выжигая на полу пыльный прямоугольник. Стэнли в очередной раз проснулся сам — и первым ощущением была улыбка, прилипшая к лицу. Он потянулся, и тело отозвалось приятной, мышечной усталостью, как после хорошей пробежки. В костях пела эйфория, ткань пижамы приятно касалась кожи. Он провёл рукой по лицу, смахивая остатки сна, и удивился — кожа была гладкой, без привычной сальной плёнки бессонных ночей.

Майло, свернувшийся в ногах, зевнул, показывая розовое нёбо, и недовольно хрюкнул, потревоженный движением. Стэнли почесал его за ухом.

— Прости, дружище, проспал. Сегодня… сегодня особенный день. — Голос звучал непривычно бодро.

Он не торопился вставать. Лежал на кровати, глядя в потолок, и в голове, как лучшие кадры блокбастера, прокручивал вчерашний вечер: медные трубы, танцующая люстра, рассыпающая алмазные блики, восторженные лица, Элоиза Вандербильт, замотанная в собственную ярость, как в кокон. Он снова это сделал. И весь город видел.

Наконец он поднялся, похлопал себя по бокам и побрёл на кухню. Движения были лёгкими, почти пружинистыми. Он смаковал каждым шагом утренней рутины: помол зёрен, шипение кофеварки, аромат, наполняющий квартиру. Майло, уловив новое, спокойное настроение хозяина, вильнул хвостом и направился к миске.

С кружкой в руках Стэнли рухнул на диван в гостиной и щёлкнул пультом. Телевизор ожил, выплеснув утреннюю суету новостей.

«…невероятные кадры продолжают поступать из ночного клуба «Хамелеон», — голос ведущей был приправлен той сладкой дрожью сенсации. На экране мелькали трясущиеся, снятые на телефон кадры: зелёная фигура над толпой, танцующие подвески, всеобщее безумие. — По свидетельствам очевидцев, так называемая «Зелёная Маска» не просто появился — он устроил настоящее шоу, парализовав работу элитного заведения и заставив танцевать даже патрульных героев!»

Кадр сменился. На экране появился «Металлист». Бронзовая кожа под ярким светом отливала тусклым золотом. Он сидел, слегка сгорбившись, и на его обычно надменном лице играла странная смесь смущения и…неподдельного восторга.

«Честно? Это было… дико, — он почесал затылок, и раздался тихий скрежет металла о металл. — Я пытался его задержать, но… это как пытаться поймать ртуть голыми руками. Он всё превращал в шутку. И знаете что? В какой-то момент я просто… перестал пытаться. И это было весело. Унизительно, черт возьми, но весело. Такого я не видел со времён учёбы в академии».

Стэнли фыркнул, пригубив кофе. Горячая волна гордости разлилась по груди.

— Признайся, бронзовый, тебе понравилось, — пробормотал он, и уголки губ сами собой потянулись вверх.

Но следующий сюжет выбил почву из-под этой лёгкой усмешки. Репортёрша атаковала «Паровика» у выхода из спортзала. Тот, обтирая лицо с закрученными усами полотенцем, смотрел в камеру с выражением глубочайшего раздражения. Когда он заговорил, его речь была отточена, но окрашена характерным, слегка картавым, «французским» акцентом — наследием его предков-эмигрантов или просто стилистическим выбором для имиджа.

«Зэто… глюпость, — отрезал он, и струйка пара вырвалась у него из ноздрей, как выхлоп разгневанного дракона. — Опасная, деструктивная глюпость. Мы, герои, существуем, чтобы поддерживать порядок и безопасность. А этёт… кльоун превращает нашу работу в фарс. Што он сделал? Нарушил общественный порядок, подверх опасности ситизе'нов, опозорил коллек. И ради чево? Ради дешёвых трюков и… хАй-па. Зэто не героизм. Зэто вандализм, приправленны-ый дешёвы-ым пси-ХОЗОМ».

Стэнли нахмурился. Кофе в кружке словно остыл на градус. Лёгкое раздражение кольнуло под рёбра.

— Завидуешь, пароварка? — мысленно парировал он. И тут же внутренний голос, уже заражённый искажающей реальность логикой Маски, ответил сам себе язвительной пародией на акцент: — Што, твои колеськи пара не собирают столько лайко-ов? Ай-ай-ай, как жаль. Можит, попробуишь пускать не пар, а… воздушни-е шарики в форме серде-чек?

Он откинулся на спинку дивана, пытаясь отогнать этот насмешливый внутренний диалог и сохранить самоуверенность.

— Никогда не бывает всех довольных, — произнёс он вслух, но в голосе уже звучала защитная бравада. — Главное — их нельзя игнорировать. А меня уже не игнорируют.

Кадр на экране сменился. Теперь фоном были не студии и не спортзалы — шумная улица Нью-Йорка, забитая зеваками, полицейскими машинами и остатками только что предотвращённой катастрофы.

В центре внимания парил Кристофер Скайлайн. Капитан Селебрити. Высокий, накачанный, со светлыми волосами уложенными в ирокез и зачесанными назад и идеально сидящим геройским костюмом поверх мощной фигуры. Он позировал камерам с той отточенной, доведённой до автоматизма улыбкой, за которую ему платили спонсоры. Репортёры толпились вокруг, перекрикивая друг друга, полностью игнорируя его напарника, стоявшего чуть поодаль.

«Капитан Селебрити! Ещё одно спасение! Ваши комментарии!»

«Это правда, что вы снова сорвали фотосессию ради вызова?»

Капитан Селебрити поправил идеально уложенные волосы, сверкнул улыбкой на все тридцать два зуба и развёл руками — жест, отточенный годами тренировок перед зеркалом.

«Детки, детки, по одному! — его голос сочился самодовольством, но в нём чувствовалась та особая, обаятельная харизма, которая заставляла людей улыбаться в ответ, даже когда он нёс полную чушь. — Да, очередной день, очередное спасение, очередная порция славы! Но если вы хотите эксклюзив — звоните моему агенту. Бесплатные интервью, знаете ли, бьют по имиджу. А имидж, детки, — это всё!»

Стэнли хмыкнул. Неприязненно, но с какой-то странной обидой внутри.

— Ещё один, — пробормотал он. — Тоже мне, звезда. Только и умеет, что мордой светить.

Капитан Селебрити подмигнул камере и уже собрался улететь, но тут один из репортёров, самый настырный, вдруг перевёл микрофон на стоящего в стороне молодого героя.

«Скайуокер! А вы что скажете? Вы только что вместе провели операцию. Каково это — работать под возвращением такого героя, как Капитан Селебрити?»

Камера дёрнулась, оператор сменил фокус.

На экране появился молодой герой в профессиональном костюме — синий облегающий комбинезон, серебристые бронированные наплечники, улучшенные перчатки. На поясе — утилита с пряжкой, на которой красовался логотип «SC». Лицо скрывал фиолетовый визор, закрывающий верхнюю часть, но нижняя половина была открыта — и на ней играла та самая добрая, чуть смущённая улыбка, которая не покупается ни за какие деньги.

«Э-э... ну... — Скайуокер почесал затылок, и в этом жесте было что-то до смешного обычное, человеческое. Он явно не ожидал, что внимание переключится на него. — Капитан Селебрити — отличный товарищ. Правда. Он... ну, он настоящий герой. Когда надо — он всегда рядом».

Репортёры оживились, почуяв, что этот скромняга может выдать больше, чем самодовольная звезда.

«Скайуокер! Вы ведь не так давно стали официальным героем? Что скажете о феномене «Зелёной Маски» в Эдж-Сити? Как оцениваете его выходки?»

Скайуокер на секунду задумался. В его глазах за визором мелькнуло что-то... понимающее.

«Я... ну... я не знаю всех деталей, — начал он медленно, будто подбирая слова. — Но когда я смотрю на этого парня... мне кажется, я понимаю, что им движет».

Тишина. Даже Капитан Селебрити замер, приподняв бровь.

«Он очень хочет, чтобы его заметили, — продолжил Скайуокер. — Очень-очень сильно. И это... это нормально. Мы все этого хотим — быть увиденными. Быть нужными».

Стэнли замер. Кружка застыла в воздухе.

«Но он застрял, — сказал молодой герой просто, без осуждения, без тени насмешки. — Застрял в этом желании, как в ловушке. Думает, что если его увидят один раз, десять, сто — это изменит что-то внутри. А это не так».

Он покачал головой, и в его улыбке была та самая грусть, которую Стэнли видел только у людей, прошедших через что-то настоящее.

«Я тоже... ну... я тоже когда-то думал, что главное — делать что-то большое. Яркое. Чтобы все ахали. А потом осознал: настоящее не в том, чтобы кричать громче всех. Настоящее — в том, чтобы просто быть рядом. Помогать по мелочам. Возвращать потерянные вещи. Указывать дорогу тем, кто заблудился».

Он снова смущённо улыбнулся, будто извиняясь за простоту своих слов.

«Этот парень... он не плохой. Он просто не знает, что можно иначе. Что можно быть нужным, не устраивая карнавал».

Толпа репортёров загудела, но Скайуокер уже отступал, махнув рукой.

«Извините, нам правда пора! Там ещё помощь нужна. А это — главное, да?»

Кадр дёрнулся, и экран снова переключился.

Стэнли сидел, не двигаясь. Кружка так и застыла в воздухе, пар от кофе таял, не достигая лица.

«Можно быть нужным, не устраивая карнавал».

Слова въедались в сознание. Без злости. Без осуждения. С пониманием.

«Мы все этого хотим — быть увиденными».

Этот парень правда понимал. Как человек, который сам через это прошёл. Стэнли почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

А что, если он прав?

Мысль была опасной. Разрушительной. Она подрывала всё, во что он начал верить.

Но она не уходила.

И тут на экране появилось лицо, от которого у Стэнли кофе едва не пошёл носом. Кадр был снят на лету, но на нём невозможно было ошибиться. Кейтлин Бэйт. Звезда и Полоса. Символ Америки. Она шла по красной дорожке какого-то благотворительного фонда, ослепительная в своём сине-бело-красном костюме, её улыбка была абсолютно безупречной. Репортёр, рискуя быть отброшенным охраной, сунул микрофон ей под нос.

«Мисс Бейт! Всего пару слов! Ваше мнение о «Зелёной Маске» в Эдж-Сити? Некоторые проводят параллели между его… способностью нарушать законы физики и вашим «Новым Порядком»! Что вы думаете?»

Звезда и Полоса остановилась. Не потому, что вопрос застал её врасплох — она никогда не бывала застигнута врасплох. Она остановилась, чтобы дать ответ, достойный нации. Она повернула к камере голову, и её огненные глаза, горящие холодным пламенем идеала, устремились прямо в объектив, а значит — прямо в душу каждому зрителю, включая Стэнли.

«Параллели?» — её голос был ровным, мелодичным, полным той непоколебимой уверенности, что сдвигает горы и заставляет врагов капитулировать. — «Я вижу лишь одно сходство — в использовании силы. Но на этом всё заканчивается. Моя сила — «Новый Порядок» — это дар, который я использую, чтобы устанавливать правила во имя безопасности, порядка и процветания Америки. Это сила ответственности, дисциплины и служения высшим идеалам».

Она сделала микроскопическую паузу, и в её взгляде появилась сталь.

«То, что демонстрирует этот индивидуум — это сила анархии. Сила, которая ставит личный каприз, хаос и насмешку над благополучием общества. Это не героизм. Это эгоцентричный бунт против самой структуры, которая позволяет нам жить в мире. Настоящий герой не нарушает правила — он воплощает их. Он не смеётся над системой — он её защищает и улучшает. Так что нет, молодой человек, — она снова улыбнулась, и эта улыбка была холодной, как полярный лёд, — никаких параллелей. Только контраст. Между светом и тенью. Между порядком и хаосом. И ему, потерявшемуся в этом же хаосе, я могу лишь пожелать одного: обрести точку опоры внутри себя. Всё остальное — лишь разрушительный шум».

Она кивнула, её дело было сделано, истина провозглашена, и она поплыла дальше, оставив после себя репортёра, слегка обалдевшего от того, что ему удалось вытянуть не звуковую дорожку, а готовую передовицу.

Стэнли сидел, застыв с кружкой в руках. Изумление сменилось жгучим, кислым комом где-то под рёбрами. Её слова ударили не по Маске — они ударили по Стэнли Ипкиссу. По тому мальчику, который когда-то смотрел на неё с восторгом. «Сила анархии… эгоцентричный бунт…» Он почувствовал себя внезапно маленьким, грязным, неправильным. Как будто его отчитала вся Америка в одном лице.

Экран мигнул. Новый кадр — и на нём появилось знакомое, усталое лицо с фиолетовыми мешками под глазами. Детектив Алдер стоял у входа в участок, явно не в духе, пытаясь отгородиться от стаи журналистов ладонью.

«Детектив Алдер! Хотя бы одно слово о «Зелёной Маске»! Он опасен? Вы близки к поимке?»

Алдер остановился. Его чёрные зрачки метнулись к камере, и в них Стэнли увидел не злость, не ненависть, а… глубочайшую, беспросветную усталость и разочарование.

«Бесполезный, — отрезал Алдер, и слово прозвучало плоским, тяжёлым молотом, забивающим гвоздь. — Потратили кучу ресурсов, устроили панику, напугали людей. А в итоге — что? Никаких реальных изменений. Никакой пользы. Просто ещё один шумный психоделический срыв...»

К нему подбежал Дойл, что-то быстро проговорив. Зрачки Алдера сузились до булавочных головок.

«Всё. Интервью закончено», — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к машине. — «Дойл, заводи! Едем к ней, сейчас же!»

«Подождите, что случилось?» — крикнул репортёр, но камера уже ловила удаляющиеся спины.

Слово «бесполезный» повисло в воздухе квартиры, звучное и окончательное. Кофе у Стэнли во рту превратился в горечь. Он поставил кружку, руки слегка дрожали.

«Нет… это не так… я… я показываю им! Я заставляю их видеть!» — протестовал внутренний голос, но он звучал жалко, по-детски.

«У нас экстренная новость, — голос ведущего стал сухим, официальным. — Передаю слово коллеге из штаб-квартиры «Edge-City Chronicle»».

На экране появилась знакомая заставка. Но ведущий был не Тина. Его лицо было восковым, бесстрастным.

«Экстренное заявление. Редакция «Edge-City Chronicle» официально отзывает статью Тины Карлайл, посвящённую расследованию деятельности Лайонела Дорсета и возможным связям с теневыми структурами. В ходе внутренней проверки были выявлены серьёзные нарушения редакционного процесса, давление на источник и недостаточная доказательная база. Мисс Карлайл взяла вынужденный отпуск для переоценки профессиональных принципов. Редакция приносит извинения читателям и фигурантам публикации за допущенные ошибки и нанесённый ущерб репутации».

Кадр сменился. На секунду мелькнуло лицо Тины. Её снимали скрытой камерой, когда она выходила из здания редакции. Она быстро шла, опустив голову, волосы падали на лице беспорядочными прядями. Глаза — пустые, с тёмными, ввалившимися кругами. Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела стертой с лица земли. Выжатой до последней капли воли. Призраком.

Стэнли вскочил с дивана так резко, что кружка с грохотом полетела на пол, обливая паркет, ковер и ножку стола коричневыми брызгами. Он не обратил на это внимания. Всё его тело затряслось — не от страха, а от ярости. Белой, чистой, всепоглощающей ярости.

— Нет… — вырвалось хриплым шепотом, переходящим в рык. — Нет! НЕТ!

Он видел это лицо. Он знал, что это значит. Это не «вынужденный отпуск». Это — конец. Её сломали. Сломали за то, что она посмела использовать его подсказку. За то, что поверила ему. За то, что попыталась говорить правду.

— Эти сволочи… — дыхание стало свистящим. — Эти подлые, чистенькие твари! Они не могут даже смотреть в глаза! Только жмутся в своих офисах, давят кнопки и стирают людей, как опечатки!

Кулаки сжались до хруста в костяшках, но боль была ничто по сравнению с жгучим, кислым пламенем в груди. Это была не просто ярость. Это было узнавание того самого механизма, который он видел всю жизнь. Его стёрли тихо — диагнозом в двенадцать лет. Тину стёрли громко — публичным позором. Суть одна: неудобную правду — в мусор. Неудобного человека — в небытие.

В его голове застучал яростный, одержимый ритм, отбивающий один и тот же приговор: Ноль. Шум. Бесполезный. Анархист. Тот парень в голубом костюме, Скайуокер, со своими наивными речами о «просто быть рядом» — он тоже часть этого. Он сверкает на экране в своём идеальном костюме, рядом со звездой, и учит жизни того, кто пробивался сквозь тьму в одиночку. Легко говорить о «мелочах», когда тебя уже заметили. Когда у тебя есть статус, напарник, место в этом мире.

Алдер, с его уставшими глазами, видел в нём лишь помеху. Звезда и Полоса, сияющий идеал, видела в нём угрозу фундаменту. А система… система просто взяла и сломала единственный голос, который осмелился повторить его, стэнлиев, шёпот во всеуслышание.

— Лицемеры… — выдохнул он, и в слове был вкус старой, детской горечи. — Вы строите целый мир на лозунгах о справедливости и надежде. Но когда кто-то встаёт и кричит, что император голый… вы не спорите. Вы просто вырываете ему гортань. Чтобы не кричал. Чтобы не портил красивую картину.

Если бы только Стэнли знал.

Знал бы, что тот парень в голубом костюме, чьи слова он только что мысленно растоптал, когда-то сам ползал по асфальту в дешёвой толстовке, скрывая лицо от камер. Что его наставник, человек без причуды, как и сам Стэнли, учил его драться кастетами в тёмных переулках. Что он сражался с монстрами, созданными той же системой, что сейчас душила Тину.

Знал бы, что этот «счастливчик» однажды чуть не потерял самого близкого человека — ту, что заставила его сердце биться иначе. И что он успел. Вытащил. Спас. Но ему пришлось уйти. Покинуть страну, друзей, её. А она так и не сказала того, что хотела — не потому что не любила, а потому что слишком любила, чтобы мешать его мечте.

Стэнли не успел. Ни тогда, с Кейтлин. Ни сейчас, с Тиной.

Слова молодого героя, которые Стэнли отверг — «легко говорить», — стоили ему трёх лет жизни, разбитых рёбер и почти потерянной души. Но Стэнли не знал. И не хотел знать. Ярость застилала глаза, превращая всех — и врагов, и возможных союзников — в одну сплошную, ненавистную стену.

Он шагнул вперёд, не чувствуя под ногами ни липкого ковра, ни пола — только пылающую пустоту. Слева, из приоткрытого окна, потянуло слабым потоком уличного воздуха, пахнущего свободой, которой для него не существовало. Его сознание, затуманенное яростью и глубокой, рвущей душу обидой, пропустило этот сигнал. Глаза горели холодным огнём Маски, но сегодня в нём не было ликования. Была ледяная, беспощадная решимость мстителя, которого окончательно загнали в угол.

— Хорошо... — прошипел он, глядя в пустоту экрана, где только что было сломанное лицо Тины — его отражение, его повторная неудача. — Прекрасно. Вы хотите тишины? Вы хотите, чтобы ваш «порядок» сиял без изъянов?

Он выпрямился во весь рост, в позе уже был театральный размах трикстера. Но голос был низким, без единой нотки шутовства.

— Сегодня ночью… сегодня ночью я найду тех, кто решил, что имеет право стирать людей. И мы устроим для них особый просмотр без цензуры. Я покажу им изнанку их блестящего «порядка». Засуну им в глотки их собственные улыбки, пока они не задохнутся от лицемерия. Они будут умолять, чтобы я снова стал тем «бесполезным» клоуном, над которым можно смеяться и который просто молча исчезнет.

Майло, напуганный мёртвой, металлической интонацией в голосе хозяина, жалобно заскулил и забился глубже под диван.

А Стэнли Ипкисс стоял в центре своей гостиной, уже не жертва, не неудачник, а снаряд, наведённый на источник своей боли. Готовый разорваться, чтобы оставить на стене системы хоть одно неделимое, зелёное пятно правды.

Его слова повисли в воздухе, заряженные гневом. И вдруг громкость телевизора взвилась до максимума, превратив оправдания нового диктора в оглушительный, бессмысленный рёв.

— Какое… своевременное признание, — раздался голос слева.

Стэнли остолбенел. Адреналин ударил в виски, заставив сердце выпрыгнуть из груди. Голос был сухим, с ледяной, почти клинической насмешкой.

— Мистер Дорсет был прав. «Пустышка». Оказался самым шумным инструментом в оркестре. Ирония достойна пера.

Стэнли рванул голову на звук. У открытого окна, прислонившись к стене, стоял Майлз Стэрн. Тёмно-серый костюм был безупречен, на лице — лишь тень усталой вежливости под тонкими очками. Окно на лестничной площадке, выходившее в узкий переулок между домами, было распахнуто настежь — «Руки призрака» справились со старой щеколдой без шума.

Тело Стэнли инстинктивно приняло стойку — ноги расставлены, кулаки у подбородка. Родительский подарок — годы секции самообороны. Но поза вышла деревянной, неестественной. Мышцы, годами знавшие только путь от дивана до холодильника, забыли язык реального сопротивления. Это был не боец, а жалкая пародия на него, и он сам это чувствовал.

— Кто вы? — голос сорвался на хрип. — И какого чёрта вы в моей квартире? Я… я имею право на самооборону!

— Ну давай. — взгляд Стэрна, холодный и оценивающий, скользнул по стойке Стэнли. Уголок рта дрогнул в презрительную усмешку.

— Что?

— Примени свою причуду, — Стэрн сделал шаг вперёд. Его пальцы в тонких кожаных перчатках слегка сжались, будто ощупывая невидимую глину воздуха. — Покажи мне, как «пустышка» превращает мир в театр. Я жду. Мой клиент… будет очарован.

Из коридора донёсся лёгкий скрип половицы. Стэнли метнул взгляд туда — в проёме стоял человек в чёрной тактической одежде, безликий в забрале. За его спиной слышалось приглушённое открывание дверей — его комнаты, спальни родителей.

Паралич страха сгорел в пламени инстинкта. Стэнли, отчаянно озираясь, схватил первый попавшийся под руку предмет — старую настольную лампу в виде мультяшного героя, облокотившегося на уличный фонарь. Подарок на совершеннолетие. Он замахнулся.

— Значит, не можешь сейчас.

И тогда его схватило.

Невидимые тиски сомкнулись вокруг горла с такой силой, что в ушах зазвенело. Воздух перекрыло начисто. Лампа выпала из обмякших пальцев и рухнула на пол.

Звук был ужасающим — не просто звон разбитого стекла, а хрустальный, мелодичный хруст, будто ломали позвоночник сказки. Фарфоровая фигурка раскололась на десятки осколков. Этот звук пронзил Стэнли острее удушья. Одна из уцелевших безделушек из прошлого мира — уничтожена.

Он забился в тисках, беззвучно открывая рот, глаза вылезали из орбит. Стэрн стоял неподвижно, правая рука была вытянута, пальцы сведены в ту же неестественную, напряжённую конфигурацию. На лице — холодная сосредоточенность.

И тогда из-под дивана, с яростным рыком, метнулся жёлто-белый комок. Майло вцепился зубами в икру Стэрна, пробивая тонкую ткань брюк и впиваясь в плоть.

Стэрн вздрогнул от неожиданности и боли. Концентрация дрогнула. Тиски ослабли — Стэнли вдохнул спасительный, обжигающий глоток воздуха.

— Гадёныш! — сквозь зубы процедил Стэрн, и в его голосе впервые прорвалось обычное человеческое раздражение. Он резко дёрнул ногой.

Раздался глухой удар, короткий визг — тело Майло отлетело к стене, где плюхнулось на пол и затихло.

— МАЙЛО! — хриплый, разорванный крик вырвался из перехваченного горла Стэнли.

Ярость хлынула через край, затопив страх, боль и саму мысль о последствиях. Он рванулся вперёд, не думая, забыв про невидимые тиски, которые снова сомкнулись, но теперь встречали безумное, отчаянное сопротивление.

— Держи его! — раздалась отрывистая команда из коридора.

Двое оперативников набросились на него сзади. В борьбе один из них, пытаясь обездвижить, грубо отшвырнул ногой журнальный столик. Тот перевернулся, его деревянная столешница с грохотом встретилась с полом, а из-под него, описав блестящую дугу, выкатилась и зазвенела, вращаясь на паркете, тяжёлая тёмная монета.

Стэрн бросил на неё беглый взгляд, на миг забыв о боли в икре. Его бесстрастное лицо дрогнуло. Зрачки сузились, фиксируя знакомый символ. Ворон на черепе. Одна из монет, что выдавалась не за деньги, а за долги совершенно иного рода. Он ничего не сказал вслух, но во взгляде, скользнувшем с монеты на бьющегося в истерике Стэнли, промелькнула вспышка нового, куда более острого интереса, смешанного с отчётливой иронией.

На полу Стэнли уже натягивали тряпку, глуша его хриплые вопли. Он сопротивлялся, как загнанный зверь, глаза прикованные к неподвижному телу пса у стены. Он видел, как третий оперативник, по знаку Стэрна, грубо подхватил Майло за загривок. Видел, как сам Стэрн, не теряя хладнокровия, ловким движением подобрал с пола монету, рассмотрел и сунул её во внутренний карман пиджака, прежде чем на голову Стэнли надели чёрный мешок.

Его мир сузился до тьмы под тканью, до грубых рук, скручивающих запястья жгучими пластиковыми стяжками, и до леденящего, безразличного голоса Майлза Стэрна, звучавшего где-то совсем рядом, прямо над ухом:

— Теперь вы поймёте, как нужно ценить тишину.

Последнее, что почувствовал Стэнли, прежде чем тупой удар в основание черепа погрузил его в бездну, — это лёгкое движение холодного воздуха от распахнутого окна и короткий свист верёвки, принимающей на себя вес.

********************************

Глава 11: Спираль

Полдень растянулся над Эдж-Сити, густой и липкий. В квартире Стэнли Ипкисса солнечный луч, пробившийся сквозь щель в занавесках, замер на паркете, высвечивая давно высохшие коричневые брызги — единственное свидетельство утренней паники.

За дверью, на площадке четвёртого этажа, бушевала нервная буря.

— Ипкисс! Открой, чёрт тебя дери! — Дробный, яростный стук костяшками по дереву. Миссис Пирс в бигуди и клетчатом халате атаковала дверь, лицо покраснело от возмущения. — Я не намерена слушать этот адский рёв до вечера! Сделай тише! И что за грохот был? Устраиваешь боулинг в гостиной?

Она прильнула ухом к щели. Её причуда — «усиленный слух» — выхватывала из-за двери только одно: оглушительный, монотонный гул телевизора. Ни голосов, ни шагов. Даже дыхания. Лишь этот ровный, навязчивый рёв, будто квартиру покинули, забыв выключить проклятый ящик.

— Бессовестный… — прошипела она, но в голосе, поверх злости, прокралась первая, тонкая ниточка беспокойства. Так не бывает. Даже самый чёрствый сосед отреагировал бы на её канонаду.

Именно в этот момент на лестничной площадке появилась она.

Мисс Роуз казалась потерявшимся ангелом в мире бетона и линолеума. В руках она бережно несла аккуратную коробочку, перевязанную лентой — печенье собственного приготовления, «для поддержки духа». Узнав адрес Стэнли от старого приятеля из банка, она решила навестить его. После увольнения, после всего этого кошмара… он наверняка нуждался в дружеском слове. А может, и в помощи с резюме.

Увидев разгневанную соседку у его двери, она замерла.

— Простите, здесь… мистер Ипкисс? — тихо спросила она.

Миссис Пирс резко обернулась, как защищающая гнездо сорока.

— Он здесь! Или нет! — она ткнула пальцем в дверь. — Не открывает! А телевизор орет уже который час! И утром был грохот — будто мебель ломали! А теперь — тишина! Ну, кроме этого… — она махнула рукой в сторону двери, словно отгоняя навязчивое жужжание.

Мисс Роуз насторожилась. Её доброе, всегда немного грустное лицо стало серьёзным. Она подошла к двери, осторожно прислушалась. Да, только телевизор. Грохот утром… Стэнли никогда не был шумным, по крайне мере на работе. Никогда.

— Может, ему плохо? — вырвалось у неё. Мысль о том, что мог сделать с собой человек, переживший такой публичный крах и унижение, ударила её ледяной волной.

— Плохо? — фыркнула миссис Пирс, но и её уверенность дала трещину. — Тогда почему не отвечает? Я звонила в дверь двадцать минут!

Решение созрело в голове мисс Роуз быстро и твёрдо. Она достала телефон.

— Я вызываю помощь. Что-то здесь не так.

Когда через пятнадцать минут к подъезду подкатила знакомая машина, мисс Роуз уже объясняла ситуацию дежурным офицерам. Из машины вышел детектив Алдер. Он шёл неспешно, плащ болтался на плечах, а на лице читалась привычная, глубокая усталость. Услышав на рации фамилию «Ипкисс» и адрес, он велел Дойлу развернуться. Не из-за сенсации. Просто в мозаике «дела о Зелёной Маске» любая деталь, связанная с тем самым банковским клерком, могла оказаться недостающим кусочком.

— Детектив Алдер, — представился он, кивнув мисс Роуз и бросив оценивающий взгляд на миссис Пирс. Щёлк. — В чём дело?

Мисс Роуз, запинаясь, объяснила. Алдер слушал, не перебивая. Его чёрные глаза впитывали не слова, а саму атмосферу. Щёлк. Паника соседки — подлинная. Щёлк. Тревога женщины с печеньем — искренняя, материнская.

— И дверь заперта? Никто не открывает?

— Да, — подтвердила миссис Пирс, уже не столько злая, сколько напуганная вниманием столь мрачного человека.

Алдер подошёл к двери, приложил ладонь к дереву. Рёв телевизора был отчётливым, вибрирующим. Он постучал — резко, три раза, костяшками пальцев. Звук, отточенный годами, предназначенный пробуждать даже самых крепко спящих.

— Полиция! Откройте!

Тишина. Только безумный гул из-за двери.

Алдер вздохнул, сделал знак коллегам. Дверь была не самой крепкой. Пара точных ударов ломом — и щелчок прозвучал громче любого выстрела.

Дверь распахнулась.

Их встретила стена звука. Телевизор в гостиной орал репортажем о «внутренней проверке в Chronicle». Воздух был спёртым, пахнущим пылью, кофе и… чем-то ещё. Сладковатым, металлическим запахом адреналина и страха, который опытный нос Алдера уловил мгновенно.

Он вошёл первым, одним плавным движением расстегнув кобуру и жестом остановив мисс Роуз, рванувшуюся за ним.

— Останьтесь здесь.

Когда включил свет в прихожей, его взгляд совершил первый, молниеносный облёт. Щёлк.

Прихожая. Всё на своих местах, но неестественно застывшее. Пиджак и куртка аккуратно висят на крючках. Пара туфель стоит у стены. Но… Щёлк. Пустая корзинка для ключей на тумбочке. Нигде ни одной связки. Ушёл сам? В пижаме? Мысль отскакивала, но не укладывалась.

Взгляд скользнул ниже. Щёлк. У самой тумбочки, лицевой стороной вниз, лежала фотография в деревянной рамке. Стекло не разбито, но по пыльному следу на тумбочке было видно: её случайно скинули и не подняли. Небрежность, недопустимая для хозяина, который хранил прошлое в неприкосновенности. Это было дело чужих рук.

Щёлк. Уже в коридоре лежали вещи, выброшенные из кладовой: старые папки, инструменты, хлам. Будто что-то искали. Искали быстро, вытряхивая содержимое.

— Господи… — прошептала мисс Роуз с порога, зажимая рот ладонью.

Миссис Пирс съёжилась, её возмущение окончательно сменилось животным страхом. «Тишина», которую она так жаждала, наступила, но цена оказалась чудовищной.

— Осмотрите всё, но без спешки, — бросил Алдер другим офицерам и Дойлу. Последний кивнул, его простое, честное лицо стало серьёзным, и он начал методично двигаться вдоль стен, щадя возможные следы. — И не трогать фото. Пусть лежит как есть.

Когда Алдер шагнул в гостиную, он замер.

Картина была хуже, чем ожидалось. Это был не просто беспорядок. Это был методичный погром, прикрытый маской хаоса. Диван сдвинут, словно кто-то искал что-то под ним. Книги с полок разбросаны веером, некоторые с порванными корешками. Журнальный столик перевёрнут. Рядом — разбитая настольная лампа. Осколки фарфора лежали овалом, как будто её уронили с рук. Алдер присел, не касаясь. Фарфоровый мультяшный герой расколот на десятки частей. Один из осколков лежал в тёмном, высохшем пятне — утренний кофе.

И телевизор. Он орал. Алдер нахмурился. Стандартный приём: заглушить звуки борьбы. Но здесь что-то не сходилось. Громкость была вывернута на максимум до их прихода — дверь была закрыта на цепочку. И створки обоих окон плотно закрыты. Щёлк. Нет следов взлома. Ни царапин, ни сколов краски. Защёлка заперта изнутри. Как будто кто-то вышел через окно и… бесшумно закрыл его за собой, снаружи.

— Дойл, — голос Алдера был ровным, но в нём появилась стальная нить. — Проверь кухню. Особенно окна.

Сам он двинулся вглубь квартиры. Спальня родителей. Воздух здесь был густым, тяжёлым, как в склепе. Это было осквернённое святилище. Кровать сдвинута, комоды выдвинуты, их содержимое — старые фотографии, письма, безделушки — вывалено на пол и перемешано в грустную, пыльную кашу. Кто-то не просто искал. Кто-то методично уничтожал память. Искал не деньги, а улики. Или получал извращённое удовольствие, ломая последнее святое для жертвы.

Щёлк. Алдер посмотрел на коллегу, фотографировавшего старые часы с циферблатом-инструментом среди рассыпанных бумаг. Стекло разбито, шестерёнки выпали. Хладнокровный вандализм.

Он отвернулся, чувствуя холодную, безличную ярость. Это был гнев профессионала, наблюдающего за работой других, ещё более безжалостных профессионалов. Слишком чисто. Слишком… эффективно.

Но следующая комната заставила его на миг забыть дышать.

Она взорвалась изнутри. Полки, где вчера стояли комиксы и реликвии, теперь пустовали. Их содержимое образовывало цветной вулкан обломков на полу. Коллаж на стене был порван в нескольких местах, будто в него вцепились в бессильной ярости. Гимнастический мат сдвинут. А в центре комнаты, в круге сломанных фигурок и листков, лежала она.

Кружка. «Лучший аналитик». Алдер подошёл ближе, пока третий сотрудник работал в противоположном углу комнаты. Золотые прожилки клея сияли в пыльном луче света. Она лежала целая и невредимая, будто тот, кто её бросил, осознал её прочность и в бессильной злобе оставил там. Странный артефакт в эпицентре бури.

— Босс! — из кухни донёсся голос Дойла. — Тут… вход.

Алдер вышел. Дойл светил фонариком у кухонного окна, указывая на узкий карниз снаружи. В пыли отпечатались едва заметные, но чёткие следы от ботинок. Защёлка аккуратно отжата снаружи. На внутренней стороне подоконника, если приглядеться, была микроскопическая царапина от карабина.

Только здесь. Всё остальное — театр. В квартиру вошли снаружи. И так же бесшумно ушли.

— Похищение, — тихо, но с ледяной чёткостью произнёс Алдер, возвращаясь к бледным, как полотно, женщинам в дверном проёме. — Не срыв. Не ограбление. Его взяли. Быстро, тихо и профессионально. Те, кто работает чище уличных громил. Чище, чем мы в худшие дни.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Мисс Роуз глухо вскрикнула, и слёзы покатились по щекам.

— Но… зачем? Он же никто… — вырвалось у неё, и она тут же с ужасом поняла всю жестокость этой фразы. Он же никто. Слова, которые, возможно, всю жизнь преследовали Стэнли Ипкисса. И теперь, произнесённые вслух в его опустевшем доме, они звучали как окончательный приговор.

Алдер не ответил. В гостиной телевизор, будто издеваясь, выплеснул фрагмент утреннего эфира. Его собственный голос, плоский и усталый: «Бесполезный… Потратили... А в итоге — что?»

В мозгу детектива ёкнуло гнетущее предчувствие.

Если этот тихий, затюканный клерк был всего лишь невинной жертвой… зачем такая чистая, дорогая операция? Что они искали в его квартире? Нет. Его забрали. Целенаправленно. Как угрозу. Или как свидетельство.

А его, Алдера, язвительная публичная оценка, прозвучавшая на весь город, была, возможно, последним, что этот человек услышал перед тем, как мир рухнул в кромешную тьму мешка и невидимых рук.

В его обычно каменном, непроницаемом лице дрогнула мелкая мышца у глаза. Голос, когда он заговорил, потерял привычную плоскую интонацию. В нём появилась тяжесть, почти неуместная в его устах — тяжесть обещания, данного в первую очередь самому себе.

— Мы найдём его, мисс Роуз. — сказал он, и его чёрные глаза встретились с её полными слёз. В их глубине вспыхнул не азартный, а мрачный, яростный огонь. — Кто бы его ни взял, они ошиблись, оставив след в моём городе.. А я терпеть не могу, когда тут тихо живут такие… чистюли.

Он достал флакон с каплями, запрокинул голову. Жидкость жгла, но сегодня это жжение было слабым утешением. Одна точка в мозаике «Зелёной Маски» только что превратилась в пропавшего человека. И детектив Алдер, наконец разбуженный от циничной спячки, намерен был узнать — кто, как и, главное, почему.

Вечер встретил Алдера в участке привычным хаосом — запахом дешёвого кофе, пота и тоски, звуком клавиатур и приглушённых переговоров. Но сегодня этот фон не раздражал — он был топливом. В голове горела холодная, ясная картина квартиры Ипкисса.

Алдер шёл мимо стойки регистрации. Периферийным зрением он зафиксировал человека у стойки — невысокого, в длинном плаще и… стерильной маске, небрежно прикрывающей нижнюю часть лица. Кашляющего. Щёлк. Алдер пару раз поморгал, взгляд на миг остекленел, выхватывая детали: человек что-то тихо говорил сержанту, заполняя бланк. И перчатки. Чёрные, тонкие, кожаные.

Деталь отложилась, но крик Дойла, подбегавшего с рапортом, отвлёк его. Алдер так и не увидел, как человек в маске, закончив разговор, кивнул сержанту со стеклянным взглядом и вышел на улицу. Через три секунды мимо участка проехал чёрный седан, подхвативший его. И никто из дежурных не обратил внимание, как сержант Джордж, проводив взглядом уходящего, потянулся к внутреннему карману, где уже лежала флешка и зажигалка.

— Дорсет в медблоке, — Дойл листал бумаги. — Его адвокат, Саймон Грейвз, орёт на всех. Требует немедленной передачи клиента в частную клинику — якобы у того острый стресс, предынфарктное состояние.

— Стресс, — плоским тоном повторил Алдер, снимая плащ. — Сейчас мы добавим ему адреналина.

Медблок был белой, стерильной капсулой в теле грязного участка. За стеклянной дверью палаты на койке, завязанный в смирительную рубашку, сидел Лайонел Дорсет. От лощёного управляющего не осталось и следа. Лицо — землисто-серое, покрытое плёнкой холодного пота. Глаза бегали по стенам, вылавливая невидимые тени. На груди рубашки расплылось жёлтое пятно — его вырвало от страха или таблеток.

У двери бушевал Саймон Грейвз — крупный, краснолицый мужчина в дорогом, но кричащем костюме.

— Это беззаконие! Я требую немедленного перевода! Я засуну эту бумажню так глубоко в ваши служебные…

Алдер прошёл мимо него, как мимо шумящего радиоприёмника. Взгляд — ЩЁЛК — зафиксировал Дорсета. Страх был подлинным, животным, разъедающим разум. Так не боятся тюрьмы. Так боятся чего-то за гранью закона.

— Грейвз, — Алдер обернулся к нему, и его голос, ровный и безжизненный заставил адвоката на секунду замолчать. — Ваш клиент задержан по подозрению в многочисленных преступлениях. Его «стресс» — естественная реакция организма на перспективу. У вас есть пятнадцать минут на конфиденциальную беседу. После — мой допрос. Мешать мне — лишить его этих пятнадцати минут. Выбор за вами.

Глаза Грейвза округлились от бессильной ярости, но он был достаточно опытным адвокатом, чтобы понять, когда блеф бесполезен. Он бросил на Алдера взгляд, полный обещания будущих судов, и скрылся в палате, хлопнув дверью.

Алдер отвернулся, рука потянулась к карману с флаконом, но он остановил себя. Не сейчас. Он мысленно прокручивал кадры: чистая работа в квартире… профессионалы… Зачем? Что «пустышка» Ипкисс мог знать такого, что требовало его бесшумного изъятия, а не простого устрашения?

Дверь открылась. Грейвз вышел. Его краснота сменилась болезненной бледностью.

— Он… в состоянии говорить. Но если вы превысите…

— Благодарю, — Алдер переступил порог, и Дойл встал у двери, став живым щитом.

Палата сжалась до размеров ринга. Алдер придвинул стул, скрипнувший по полу, и сел, не сводя с Дорсета чёрных, ненасытных глаз. Ни блокнота, ни диктофона. Это был не допрос. Это была хирургия.

— Лайонел, — голос Алдера стал тише, почти задушевным, но в нём не было ни капли тепла. — Мне не интересны твои цифры. Их уже собрали твои… партнёры. Верно?

Дорсет вздрогнул, словно его ткнули раскалённым прутом. Мутный взгляд прояснился на миг чистым, неотфильтрованным ужасом.

— Я… я ничего не знаю… Он сказал… что я свободен…

— «Он»? — Алдер наклонился чуть ближе, нарушая личное пространство, заполняя его ледяным присутствием. — Тот человек, что был утром? Что он хотел, Лайонел? Что вы обсуждали, кроме твоих испорченных счетов?

— Нет! — Дорсет замотал головой, слюна брызнула с его потрескавшихся губ. — Только… только схемы… Я всё рассказал… Они сказали… квиты…

— Они сказали, что ты брак, — поправил его Алдер мягко, как врач, констатирующий смерть. — И выбросили. Забавно, да? — Он выпрямился и посмотрел в другую сторону, сделав вид, что размышляет вслух. — Стал таким же расходным материалом, как и твой бывший клерк. Стэнли Ипкисс, вроде бы. Два нуля в разных столбцах одной ведомости.

Имя, брошенное как диагноз, стало спусковым крючком.

В Дорсете что-то лопнуло. Весь накопленный страх, унижение от предательства, ярость нарцисса — всё взорвалось, найдя самую слабую мишень.

— Я?! — визгливый, надтреснутый крик вырвался из его горла. Он рванулся вперёд, но смирительная рубашка держала его. — СРАВНИВАЕТЕ МЕНЯ С ЭТИМ ПСИХОМ?! ЭТОТ УРОД САМ ВСЁ ЗАСЛУЖИЛ! ОН… ОН СМЕЛ ПРОТИВОСТОЯТЬ МНЕ! Они придут за ним и покажут, какова цена его выходок!

Алдер не моргнул. Он видел, как трещина углубляется.

— Ипкисс всего лишь слил данные для статьи. Журналистку уже сломали. Зачем «им» приходить за ним?

Дорсет, захлёбываясь яростью и слюной, прошипел:

— Не за статью… За «Аргентум»… За все его ночные цирки… — Его глаза загорелись мутным, безумным торжеством. — ОН НАТЯНУЛ ЭТУ УРОДЛИВУЮ МАСКУ, ЧТОБЫ ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ГЕРОЕМ! МЕЧТАТЕЛЬ! С ЕГО ЖАЛКИМ ЖЁЛТО-ЗЕЛЁНЫМ ГАЛСТУКОМ! КЛЕТЧАТЫМ, КАК ПРОСТЫНЯ КЛОУНА! ВЫ ВСЕ ПОВЕЛИСЬ! НУЛЕВОЙ НЕУДАЧНИК, ВООБРАЖАЮЩИЙ СЕБЯ МСТИТЕЛЕМ! ОН И ЕСТЬ ЭТА ЗЕЛЁНАЯ ПОЗОРНАЯ ТРЯПКА!

Слова повисли в воздухе, раскалённые и абсурдные. Но в мозгу Алдера они не разбились о стену недоверия. Они встали в пазл с леденящим, абсолютным щелчком.

Театральность. Знание банковских схем. Психология обиженного артиста. «Бесполезный» клерк, наблюдавший за системой изнутри. И сила, ломающая реальность… как способ крика того, кого никогда не слышали.

Боже правый. В груди у Алдера похолодело, будто его самого окунули в лёд.

Вся его карьера, все учебники по аномальным причудам — всё это было бесполезно против простой, человеческой правды: самая опасная сила рождается не из мутации, а из боли, которую годами заталкивали вглубь, пока та не начала вырываться, ломая реальность.

Мысль была чудовищной, но она объясняла всё. Всё. Зелёная Маска — не мутант, не суперзлодей. Это был сломленный человек, чья боль вырвалась наружу в форме спектакля. И теперь этот «клоун», эта ходячая бомба из обиды и безумия, был в руках у тех, для кого даже малейший шум — смертный грех.

Лицо Алдера осталось каменным, но внутри всё перевернулось. Ипкисс был не свидетелем. Он был источником хаоса. Его похитили не для допроса, а для ликвидации. Или — что куда страшнее — чтобы использовать.

— АЛДЕР! — оглушительный рёв Дойла из коридора перекрыл все звуки. — Джордж из архива стёр все данные по «Аргентуму» из базы! Его вырубили! Все цифровые следы — в труху!

Ледяная волна прошла по спине Алдера. Человек в маске у стойки. Это была атака. Пока он копался здесь, система тихо ампутировала себе заражённую конечность.

Он резко встал, стул с грохотом отъехал назад. Взгляд, полный холодной, беспощадной ярости, в последний раз ударил по Дорсету, который теперь хихикал, захлёбываясь собственным психозом.

— Нашёлся герой… — бубнил бывший банкир. — Вот он и сдохнет по-геройски… а я просто… ха-ха… ха…

Алдер уже был в дверях, где Грейвз снова пытался устроить сцену.

— Что вы сделали с моим…

— Забирайте свой мусор, — отрезал Алдер, проходя мимо него так близко, что тот отпрянул. Голос детектива гремел по коридору, заставляя замирать даже самых уставших клерков. — ТРИСС! Оформить Грейвзу передачу клиента по состоянию здоровья! И чтобы, как только этот овощ выйдет из психушки, его сразу ждал конвой в камеру! Мне всё равно, с каким диагнозом!

Он уже мчался по коридору к архиву, а Дойл — вдогонку. В голове горел единственный вопрос, перекрывающий всё: где сейчас Стэнли Ипкисс, и что они с ним уже сделали?

Дверь в архивное крыло была распахнута настежь, из неё лился тревожный свет и слышались взволнованные голоса. Внутри царил хаос — не криминальный, а административный. Стеллажи стояли нетронутыми, но у рабочего стола, у распахнутого серверного шкафа, лежал на полу Джордж. Лицо его было бледным, под глазом красовался свежий, отёчный синяк.

Рядом стоял Питер — его друг и коллега. Высокий, худощавый, с лицом, искажённым массивными мандибулами, похожими на челюсти паука, . Его экзоскелетные конечности — две пары по бокам туловища и две пары из-за спины — беспорядочно дёргались и пощёлкивали, выдавая состояние хозяина. Одна из рук судорожно сжимала рацию.

— Сэр, я… я его вырубил, — доносилось из челюсти Питера, когда он увидел Алдера. Его искаженный голос дрожал. — Он пришёл сюда, бледный как смерть, сел за терминал и начал удалять всё подряд. Я спрашивал, что он делает… Он не отвечал. Глаза были пустые. Я попытался его оттащить… он меня отпихнул. А когда он уже достал зажигалку и повернулся к стеллажам с бумагами… я испугался. Я не хотел, чтобы он всё сжёг.

Алдер молча опустился на корточки рядом с Джорджем, проверил пульс — ровный, сильный. Тот лишь глухо застонал. ЩЁЛК. Взгляд Алдера выхватил детали: оплавленный USB-разъём в компьютере, царапины на защёлке шкафа от быстрого, небрежного вскрытия. И запах — слабый, едкий, горелой пластмассы и страха.

— Ты сделал правильно, — ровным, почти механическим тоном ответил Алдер, поднимаясь. — Ещё бы пришлось паутину всю убирать… Что он удалил?

— Всё… — прошептал Питер, и его конечности бессильно опустились, поскрипывая. — Все файлы по задержанию в «Аргентуме», сканы документов Дорсета, служебные записи по делу «Маски». Даже лог входящих звонков и запросов за сегодня. Чисто. Как будто их никогда не было. Серверный журнал показывает только системный сбой.

Холодная пустота разлилась у Алдера под рёбрами, сменив ярость на нечто более острое и знакомое — настороженность хищника, почуявшего более крупного зверя. Они не просто украли человека. Они стёрли саму память системы о нём. Это была операция не на уровне улик — на уровне реальности.

— Бумажные архивы, — резко сказал Алдер. — Ты их спас. Мы хотя бы их сохраним. И записи с камер наблюдений участка хранятся в другом компьютере. Начнём с них...

— Сэр...

Питер тихо перебил Алдера. Его огромные, сложные глаза-фасетки, всегда казавшиеся Алдеру нечитаемыми, сейчас излучали чистый, немой ужас. Одна из его экзоскелетных рук, всё ещё дрожа, медленно протянула смятый листок бумаги — стандартный бланк участка.

— Он… он принёс это с собой. Уронил, когда падал…

Алдер взял листок. Бумага была холодной. Он развернул её.

На листке, аккуратным, безличным почерком, который мог принадлежать любому клерку, не было ни подписи, ни угроз. Только текст:

«Передайте детективу Алдеру, что его жена приготовила на ужин его любимый киш с лососем. Она волновалась, что пересолила, но, уверен, всё в порядке. И что она снова приготовила на годовщину интересный подарок — парные вязаные свитеры со "страшным скелетом".

P. S. Извините, что так рано испортил сюрприз. Просто хотел напомнить, как трепетно она к вам относится. Надеюсь, вы оцените её старания. Ведь такие моменты — истинная ценность. Их стоит беречь.»

Воздух в архиве стал густым и тяжёлым, как свинец. Звуки участка — гул голосов, звонки телефонов — отступили, заглушённые оглушительным тиканьем часов в голове Алдера.

Он стоял неподвижно, сжимая в пальцах этот безобидный, чудовищный листок. В нём не было ни одного прямого указания. Ни одного «или». Но каждое слово было точнее и страшнее любой пули.

Любимый киш. Он ел его позавчера. Жена действительно волновалась насчёт соли.

Парные свитера. «Страшный скелет» — ещё одно прозвище, придуманное ей, в те редкие дни, когда он приходил домой с глазами, выжженными бессонницей.

Истинная ценность, которую стоит беречь.

Просто демонстрация камеры, направленной в замочную скважину его жизни. Полное и безоговорочное доказательство того, что для них он — открытая книга. Его дом — проходной двор. Его слабости — разложены по полочкам.

Холод под рёбрами вырос в ледяную глыбу, сдавившую лёгкие. Ярость, кипевшая в нём секунду назад, испарилась, оставив после себя чистый, безличный, профессиональный ужас. Перед ним был не враг, которого можно прижать к стене. Перед ним была стихия. Система, которая не воюет — она включает. И первое, что она включает — инстинкт самосохранения. Не его личного. Семейного.

Он медленно поднял взгляд на Питера. Тот смотрел на него, и в его паучьих глазах Алдер прочитал то же понимание. Они знают. Они везде. И ты ничего не можешь сделать.

— Сэр? — тихо спросил Питер, его конечности замерли в неестественной, скорбной позе.

Алдер не ответил. Он аккуратно, с преувеличенной осторожностью, сложил листок вдвое, затем ещё раз, и сунул его во внутренний карман пиджака, прямо над сердцем. Этот жест был не для сохранения улики. Это было ритуальное захоронение. Признание поражения.

Он обернулся и вышел из архива, не оглядываясь на Джорджа, на Питера, на Дойла, который стоял в дверях с вопросом на лице. Шаги Алдера по коридору были тяжёлыми и беззвучными. В голове, где секунду назад бушевали планы, схватки, погони, теперь царила тишина. Та самая, абсолютная тишина, которую так ценил человек в тени.

Он понимал теперь, с хрустальной, беспощадной ясностью. Ему нужно было выбирать. Сейчас. Поднять на ноги весь участок, бросить все ресурсы на поиски Ипкисса — и стать мишенью. Или…

Или отступить. Отдать этого сломленного, опасного, «бесполезного» клоуна на растерзание системе. Сохранить свой маленький, хрупкий мир с кишем и смешными свитерами.

Гонка только что началась. И детектив Алдер, не сходя со старта, уже знал, что проиграл.

Вопрос «где Стэнли Ипкисс?» теперь звучал в его голове не как вызов, а как эпитафия.

Глава 12: GAME OVER

Сознание вернулось к Стэнли не вспышкой, а медленным, тягучим погружением в боль. Сначала — оглушительная тишина, контрастирующая с рёвом телевизора в памяти. Потом — ломота в висках, тошнотворная пустота в животе. И наконец — физическое ощущение: холодный, цементный пол под щекой, запах пыли, масла и… крови? Нет, не его. Жжение в запястьях от пластиковых стяжек. И всепроникающий, неестественный холод, который пробирал сквозь тонкую ткань старой тёмно-коричневой пижамы со штурвалами и спасательными кругами — той самой, в которой он ещё вчера сидел дома с Майло на коленях.

Он открыл глаза. На него смотрела тьма грубой мешковины, натянутой на голову, а рот затыкала тряпка. Воздух проходил с трудом, пропитанный запахом собственного страха. Он попытался пошевелиться — тело отозвалось тупой болью, мышцы одеревенели от неудобной позы. Босые ступни мёрзли на ледяном полу — дома он никогда не носил тапочки, ему нравилась прохлада паркета, а здесь она превратилась в пытку.

И тогда до него донеслись голоса. Приглушённые, но отчётливые в гулкой акустике большого, пустого пространства. — …полная санация цифрового следа. Алдер получил сообщение. Он отступит. — голос был знакомым — сухим, безжизненным. Майлз Стэрн. — Достаточно. — ответил другой голос. Он был тихим, ровным, но в нём чувствовалась странная, звенящая усталость, будто говорящий только что вышел из зоны сильного шума. — Нужно закончить это побыстрей… Рейчел, отчёт по физическому осмотру.

Тихий, едва уловимый шелест одежды. Женский голос, без единой лишней эмоции: — Множественные поверхностные ссадины, вероятно, получены при задержании. Признаков серьёзных травм нет. Физическое состояние ослабленное, хронический стресс, недосып. Психологический профиль… соответствует данным Дорсета. Повышенная эмоциональная лабильность, подавленная агрессия, комплекс жертвы. — Комплекс жертвы, — повторил первый, усталый голос, и в нём прозвучала едва уловимая, холодная усмешка. — Ирония. Наш благодетель.

Благодетель? Мысль Стэнли, вязкая и медленная, попыталась ухватиться за это слово. Голос… он слышал его раньше. Не в лицо. По телефону? Нет. — Передайте, — тихо сказал Стэрн, обращаясь, видимо, к женщине. — Найденный при нём предмет.

Лёгкие шаги. Шёпот, настолько тихий, что даже в тишине склада Стэнли разобрал только обрывки: — …ваша монета…

Наступила пауза. Длинная. Стэнли замер, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно под мешком. Монета. Тот ворон на черепе. Мир, молодой человек, удивительно тесен.

— Снимите с него мешок, — наконец произнёс усталый голос. В нём не было ни ярости, ни торжества. Было… научное любопытство.

Грубые руки схватили Стэнли за плечи, посадили. Мешок сдёрнули, тряпку стянули.

Свет ударил в глаза — тусклый, пыльный, от одиноких ламп под высоким потолком склада. Он сидел посреди огромного, полупустого пространства. Ящики, тени, запах старого дерева и металла. Прямо перед ним, на простом металлическом стуле, сидел человек.

Годфри Вэйн.

Стэнли узнал его сразу — тот самый гранитный силуэт из переулка. Но сейчас в нём не было той ледяной собранности. Лицо Вэйна было чуть бледнее обычного, а в глубине его янтарных глаз колыхались отголоски чужого мысленного шума — словно рябь на поверхности мёртвого озера. Тонкие чёрные кожаные перчатки плотно облегали руки — те самые, в которых он недавно был в участке. Пальцы одной руки медленно сжимали и разжимали виски, как будто пытаясь выдавить оттуда навязчивую боль. В другой руке он перебирал чёрную монету. Глаза были прикрыты наполовину, но сквозь усталость горел тот же аналитический, всевидящий огонь. На нём — простой, но дорогой тёмно-синий костюм без галстука, рубашка с открытым воротом, обнажающим тонкую серебряную цепочку на шее.

По правую руку от Вэйна, в тени, стояла женщина — Рейчел. Высокая, стройная, с лицом-маской и взглядом, который, казалось, гасил звук вокруг себя. По левую, чуть позади — Майлз Стэрн, безупречный и невозмутимый, будто и не было утренней схватки. В углу, у стены, сидел на корточках другой человек в чёрном, а рядом с ним… лежал свёрнутый клубком, неподвижный жёлто-белый комок.

Майло.

Всё внутри Стэнли сжалось в ледяной ком. Дыхание перехватило.

— Стэнли Ипкисс, — произнёс Вэйн. Голос был тихим, но в нём не осталось и тени усталости — только чистая, отточенная точность. — Тридцать пять лет. Бывший старший аналитик «Edge City Trust». «Пустышка». Родители погибли в автокатастрофе. Холост. Единственный близкий контакт — собака. И, как выясняется, — он подбросил монету в воздух и поймал её, — мой личный… громоотвод.

Стэнли не мог отвести взгляд от Майло. «Дышит. Прошу, дыши».

Его взгляд метнулся к высоким узким окнам склада, затянутым пыльной сеткой. За ними — серая полумгла, ни света дня, ни тьмы ночи. Сколько он здесь? Часы? Сутки? Боль в голове мешала думать. Нужно знать время. Если близко к десяти вечера…

— А сколько… сколько сейчас времени? — вырвалось хрипло, с ноткой вызова. Это была попытка перехватить инициативу, обыграть ситуацию в духе Маски, как в старых мультфильмах, где герой даже в клетке у злодея находил способ пошутить. — Может, пора на чай? Или… на допрос с печеньками?

Вэйн не улыбнулся. Он просто посмотрел на Стэнли — долго, молча, без выражения. Этот взгляд говорит, что шутка неуместна, жалка, как попытка ребёнка спрятаться под одеялом от монстра. В янтарных глазах мелькнула тень раздражения — чужие мысли Стэнли, полные отчаянного юмора и боли, вторглись в его сознание, усиливая «Эхо». Вэйн моргнул, чуть крепче сжал виски, борясь с шумом.

— Восемнадцать ноль три, — наконец произнёс он тихо, не отрывая глаз. — Ещё примерно четыре часа. До вашего… пробуждения... — Пауза повисла, густая, как дым. — Достаточно, чтобы понять: без этой зелёной маски вы — никто. А с ней… вы не сможете жить без неё. Она — ваш бог. Вы — её жалкий жрец. Зависть к самому себе. Как это, мистер Ипкисс? Ненавидеть то, что делает вас… заметным?

Слова ударили, как невидимый кулак. Юмор растворился. Вэйн знал. О всём. И его удар был точен: зависть к своей силе, ненависть к слабости — это жгло Стэнли изнутри. Он не смог ответить. Только смотрел, чувствуя, как внутри что-то ломается.

Вэйн наклонился вперёд, положив локти на колени. Монета исчезла в его кулаке.

— Утром седьмого мая, переулок Кленовый. Чёрный внедорожник. Моя недальновидность. Ваша… сумка.

Картинка вспыхнула в памяти Стэнли с болезненной яркостью: летящая сумка, визг шин, плоский взгляд через дорогу. И монета, холодная в ладони.

— Это был я, — подтвердил Вэйн. — И вы, по иронии судьбы, спасли жизнь тому, кому ваш собственный существующий образ стал… неудобным шумом. Спираль долгов, мистер Ипкисс. Вы спасли меня — долг. Вы, в образе этой зелёной… клоунады, нанесли ущерб моей системе — долг. Баланс, как видите, отрицательный.

Он говорил спокойно, как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом. В глазах не было злобы. Была лишь констатация факта, как диагноз смертельной болезни.

В этот момент в кармане пиджака Рейчел тихо, почти неслышно, завибрировал телефон. Она посмотрела на экран, лицо на долю секунды дрогнуло.

Рейчел сделала полшага вперёд. На её лице стали видны шрамы — тонкие линии у виска, рассечённая бровь, глубокий рубец от правого глаза к уголку губ.

— Сэр. Это важно. Из Японии.

Вэйн даже не повернул голову. Его взгляд оставался прикованным к Стэнли.

— Пусть подождёт.

Рейчел помедлила. Ещё раз взглянула на экран. В её голосе появилась едва уловимая настойчивость:

— Он… настаивает.

Вэйн медленно выдохнул через нос — звук, похожий на шипение змеи. Он наконец оторвал взгляд от Стэнли и посмотрел на Рейчел. На секунду его глаза задержались на её лице — на тонких линиях у виска, на глубоком шраме от глаза к губам. Потом взгляд скользнул ниже, к воротнику, туда, где начинался другой шрам — тот, о котором знал только он. Короткое движение, длившееся не больше мгновения. В янтарных глазах не было раздражения — была холодная, абсолютная сталь.

— Скажи этому ублюдку, что я занят. Если он хочет, чтобы его «проект» сдвинулся с мёртвой точки — пусть научится ждать... Раньше их босс знал цену тишине.

Рейчел кивнула — без единого слова. Она отвернулась, поднесла телефон к уху и вышла на несколько шагов в тень. Стэнли, который всё это слышал, ничего не понял. Только почувствовал, как воздух стал ещё тяжелее.

Вэйн снова повернулся к нему, будто ничего не произошло. Монета продолжала медленно перекатываться между пальцами в перчатках.

— Зачем вы привели меня сюда? — прошептал Стэнли, отрывая взгляд от Майло и встречаясь глазами с Вэйном. Внутри зашевелилась знакомая, опасная ярость. Они тронули Майло.

— Чтобы предложить сделку, — ответил Вэйн ровным, академичным тоном. — Вы — аномалия. Шум в тихой симфонии. Но шум… можно направить. Контролировать. Ваша сила — это симптом боли, которую вы годами заталкивали внутрь. Я могу дать этой боли цель. Вы перестанете быть кричащим клоуном на улицах. Станете… хирургическим инструментом. Тихим. Точечным. Полезным.

Это было хуже угрозы. Хуже пытки. Это было предложение Дорсета, возведённое в абсолют. Система не просто хотела его сломать — она хотела ассимилировать. Превратить его крик в тихий, эффективный механизм.

Стэнли молчал. Его взгляд, полный ужаса и ненависти, снова упёрся в Стэрна. Тот самый человек, который ударил Майло. Который вломился в его дом. Мысли путались: Он ударил его. Он лежит там и не двигается. Этот ублюдок в перчатках. Какого чёрта он спокойно стоит и смотрит…

— Мистер Ипкисс, — голос Вэйна стал чуть резче, в нём прозвучала тонкая нотка раздражения. — Я веду с вами диалог. А вы смотрите на моего помощника. Вы слушаете меня или считаете синяки на его совести?

Вэйн вздохнул, этот звук был похож на шипение выпускаемого пара. Коротким жестом подозвал одного из людей.

— Освободите ему руки.

Грубые руки схватили запястья Стэнли, щёлкнул нож. Жгучая боль сменилась покалыванием крови. Он машинально потёр запястья, не сводя глаз с Вэйна.

Тот, продолжая сидеть, достал из пиджака пистолет. Движения были плавными, точными — перчатки делали их ещё более хирургическими. Он передернул затвор и кинул оружие так, что оно подпрыгнуло и заскользило по полу, остановившись в полуметре от Стэнли.

— Возьмите, — сказал Вэйн, поправляя пиджак. — Вы ненавидите Мартина Фостера. Он вторгся в ваше пространство, причинил боль вашему… существу. Он — олицетворение того, что сломало вашу жизнь. Докажите, что ваша боль и гнев — не просто фон для истерики. Докажите, что они могут быть сфокусированы. Возьмите пистолет. И... убейте его. Тогда мы продолжим разговор. Только вы и я. Без отвлекающих факторов.

Атмосфера на складе накалилась до предела. Стэрн не дрогнул, но его глаза за стёклами очков сузились, а плечи слегка напряглись — едва заметно, но Вэйн это увидел. Рейчел, стоявшая в тени, тоже напряглась — почти незаметное движение плеч.

Стэнли смотрел на пистолет. Блестящий, холодный, смертельный. Потом — на Стэрна. На его якобы спокойное, но презрительное лицо. Звук удара. Визг Майло.

Ярость хлынула в него, смывая страх. Он ударил его. Он мог умереть. Он должен...

Он рванулся вперёд, не вставая с колен, схватил пистолет. Холодный металл обжёг ладонь. Он вскинул оружие. Но ствол дрогнул и остановился не на Стэрне.

Он был направлен прямо в Годфри Вэйна.

Вэйн даже не пошевелился. Он просто смотрел. Прямо в глаза Стэнли — спокойно, устало, почти с лёгким любопытством, как смотрят на редкое насекомое, которое вот-вот раздавят, но пока интересно понаблюдать, как оно бьётся.

— У тебя не хватит духу... — тихо сказал Вэйн. В его голосе не было вызова. Была констатация.

— Проверим? — прошипел Стэнли. Голос, хриплый от слёз и ярости, прозвучал неожиданно твёрдо. Холодный огонь горел в его широко раскрытых глазах. Это даже не было огнём Маски — это было отчаяние, дошедшее до края.

Стэнли нажал на спуск.

ЩЁЛК.

Сухой, беспомощный звук.

Ещё раз. ЩЁЛК.

Пистолет дрожал в руке. Вэйн медленно поднял левую ладонь. Между пальцев лежала полный магазин. Он не улыбался. Не моргнул. Просто показал — и этого хватило.

Стэнли смотрел на обойму, потом на Вэйна.

Мир сузился до этого взгляда. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только абсолютное, ледяное понимание:

«Ты уже проиграл. И всегда проигрывал».

Вэйн смотрел на него сверху вниз — спокойно, почти с лёгким интересом.

Этот человек направил ствол на архитектора, а не на инструмент.

Инстинктивно. Даже в панике и ярости.

И если сейчас сломать его до конца, он станет либо ничем, либо… чем-то, что даже он не сможет контролировать.

Вэйн опустил руку. Монета снова появилась между пальцев — чёрная, тяжёлая, с вороном на черепе. Он перекатывал её медленно, почти ласково, как будто это была не монета, а последнее, что осталось от души Стэнли.

Тишина стала невыносимой.

Вэйн заговорил — тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень в пустой колодец.

— Вы не убийца, мистер Ипкисс.

Вы — крик.

А крик… даже когда он направлен в сердце… остаётся всего лишь шумом.

Он сделал паузу. Дал тишине сожрать эти слова. Потом продолжил... ещё тише:

— Вы принесли разрушение каждому, кто оказался к вам ближе.

Тине. Майло. Даже себе.

И это… не героизм.

Это просто… очень громкое отчаяние.

Вэйн смотрел на него ещё несколько бесконечных секунд. Не с ненавистью. Не с презрением. С усталой, почти отеческой жалостью — как смотрят на ребёнка, который разбил свою любимую игрушку и теперь плачет над осколками.

— Спираль долгов сделала ещё один виток.

Седьмого мая вы подарили мне день.

Тринадцатого я дарю вам… новую жизнь.

Он кивнул Рейчел. Та шагнула вперёд. В её руке уже был шприц.

— Куда направите стопы — решайте сами. Россия. Китай. Япония. Везде есть свои… способы собирать осколки.

Последнюю фразу он произнёс почти беззвучно, одними губами:

— Возможно, даже найдётся место… для кинцуги.

Вэйн поднялся. Больше он не сказал ни слова.

Просто повернулся и пошёл к выходу. Шаги ровные, размеренные, как будто он только что закончил скучную, но необходимую работу.

Рейчел подошла к Стэнли. Укол в шею — холодная волна мгновенно разлилась по венам, унося последние остатки сопротивления. Где-то в углу тихо, прерывисто вздохнул Майло.

Последнее, что он увидел, прежде чем тьма сомкнулась: Вэйн, уже почти растворившийся в тенях склада, остановился на секунду. Обернулся. И посмотрел на него — долго, молча, без малейшего выражения.

Этот взгляд был страшнее всех слов.

В нём читалось окончательное и бесповоротное:

Ты хотел быть кем-то.

Теперь ты — ничто.

Склад погрузился в тишину.

Спираль долгов совершила последний виток.

И вытолкнула своё содержимое в свободный полёт...

...в никуда.

...

Стэнли Ипкисс исчез.

Остался лишь долг.

Человек, не знающий свою роль.

Осколки все собраны — трещины ждут,

Наполнит их скоро — злато иль кровь.

Но Маска…

…всегда возвращается вновь.

─────────────────────────

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

«Маска в Эдж-Сити: Шум и Тишина»

─────────────────────────

НАЧАЛО ВТОРОГО ТОМА

«Маска в Мусутафу: Кровь и золото»

Объявление и новости.

Перед тем как вы начнёте закидывать его мангами и кивами, пожалуйста, выслушайте этого балбеса.

Я же извинился уже...

Кхм.

Что ж...

Поздравляю Всех Вас и Меня с окончанием первого тома моего первого произведения «Маска в Мусутафу»! Юху! Боже упаси, как это круто!

После публикации 8 и 9 главы вы даже побили рекорд по просмотрам и чтению. Да-да, понимаю. Кто-то может сказать чем тут гордиться или отмечать, но для меня это праздник! Спасибо Вам Всем за чтение и поддержку этой истории.

Ну-с. Кхм. А теперь бы нужно стать к вам более откровенным.

Как вы могли увидеть, наш зелёный друг почему-то остро отреагировал на то, что сказал ему в 10 главе.

...я недавно видел нарезки по моей геройской академии и понял кое-что...

Я плохо помню, что творится в оригинальной истории MHA.

УУУУУУУУ... ууууу... УУУУУУУУ...

[тухлое_улулуканье_и_ворчание_задний_фон.mp3]

Автор писал в описании, что у него уже есть структура сюжета! Как ты писал её, если ничерта не помнишь! Развёл читателей громким названием, когда по сути ничего не написал из того, чего они ждали! Ууу! Ууууу!

Нет. Хватит!

Да, отчасти это правда. すみません!

Поймите меня, я хотел сделать крепкий (хотя бы устойчивый) фундамент для своего произведения - темы, якоря, ружья и всё-всё остальное. А название, да, громкое... НО я ни в коем случае не бросаю свою работу, как уже высказался об этом пару раз, поэтому вы однозначно увидите завершение данной работы.

...я даже больше скажу, вся арка в Эдж-Сити - написана почти с нуля, ибо все начиналось с "О... А что еслИ бы МаскА (СтЭнли Ипкисс) был в истории мАй Хиро аКадэмия! И вместо предмета (маски) у Ипкисса была бы причуда Маска!".

И понеслось - свои идеи и задумки я делал кратко, бегло, но с чувством. А когда уже их стало достаточно, то подумал... Почему бы не написать историю и выложить её (чувство было неуверенное, вдруг не зайдёт и только время потрачу), но как-то слишком не интересно водить персонажа сразу в основную историю MHA. Да, я мог взять за основу фильм "Маска" (1994 года), немного поменять сюжет, согласна моей задумки, - в общем не переутруждаться и быстрее приступить к самим событиям в Японии.

Хех, так могло быть. Но как бы я не любил оригинальный фильм, где в главной роли Джим Керри (огромная заслуга и моя благодарность этому культовому актеру) - нутро моё говорило, что нужно что-то другое.

И вы это "что-то другое" прочитали сейчас. Не устану Вас Всех благодарить за ваши комментарии, поддержку, советы и критику.

Кохэю Хорикоси тоже огромное спасибо за такое произведение (персонажи, мир и сюжет... ладно, когда-нибудь я подниму эту тему), основу которой я взял в свою историю.

Вообще Всем и Вся спасибо, что так повлияли на мою жизнь и являюсь тем, кем сейчас существую. Хах, решил таким образом сразу всех поблагодарить. (￣▽￣)

А теперь о самой истории. Обнадеживаю и предупреждаю всех своих читателей - крови в коле с ментосом не будет. Мне уже самому тяжело стало перечитывать придуманный мной сюжет, а особенно последние главы. Скоро. Представить себе не могу, кто из себя автор Re Zero - хах, так его историю люди ещё лайтовым считают, хотя есть ещё более лютые произведения...

По поводу персонажей. Как они в общем вам? Понимаю, некоторые вам могут показаться ненужными, и вы хотели уже видеть именно тех, кого уже знаете. Но на это были причины: нарабатывание опыта для продолжения своего творчества, интересные сюжетные идеи и моя прихоть (ну а как ещё, уж слишком эти герои мне понравились).

Годфри Вэйн. Тут вы скажите, что ничего не поняли и это самый плоский персонаж, который должен быть главным антагонистом. Ну конечно, он почти все повествование был на заднем фоне и полностью появился только в последней главе. И самое больное для меня при работе с первой аркой - я просто не понимал как грамотно его вставлять в историю. Вот как раз здесь сказывается мой нулевой опыт. Я для Вэйна написал нормальный по размеру портрет и лор, но как его показать было - я не знаю. У меня есть режиссёрская версия 12 главы, но там, мне кажется, он теряет всю задумку и свой характер, который я в него вложил. О уж эти персонажи, которые мало говорят - что поделать. Остаётся только спин-офф делать про него, если вам интересно. Хотя может я накручиваю себя, и все хорошо вышло. Даже есть... Кхм. Это потом.

Хех, понимаю, меня никто не просил об этом, но просто скажу, что перестану пытаться создавать картинки. А мне так нравилось, но на это уходят деньги (на ИИ) и время , чтобы привести их в лучший вид. Эх... может когда-нибудь научусь ещё рисовать и буду только время на это тратить.

Ну вроде все сказал, так что пишите коммент, отзывы, я всех читаю и отвечаю при необходимости. Если что бейте палкой. Попрошу только одно: день публикации глав = один вопрос, когда новая глава. В 8 главе вы видели, что может случится. :D

Жду от своих дорогих читателей честные отзывы, предложения и воодушевляющие слова!

Ничего не забыл сказать, драматур-ГАД ты наш?

Эм... Точно...Я ухожу в отпуск где-то на месяц-полтора, чтобы подготовиться ко второму тому, наладить жизнь и пересмотреть геройку. ДО ПУБЛИКАЦИИ!

ВСЕМ ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!

ЗАКИДЫВАЙ ЭТОГО КАЙФОЛОМА!

Том 2 «Маска в Мусутафу: Кровь и золото». Пролог: Press Start «New Life»

********************************

Примечание:

Ладно... Я думаю, что будет справедливо считать ваше молчание за комплимент, потому что никто ничего плохо не пишет об окончании первого тома. Спасибо больше, наверное. (￣～￣;)

МЕЧТАЙ! Ты долго меня ещё пилить будешь? Хмф. Пока снова не продолжишь обо мне писать. Ладно. Это тоже справедливо.

И ещё я подумал, что последняя глава не подойдёт перед вашим долгим ожиданием продолжения истории, поэтому вот вам небольшое начало второго тома.

Ждите меня с первым лучом солнца весны. Я приду на пятый день, с Востока!

Всем приятного чтения! ;)

********************************

Будильник зазвенел ровно в пять утра — резкий, механический звук, вырвавший Стэнли из чёрной, беззвучной бездны небытия. Он рывком сел на диване, голова пульсировала тупой болью, как после удара. Комната была той же, что и вчера: разгромленная, застывшая в момент агонии. Жёлтая полицейская лента всё ещё болталась на дверном косяке, пломба на двери была сорвана — незаметно, профессионально. Кто-то его обратно закинул в разорённое гнездо, как птицу, которой подрезали крылья и указали на опустевшую клетку.

Стэнли огляделся, пытаясь собрать мысли. Пижама липла к телу от пота и холода. На подлокотнике дивана лежала чёрная папка — гладкая, без единой надписи. Он потянулся к ней дрожащей рукой, открыл.

Внутри — паспорт.

Имя: Джим Керри. Фото его собственное, усталое, но имя вымышленное — чужая, плоская шутка.

Билет: Эдж-Сити — Токио, вылет 07:00. Багаж уже оплачен.

Виза. Пачка наличных — не роскошь, а расчётный минимум на месяц выживания.

И записка — короткая, на белом листе, написанная ровным, безупречным почерком:

Майло будет доставлен отдельно.

Не делай глупостей.

Вы знаете, кто обитает в тишине. — В.

Стэнли уставился на слова. Долг. Новая жизнь. Он сжал кулак, бумага смялась. Майло… единственный, кто остался. Ради него он выдержит. Но внутри что-то шевельнулось: «Ты ничто. И всё, к чему ты прикасаешься, превращается в пепел».

Он встал, ноги подкосились — тело всё ещё помнило укол, холодную волну. Два часа. Нужно быстрее собраться.

На паркете у дивана валялись осколки фарфорового героя. Один вонзился в пятку, однако боль была почти приятной, напоминала, что он ещё жив.

Стэнли прошёл по квартире. Из спальни родителей вытащил старый, потрёпанный чемодан отца. Взгляд упал на куртку матери цвета хаки — она лежала под упавшим стулом, тяжёлая, пахнущая пылью и едва уловимым следом сигарет со стройки. Он не стал её надевать — она была как доспехи, которые ему не носить. Просто закатал её в рулон, связал ремнём и запихнул в чемодан — вместе с кепкой отца, его «инструментальными» часами без стекла и тонким семейным альбомом. Просто хочется как можно больше забрать с собой...

На пороге своей комнаты он уставился на разорванные постеры, рисунки с разными персонажами и героями, из которых Раммер и Всемогущий... Обязательно их было рвать? Ироды.

Кружка лежала на боку в обломках игрушек — золотые прожилки сверкали в утреннем свете.

«…найдётся место… для кинцуги».Ты прям обо всём знал, да?

Он взял её — осторожно, двумя руками — и положил в чемодан вместе со стопкой потрёпанных комиксов, старых дисков и ноутбуком — архивом того, кем он был, и того, кем притворялся.

Квартира родителей… обглоданная тушка памяти.

Когда он переоделся в простую, тёмную одежду, а пижаму бросил в пакет, чтобы запах не передался остальным вещам в чемодане, вышел в прихожую. Там вынул из рамки семейную фотографию и положил в нагрудный карман куртки, прямо над сердцем.

Оглянулся в последний раз.

Разгром, тишина.

Прощай, дом.

Прощай, я...

Алдер сидел в своём кабинете в участке, уставившись в потолок, где трещина всё больше напоминала карту его провала. В ушах стоял гул — собственного бессилия. Взлом, пропажа, и эта тишина, которая жрала всё вокруг.

Звонок от миссис Пирс прозвучал как выстрел.

«Детектив, я слышу шорох на четвёртом этаже… кажется, он там!»

Через семь минут Алдер и Дойл уже караулили многоквартирный дом. Детектив сжал кулак — вчера он бросил парня на произвол, а теперь… Может, ещё не поздно.

Когда из подъезда вышел человек в тёмной одежде с огромным чемоданом, Алдер прищурился и сфокусировал зрачки. Щёлк. Лицо Стэнли было маской измождённого спокойствия, под которым бушевала тихая паника.

— Это он. Не выходи пока, Дойл.

Стэнли сел в такси. Алдер кивнул:

— За ним.

Они следовали на расстоянии, сердце Алдера колотилось. «Что с тобой случилось, парень? Куда ты?»

В аэропорту Стэнли шёл к стойке регистрации, взгляд прикован к полу, будто вычитывая в трещинах плитки маршрут своего побега.

Какого чёрта?

Алдер вылетел из машины, отдав Дойлу знак ждать. Шаги по бетону были тяжёлыми, решительными.

Он настиг его у очереди, схватил за плечо — не как полицейский, а как человек, цепляющийся за ускользающую тень.

— Ипкисс!

Стэнли замер, но не обернулся сразу.

— Детектив…

Алдер обошёл его и преградил путь — перед ним стояло бледное лицо с пустыми глазами.

— Куда собрался?

— В отпуск. Слышал, японские онсены творят чудеса с душой. Особенно если её нет.

— Ты меня за придурка не держи. — Алдер не повышал голоса, но каждое слово было натянуто, как струна. — Или думаешь, что я настолько урод по жизни? Твоя квартира — место преступления. А ты тут с чемоданом в... Токио? Может ещё спортивный фестиваль решил посетить после всего, что ты… что Он натворил? — он наклонился ближе, его чёрные, выжженные глаза впивались в пустоту взгляда Стэнли. — Где та зелёная личина, которая орала на весь город и унижала систему? Сдулась?

Стэнли медленно, почти механически, покачал головой.

— Той личины… никогда не было. Это был срыв. А теперь… — он сделал паузу, глотая воздух, — теперь я все выплеснул. Встретил... старого знакомого. Он предложил начать с чистого листа. Где-то подальше.

Алдер сжал кулак.

— Знакомого? Мне тоже вчера один «знакомый» весточку передал. — Алдер шагнул ближе, нарушая личное пространство, и стукнул себя кулаком в грудь, прямо туда, где под пиджаком лежала смертельная записка. — Мне тоже пришлось… принять его условия. И теперь я буду каждый день мечтать послать его нахер, воткнув эту весточку ему прямо в глотку.

Стэнли не отвёл взгляд, но в его глазах появилась безграничная, леденящая жалость к Алдеру. К человеку, который всё ещё верит, что можно что-то изменить.

— А что мне остаётся, детектив Алдер? — голос был тихим, ровным, как гладь мёртвого озера. — Майло — единственный, кто у меня остался. Да и… кому я нужен? Вы сами сказали в прямом эфире: «Бесполезный». Может... вы были правы.

Слова ударили Алдера сильнее пощёчины, что он физически отшатнулся, будто его толкнули в грудь. Его собственная, циничная, отстранённая оценка, вырвавшаяся в момент раздражения, вернулась бумерангом и добила того, кого он, вопреки всему, начал уважать.

— Я… — голос Алдера сорвался. Он искал слова, но находил только пустоту и стыд. — Я не это… Я не про тебя. Ты… ты был просто громким. И чёртовым графоманом, — пробормотал он почти шёпотом, отводя глаза. — Но ты заставил их дёргаться! А теперь ты просто сдаёшься? К тебе Роуз заходила. Она...

— Тогда у меня на одну причину больше исчезнуть от сюда. Да и... — губы Стэнли задрожали, но голос не сломался. — Никому не было до меня дела, пока я не надел маску. И даже с ней… я только разрушал. Разрушил жизнь Тины. Чуть не убил Майло. Сделал из героев посмешище. Я… — он замолчал, уставившись куда-то за спину Алдера, в прошлое. — Я крик. А крик, как сказал один умный человек, — всего лишь шум.

Пауза повисла между ними, густая, как смог. Стэнли смотрел в пол, а Алдер смотрел на него, и впервые за много лет не знал, что сказать.

— Главное, что ты теперь нашёлся. Мы можем…

— Что вы можете, Алдер? — Стэнли поднял на него взгляд. В тех пустых глазах теперь блеснуло отчаянное понимание. — Найти Его? Вернуть Майло? Уберечь мисс Роуз, чтобы с ней не случилось того же, что с Тиной? Гарантировать, что к вашему дому не подъедет чёрная тачка?

— Мы... — Алдер открыл рот, но слова застряли в горле. Он видел ту же пустоту в зеркале каждое утро.

— Мы ничего не можем сделать...

В этот момент из очереди на соседнюю стойку раздалось громкое пение:

Dans mon esprit tout divague, je me perds dans tes yeux... Je me noie dans la vague…

— У ВАС НАУШНИКИ ОТКЛЮЧЕНЫ! — рявкнули в унисон Стэнли Ипкисс и детектив Алдер, обернувшись к источнику шума.

Перед ними стоял седой, но крепкий мужчина с мощными плечами в элегантном коричневом плаще и белыми перчатками. На шее у него болтались проводные наушники, которые не были подключены к древнему плееру в его руках.

— Оохх.. Извините. Просто… дочь из Японии звонила. Говорит, у моего внука наконец-то причуда проявилась! «Злой дух», представляете? — его лицо озарилось гордой улыбкой. — Он даже успел местных гопников отметелить!

Алдер и Стэнли переглянулись. На долю секунды в воздухе повисло что-то абсурдное, почти сюрреалистичное — короткое замыкание двух сломленных миров, объединённых дурацкой ситуацией. Потом момент растаял, оставив после себя лишь горький осадок нелепости.

Алдер опустил плечи. Вся ярость, всё напряжение, вся бесполезная решимость вышли из него, как воздух из проколотого шарика. Он посмотрел на Стэнли не как детектив на подозреваемого, а как свидетель на приговорённого к изгнанию. Они оба были приговорены. Просто к разным камерам.

— Я не могу тебя остановить, — произнёс Алдер тихо, голос вдруг стал хриплым и старым. — Если я это сделаю… он прикоснётся к той части жизни, которая мне дороже больше всего на свете. И я стану таким же, как он. Или… хуже. Холодным. Рациональным.

Он сделал шаг назад, расчищая путь к стойке, к самолёту, к небытию.

— Просто… — Алдер запнулся. Его рука непроизвольно полезла в карман, нащупывая гравировку тыквы на фляге. — Просто не сдавайся окончательно. Где бы ты ни был. Даже если… будешь просто существовать. Это уже победа. Над ним. Над всеми ими.

Стэнли смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — коротко, без слов. Не «спасибо», не «прощай». Кивок человека, который понял, что его поражение — единственная общая победа, на которую они могли ещё надеяться.

И он пошёл к окончательно опустевшей стойке.

Но мимо Алдера, вихрем, пробежал Дойл. Его простое, честное лицо было растерянным и решительным одновременно. Он догнал Стэнли, хлопнул его по плечу своей крепкой ладонью. Произошёл короткий, неловкий обмен репликами, которого Алдер не расслышал. Потом Дойл, краснея, сунул Стэнли в руки аккуратно упакованную коробочку. Они пожали руки — жест был неуклюжим, но искренним. Стэнли почти улыбнулся. Почти.

Алдер стоял и смотрел, как тот проходит контроль и растворяется в стеклянном коридоре, ведущем к самолётам.

— Что ты ему передал? — спросил Алдер, когда Дойл вернулся, потупив взгляд.

— Сэр, вы же сами обещали мисс Роуз. Передать, когда найдём. Я просто… выполнил.

Осознание медленно проступило на лице Алдера, смягчая его жёсткие черты лица. Грустная, беззубая усмешка тронула губы.

— Хм… Чёрт. Совсем забыл. Придётся перед ней на коленях извиняться.

— Да ладно, босс, — Дойл махнул рукой, но в его глазах читалось облегчение. — я ещё… поблагодарил его за ту вечеринку в «Хамелеоне». Сказал, это было самое весёлое и безумное с момента моей академии.

— Дурак, — фыркнул Алдер, но в этом звуке уже не было злости. — Что ж у тебя там такого было, если переплюнуло этот цирк?

— Ну не прям переплюнуло, но вот на выпускном...

— Что, тоже зелёный клоун выступал? — буркнул Алдер.

— Нет... Просто… я тогда так напился, что танцевал с метлой, воображая себя звездой рок-оперы. А позавчера… я делал то же самое на трезвую голову. И это было… — он замялся, подбирая слово, — …освобождающе. Хотя и стыдно до жути.

Они пошли к машине — две сломленных шестерёнки в механизме, который они уже не могли починить, пытаясь говорить о чём-то другом, зная, что будут помнить этот прощальный взгляд и эту коробочку до конца своих дней.

А тем временем в салоне самолёта, уже набитом до отказа, Стэнли протискивался к своему месту. Он посмотрел в иллюминатор, ожидая разглядеть в предрассветной мгле очертания города, который был ему...

— Мужчина, извините, у меня место у иллюминатора. Вот, 14-A.

Стэнли посмотрел на протянутый билет соседа, потом на свой собственный. 14-C. У прохода.

Он перепутал ряды в нервной спешке. Молча, без возражений, собрал свои жалкие пожитки и пересел. Теперь ему не видно было ни города, ни неба — только спинка кресла впереди и узкий проход, по которому пробирались другие такие же потерянные души.

Когда самолёт оторвался от земли, набирая высоту, Стэнли Ипкисс не видел, как Эдж-Сити превращается в бледное пятно, а затем и вовсе исчезает. Положив на колени коробочку с печеньем, перевязанную простой лентой, и запиской с милым почерком «Пожалуйста, не теряйся, Стэн!», он только сидел и смотрел в одну точку, чувствуя, как последние очертания его старой жизни растворяются вместе с облаками за иллюминатором, до которого ему не было дела.

Позади оставался пепел.

В кармане над сердцем — фотография с улыбающимися тремя людьми, которые никогда не узнают, как всё обернётся в будущем.

А впереди — только небо, пустое и безразличное…

Но самолёт летел дальше, и с каждым часом тьма отступала.

Горизонт окрасился розовым. Затем золотым.

Страна восходящего солнца встречала его первым лучом — тонким, как надежда, что ещё может пробиться сквозь трещины.

Продолжение следует...

Глава 1 (Часть 1): Выберите персонажа

********************************

Примечание, объявления и новости:

Так алё, я не понял, это чё! Почему статистика раньше времени ожила?! Я ведь хотел влететь с новой и типа "ХА, НЕ ЖДАЛИ! ДУМАЛИ ЧТО Я УМЕР И БРОСИЛ ЭТО ПРОИЗВЕДЕНИЕ И ВАС, ну уж нет. Я ведь обещал...", а в итоге что я вижу?! Как вы тихо сидите и видите мою подготовку и редактирование прошлых глав... Чё-ёрт, ну откуда я мог знать, что вы это видеть можете. Ммм.

ВСЁ, НЕ НОЙ! Так, наши дорогие читатели и зрители, давайте представим, что вы ничего не видели за последние два дня (до выхода 1 главы), и когда вы уже будете читать или прочтете эту главу, то потом сделаете вид, что "УРА, АВТОР ЖИВ!", "Он вернулся! Прям как Гэндальф обещал!", "Наконец-то продолжение нашего лю... ну дальше сами что-нибудь придумаете, чтобы этому недо-писателю зашло. Или вообще забейте и просто наслаждайтесь этой работой.

Ладненько. ЭЙ, ТЫ...

[...громкий шум падения с кресла, потому что засел в телефоне...]

*вдох-выдох через нос* Я ВООБЩЕ-ТО РАДИ ТЕБЯ ТУТ СТАРАЮСЬ! СОБЕРИСЬ!

3. 2. 1.

ХЕЙ-ХЕЙ-ХЕЙ! НАШИ ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ И ЗРИТЕЛИ, Я ВЕРНУЛСЯ, КАК И ОБЕЩАЛ - ...лучом солнца весны. Я приду на пятый день...

Отпуском я воспользовался по максимум, чтобы освежить голову и собрать материалы.

НОВОСТИ - НЕ ПРОПУСТИТЕ.

И не буду затягивать вот сразу вам информация.

Я отредактировал все главы - похлопайте, пожалуйста. Решил сразу вам об этом сказал, а то вдруг так и не узнали бы об этом.

В основном хотел просто изменить вид прямой речи, но пока перечитывал, то кое-что решил сделать - добавить некоторые штрихи.

Половины это просто полировка глав (действий, визуала) и исправление найденных ошибок, но есть очень заметные и имеющие вес:

— Новые детали о Рейчел - во всех моментах, в которых она фигурирует были добавлены и изменены строчки с ней (в 8 и 12 главе). Можете поискать и ознакомится, а если нет, то ничего страшного - просто в будущем заметите, что она немного будет отличаться от прошлого варианта.

Нелюдь. Ладно ты, ты же знаешь что... Не прощу! Хорошо, ты вправе так говорить.

— Новая и обновленная сцена в 10 главе (если прошлое не настолько важное, то это стоит внимания). Настоятельно рекомендую перед прочтением этой главы перечитать сцену утра Стэнли до момента его захвата. Для полного эффекта лучше с момента "...Пришло время проверить источник шума. Солнце било в окно уже под острым углом..." и до "— Какое… своевременное признание, — раздался голос слева.".

Если вы все хорошо помните, то с момента после интервью героя Паровика "— Никогда не бывает всех довольных, — произнёс он вслух, но в голосе уже звучала защитная бравада. — Главное — их нельзя игнорировать. А меня уже не игнорируют.". и также до "— Какое… своевременное...".

Эта сцена имеет вес в моей истории. Для незнающих людей - это будет простое и нужное дополнение для большего понимая Стэнли.

А для знающий Ху-ху-ху, автор даже меня приятно удивил, того кто любит немного беззакония. Тихо, не спойлери, пусть сами прочитают :)

Так, ну... из ОБЪЯВЛЕНИЙ.

ОБАЛДЕТЬ. УЖЕ БОЛЬШЕ ПЯТИСТА ЧИТАТЕЛЕЙ И СТАТИСТИКА ЖИВАЯ. Огромное спасибо, вы очень помогаете и вдохновляете! И отдельная благодарность за ваши слова и помощь.

Те кто знают - поймут ;)

Главы будут выпускаться раз в месяц и в неопределенном количестве (может одна, может две, а может даже три), ибо времени сейчас у меня не так много.

Так, всё! Ещё раз очень рад, что мою историю так оценили и надеюсь, что все (кто уже был и кто появится в будущем) дойдут со мной до финала!

А ТО!

Три. Четыре.

Всем приятного чтения! :D

Всем приятного чтения!

********************************

ТОМ 2: КРОВЬ И ЗОЛОТО

Самолёт нёс Стэнли Ипкисса на запад, в страну, о которой он знал только из старых комиксов и телепередач, которые смотрел с отцом. Четырнадцать часов полёта — достаточно времени, чтобы сойти с ума.

В салоне эконом-класса было тесно. Кресла втискивались друг в друга, как сельди в бочке, пространство для ног отсутствовало как класс. Стэнли сидел у прохода — место ему досталось случайно, в нервной спешке регистрации он перепутал ряды, и теперь ему не было видно ни облаков, ни земли — только спинка кресла впереди и узкий проход, по которому сновали пассажиры.

Куртку он снял ещё в начале полёта — тёмно-синяя, в которой он уходил из дома, — теперь лежала смятым комком сверху на полке, куда складывали ручную кладь. На нем была одета простая серая футболка, выцветшая, но чистая, с едва заметным пятном у ворота. И джинсы — обычные, потёртые, какие носят миллионы людей по всему миру. Обувь, которую он скинул под сиденье, была простой и удобной — никаких банковских туфель, никаких галстуков. Только человек, пытающийся стать невидимым.

Ремень безопасности впивался в бёдра. На коленях лежала коробочка, перевязанная простой лентой — та самая, которую Дойл сунул ему в аэропорту, краснея и бормоча что-то про мисс Роуз. Стэнли не открывал её. Просто держал руки сверху, сжимая пальцы до белизны костяшек, чувствуя сквозь картон тепло, которого там быть не могло.

Он не шевелился уже третий час. Не ел. Не пил. Не смотрел фильмы на маленьком экране перед собой. Просто сидел и смотрел в одну точку на спинке кресла впереди.

Воздуха не хватало.

Стэнли знал, что это глупо — в самолёте система вентиляции работает исправно, давление поддерживается, кислорода достаточно. Но его лёгкие отказывались в это верить. Они сжимались, требуя больше, больше, БОЛЬШЕ, хотя на самом деле им было нужно совсем другое.

Майло.

Мысль приходила снова и снова, как заезженная пластинка, как тот самый поросёнок Порки, заикающийся перед титрами.

Где он? Что они с ним сделали? Раненый, перепуганный, один… Он думает, что я бросил его. Как тогда, в той квартире, когда я увлёкся своей зелёной истерикой и забыл про всё на свете.

Стэнли сжал кулаки сильнее. Коробочка на коленях жалобно хрустнула. Он ослабил хватку, но боль не уходила. Она тонула в другой боли, глубокой и липкой, которая пульсировала где-то под рёбрами в такт дыханию.

Вы — крик.

Голос Вэйна звучал в голове так чётко, будто тот сидел рядом.

А крик… остаётся всего лишь шумом.

— Заткнись, — прошептал Стэнли одними губами.

Сосед справа — толстый мужчина в цветастой гавайской рубашке, уснувший через час после взлёта — всхрапнул и перевернулся на другой бок, даже не проснувшись. Мимо прошла стюардесса с тележкой, улыбнулась профессионально-пустой улыбкой, предложила напитки. Стэнли помотал головой. Она пожала плечами и покатила дальше.

Всем плевать. Как всегда.

Ей было плевать, что у пассажира в 14-м ряду внутри всё горит. Ей было плевать, что он разваливается на части. Она сделала свою работу — предложила, получила отказ, пошла дальше. И если бы она знала, что творится у него в голове — вызвала бы санитаров прямо на борт. Но она не знала. И не хотела знать.

Он попытался уснуть. Закрыл глаза, расслабил плечи, выровнял дыхание. В темноте под веками начали всплывать картинки.

Сначала просто пятна. Потом — силуэт. Девочка, лицо которой было размыто, как во сне, когда пытаешься вспомнить кого-то важного и не можешь. Но улыбка — улыбку он видел чётко. Ту самую, с которой она протягивала ему рисунок.

Она стояла на крыше. Ветер трепал её волосы, длинные, светлые, развевающиеся, как флаг поражения. Она обернулась. Улыбнулась — той самой улыбкой, полной надежды, которая была дороже любых причуд.

«Когда-нибудь мы тоже будем героями».

Голос был нежным, искренним, живым.

И тут же — она падает.

КЕЙТ!

Стэнли дёрнулся, распахнул глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Но крик остался во сне. В реальности — только резкое движение головы, испуганный вдох и коробочка, сползшая с колен.

Он поймал её на полпути, прижал к груди.

Воздух — тот самый, которого «достаточно» — вдруг стал густым, как сироп. Он хватал его ртом, но в лёгкие ничего не поступало. Паника накатила липкой, удушающей волной.

— Сэр? С вами всё в порядке? — стюардесса наклонилась над ним, вглядываясь в бледное лицо.

Стэнли кивнул, судорожно сглатывая, сжимая коробку с печеньем так, будто она была единственным, что держало его в реальности.

Она постояла ещё секунду, проверяя, не рухнет ли он прямо здесь, потом отошла. Ей было плевать. Всем было плевать.

Четырнадцать часов.

Четырнадцать часов ада, размазанного по времени, как дешёвое масло по чёрствому хлебу.

Аэропорт Нарита. Около 11:00 утра.

Стэнли вышел из зоны прилёта, шатаясь, как пьяный.

Ноги подкашивались, глаза слезились от яркого света, голова кружилась так, что приходилось периодически хвататься за стены, чтобы не рухнуть. Серая футболка, в которой он провёл четырнадцать часов, была мятой и липкой от пота, пятно у ворота стало ещё заметнее. Куртку он нёс в руке, перекинув через локоть. Она волочилась по полу, когда он терял равновесие. Пальцы судорожно пытались удержать коробочку с печеньем.

Люди проходили мимо. Много людей. Японцы, иностранцы, семьи с детьми, бизнесмены с чемоданами, студенты с рюкзаками. Все куда-то спешили, все были заняты собой. Никто не останавливался.

Всем плевать. Как всегда.

Стэнли сделал шаг. Второй. Третий.

Пол под ногами качнулся. Он схватился за ближайшую колонну, сполз по ней, оказавшись на корточках прямо посреди прохода. Коробочка с печеньем выпала из ослабевших пальцев и покатилась по плитке. Он машинально подобрал её, прижал к груди.

Люди обтекали его, как вода обтекает камень. Кто-то оглянулся, кто-то что-то сказал — он не понял, да и не пытался. В ушах шумело. В глазах темнело.

Сейчас упаду. Прямо здесь. И никто...

— 大丈夫ですか? Эй! Эй, вы в порядке?

Голос был женским, молодым. Сначала на японском, потом — с сильным акцентом, но на английском. Чистом, правильном, выученном по учебникам и видео-урокам. В голосе звучала настоящая тревога.

Стэнли поднял глаза.

Перед ним стояла девушка. Невысокая — метр с кепкой, как говорят в таких случаях. Ярко-розовые волосы — настоящий взрыв цвета, объёмные, растрёпанные, торчащие в разные стороны неровными прядями. На голове — тёмно-синий берет, сдвинутый набок, придающий ей вид художницы или уличной певицы. Большие круглые очки в чёрной оправе закрывали пол-лица, стёкла бликовали, но сквозь них угадывались выразительные глаза — розоватые, как и всё в ней.

Она была одета просто: белая футболка оверсайз, поверх которой — тёмно-синий платье-сарафан с глубоким вырезом и открытой спиной. Тёмные тона одежды контрастировали с буйством розовых волос, делая её ещё заметнее в серой толпе аэропорта.

Но главное было в её лице — лёгкая, хитроватая улыбка, чуть приподнятая бровь, взгляд, в котором смешались смущение и уверенность. Она выглядела так, будто знала что-то, чего не знали другие. Будто мир для неё был не врагом, а загадкой, которую интересно разгадывать.

И сейчас эта девушка смотрела на него — бледного, мятого, потерянного — с искренней тревогой.

Она присела на корточки, вглядываясь в его лицо. Её розовые глаза за толстыми стёклами очков расширились, когда она заметила, как трясутся его руки, как он судорожно сжимает коробочку с печеньем.

— Уо-тер, — сказала она по-английски, протягивая бутылку. — Пейте. Пожалуйста. Вы очень бледный.

Стэнли смотрел на неё, не в силах пошевелиться. Девушка не стала ждать. Она открыла бутылку сама и вложила ему в руки, коснувшись его ледяных пальцев своими тёплыми.

— Вы в порядке? — спросила она снова. В голосе уже не просто тревога — испуг. — Выглядите... ну, будто сейчас окончательно потеряетесь.

Стэнли хрипло усмехнулся. Он сделал глоток — вода обожгла горло холодом, но это было приятно.

— Я... просто долгий перелёт, — выдавил он. — Четырнадцать часов. Не спал. Не ел. И вообще...

Он замолчал, не договорив. Слишком много произошло в его жизни, что может вылиться после "вообще".

— Четырнадцать часов из Америки? — она улыбнулась, но в улыбке всё ещё читалось беспокойство. — Я угадала?

— Откуда...

— У вас... — она прищурилась, и в её глазах мелькнула та самая хитринка. — речь прямо как из фильмов вашей страны. И вид такой... — она замялась, подбирая знакомое ей до боли слово из своего английского словаря в голове, — потерянный. Будто не знаете, где вы и что дальше делать.

Стэнли промолчал. Потому что она была права.

— Я тоже такой была, — добавила она тихо. — Не в аэропорту. В другом месте. Но ощущение — то же.

Стэнли поднял на неё глаза. В её голосе было что-то... настоящее. Не дежурное сочувствие, не любопытство. Понимание.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. Голос всё ещё хрипел, но в нём появилась жизнь.

Девушка помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом, словно приняв решение, вздохнула и села рядом, прямо на пол аэропорта, прислонившись к той же колонне. Чемоданчик поставила рядом, сложила руки на коленях.

— Знаете, — начала она, глядя перед собой, — когда теряешь всё... ну или думаешь, что теряешь, — мир становится очень маленьким. И очень пустым. Кажется, что ты один, и никто никогда не поймёт, что у тебя внутри.

Стэнли молчал, но слушал. Каждое слово отзывалось где-то глубоко.

— Я была в таком месте, — продолжила она. — Думала, что всё кончено. Что я никому не нужна. Что моя жизнь... ну, просто закончилась.

Она усмехнулась — горько, но светло.

— А потом появились люди. Не сразу. Не все сразу. Но они пришли. Протянули руку. И знаете что? Оказалось, что я не одна. Что всё это время, пока я сидела в своей темноте, где-то там, снаружи, уже были те, кто ждал меня. Кому я была нужна. Я просто... не знала об этом.

Она повернула голову и посмотрела на него сквозь толстые стёкла очков. В её розовых глазах не было жалости. Только тепло.

— Я не знаю, что случилось с вами, — сказала она тихо. — Не знаю, почему вы здесь, один, в такой... ну, не очень хорошей форме. Но я знаю одно: даже когда кажется, что мир рухнул, что ты один и никому не нужен... это не так. Просто те, кто тебе нужен, ещё не дошли до тебя. Или ты до них. Но они есть. Всегда есть.

Стэнли смотрел на неё, и в груди что-то сжималось. Не от боли — от чего-то другого. От тепла, которого он не чувствовал очень давно.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Про то, что они есть?

Девушка улыбнулась — той самой улыбкой, в которой смешались смущение и уверенность.

— Потому что я встретила человека, который доказал мне это. Не словами — делом. Он... — она запнулась, вспоминая слова. — Он показал, что даже когда всё плохо, можно встать и идти. Или ползти. Главное — не останавливаться. И не закрываться от тех, кто протягивает руку.

Она посмотрела на него прямо.

— Вы сейчас именно это и делаете. Закрываетесь. Я вижу. Тоже так умела.

Стэнли молчал. Внутри что-то шевелилось — то ли надежда, то ли страх, то ли их гремучая смесь. Он сжал бутылку с водой, чувствуя, как холод проникает в ладони.

— У тебя... — начал он медленно, — у тебя тоже было плохо? По-настоящему плохо?

— Было. — вышло коротко. Без деталей. Но в этом коротком слове поместилась целая жизнь. — Очень плохо. Думала, что не выберусь.

— И что помогло?

— Они. — она улыбнулась. — Те, кто стал моей семьёй. Не по крови — по выбору. И ещё... — она запнулась, но договорила: — Понимание, что иногда единственный способ выжить — это перестать думать только о себе. Начать видеть других.

Стэнли слушал её — и вдруг понял, откуда берётся это чувство.

Картинка из телевизора всплыла в памяти: молодой герой в синем, с доброй, чуть смущённой улыбкой. Тот самый, что говорил: «Настоящее не в том, чтобы кричать громче всех. Настоящее — в том, чтобы просто быть рядом. Помогать по мелочам». Тот самый, на которого Стэнли тогда мысленно накричал, обозвав «счастливчиком».

А эта девушка сейчас говорила то же самое. Только своими словами. О том же свете. О тех же людях, которые приходят, когда ты совсем один. И что иногда нужно перестать думать только о себе.

Стэнли посмотрел на неё — на эту прекрасную розоволосую девчонку, сидящую рядом на полу аэропорта, с её дурацким беретом и большими очками. Она говорила так, будто знала что-то, чего он не знал. Будто видела мир иначе.

И тут его осенило. Не догадка — просто щелчок, соединивший две картинки. Герой из телевизора. И девушка, которая летит через океан к кому-то очень важному.

— Слушай, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучала странная смесь удивления и чего-то похожего на зависть. — Тот герой... Скайуокер... Это к нему ты летишь, да?

Он не спрашивал — он уже знал. Просто не мог поверить, что такие совпадения бывают в жизни.

— Неужели он... твой парень?

Девушка застыла. Её розовые щёки вспыхнули ярче обычного. Она дёрнулась так, будто её ударило током.

— КТО ВАМ СКАЗАЛ?! — выпалила она, забыв про вежливость. — Вы с ним знакомы?! Вы...

Она осеклась, поняв, что выдала себя с головой.

Стэнли продолжал смотреть на неё, и странное чувство разливалось в груди. Не насмешка. Не торжество. Что-то тёплое и очень человеческое. Он только позавчера мысленно поливал грязью человека, чью историю не знал. А эта девушка... она ехала к нему. Через океан. Потому что он был для неё светом.

— Я... нет, — сказал он тихо. — Не знаком. Просто видел по телевизору. Он... он говорил правильные вещи. А я тогда подумал, что он просто... — Стэнли запнулся. — В общем, я ошибался.

Девушка смотрела на него, и краска медленно сходила с её лица, сменяясь чем-то другим — может быть, узнаванием. Пониманием того, что этот незнакомец тоже прошёл через что-то, что заставляет сомневаться во всём.

— Он правда хороший, — сказала она тихо. — Самый лучший. Я... я должна была сказать ему это давным-давно. А теперь лечу через океан, чтобы... чтобы просто быть рядом.

Она помолчала, потом добавила:

— Знаете, он тоже был один. Тоже думал, что никому не нужен. А потом... потом нашёл людей, которые стали ему семьёй. И я среди них. Теперь.

Стэнли кивнул. Коробочка с печеньем снова оказалась в его руках. Он посмотрел на неё, потом на девушку.

— Знаешь, — сказал он, — я тоже думал, что никому не нужен. Что все, кто меня поддерживал, — просто ошибка. А потом... — он кивнул на коробку. — Это мне передали от одной давней знакомой. Обычное печенье, но приготовленные ей самой. Сказала, чтобы я не терялся.

Он открыл коробку, достал одно печенье — аккуратное, домашнее, ещё пахнущее ванилью.

— Хочешь? — протянул он девушке.

Она замялась.

— Это... это же вам подарок. Я не могу...

— Подарок мне, — перебил Стэнли. — И я сам решаю, что с ним делать. А ещё я понял одну вещь: иногда единственный способ не закрыться — это поделиться. С кем-то, кто тоже это понимает.

Девушка посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла печенье.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Они сидели на полу аэропорта, жевали печенье и молчали. Вокруг гудела толпа, объявляли рейсы, катились чемоданы. А они сидели — два человека, которые потеряли всё и нашли что-то новое.

И вот — когда в коробке осталась ровно половина печенья — девушка наконец встала, отряхнула платье. Посмотрела на часы.

— Мне пора. Рейс в Нью-Йорк. — она протянула руку. — Кадзухо Ханэяма. Можно просто Кадзухо.

Стэнли потянулся пожать её руку — и вдруг замер.

— Я... — начал он. В голове вспыхнуло: Стэнли. Скажи ей. Ты же Стэнли. В чем проблема?

Но следом — другая вспышка. Чёрная монета. Паспорт во внутреннем кармане куртки. Чёрная папка. Имя, которое Вэйн дал ему взамен всего: «Джим Керри».

Он открыл рот, и из него вырвалось:

— Джи... Стэ... Я... — слова запутались, смешались в кашу. Он смотрел на неё, и в глазах его плескалась такая растерянность, такая боль, что Кадзухо на мгновение замерла.

Её улыбка дрогнула. Она посмотрела на него — не с жалостью, а с пониманием. С тем самым пониманием, которое бывает только у людей, прошедших через что-то похожее.

— Всё в порядке, — сказала она тихо. — Не обязательно.

Она убрала руку, развернулась и пошла к выходу на посадку. Чемоданчик покатился за ней, постукивая колёсиками по плитке. Ярко-розовые волосы мелькнули в толпе и уже почти исчезли.

Стэнли смотрел ей вслед. И внутри что-то рвануло.

Эта девушка была добра к нему. Единственная за последние дни. А он даже не смог назвать своё имя. Настоящее имя. Не то, что дал ему Вэйн, не то, что написано в фальшивых документах. А своё.

— СТЭНЛИ!

Крик вырвался из горла сам, громкий, отчаянный, перекрывающий гул толпы.

— СТЭНЛИ ИПКИСС! МЕНЯ ЗОВУТ СТЭНЛИ ИПКИСС!

Розовая макушка замерла в толпе. Потом быстро повернулась.

Кадзухо стояла в двадцати метрах, и даже на таком расстоянии Стэнли видел, как на её лице расцветает улыбка. Такая счастливая и от этого бесценная.

Она помахала рукой — широко, по-детски, как машут старым друзьям.

— Удачи тебе, Стэнли Ипкисс! — крикнула она. — И помни: не закрывайся! Свет есть! Даже когда кажется, что его нет!

И исчезла в толпе.

Стэнли остался сидеть у колонны. В руке — бутылка воды, почти пустая. В груди — что-то тёплое, едва заметное, но живое.

Свет есть.

Он поднялся, пошатываясь. Ноги слушались лучше, но всё ещё плохо. Коробка с печеньем в его руках теперь стала легче.

Впереди была неизвестность. Но где-то там, в этой неизвестности, может быть, действительно был свет.

Аэропорт жил своей жизнью. Люди бежали, тащили чемоданы, кричали в телефоны, обнимались при встрече, плакали при расставании. Мир продолжал вращаться, не спрашивая разрешения у сломленных.

Стэнли побрёл к багажной ленте, которая уже давно остановилась. На ней одиноко лежал его чемодан. Потрёпанный, старый, с наклейками авиакомпаний за прошедшую жизнь другого его владельца.

Он забрал его и направился к выходу. Куртка, перекинутая через локоть, волочилась по полу, когда он терял равновесие, но он уже держался крепче, чем час назад.

В кармане лежал телефон — обычный, но рабочий смартфон, купленный пару лет назад, с потёртым корпусом и оставшимися буквами надписи бренда «Sa*su**». Стэнли достал его, пальцы, всё ещё подрагивающие, набрали в поиске: «дешёвый мотель Токио».

На экране высветились варианты. Цены заставили сердце бывшего банковского клерка болезненно сжаться. Он привык считать деньги, оптимизировать расходы, находить лучшие предложения для родителей и клиентов. Теперь клиентом был он сам — и предложения были отвратительными.

Он пролистал страницу вниз. Потом ещё. Расширил поиск до окрестностей — соседние города, пригороды, районы подальше от столичной суеты. И наконец, когда надежда уже начала угасать, увидел:

Мусутафу. Тихий район, недорогое жильё, возможен долгосрочный съём.

Цена — почти в два раза ниже токийских. Судя по отзывам, мотель был маленьким, очень скромным, но чистым. Идеально для того, кто приехал в никуда с одним чемоданом и разбитым сердцем.

Стэнли выдохнул. Хоть что-то начинало складываться снова.

Он прошёл к обменнику, выстоял очередь, получил пачку японских йен. Купюры были странные — разноцветные, с непривычными цифрами, на которых изображены люди в старинных одеждах. Он сунул их в карман, кое-как перехватил чемодан и вышел на улицу.

Воздух Японии ударил в лицо — влажный, тёплый, пахнущий морем и чем-то неуловимо другим. Не бензином и гарью, как в Эдж-Сити. Не химией с заводов. Просто... свежий. Стэнли вдохнул полной грудью и почувствовал, как лёгкие, сжимавшиеся четырнадцать часов, наконец расслабились.

Таксист, пойманный у выхода, оказался пожилым мужчиной с седыми усами, лысиной и доброй улыбкой. На лобовом стекле висела табличка с иероглифами, а внутри на торпеде было что-то зелёное. Услышав ломаный японский Стэнли, он расплылся в улыбке и затараторил на таком же ломаном английском:

— Мусутафу? О! Далеко! Очень далеко! — он показал два пальца, потом растопырил все пять, потом снова два, будто объяснял сложное уравнение. — Два час! Может, три! Но я быстрый! Джей-пи — самый быстрый! Как... как «Формула-ван»! Только с кондиционер!

Стэнли, несмотря на всё своё состояние, невольно дёрнул уголком рта. Этот человек говорил так, будто английский учил по голливудским фильмам и рекламным роликам в них же.

— Давайте, — кивнул Стэнли, кое-как запихивая чемодан в багажник.

Джей-пи (как он сам себя назвал) помог ему, подхватил чемодан с неожиданной для его возраста лёгкостью, и через минуту они уже ехали.

Машина была старой, но чистой. Кондиционер работал на полную, сиденье пахло освежителем с ароматом сакуры — нежным, сладковатым, совсем не похожим на резкие химические запахи американских аналогов. На торпеде, оказывается, стоял пластиковый динозавр, которого Стэнли заметил ещё снаружи, с подписанной от руки ленточкой.

— Это мой друг! — гордо заявил таксист, проследив за его взглядом. — Динозавр. Его звать Борат!

Стэнли замер. Потом до него дошло.

Из горла вырвался сдавленный звук — не то хрип, не то кашель, не то отчаянная попытка сдержать смех. Щёки предательски дёрнулись. Борат. Пластиковый динозавр по имени Борат. В голове всплыли обрывки той дурацкой комедии, которую он когда-то смотрел с отцом, втихаря от мамы.

Таксист посмотрел на него с наивным недоумением, явно не понимая, что вызвало такую реакцию.

Стэнли прокашлялся, взял себя в руки и выдавил максимально серьёзным тоном:

— Очень... очень подходящее имя для динозавра. Прямо как... как тираннозавр Р-р-рекс. Только... Бор-р-рат.

Джей-пи на секунду задумался, а потом его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке.

— О! Тираннозавр! Да-да! Бор-р-рат — тираннозавр! Самый сильный! — он довольно закивал и даже погладил динозавра по пластиковой голове. — Хорошее имя, да? Моя внучка придумала! Нравится!

Стэнли отвернулся к окну, пряча улыбку, которая всё-таки прорвалась сквозь усталость.

Сначала дорога петляла по индустриальным окраинам Токио. Здесь было знакомо до боли — бетон, стекло, сталь. Высотки лезли друг на друга, пытаясь занять больше неба. Реклама кричала с каждого щита, перебивая одна другую. Люди на тротуарах спешили, уткнувшись в телефоны, не замечая ничего вокруг. Эдж-Сити в миниатюре, только вывески на другом языке.

Стэнли даже почувствовал что-то похожее на облегчение. Бетонные джунгли — это он понимал. Это было привычно. В них можно спрятаться, раствориться, стать незаметным.

Но потом дорога свернула, и город начал меняться.

Высотки отступили, уступая место домам пониже. Появились деревья — сначала редкие, потом всё чаще. Воздух за окном стал таким чистым. Когда они въехали в Мусутафу, Стэнли невольно прильнул к окну.

Это было... зелёное. Живое.

Улицы здесь не давили, не пытались раздавить прохожего своей массой. Дома — трёх-четырёхэтажные, с черепичными крышами, с маленькими садиками перед входом. Вдоль дорог тянулись аллеи, и листва создавала кружевную тень. Люди шли неспешно, останавливались поболтать, улыбались друг другу. Кто-то махал рукой пронесшемуся силуэту в белом костюме — кто-то из местных патрульных, судя по спокойной траектории бега, обычный рабочий вылет.

На перекрёстке, где они остановились на красный, Стэнли увидел женщину с ребёнком. Мальчик лет пяти сосредоточенно смотрел на свои ладони, из которых слабо, но отчётливо струился пар. Мать улыбалась и что-то говорила ему ободряющее — видимо, причуда только начинала просыпаться.

Двое подростков на велосипедах обогнали машину справа — у одного из них ноги на мгновение удлинились, чтобы достать до лужи и брызнуть в друга.

На тротуаре показалась странная парочка. Девушка с прекрасным лицом и длинными чёрными волосами, которые, казалось, жили своей жизнью — они плавно извивались в воздухе, обвивая её плечи, и... держали два портфеля. Рядом с ней шёл невысокий парень с серебренной и бунтарской прической, но с добрым, чуть растерянным лицом. Он держал её за руку, и на его губах блуждала та самая неловкая улыбка, которую Стэнли узнал бы где угодно — улыбка человека, который сам до конца не верит своему счастью.

Стэнли проводил их взглядом. Не было понятно, какая причуда у парня, но выглядел он реально надёжным малым. Очень надёжным.

Смотря на это, внутри Стэнли шевельнулось что-то, чему он не мог подобрать названия. Не надежда — слишком громко. Не облегчение — слишком просто. Может быть, просто... удивление. Что можно жить иначе.

— У нас в Эдж-Сити... — сказал он вдруг, сам не зная зачем. — всё как-то по-другому. Если у тебя слабая причуда — ты никто. Если сильная — ты звезда. А если нет причуды... — он замолчал, не договорив.

Таксист покосился на него, но ничего не сказал. Только кивнул.

— Япония тоже разное и похожее, — ответил он после паузы. — Здесь тоже смотреть. Если причуда страшный — могут бояться. Если причуда как у злодея — могут думать, что ты плохой. Даже если ты хороший. — он вздохнул. — Люди везде люди.

Стэнли кивнул. Он знал это. Знал слишком хорошо.

— Но здесь, — таксист обвёл рукой за окном, — здесь хотя бы зеленый. Легче дышать, да?

Стэнли не ответил. Он просто смотрел в окно, впитывая этот новый, незнакомый мир. Мир, где было зелено и дышалось легче. Но где люди всё равно оставались людьми — со своими страхами, предрассудками и надеждами.

На огромном билборде, возвышавшемся над перекрёстком, красовался Старатель (он же Эндевор) — весь в огне, с лицом, которое даже на рекламном плакате выглядело так, будто его заставили сниматься против воли. Он рекламировал какую-то систему отопления, но суровый взгляд и плотно сжатые губы кричали: «Я здесь только ради финансов, и не смейте мне улыбаться».

— Старатель, — прокомментировал таксист, снова обратив внимание на взгляд Стэнли через заднее зеркало. — Очень сильный герой. Но не очень... как это... смотреть на фото? — он хмыкнул. — Ему бы злодей ловить. Там он лучше получаться.

Чуть дальше, на стене продуктового супермаркета, висел другой плакат. Мирко — Герой Кролик — в динамичном прыжке, с огромной корзиной свежих овощей и фруктов в руках. «Свежесть в нос, как мой удар с ноги!» — гласила надпись. Она улыбалась широко, искренне, явно получая удовольствие от процесса.

— А это Мирко! — оживился таксист. — Очень популярная! Овощи любит, говорят. Сама всё свежее выбирает. Хороший герой!

Стэнли смотрел на эти плакаты и думал о том, что герои везде одинаковы — они просто люди. Кто-то злой, кто-то добрый, кто-то рекламирует отопление с таким видом, будто его заставляют, а кто-то радуется свежим овощам.

И вдруг, когда они выехали на широкий проспект, за окном мелькнуло что-то знакомое. Что-то, от чего сердце Стэнли пропустило удар.

Огромный плакат на стене высотного здания. Яркий, красочный, с улыбающимся лицом. Надпись гласила что-то по-японски, но само лицо... Стэнли узнал его сразу.

Всемогущий. Символ Мира.

Он смотрел с высоты двадцатиэтажного дома, улыбаясь своей знаменитой улыбкой, и казалось, что даже на плакате от него исходит свет. Тот самый свет, который в детстве заставлял Стэнли замирать у экрана телевизора, когда отец включал записи боёв и спасений.

— О! — таксист снова оживился, заметив его взгляд. — Всемогущий! Самый-самый герой! — он прижал руку к груди, изображая искреннюю любовь. — Он теперь в Мусутафу! В U.A.! Студент учит! Лучший академия!

Стэнли смотрел на плакат, и внутри что-то тёплое шевельнулось. Всемогущий. Здесь. В этом самом городе, куда он приехал.

— Но недавно... — таксист вздохнул, и его голос стал тише. — Плохо быть. Злодей напасть на U.A. В том месте, где студенты учить. Очень страшно. Но Всемогущий прийти! Всех спасти! — он снова оживился, но в глазах мелькнула тень. — Герои нужны, да? Всегда нужны.

Стэнли кивнул, не зная, что сказать, ибо не следил раньше за новостями в Японии — хоть и знал об этой крутой академии. Но факт оставался фактом: даже здесь, в этой мирной на первый взгляд стране, были свои злодеи и свои герои. И Всемогущий был среди них.

Машина проехала ещё несколько кварталов, и вдруг движение впереди замедлилось. Таксист присвистнул и показал пальцем в лобовое стекло:

— Ого! Смотри, смотри!

Стэнли подался вперёд и увидел.

Впереди, на перекрёстке, случилась авария — несколько машин столкнулись, перегородив движение. Люди суетились вокруг, но никто не мог сдвинуть тяжёлые искореженные автомобили. И тут из-за поворота появилась Она.

Женщина. Огромная женщина ростом с небольшой дом.

Стэнли даже не сразу понял, что это герой. Она была... другой. Не такой, как Всемогущий. Яркая, вызывающая, в облегающем костюме, подчёркивающем каждую линию её фигуры. Длинные светлые волосы развевались на ветру, делая её похожей на модель с обложки, а не на спасателя. Она ловко, будто играя, взяла одну из машин своими огромными ладонями, перенесла на обочину, потом вторую, третью. Вокруг неё уже крутились фотографы, ловя каждый кадр, а она, даже выполняя работу, умудрялась позировать — изгибаться так, чтобы свет падал выигрышно, улыбаться так, чтобы завтра это попало на обложки журналов.

Стэнли замер.

Он никогда не видел ничего подобного в живую, хоть и гигантизм не был редкостью. И герои в Америке были другими — более... строгими, что ли. Если не вспоминать Капитана Селебрити, то Звезда и Полоса или Раммер, например, всегда излучали холодную, идеологическую уверенность. А эта женщина...

Таксист, сразу заметил и понимающе хмыкнул.

— Леди Гора! — объявил он с гордостью. — Очень известный начинающий герой! Очень... — он замялся, подбирая слово, и закончил с хитрой улыбкой: — Очень хорошо смотреть на фото! Говорят, она хотеть быть новой Полночь! Вытеснить старую звезду!

Стэнли смотрел, как она, закончив с машинами, повернулась к толпе зевак, сделала эффектный жест рукой и подмигнула кому-то в объектив. Фотографы защёлкали камерами, вспышки замелькали, как салют. Она улыбалась широко, открыто, и в этой улыбке было столько жизни, столько уверенности в себе, что у Стэнли перехватило дыхание.

Он смотрел на неё — и не мог отвести взгляд.

Не потому что она была героем. Не потому что она спасала людей. А потому что... потому что она была просто красивой. Живой. Настоящей. В ней не было той холодной отстранённости, которую он привык чаще видеть в американских героях. Она была... человечной. Даже гигантская, она оставалась просто женщиной, которая знает себе цену и не боится это показывать.

— Красивая, да? — снова подмигнул таксист. — Очень многие так говорить!

Стэнли моргнул, осознав, что пялится на незнакомую женщину, как подросток в спрятанный им же журнал. Щёки предательски вспыхнули. Он резко отвернулся к окну, делая вид, что изучает противоположную сторону улицы.

— Я... просто... она помогает людям. Это... это здорово, — пробормотал он, чувствуя, как горят уши. — И вообще... я просто... ну, знаешь... в Америке герои другие. Более... официальные, что ли.

Джей-пи понимающе кивнул, но в его глазах мелькнула хитрая искорка — дескать, знаем мы эти «просто».

Машина медленно объехала место аварии, и Леди Гора осталась позади. Но образ её — огромной, улыбающейся, живой — застрянет в голове Стэнли надолго.

Телефон завибрировал в кармане. Стэнли достал его, посмотрел на экран. Сообщение от неизвестного номера, на английском:

«Майло будет доставлен, когда найдёте постоянное жильё. Ждите инструкций. — В.»

В груди что-то оборвалось и тут же снова забилось. Майло. Жив. Будет доставлен. Когда найдёте жильё.

Стэнли уставился на экран. Постоянное жильё. Не мотель на пару ночей, не временная ночлежка. Адрес, который можно записать в какой-нибудь файлик. Чтобы знать, где искать, если что.

— Конечно, — выдохнул он, убирая телефон. — В других историях злодеи хотя бы бросают вызов. А этот... бухгалтер. Ему нужен мой новый адресок. Для отчётности.

Он криво усмехнулся. Странное дело — он даже не обижался. После всего, что случилось, обижаться на то, что тебя продолжают воспринимать мусором, но хотя бы оставили живым — было как-то... неуместно. Он вообще перестал себя чувствовать частью какой-то истории. Герои вон на плакатах улыбаются, злодеи в тенях планы строят, а он... он просто ошибка выжившего. Которую зачем-то оставили в живых.

«Может, у меня вообще не было шансов стать главным героем, — мелькнула мысль, отдающая тошнотворным дежавю и завистью к Тому. — Может, я тот самый безымянный неудачник, которого убивают в первой главе, чтобы показать, какой злодей крутой. Только вот убить забыли».

Таксист покосился на него, но ничего не сказал.

Стэнли отвернулся к окну. Город проплывал мимо — зелёный, дышащий, чужой.

Найти квартиру. Найти работу. Дождаться Майло.

А потом — разобраться с остальным. Если получится. Если нет — ну, значит, не в первой.

«Главное, чтобы в следующий раз, когда Вэйн решит напомнить о себе, у меня был хотя бы свой угол, — подумал он. — В других историях герои хотя бы знают, за что сражаются. У меня — просто есть где сидеть и ждать».

Глава 1 (Часть 2): Джим Керри

********************************

Примечание:

Глава жесть вышла огромной, но она того стоит.

Писал её долго и надеюсь, что все отполировал.

И. Ммм... Вроде бы в первой части сказал все, что хотел. Поэтому...

Всем приятного чтения! :)

********************************

Наконец машина остановилась у небольшого двухэтажного здания с вывеской «Sunset Motel». Стэнли вышел, достал чемодан. Таксист назвал сумму — и сердце бывшего банковского клерка снова сжалось, но теперь уже привычно.

— Это... это точно? — спросил Стэнли, глядя на цифры.

Джей-пи развёл руками, но улыбка его оставалась доброй.

— Дорого, да. Далеко ехать. Очень далеко. Но я — самый быстрый! Самый лучший! — он показал большой палец. — И кондиционер работать! И сакура пахнуть!

Стэнли вздохнул, отсчитал купюры, протянул их таксисту. Тот взял деньги, вежливо поклонился — прямо сидя за рулём — и широко улыбнулся.

— Спасибо! Очень спасибо! Удачи в Мусутафу! — и уже собираясь уехать, добавил, погладив динозавра на торпеде: — Борат тоже желает удачи!

Машина укатила, оставив Стэнли одного перед мотелем.

Он поднял чемодан, перекинул куртку через плечо, прижал к груди коробку с печеньем и вошёл внутрь.

Мотель оказался именно таким, как на фотографиях — дешёвым, обшарпанным, но чистым. Маленькая комната — номер 404 — с одной кроватью, древним телевизором в углу и окном, выходящим на парковку. Ванная совмещённая, с душем, из которого текла тёплая вода через раз.

Стэнли рухнул на кровать, даже не разуваясь. Пружины жалобно скрипнули. Потолок над ним был белым, с одной-единственной трещиной, тянувшейся от лампы к углу. Он смотрел на неё и думал, что в Эдж-Сити у него на потолке была трещина в виде кривого кролика. Здесь — просто трещина. Никаких ассоциаций. Чистый, но порванный лист.

Куртка, которую он так и не надел, упала на чемодан, лежавший на полу рядом с кроватью. Коробка с печеньем — теперь уже наполовину пустая — стояла на тумбочке. Стэнли посмотрел на неё, вспомнил розоволосую девушку, её слова, её улыбку.

«Не закрывайся. Свет есть».

Он не знал, верит ли в этот свет. Но хотя бы допускал такую возможность. И это уже было больше, чем вчера.

Стэнли сел, достал телефон и начал искать. Квартиры. Работа. Японские сайты с непонятными иероглифами, которые приходилось переводить через приложение. «Иностранец» — везде вызывало вопросы. «С животными» — тоже. «Без причуды» — список сужался до нуля, потому что цены становились выше.

Через час голова раскалывалась, а результатов не было. Ни одной реальной зацепки. Только десятки отказов, написанных вежливым, но безжалостным японским.

Стэнли отложил телефон и уставился в стену.

Что я здесь делаю? Зачем? Я никому не нужен. Даже здесь, в этой чужой стране, я буду такой же «пустышкой», как и дома.

Он закрыл глаза — и перед ними снова всплыло лицо Кадзухи. Её улыбка, когда он крикнул ей вслед своё имя. Её счастливый взмах рукой.

«Удачи тебе, Стэнли Ипкисс!»

А потом — холодный пот.

Я сказал ей имя. Настоящее.

В голове включилась паранойя, знакомая каждому, кто хоть раз имел дело с людьми вроде Вэйна.

Если они следят. Если они узнают, что я кому-то назвался. Если они решат, что эта девушка — угроза... Как...

Стэнли сжал кулаки так, что пальцы хрустнули.

Она просто помогла мне. Просто дала воды. Просто сказала тёплые слова. А я... я мог подставить её под удар. Как Тину!

Он вскочил, заметался по крошечной комнате. Три шага в одну сторону, три в другую. Стены давили, воздух кончался.

Не называть. Никому. Никогда. Пока... пока я не буду уверен, что им ничего не грозит.

Мысль была иррациональной — Вэйн и так знал, где он. Знал, что он в Японии. Знал, что он будет искать жильё. Но имя... имя было его. Настоящее. То, что осталось от Стэнли Ипкисса, человека, а не «Джима Керри» из фальшивого паспорта.

И он отдал его первому же человеку, который проявил доброту.

Идиот. Чёртов идиот.

Он рухнул на кровать, уставившись в потолок. Тот же чистый, но порванный лист, но на котором он уже успел написать кровью своё имя.

«Не закрывайся. Свет есть».

Слова Кадзухи, которые ещё утром казались надеждой, теперь жгли стыдом. Она не знала. Она не знала, какая тень от этого света может прийти за ней.

Стэнли пролежал так ещё час. Может, два. Время потеряло значение. Он смотрел в потолок, слушал, как за стеной кто-то включает телевизор, как где-то лает собака, как мир живёт своей жизнью — жизнью, в которой ему не было места.

А потом стены сдвинулись окончательно.

Воздух кончился. Комната стала клеткой. Ещё минута здесь — и он задохнётся.

Стэнли вскочил. Схватил куртку, уже не думая, зачем она ему. Рванул дверь, вылетел на улицу, даже не заперев номер.

Нужно было двигаться. Дышать. Забыть.

Ноги понесли его подальше от этого проклятого мотеля, подальше от своих мыслей, подальше от имени, которое он не имел права больше произносить.

Улица встретила его вечерней прохладой и запахами, которые он не мог расшифровать. Где-то жарили рыбу. Где-то — что-то сладкое, похожее на карамель. Голоса звучали мягче, чем в Эдж-Сити, слова перетекали друг в друга, создавая мелодичный, непонятный фон.

Стэнли шёл без цели. Просто двигался, чтобы не сидеть в четырёх стенах, чтобы не давить себя тишиной. Ноги сами несли его по узким улочкам, мимо маленьких магазинчиков, из которых исходил приятный свет, мимо стариков, поливающих цветы в горшках у порога, мимо подростков, которые, завидев его, на секунду замолкали, провожали взглядами и снова возвращались к своим разговорам.

Он чувствовал эти взгляды. Не враждебные — просто любопытные. Иностранец в районе, где иностранцев, судя по всему, бывает немного.

Стэнли шёл, не замечая времени и окружение, и вдруг остановился.

Потому что ветер донёс до него запах.

Чай.

Не тот, что он пил в дешёвых забегаловках Эдж-Сити — пыльный, терпкий, из пакетиков. Нет. Это был другой запах — глубокий, насыщенный, с древесными и цветочными нотами, которые он не мог определить, но которые заставили его замедлить шаг и повернуть голову.

В нескольких метрах от двухполосной дороги, чуть на отшибе, между трёхэтажным жилым домом и магазином с вывеской «Work Son», стояло небольшое двух-этажное здание. Старое, с черепичной крышей и побеленными стенами (чуть ближе к телесному или розовому цвету), на которых время оставило свои отметины. Окна светились тёплым, жёлтым светом. Из одного из них, распахнутого настежь — видимо, проветривали помещение после долгого дня — и струился тот самый аромат.

Вся дорожка застелена травой, где путь к кафе выложен большими, плоскими камнями. Она вела от тротуара прямо к крыльцу, приглашая зайти.

Стэнли не думал. Просто пошёл. Ноги сами несли его к этому свету, к этому запаху, к этому обещанию тепла, которого ему так не хватало.

Он толкнул дверь. Над головой прозвенел маленький колокольчик.

Внутри было тихо. Не безжизненно, а именно тихо — той особенной тишиной, которая бывает в старых, уютных местах, где каждый предмет знает своё место и не требует лишнего шума.

За стойкой дремал старик лет семидесяти, с морщинистым лицом и седыми, редкими волосами — колокольчик, видимо, он не услышал. Перед ним стояла чашка с недопитым чаем и лежала раскрытая газета на японском. Он явно едва справлялся — видно было, что сил на уборку, на готовку, на всю эту беготню уже не оставалось. Но кафе работало. Держалось на честном слове и привычке.

За столиками сидело всего несколько человек. У дальней стены, уткнувшись в ноутбук, сидел молодой парень с наушниками — его пальцы летали по клавиатуре, не замечая ничего вокруг. Ближе к выходу пожилая пара неспешно пила чай и листала газеты, изредка перебрасываясь короткими фразами.

А за столиком у окна сидели двое.

Стэнли сначала увидел только спину. Девушка — маленькая, просто крошечная, настолько, что из-за спинки стула торчали только две ярко-розовые высокие косички: широкие и густые сверху и тонкие снизу. Они придавали ей кукольный, почти комичный вид.

Напротив неё сидел мужчина. Высокий, статный, с идеальной осанкой. Седые волосы зачёсаны назад, аккуратные усы и бородка. Даже здесь, в этой захолустной кафешке, на нём был строгий костюм — видимо, привычка, от которой не отказываются.

Стэнли направился к стойке, чтобы попытаться сделать заказ, но краем глаза заметил, как мужчина коротко, почти незаметно повернул голову в его сторону.

Взгляд был быстрым, оценивающим. Профессиональным. Человек, который привык следить за входящими.

Мужчина чуть прищурился, заметив иностранца, но тут же отвернулся, сделав вид, что изучает меню. В его осанке, в его манере держаться чувствовалось что-то... настороженное. Будто он всегда готов к тому, что в любой момент может случиться что-то, что потребует его внимания.

Стэнли подошёл к стойке. Старик за ней вздрогнул, проснувшись, и уставился на него сонными, выцветшими глазами.

— Э... ко-о-хи, пожалуйста, — выдавил Стэнли на ломаном японском, мучительно подбирая слова. Он ткнул пальцем в меню, надеясь, что это поможет. — Это... вот это...

Старик посмотрел на палец, потом на Стэнли, потом снова на меню. На его лице отразилась сложная гамма эмоций — от недоумения до лёгкой паники. Он явно не ожидал, что в его тихую, сонную кафешку ввалится иностранец и начнёт тыкать в меню, требуя непонятно чего.

— Ко-о-хи? — переспросил старик, пытаясь понять. — Кофе? — он показал на заварочную посуду, которая на самом деле не была предназначена для кофе.

— Да! Да! Кофе! — обрадовался Стэнли, но тут же вспомнил, что вечер, что ему скоро превращаться, что кофе на ночь — идея так себе. Но язык не поворачивался отказаться.

— Может, чай? — раздался тихий смешок сбоку.

Стэнли обернулся. За его спиной стоял тот самый мужчина в костюме. Вблизи он оказался ещё более впечатляющим — высокий, подтянутый, с идеально сидящим жилетом на рубашке. Но даже при своём росте он не возвышался над Стэнли — наоборот, американец всё равно был выше. На лице, помимо аккуратной бородки, были густые чёрные линии вокруг глаз, похожие на подводку. Выглядело это странно, даже вызывающе, но в сочетании с костюмом и осанкой создавало образ человека, который тоже знает себе цену и не боится выделяться.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — сказал он на безупречном английском, с едва заметным, приятным акцентом. — Но кофе под вечер, особенно для человека в вашем состоянии... не лучшая идея. Поверьте моему опыту.

Он говорил мягко, без нажима, но в его голосе чувствовалась та особая уверенность, которая заставляет прислушиваться.

— Позвольте порекомендовать вам кое-что другое, — продолжил мужчина. — Здесь подают редкий чай. «Golden Tips Imperial». Очень мягкий, успокаивающий. Как раз для вечера. И для... — он сделал паузу, внимательно глядя на Стэнли, — ...для человека, которому нужно прийти в себя.

Стэнли смотрел на него, не зная, что сказать. Этот человек... он говорил так, будто знал что-то. Не конкретные факты — а само состояние. Ту пустоту, которую Стэнли пытался заткнуть чем угодно.

— Я... — начал Стэнли.

— Не отказывайтесь сразу, — мягко перебил мужчина. — Чай — это не просто напиток. Это способ... замедлиться. У нас на родине говорят: «Чувствовать жизнь в каждом вздохе, в каждой чашке чая — все это целая жизнь». Выпейте одну жизнь. А завтра начнётся новая.

Он улыбнулся — чуть шире, но всё так же мягко. В его глазах мелькнуло что-то... Стэнли не мог подобрать названия. Понимание? Родство, которое сам седой мужчина ещё не осознавал?

Старик за стойкой, видя, что ситуация разрешается, облегчённо вздохнул и уже потянулся за чайником.

— Три чашки, пожалуйста, — негромко сказал мужчина, кивнув на свой столик.

Он повернулся к Стэнли и жестом пригласил следовать за ним.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на свободный стул за их столиком. — Не люблю есть и пить в одиночестве. А вы, судя по всему, тоже не большой любитель.

Стэнли хотел отказаться. Сказать, что он просто зашёл на минуту, что ему пора, что он... не знает, что сказать. Но ноги уже сами подвели его к столику, и он сел.

Только сейчас, оказавшись напротив, он смог как следует рассмотреть девушку.

Она была крошечной. Рядом со своим спутником, да и с самим Стэнли — с ростом под сто девяносто, чувствовал себя рядом с ней неуклюжим гигантом, — а она казалась ребёнком. Он вспомнил Кадзуху в аэропорту — та была невысокой, но рядом с этой девушкой даже она показалась бы почти обычной.

Кроме двух огромных косичек у нее была одна челка посередине лба, зачесанная вправо. На ней было лёгкое светлое платье с рюшами и кардиган — очень мило, очень по-девчачьи.

Но глаза... глаза выдавали всё.

Большие, выразительные, с тёмными, глубокими кругами под ними. Будто нарисованными, но по взгляду было видно, что настоящими. Телесными. Те самыми, что остаются после бессонных ночей, после долгих часов перед экраном, когда мир сужается до монитора и клавиатуры.

Стэнли невольно поднял руку и потрогал свои собственные мешки под глазами. Он знал, что они у него есть — результат тридцати пяти лет жизни, полной стресса и недосыпа. Но глядя на эту девушку, он вдруг подумал: как у него за всю жизнь не появилось таких? Как он умудрился сохранить лицо, когда внутри всё давно превратилось в руины?

Маленькая леди перехватила его взгляд. На секунду в её усталых глазах мелькнула не обида, не раздражение. Просто констатация:

«Да, я знаю, как выгляжу».

Она ничего не сказала. Просто вернулась к телефону, который всё это время держала в руках, и снова уткнулась в экран.

— Это Айба, — представил её мужчина, заметив замешательство Стэнли. — Манами Айба. Моя... — он запнулся, подбирая слово, — мой партнёр.

Девушка чуть заметно дёрнула плечом — то ли кивок, то ли просто движение. Она не подняла глаз от телефона, но Стэнли почему-то почувствовал, что она его слышит. Видит. Понимает.

— Айба не очень разговорчива с незнакомыми, — добавил мужчина с мягкой улыбкой. — Но поверьте, она замечательный человек. Просто... ей нужно время.

Стэнли кивнул. Он знал это чувство. Когда слова застревают в горле, когда легче молчать и просто... быть рядом.

— Данзюро Тобита, — представился мужчина, протягивая руку. — Можно просто Тобита.

Стэнли протянул руку в ответ — и снова замер.

Чёрт возьми. Опять.

В голове вспыхнуло: лицо Кадзухи, её счастливая улыбка, когда он крикнул ей имя. А потом — холодный пот, бессонные часы в мотеле, паранойя, сжирающая изнутри.

Не называть. Не смей.

— Я... — голос сорвался. — Меня зовут... э-э... Джим. Джим Керри.

Слова вылетели автоматически, как заученная роль. Фальшивое имя из фальшивого паспорта. Безопасное. Ничего не значащее в этом мире.

Тобита на секунду замер. Его глаза — синие, внимательные — скользнули по лицу Стэнли, отмечая микродвижения, которые выдавали напряжение. Замешательство. Страх.

— Джим-сан, — повторил он спокойно, без тени удивления или осуждения. — Очень приятно.

Рукопожатие состоялось. Ладонь Тобиты была тёплой, сухой, уверенной.

Стэнли выдохнул. Незаметно для себя самого.

Пронесло. Он не спросил. Ничего не спросил.

Айба за столиком подняла глаза от телефона. Посмотрела на Стэнли долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд на Тобиту — короткий, едва уловимый обмен сигналами. Она тоже заметила. Что-то не так.

Но ничего не сказала.

Просто вернулась к экрану.

Стэнли сел за столик, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он снова пытается врать людям, которые были добры к нему.

Но так надо. Так безопаснее. Для них. Для меня.

Он повторял это про себя, как мантру, пока Тобита рассказывал о чае. О том, как важно не спешить. О том, что в каждой чашке — целая жизнь.

Айба изредка поглядывала на него поверх экрана. В её усталых глазах появился... Вопрос? Стэнли не понимал.

Он понял только одно: здесь, в этой маленькой кафешке, с этими странными людьми, он снова спрятался. Снова надел маску. Только теперь она называлась «Джим».

Но внутри, глубоко, там, где никто не видел, Стэнли Ипкисс всё ещё был жив.

И это одновременно пугало и давало надежду.

Через пару минут старик принёс чай. Три чашки — Тобите, Айбе и Стэнли. Напиток был тёмно-золотистым, почти янтарным, с тонким, едва уловимым ароматом, который невозможно было описать словами.

— Попробуйте, — сказал Тобита. — И не спешите. Чай не терпит суеты.

Стэнли поднёс чашку к губам. Сделал глоток.

Тепло разлилось по груди, медленно, как расплавленный мёд. Вкус был сложным — сладковатым, с лёгкой горчинкой, с оттенками чего-то цветочного и древесного одновременно. Стэнли закрыл глаза на секунду, позволяя этому теплу заполнить пустоту внутри.

— Хорошо, — выдохнул он, сам не заметив, как сказал это вслух.

— Golden Tips Imperial, — с лёгкой гордостью произнёс Тобита. — Один из лучших чаёв в мире. Редкий, дорогой, но здесь, в этой маленькой кафешке, его подают по цене обычного. Старик не знает, что у него в руках. Или знает, но ему всё равно.

Он усмехнулся, отпивая из своей чашки.

— Иногда лучшие вещи достаются тем, кто не гонится за ценой.

Стэнли кивнул, не зная, что ответить. Он смотрел на чай, на свои руки, сжимающие чашку.

— Джим Керри, — повторил Тобита задумчиво. — Знаете, забавно. Во Франции эта фамилия звучала бы как Каррэ. Вы случайно не француз? Акцент у вас, конечно, чисто американский, но мало ли...

Стэнли моргнул, не ожидая такого поворота.

— Нет, я... из Америки. Из Эдж-Сити.

— А, — кивнул Тобита с лёгкой улыбкой. — Просто подумал, вдруг у вас корни. Знаете, иногда имена хранят истории, о которых мы даже не подозреваем.

Стэнли хмыкнул. История его имени была слишком сложной, чтобы объяснять её незнакомцам.

— Вы здесь надолго, Джим-сан? — спросил Тобита, меняя тему.

Стэнли замялся. Слова Кадзухи всё ещё звучали в голове, но и паранойя никуда не делась.

— Я... только сегодня прилетел, — сказал он, чувствуя, как слова выходят какими-то неуклюжими. — Долгий перелёт. Четырнадцать часов.

— Четырнадцать часов, — повторила Айба задумчиво, не поднимая глаз от телефона. — Из Америки.

Стэнли кивнул, не видя в этом ничего странного. Просто констатация факта.

— Ищете жильё? — вдруг переспросила Айба.

Стэнли замер.

— Я... да, — выдохнул он, понимая, что только что пробубнил это вслух, сам того не заметив. — Ищу. Постоянное.

Тобита и Айба снова переглянулись — коротко, почти незаметно.

— Сложно, наверное, — заметил Тобита, делая глоток чая. — В чужой стране, без знания языка...

— Не то слово, — вырвалось у Стэнли с горькой усмешкой. — Я даже заказ сделать не мог. А если добавить, что мне нужно с собакой, что я иностранец, что японский знаю плохо, да ещё и...

Он осёкся. Последнее слово застряло в горле, но было уже поздно.

— ...беспричудный.

Тишина повисла над столом. Айба подняла глаза от телефона и посмотрела на него — долго, внимательно, без осуждения. Тобита замер с чашкой в руках.

Стэнли почувствовал, как щёки вспыхивают. Зачем он это сказал? Зачем вообще открылся этим людям?

Но вместо страха или отчуждения в их глазах было что-то другое. Понимание. То самое, которое он видел у Кадзухи. Которое не купишь и не подделаешь.

— Это многое объясняет, — тихо сказала Айба.

Она снова уткнулась в телефон, и Стэнли готов был поклясться, что её пальцы забегали по экрану быстрее обычного.

— Дайте вашу почту, — сказала она, не поднимая глаз. — Я знаю пару сайтов, где не спрашивают лишнего. И где можно с животными.

Стэнли колебался секунду. Потом продиктовал адрес — старый, ещё с Эдж-Сити, который он использовал для рассылки резюме.

На экране телефона Айбы что-то пиликнуло. Она нажала пару кнопок, и через мгновение телефон Стэнли завибрировал в кармане.

Он достал его. На экране высветилось уведомление: входящее сообщение с файлом от неизвестного отправителя. В нём была картинка — маленький пушистый котёнок, смешно подмигивающий одним глазом, и подпись: «Удачи в поисках!».

Стэнли улыбнулся — впервые за долгое время искренне.

— Милый котик, — сказал он, убирая телефон обратно. — Спасибо.

— Не за что, — отозвалась Айба, и в её голосе впервые за вечер мелькнуло что-то тёплое.

Тобита допил чай, поставил чашку на стол и посмотрел на Стэнли. Его взгляд был мягким, но внимательным.

— Может быть, это и не относится к вам напрямую, Джим-сан, — сказал он негромко, — но в Японии есть одна поговорка. «Нана короби, я оки» — «Семь раз упади, восемь раз поднимись». Не знаю, зачем я это вспомнил. Просто... вы здесь. Пьёте чай. Говорите с людьми. Это уже кое-что.

Он помолчал, потом добавил, чуть тише:

— Мы все здесь... немного не вписываемся. И это нормально. Главное — не переставать искать свой круг.

Айба кивнула, не поднимая глаз от телефона, но Стэнли почувствовал, что она согласна.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал Тобита, вставая. — Удачи вам, Джим-сан.

— Удачи, — эхом отозвалась Айба, наконец поднимая глаза с теплотой в усталых глазах.

Стэнли кивнул, не в силах сказать больше ни слова.

Они ушли, оставив его одного за столиком с недопитым чаем и странным, тёплым чувством в груди.

Чуть позже.

Улочки Мусутафу тонули в вечерних сумерках. Фонари только начинали зажигаться, разгоняя лиловые тени, а воздух, ещё хранивший дневное тепло, наполнялся запахами готовящихся ужинов — жареной рыбы, мисо-супа, риса.

Тобита и Айба шли молча. Он — чуть впереди, с идеальной осанкой человека, привыкшего держать спину даже в самые трудные времена. Она — семенила рядом, уткнувшись в телефон.

Пальцы Айбы летали над экраном с той скоростью, которая могла бы впечатлить любого хакера. На чёрном фоне мелькали строки кода, сменяя друг друга быстрее, чем Тобита успевал моргать.

— Ну что, Ла Брава? — негромко спросил он, не оборачиваясь. В его голосе, когда он произносил это имя, появлялась особая, едва уловимая театральность — будто они снова были на сцене, а не на тихой улице спального района.

— Странно, Великодушный, — отозвалась Айба, и в её обычно тихом, отстранённом голосе вдруг прорезалась та самая живость, которая появлялась только рядом с ним. — Очень странно.

Она поднесла телефон ближе к глазам, словно надеясь разглядеть то, что упустила.

— Джим Керри. Вылетел вчера рейсом из Эдж-Сити и прилетел сегодня в 11:23. Остановился в мотеле «Sunset» здесь неподалеку. Паспорт чистый, виза рабочая, никаких отметок, никаких связей. Соцсети новые, но всё выглядит... идеально.

— Слишком идеально? — Тобита наконец обернулся, бросив на неё короткий взгляд.

— Именно, — Айба нахмурилась. — Такое впечатление, что документы сделаны профессионалами. Очень хорошими профессионалами. Если бы я не копнула глубже, никогда бы не заметила.

— Но ты заметила.

— Конечно. — в её голосе мелькнула гордость. — Следы есть всегда. Вопрос времени и доступа. А у меня есть и то, и другое.

Они прошли ещё несколько шагов в тишине. Тобита остановился у небольшого продуктового магазинчика, делая вид, что разглядывает овощи на лотке.

— Что скажешь, Ла Брава? — спросил он тихо, не глядя на неё.

Айба подошла ближе, встала рядом, всё ещё не отрываясь от экрана.

— Он врёт, Великодушный, — сказала она просто. — Имя. Оно чужое. Он сам себе не верит, когда его произносит.

Тобита кивнул, будто ожидал этого.

— Я заметил. Когда он протянул руку... был момент. Словно он хотел сказать что-то другое.

— Хотел, — подтвердила Айба. — И испугался.

Она наконец оторвала взгляд от телефона и посмотрела на Тобиту. В её оживленных глазах мелькнуло... любопытство?

— Великодушный, — тихо сказала она. — Ты видел его лицо, когда он говорил о беспричудности?

Тобита помолчал. Потом медленно кивнул.

— Это не просто слово. Это... клеймо.

— Ага, — Айба снова уткнулась в телефон, но теперь её пальцы двигались медленнее. — И ещё... когда я отправила ему того котика...

— Да, кстати, — Тобита позволил себе лёгкую улыбку. — Котик был милым. Ты становишься мягче, Ла Брава.

— Не перебивай, Великодушный, — беззлобно огрызнулась она, но в голосе проскользнули тёплые нотки. — Я не просто котика отправила. С помощью него я взломала его телефон и поставила маячок. На всякий случай.

Тобита приподнял бровь.

— И?

— И он даже не заметил, — в голосе Айбы прозвучало удивление. — Обычные люди хотя бы проверяют файлы, которые им присылают. А он просто... обрадовался. Котику. Как ребёнок.

Она замолчала, переваривая эту мысль.

— Он либо полный профан в технологиях, либо... либо он так давно не получал ничего хорошего, что любая мелочь для него — событие.

Тобита долго смотрел на неё. Потом отвернулся, глядя на зажигающиеся огни города.

— Что будем делать, Ла Брава?

Айба улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Ничего, Великодушный. Пока. Он не опасен, это точно. Просто... потерянный человек. Таких много.

— Но он чужой, — напомнила Айба. — Иностранец. Без причуды. С документами, которые кто-то очень тщательно подготовил. Кто-то явно хотел, чтобы он исчез с радаров и начал новую жизнь.

— И этот кто-то отправил его сюда, — Тобита повернулся к ней, и в его глазах мелькнула та самая хитринка, которую Стэнли не мог разгадать. — Значит, у него есть прошлое. А прошлое, Ла Брава, иногда делает людей очень интересными.

— Ты слишком добрый, Великодушный.

— Нет, — покачал головой Тобита. — Просто я знаю, каково это — когда весь мир против тебя. И когда кто-то протягивает руку.

Он развернулся и пошёл дальше. Айба — за ним, убирая телефон в карман.

— Маячок оставишь? — спросил он через плечо.

— Конечно, Великодушный, — в голосе Айбы мелькнула лёгкая усмешка. — Мало ли. Вдруг наш новый знакомый Джим попадёт в беду.

— Или создаст её, — добавил Тобита, но в его голосе не было осуждения. Только лёгкое, почти отеческое беспокойство.

— Тогда мы будем рядом, — просто сказала Айба.

Тобита остановился. Повернулся к ней. На его лице, даже в полумраке, было видно то самое выражение — смесь благодарности, удивления и бесконечной нежности, которое появлялось всякий раз, когда она говорила такие вещи.

— Ты удивительная, Ла Брава, — сказал он с любовью.

— Я знаю, Великодушный, — отозвалась она, и в её голосе звучала та тихая, преданная теплота, которую она не показывала никому, кроме него. — Поэтому я и переехала к тебе.

Они пошли дальше, растворяясь в вечерних сумерках Мусутафу. Два человека, которые сами знали цену фальшивым именам и настоящим потерям. Квартира Тобита, которую они делили вместе, была заваленной техникой и заметками. Но для них обоих она была домом — первым настоящим домом в жизни.

В другом месте.

Мотель встретил его тишиной и запахом дешёвого освежителя. Стэнли вошёл в номер, не включая свет. Лунный свет пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Он сел на кровать, не снимая куртки. В голове всё ещё звучал голос Тобиты, его спокойные, мудрые слова. Вкус чая — тёплый, сложный, успокаивающий — всё ещё ощущался на губах. А где-то глубоко внутри, под слоями страха и паранойи, теплилось то самое чувство, которое подарила ему Кадзуха.

Свет есть.

Стэнли посмотрел на часы на тумбочке. Цифры горели холодным зелёным.

20:03.

Два часа.

Сегодня всё было иначе. Сегодня Стэнли не думал о Маске как о чём-то отдельном. Он просто чувствовал — что-то внутри копится. Что-то, что прожило этот день вместе с ним. Радость от встречи с Кадзухой. Тепло от разговора с Тобитой и Айбой. Страх за имя, которое он всё-таки назвал. И бесконечную, выматывающую усталость от попыток быть кем-то другим.

Это просто я, — подумал он. — Просто я устал.

21:14.

Он лёг на кровать, уставившись в потолок. Трещина — просто трещина. Без кроликов, без ассоциаций.

Стэнли закрыл глаза. Попытался уснуть.

Но вместо сна пришло странное, нарастающее напряжение. Не боль. Не страх. Просто... давление. Будто внутри закипала вода, и пар искал выхода.

21:32.

Стэнли открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, что происходит. Он же просто лежит. Просто пытается отдохнуть. Почему тело гудит, как трансформатор?

Он сел на кровати, прислушиваясь к себе. Пальцы слегка подрагивали. В висках стучало.

Что это? Что со мной?

21:48.

Давление стало невыносимым. Стэнли вскочил, заметался по крошечной комнате. Три шага туда, три обратно. Воздуха не хватало. Стены давили.

— Нет, — выдохнул он, начиная понимать. — Нет, только не сейчас. Я не хочу. Я не...

Он схватился за голову, пытаясь удержать себя в реальности. Но реальность уже плыла. Края зрения подёрнулись зеленью.

21:54.

Стэнли рухнул на колени. Тело выгнулось дугой само, без спроса. Из горла вырвался хрип — не то стон, не то рычание.

Внутри что-то рвалось наружу. Что-то, что прожило этот день вместе с ним. Что-то, что тоже хотело выплеснуть всё накопившееся — радость, тепло, страх, надежду. Всё сразу. Всю ту боль, которую он так старательно заталкивал внутрь.

— Это... — голос сорвался. — Это не я. НЕ Я!

Но в глубине, там, где правду уже не спрячешь, кто-то другой шепнул в ответ:

«Это... я сам хочу...»

21:59.

Стэнли поднял голову. Глаза вспыхнули.

Зелёным.

22:00.

Цифры на часах мигнули — и мир вокруг схлопнулся.

Стэнли закружился. Нет — не сам, его закрутило. Как Тасманского дьявола, как вихрь, в котором исчезает всё человеческое и рождается нечто новое. Воздух взвыл, засвистел, закружился вокруг него смерчем. Старая одежда слетала клочьями, растворяясь в зелёном сиянии. Вихрь подхватил его, поднял над полом, заставил вращаться быстрее, быстрее, БЫСТРЕЕ.

А когда стих — на его месте стоял ОН.

Ярко-жёлтый пиджак, сидящий как влитой. Того же цвета шляпа-котелок с алым пером, лихо сдвинутая набок. Те же брюки со стрелками, начищенные туфли. Всё, как в лучшие ночи Эдж-Сити.

Голова — зелёная, глянцевая, без единого волоска. Лицо — резиновая маска безумного веселья. Но глаза... глаза были не просто весёлыми. В них плескалось что-то тёмное. Злое. Уставшее от бесконечного заточения.

Маска открыл рот. Из горла вырвался звук — низкий, хриплый, с рычащими нотками, совсем не похожий на тот беззаботный смех, который знал Эдж-Сити.

— SSSSSMOKIN'!

Слово прозвучало как вызов. Как обещание. Как приговор этому тихому, сонному городу.

Маска остановился посреди комнаты, оглядывая убогую обстановку мотеля. Ухмылка была широкой, но в глазах — та самая тьма, которая копилась два дня.

— О-хо-хо... — пропел он тихо, почти ласково. — И это наша новая клетка? Тесновато, конечно. Но ничего. Она не удержит нас сегодня!

Он дёрнул рукой, собираясь поправить галстук — привычный жест, от которого не мог отказаться даже в этом обличье. Пальцы схватили пустоту.

Маска замер. Опустил взгляд на грудь.

— Талисман, — сказал он ровно. Без улыбки. — Ты забыл наш талисман, приятель.

В голосе прозвучала не обида — усталая, злая насмешка.

— Цвет надежды, да? Цвет травы, которая пробивается сквозь асфальт. А ты его забыл. В Эдж-Сити. В той квартире, где всё началось. Наверное, снова решил, что без него обойдёшься.

Он вздохнул — театрально, но с настоящей, человеческой горечью.

— Ладно. Придётся импровизировать.

Маска сунул руку в карман пиджака — рука провалилась туда чуть ли не по плечо, будто там было бездонное пространство. Пошарился там. Потом — в другой. Потом, с хитрой ухмылкой, залез в собственный рот, покопался там и с победным жестом вытащил... тот самый жёлто-зелёный клетчатый галстук. Совершенно сухой, идеально выглаженный, будто только что из шкафа.

— Ах да, — прокомментировал он, повязывая его на шею. — Внутри себя всегда есть место для важных вещей. Надо будет запомнить.

Галстук лёг на грудь знакомым, родным пятном. Маска посмотрел на себя в тёмное стекло, остался доволен.

— Вот теперь — НАЧНЁМ!

Он подскочил к окну, отдёрнул занавеску. Лунный свет залил её зелёное лицо, и она зажмурилась с театральным наслаждением.

— А городок-то ничего! Миленький, уютненький! Прямо просит, чтобы его немножко... расшевелили!

Маска прижался носом к стеклу, оставляя на нём зелёное пятно. Внизу, на парковке, горел одинокий фонарь. Дорога уходила в темноту, к огням Мусутафу.

— Ну что ж, новая публика ждёт! — провозгласил он, поправляя галстук. — А у нас, между прочим, накопилось! За день, за два, за всю жизнь! Пора выплеснуть это всё наружу! Заглушить этот бесконечный вой!

Маска резко повернул голову в сторону, где никого не было, но он точно видел там сотни лиц.

— А как же нам это сделать? Правильно, мы будем веселиться. Ве-се-лить-ся… Почему? Потому что надо!

Он распахнул окно, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Вдохнул полной грудью — и замер на секунду, прислушиваясь к себе.

Внутри, где-то очень глубоко, билась тихая, человеческая мысль. Страх. Усталость. Надежда. И бесконечное отрицание того, что они...

Маска ухмыльнулся шире. Жестче.

— Не бойся, трусишка, — шепнул он в пустоту. — Сегодня я буду кричать за нас обоих. Сегодня мы заглушим эту тишину. По-настоящему.

Он оттолкнулся от подоконника, взлетел в воздух, кувыркнулся — и исчез в ночи, оставив после себя только хлопок разбитого стекла и затихающий хохот.

Первая ночь Маски в Мусутафу только начиналась, но она уже оставит след в этой истории.

Дисклеймер ко 2 главе, который заслужил отдельную публикацию (а вместе с ним и я — отдельную палату).

P.S.

Да, я знаю, что P.S. должен быть в конце. А дисклеймер — до выхода, блин, главы. Но я сделал, чёрт возьми, всё наоборот. Сначала выложил главу, потом понял, что нужен дисклеймер, и вот сейчас, делая этот дисклеймер, подумал: «А почему бы и P.S. не поставить в начало?».

Читатели, которые следят за моим произведением до публикации первой версии 5 главы, уже поняли.

Я опять увлёкся.

Знаете, это все таки у меня первый раз: пишешь, пишешь, входишь в ритм, теряешь чувство реальности... и только когда публикуешь, понимаешь: обычный человек без подготовки просто офигеет от такого.

Да, уже поздно — большинство прочитало эти главы, и, похоже, многие перекрестили мою историю и удалили её из своей библиотеки.

Поэтому дисклеймер достанется всем новым входящим. Читайте. И не говорите, что я вас не предупреждал.

(Ну или предупреждал, но уже после того как вы прочитали. Кхм. Пожалуйста, извините.)

ДИСКЛЕЙМЕР:

Прежде чем вы начнёте читать эту главу, я должен кое-что объяснить.

Да, это будет странно — ка-аа-апец как странно. Да, возможно, после прочтения у вас возникнет желание перечитать всё заново (вряд ли) или бросить эту историю. Это нормально, потому что моя ошибка состояла в том, что слишком погрузился в недосказанность и поиск какого-то смысла. Я просто пытаюсь показать сон человека, который всю жизнь носил в себе всё...

ЭТО.

Если у вас после прочтения закружится голова — значит, я сделал свою работу. Если у вас после прочтения появится желание лечь и не вставать — значит, я перестарался. Если у вас после прочтения возникнет стойкое ощущение, что вы только что пережили чужую жизнь — добро пожаловать в клуб, теперь вы знаете, каково это — быть Стэнли.

Я не употреблял ничего, что могло бы на это повлиять.

Ни алкоголя (могу, но только в хорошей компании, потому что пить одному — это против моих принципов и полностью против моего естества; к тому же это вредно для печени, убивает нервные клетки и сокращает жизнь примерно на полторы секунды за каждый глоток, который я не делал в одиночестве).

Ни наркотиков (это запрещено законом, уголовно наказуемо, разрушает личность, приводит к деградации общества, влечёт установленную законодательством ответственность, а также моральное осуждение со всех сторон, включая домашних животных и комнатные растения, и вообще — не наш метод).

Ни психоактивных веществ (которых, кстати, в природе не существует, потому что это медицинский термин, а не магический артефакт, и даже если бы существовали — я бы не стал).

Ни токсических соединений (от них отказываются ещё на стадии лабораторных испытаний, если, конечно, эти испытания проводят адекватные люди в белых халатах, а не энтузиасты-одиночки в подвалах с плохой вентиляцией — и не дай бог у меня под домом).

Ни лекарственных препаратов без назначения врача (а если с назначением — то строго по инструкции и в указанных дозах, иначе ответственность наступает незамедлительно, вплоть до уголовной).

Ни вдыхания паров клея (это убивает мозг быстрее, чем вы успеете сказать «Клей-момент» — у меня так друг умер).

Ни случайно попавшей в организм ртути (из градусника, который вы решили разбить перед своим вторым другом, чтобы доказать, что ртутных градусников уже больше нет, хотя именно этот градусник был получен в наследство от пра- или пра-прабабушки).

Ни укусов пауков-мутантов (которые, к счастью, существуют только в дешёвых фильмах ужасов и в головах параноиков — или [спаси и сохрани нас] в Австралии).

Ни побочных эффектов от вакцинации (потому что вакцины спасают жизни, а не вызывают галлюцинации, и если вы в это не верите, то я надеюсь, что у вас никогда не будет детей или любых живых существ).

Ни газовой атаки через систему вентиляции (потому что — снова повторю, — я живу в обычной квартире, а не в секретной лаборатории, и соседи сверху сверлят перфоратором по утрам, а не распыляют нервно-паралитические вещества).

Ни экспериментального гипноза (меня никто не гипнотизировал — я так за всю свою жизнь не понял возможно ли это или нет).

Ни влияния геомагнитных бурь (учёные до сих пор спорят, влияют ли они вообще на что-то, кроме работы спутников и настроения метеозависимых людей).

Ни инопланетного разума (если он и существует, то ему точно есть чем заняться, кроме как внушать мне странные сны, тем более для грёбаного ФАНФИКА).

Ни проклятия древних цивилизаций (я не вскрывал гробницы, не произносил запретных имён и даже не играл с домовым, который, какого-то чёрты, не платит налоги вместе со мной).

Ни отравления некачественной шаурмой из ближайшего места (ибо когда я увидел изготовление этих вертела с мясом — это как посмотреть из чего и как изготавливают колбасу, — то полностью перешёл на мясо на углях, поэтому не советую смотреть подобные видео тем, кто очень любит шаурму/шаверму, и подороже себе позволить не может).

Ничего из того, что запрещено, осуждено, порицается, выводит из строя внутренние органы, разрушает психику, ведёт к преждевременной смерти, лишает водительских прав, аннулирует страховку, разрушает семью, расторгает брак, отнимает детей (вашего питомца, который единственный остался в вашей жизни, как и у Стэнли), лишает родительских прав, влечёт административную, гражданскую и уголовную ответственность, а также моральное осуждение со стороны всех здравомыслящих членов общества, включая домашних животных и комнатные растения.

Я пил чай. Чёрный. С сахара. С ОБЫЧНЫМ или тростниковым сахаром. Иногда с молоком или лимоном. Который заваривается в чистом заварнике, кипятком, не ниже 90 градусов, настаивается не менее трёх минут и употребляется исключительно в лечебно-профилактических целях для поддержания водного баланса в организме. Честное слово.

Ну и, может быть, немного печенья. Овсяного. Которое я испёк сам, по рецепту из интернета, где автор рецепта тоже ничего не употреблял, кроме чая. Возможно, тоже с печеньем. Ладно, в этом абзаце я, кажется, что-то нагло при-и-украсил, но это уже не важно.

Главное — я чист. Абсолютно. Стерильно. Как операционная. Как пробирка в лаборатории. Как совесть человека, который ничего не нарушал, кроме своих обещаний, что в следующем году я изменюсь. Хотя это уже бред, потому что человек всё равно меняется — просто не замечает этого. Год назад я был другим. Пять лет назад — совсем другим. А мне кажется, что я стою на месте. И только когда оглядываюсь назад, понимаю: нет, это был не я. Это был кто-то, кто носил моё имя. И вот это, наверное, и есть самое страшное в жизни — не заметить, как ты стал другим.

Всё, что вы сейчас увидите — это не моя вина. Это его сон. Я просто записал.

Если вы ничего не поймёте — не переживайте. Стэнли тоже ничего не поймёт, когда проснётся — ночь Маски и сон тонкую границу. Если вам покажется, что это бред сумасшедшего — ну, может, так и есть. Но это не мой бред. Это его.

Я тут вообще ни при чём.

...

(...стоит на месте...)

...

(...закрывает глаза...)

...

(...открывает...)

...

Знаешь... я видел много странного. Сам творил такое, от чего у нормальных людей волосы седеют. Все таки это моя стихия.

(...массирует ладонью нижнюю челюсть...)

Но этот... этот высер... это... это какой-то отдельный вид искусства. Или, скорее всего, диагноз.

(пауза)

Ты серьёзно пытался перечислить всё? Ну просто проверь ещё раз на всякий, а то мало ли стены красил или запах бензина с улицы залетает.

(...вздыхает...)

Я... я даже не знаю, что сказать. Я просто... в полном... ну, Ах и Ох, если по-простому. Скажем так — я в глубочайшем культурном шоке.

(...отряхивается...)

Ладно. Допустим. Ты это написал. Ты это опубликовал. Читатели это прочитают. Кто-то, наверное, даже посмеётся. Кто-то — задумается. Кто-то — закроет страницу и пойдет заваривать тот же или все таки нормальный чай.

(...нервно усмехается...)

Но если ты такой сознательный и трезвый, если ты ничего не употреблял, если ты «чист, как пробирка...»

(пауза)

...то что же ты такого там наворотил, что перед этим потребовалось писать этот эпический дисклеймер, аж ОТДЕЛЬНО?

(...достаёт из кармана распечатку 2 главы...)

...

(...читает спокойно, но бровь поднялась...)

...

(...читает быстрее...)

...

(...читает ещё быстрее, глаза уже летят по строкам...)

...

(...дочитал...)

Ё-[Кря]-ть НОГУ... ТЫ ЭТО ВСЁ ПРИДУМАЛ?!

ЭТОТ... [Бабабоой]... ХУ-[бип]... [КВЯ]-ть! А ЭТО ЧТО ЗА... [звук-дельфина]-ита... И ЗДЕСЬ... [ту-ту]-[пи-би]-[бум-бе]...

(...переводит дыхание...)

Е-[бум]-[кря]-ВОРОНУ-[звук-мартышки]-[ути]-[бас]-РУКИ-[барабас]-[тудух]-[пи]-[кря]... Е-[ИУ]-[МЯУ]-[БИП]... Е-[ИУ]-[МУУ-У]-[ПИП]... Е-[ГАВ]-[УТИ]-[КРЯ]...

(пауза)

Знаешь что? Я уже устал. Серьёзно.

Ты говоришь это сон? Про [СПОЙЛЕР]? Про [СПОЙЛЕР], про [СПОЙЛЕР], про эту... [СПОЙЛЕР]?

(...усмехается...)

[Мяу] с ним. Я даже злиться не буду. Потому что это бессмысленно. Ты всё равно сделаешь по-своему.

(...отворачивается, потом снова поворачивается...)

Но знаешь... есть в этом что-то... правильное. Хотя и пипец как странно.

(...смотрит в невидимую камеру, в которой виднеются сотни лица...)

(пауза)

Слушайте, если у вас после этого поедет крыша — это не ко мне.

(...криво усмехается...)

Я просто меч. Ну, помните, я, то есть Стэнли в 6 главе... Кхм. «Я буду тенью при Нём» и что-то там ещё.

Я — меч. А он — рука, что меня держит. Или наоборот. Я уже запутался, если честно.

(...снимает шляпу и вертит в руках...)

Я тут вообще... по сценарию. Автор сказал — я сделал. Он придумал — я исполнил. Он накосячил... я расхлёбываю.

(...идеально закидывает шляпу на голову и пожимает плечами...)

Так что... не ко мне.

(...чешет затылок...)

Короче, вы это... того... не заблудитесь там.

А я, наверное, пойду. В смысле — останусь. Ну, вы поняли.

(пауза)

Пожалуй... найду что-нибудь пожевать, а то на это тяжело будет смотреть.

(...ТОП-ТОп-Топ-топ...)

ХЕЙ! Ну и вы, дорогие читатели... не болейте. А то этот вам ещё какую-нибудь дичь сочинит, пока вас не будет.

(тихо)

...пожалуйста, подписывайтесь, ставьте лайки и скажите всем, что я не шизо...

(...издалека, яростно...)

ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ! Я ВСЁ СЛЫШУ, ШИЗОИД! ТЫ ПОКА НИЧЕГО ИЗ ЭТОГО НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ!

Глава 2: Ctrl+Z — ОТКАЗАНО.

[...Занавес...]

Маска стоит в центре пустой сцены. На нём — чёрный фрак с длинными фалдами и серебряными нашивками на плечах, какие-то старомодные, почти похоронные. Воротник высокий, неудобный — он то и дело дёргает его пальцем, ослабляя хватку ткани. Вместо привычного котелка — цилиндр, слишком высокий, того и гляди свалится. Галстук — тот самый, жёлто-зелёный, клетчатый — единственное живое пятно в этом мрачном облачении.

Он не улыбается. Он просто... стоит. Ждёт. Свет — одинокий софит, выхватывающий его из тьмы. Вокруг — никого. Только тени, которые танцуют там, где свет не достаёт. Их много. Они ждут. Как и он.

Одним словом — он здесь не добровольно.

Дёргает воротник. Раз. Другой. Третий. Не помогает. Вздыхает — так, что микрофон ловит этот выдох, и он разносится по всему залу.

Дамы и господа... Те, кто ещё не покинул зал. Те, кто не пролистал эти страницы. Те, кто всё ещё смотрит.

Пауза. Оглядывает зал — там, где свет не достаёт.

И те, кто уже всё это прочитал. А теперь листает назад, потому что кто-то решил добавить кое-что после того, как спектакль уже начался.

Дёргает воротник. Раздражённо.

Не смотрите на меня. Я не просил об этом. Я вообще против того, чтобы переписывать историю после премьеры. Но наш... режиссёр — он, видите ли, решил, что без этого вступления зрители ничего не поймут.

Усмехается. Криво.

Мог бы, конечно, подумать об этом заранее. Но нет. Сначала спектакль, потом программа. Такой вот у нас творческий метод.

Снова дёргает воротник. Поправляет галстук. Делает паузу — ровно настолько, чтобы тени перестали шевелиться.

Ладно. Хватит о режиссёре.

Переступает с ноги на ногу. Тени замирают.

Сегодня... особенный вечер. Не спрашивайте, почему. Не спрашивайте, зачем. Просто знайте — я здесь не потому, что хочу быть.

Усмехается — уголком губ, без тени веселья. И снова дёргает воротник.

Меня попросили. Ну, знаете, как это бывает — кто-то там наверху щёлкает пальцами, и ты, как послушный клоун, выходишь на сцену. В этом... в этом...

Оглядывает себя. Фрак. Цилиндр. Серебряные нашивки.

...в этом костюме, который я бы ни за что не надел по доброй воле.

Вздыхает. Поправляет шляпу — та съезжает набок, и он не пытается её вернуть.

В общем, надеюсь, вам понравится. Потому что я это делаю в последний раз. Честное слово. Клянусь своей зелёной головой.

Голос становится тише. Жёстче. Софит сужается, оставляя на сцене только его лицо — зелёное, глянцевое, с глазами-бусинами, которые не отражают свет.

Итак. Сегодня — не мой вечер. Сегодня — вечер того, кто прячется за маской. Он впервые решил не выходить на сцену.

Голос снова набирает силу, чеканит, каждое слово — как удар.

Он сжимал кулаки. Бил себя в грудь. Шептал: «Не надо. Не сейчас». А внутри уже всё кипело.

Тридцать пять лет боли, обиды, страха и других чувств. Всё, что он заталкивал в самую глубь, поднялось разом. А следом — последние дни.

Терпение. Освобождение. Радость. Одержимость. Слепота. Крах. Изгнание. Пустота.

Пауза. Свет мерцает. Дёргает воротник.

И снова — надежда. Которая сделала одиночество ещё тяжелее.

Голос почти шёпот.

Он уже знал, каково это — не быть одному.

Свет вспыхивает. Голос гремит.

Всё это смешалось в один тугой, пульсирующий ком! Закрутилось в воронку! Подняло со дна памяти... КАЖДУЮ забытую боль. КАЖДОЕ «всё будет хорошо». КАЖДУЮ улыбку, за которой прятались слёзы.

Голос затихает. Свет гаснет. Остаётся только его силуэт — высокий, неестественно прямой, с цилиндром, съехавшим на затылок.

И когда Маска вырвалась — его сознание просто...

Тишина. Секунда. Две.

...отключилось.

Снова тишина. Теперь — настоящая. Та, в которой слышно, как пыль падает на сцену.

Вздыхает. Свет зажигается снова — не софит, а обычный, рабочий. Видит край сцены, кулисы, тени тех, кто там, за занавесом.

Ну всё. Хватит. Я это сделал. Можете ставить галочку в своём блокнотике, мистер Всевышний.

Растегивает проклятый воротник и снимает цилиндр — тот слишком высокий, слишком неудобный — и отбрасывает его в сторону. Шляпа с глухим стуком падает за кулисы.

Терпеть не могу, когда кто-то просит меня что-то делать. Особенно — говорить серьёзно. Это вообще не моё амплуа.

Поправляет галстук. Единственное, что ему нравится в этом наряде.

Ладно. Занавес. Тушите свет. Начинаем представление.

Улыбается — уже привычной, широченной улыбкой. Но в глазах — не безумие. Тишина.

И помните: я здесь не ради вас. Я здесь потому, что этот спектакль... он про нас. Про всех, кто когда-нибудь смотрел в зеркало и не узнавал себя.

Подмигивает.

А теперь — смотрите. И не говорите, что я вас не предупреждал.

Хлопает в ладоши.

Раз. Софит моргает.

Второй. Темнота.

Хлопок. Тишина.

Его силуэт ещё виден — на секунду. Он поворачивается, делает шаг. Второй. Третий. Уходит в темноту, туда, где кончается сцена.

И уже оттуда — тихо, с лёгкой обидой:

Эй... а где мой обещанный попкорн?

Пауза. Тишина.

Шорох. Что-то со звуком "ПУНЬК" появляется и не успевает упасть на пол, потому что поймали в воздухе.

...приемлемо.

Шур-Шур-Шур-Шур.

Ам. Хрум-хрум-хрум...

ТИШЕ!

Ой. Прости...

Пустота.

Голос затихает, удаляется вместе с ним.

А потом — из ниоткуда, из чёрной пустоты, начинают проступать первые кадры. Размытые.

Рваные...

...чужие...

...

[...Глава 2: Ctrl+Z — ОТКАЗАНО...]

...

...стены...

...крыши. Прыжки.

...ветер свистит в ушах — или это музыка?

...город внизу — море огней. Тёплых, чужих. Вдалеке — силуэт на холме. Огромный комплекс. Как в комиксах.

Ого...

...улица. Люди. Смех. Голоса — чужие, непонятные. Слова разбиваются, не долетая.

...магазин. Стекло. Просачивание сквозь щель — плоским, как лист.

...стеллажи. Тысячи томов. Летят внутрь. Вкус бумаги, типографской краски, тысячи, десятки тысяч чужих историй.

...ХОЛИ ШИТ! Если боишься проиграть... Муда-муда-муда! ...полезай в грёбаного... СААААСКЕ! OK. От истерики ещё никто не умирал... РАЗЗЗЗЗЗЗ! НА́НИ?! Я также испытал печаль одиночества... КАМЕХАМЕХА! Пока у тебя есть мечта, не важно, сколько тебе лет...

...коробка. Старая, пыльная, спрятанная. Невзрачная обложка. Школьница в очках. Длинные косы.

Ням.

СТОП.

Мир замирает.

…чужая жизнь перед глазами. Девочка. Мечты. Предательство. Насилие. Падение. Чужие руки. Пустота. Растоптанное достоинство. Сломанная душа. Полное уничтожение личности.

…только смотреть. Нельзя крикнуть. Нельзя помочь. Нельзя...

…это длится секунды. Вечность.

Ч-что... что это было?!

[ОШИБКА]

ЭТО НЕ ШУТКА.

[НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ДАННЫЕ]

НЕ ТРЮК. НЕ СПЕЦЭФФЕКТ.

[НЕВОЗМОЖНО ОБРАБОТАТЬ]

ЭТО — ПРАВДА. ЧУЖАЯ. ЧИСТАЯ. НЕПЕРЕВАРЕННАЯ.

[СБОЙ]

Лицо. Застывает. Ухмылка. Сползает. Глаза-бусины. Расширяются.

[ПОПЫТКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ...]

Хе-хе... это... это просто страшилка, да? Спэ-эЕ-еэ-цэффэ-кты? Ту-пой... тупо-о-ООооОООооо-О-и-й сценарий?! Комикс с пл-ПЛ-ПЛ-ПЛ-пл-о-крХ-хим концом!? Я могу... я могу это переделать. Я же... Я ЖЕ М-М-А-aaa-АА-СКА!

[АКТИВАЦИЯ РЕЖИМА ВМЕШАТЕЛЬСТВА]

Щёлк. Раз. Два. Три. Ничего не происходит.

[КОМАНДА НЕ ВЫПОЛНИМА]

Руки тянутся к кадру. Пытаются войти. Схватить. Вытащить. Пальцы проходят сквозь картинку. Сквозь время. Сквозь реальность.

[НЕВОЗМОЖНО ВЗАИМОДЕЙСТВОВАТЬ]

Ну давай же! С-С-М-ЕЙ-С-Я! Э-Э-ТО ЖЕ Ш-Ш-У-Т-К-А! Д-ОЛЖ-Н-А Б-ыЫыЫ-Т-Ь ШУТ-КОЙ!

[ПОПЫТКА ПЕРЕЗАПУСКА РЕАЛЬНОСТИ]

Пустота. Тишина. Девочка падает снова.

[ПОПЫТКА ПЕРЕЗАПУСКА РЕАЛЬНОСТИ]

...девочка падает снова.

[ПОПЫТКА ПЕРЕЗАПУСКА РЕАЛЬНОСТИ]

...падает снова.

[ПОПЫТКА ПЕРЕЗАПУСКА РЕАЛЬНОСТИ]

...снова.

[ПОПЫТКА ИЗМЕНИТЬ РЕАЛЬНОСТЬ]

[ОШИБКА. ОШИБКА. ОШИБКА.]

[СИСТЕМНАЯ ОШИБКА]

[НЕВОЗМОЖНО ВМЕШАТЬСЯ]

[НЕВОЗМОЖНО ИЗМЕНИТЬ]

[НЕВОЗМОЖНО... НЕВОЗМОЖНО... НЕВОЗМОЖНО... НЕВОЗМОЖНО...]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА]

[...ВЫ НИЧЕГО НЕ МОЖЕТЕ ИЗМЕНИТЬ...]

ААААААААААААААААААААААААААА!

...крик. Стекло витрины разлетается вдребезги.

...тротуар. Мечется. Пытается забыть. Вода из лужи не помогает. Удары головой о стену — РАЗ, ДРУГОЙ, ТРЕТИЙ. НЕ УХОДИТ.

...череп открывается. Прохлада и ветер в голове. Что-то розовое вылетает наружу.

Ы-ы-ы-ы-ы-ы...

Шлёпается на асфальт. Подпрыгивает. Влетает обратно.

БАХ.

[ПЕРЕЗАГРУЗКА...]

[ОБРАБОТКА ДАННЫХ...]

[ЗАГРУЗКА... 1%... 5%... 12%...]

...и всё снова. Вся жизнь. Тридцать пять лет. Кадр за кадром. Минута за минутой. Лица. Имена. Все, кого любил. Все, кого потерял.

[44%... 69%... 77%...]

...и снова — та девочка, у которой не было никого. Её улыбка. Её падение. Её пустота. И рядом — он. Не может помочь. Никогда не сможет. Потому что это уже случилось. Потому что это не исправить. Потому что это — правда. Чужая. Чистая. Непереваренная.

[89%... 95%... 99%...]

[ОБРАБОТКА ЗАВЕРШЕНА]

[ВСЕ ДАННЫЕ ЗАГРУЖЕНЫ]

[...ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ЭТО УДАЛИТЬ...]

[...ЭТО ВАША ЖИЗНЬ...]

[...ЭТО ВЫ...]

[...И ЭТА ДЕВОЧКА — ТОЖЕ ВЫ...]

НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!

...крик вырывается из груди. Дикий, животный, первобытный.

...стекла вокруг разлетается вдребезги. Звон. Осыпаются фонари. Темнота. Хор сигнализаций машин. Чьи-то крики. Голоса отовсюду. Близко. Далеко. Высоко. Низко.

...гул внутри и повсюду. Лунный свет.

...ладони на асфальте. Дрожь, судорога. Подъём. Медленно. Тяжело.

...желудок выталкивает всё наружу. Тома и книги — повсюду на асфальте.

...никогда. Никогда не пройду мимо.

Не смотреть! Не молчать! Не стоять! Сгорю — но вмешаюсь!

...взлёт. Выше, выше — чтобы забыть.

...неон. Огромный бокал. Свет по горлу — холодный, искрящийся. Глоток. Ещё. Ещё. Вывеска тускнеет, гаснет.

...падение. Пустота. Благословенная, тёплая, пустая.

Музыка из воздуха.

В жопу ВСЁ, буду тусовать сам по себе...

...клуб. Огни. Танцпол. Девичий смех. Зелёное лицо в неоне. Час-два-три безумных танцев. Кто-то фоткает. Кто-то трогает кожу лица.

...в голове — пустота. Только ритм. Только сейчас. Пустое счастье.

...охранники. Падение. Поднимают. Переулок. Рвота. Радужные блёстки на асфальте.

Уф... Больше никогда не буду пить неон...

...крики. Снаружи. Женские — испуганные, отчаянные. Мужские — пьяные, наглые.

...пятеро. Две девушки у стены. Вспышка. Та девочка в очках. Тот ужас. Здесь и сейчас — то же самое.

ooOOOooOOoooooО...

...внутри разгорается. Медленно сначала, потом быстрее. То самое. Правильное. Нужное.

...перед глазами — та девочка. Её глаза. Чужие руки. Беспомощность.

Здесь — сейчас — те же.

....в груди разливается тепло. Нехорошее. Сладкое. То, от чего пальцы дрожат в предвкушении.

...из мусорного контейнера — сломанная трость, зонтик. Не спеша.

...хвать.

Эй, дядь, в очередь встань...

Слова. Пустые. Неважные.

...внутри уже не тепло — жар. Он заполняет всё. Грудь. Горло. Глаза. То, что сейчас будет — правильно. Справедливо. По-настоящему.

Не. Сегодня я по мальчикам.

Тишина. Секунда. Вторая.

А потом — тот самый звук, который заслужили.

Зачем тебе... НЕ НАДО, ДЯДЯ!

ДЯДЯ, НЕ НАДО!

ААААААААААААААААА!

ЧПОНЬК!

...визг. Хруст. Крик. Минута — и пять тел скрючены на асфальте.

Дамы... Сладких снов.

...улицы. Ночь. Фонари. Ноги в узле.

Me and my cup, almost solo and faulty beer...

...здание. Неприметная табличка.

I'm seeing double but there's only one guy here...

...дверь. Заперто. Нога. Грохот.

Motherfucker, I'm getting weird...

...лестница. Стены. Перила.

...ущё дверь. Снова заперто. Разбег. Нога.

Motherfucker, yeah, let's get weird...

ГРОХОТ.

...внутри — полумрак. Барная стойка. Сырость, табак и разочарование.

...пятна — чёрное, фиолетовое и серовато-голубое.

...все трое смотрят. Секунду — тишина. Потом ухмылка.

О-хо-хо...

...стакан. Глоток. Горечь. Забвение.

Жизнь боль...

...щелчок. Табак.

Слушай, дружок, у тебя причуда такая — быть зелёным...

...забавно.

А твоё какое дело... дружок?

...бледная рука на столе. Отдельная. Пальцы шевелятся. Песня — старая, гнусавая, из другого времени.

Hello my baby, hello my honey...

...пальцы танцуют. Потом рука дёргается, падает...

Знаешь, зелёный... Если... ...надоест ...заходи. У нас... пока не очень весело, но...

...горечь закончилась. Скрип стула.

Эй, Мальвина... Мир... дерьмо... играй... по своим правилам. Или пусть он играет с тобой.

Пора спать.

Спасибо за приют...

И всё... реальность кончилась.

Ну, надеюсь, у зрителей есть свой запасной попкорн. Или что покрепче. По вкусу. Или просто зажмуриться.

...

...Продолжаем...

Хм... Ну ладно. Хрум-хрум-хрум.

...ТИШИНА.

Пол уходит из-под ног.

Не проваливается — именно уходит. Медленно, как песок из-под тонущего. Реальность тает по краям, расплывается акварельными пятнами, теряет форму, цвет, смысл. Где-то далеко, за пределами сознания, ещё звучит та мелодия — Party by myself — но она уже не музыка, она — предупреждение, что сейчас начнётся что-то, что нельзя остановить.

Он падает. Или не падает. Или падает всегда.

Внизу — не земля.

Там, внизу —

ТЬМА.

Не та, что бывает, когда закрываешь глаза. Другая — густая, липкая, дышащая. Она не просто окружает — она внутри. Течёт по венам вместо крови, заполняет лёгкие вместо воздуха. В ней есть запах — пыли, старых книг, больничных простыней и чего-то ещё. Сладковатого. Страшного.

Потом —

СВЕТ.

Не тот, что бывает, когда открываешь глаза. Тот самый, что пил из неонового бокала. Только другой — тусклый, больной, желтоватый. Теперь он не спасает. Теперь он — яд, отрава. Он сочится откуда-то сверху, из темноты, у которой нет дна. Он не освещает — он подкрашивает тьму, делая её ещё более чёрной по краям.

Ноги утопают в чём-то мягком, хрустящем.

Бумага.

Тысячи, миллионы листов устилают пол, уходят в бесконечность, сливаются с горизонтом, которого нет. Комиксы с вырванными страницами — герои без лиц, с закрашенными глазами, улыбающиеся, но улыбки стёрты, а иногда стёрты глаза, а улыбки остались, и тогда герои улыбаются в пустоту, в никуда, в никого, в ни во что. На одной странице герой падает, но подпись гласит: «ОН ЛЕТИТ», на другой — герой летит, но подпись: «ОН ПАДАЕТ». И обе правы, и обе нет.

Детские рисунки.

Солнце, дом, семья — разорваны и склеены не в том порядке: мама там, где должен быть папа, но у папы теперь голова солнца и оно улыбается, а мама стоит на крыше дома, который одновременно и машина, и она едет, но колёса квадратные, потому что ребёнок не умеет рисовать круги, и дом уезжает в горизонт, а семья машет руками, но руки пририсованы позже, другим карандашом, и они слишком длинные, достают до самого неба, где облака подписаны «всегда» и «никогда», а между ними кто-то дорисовал собаку без поводка, и собака тоже улыбается, но зубы у неё человеческие, а глаза — мамины с отцом, что едут за горизонт, освещенным солнцем, которое перестало быть звездой, а стало холодным камнем, в которое клюнуло ворона, что заставило его упасть на дно, тем самым на нём появились трещины, из которых начали проблескивать золотые лучи другого солнца с подписью от "йлнтКие".

Газетные вырезки.

Буквы плывут и складываются в слова, которые не хочешь понимать: «ОГОНЬ», «ПОГИБ», «СПАСЁН», «ПОЖАР», «ГЕРОЙ», «НИКТО», «КРИК», «СИРЕНА», «ТИШИНА» — они перемешаны с обрывками рекламы, заголовками из других жизней: «КАТАСТРОФА», «НОВЫЙ ГЕРОЙ», «ЗЛОДЕЙ СБЕЖАЛ», «ЧУДО», и в другом углу газетный лист, где крупными буквами написано: «ОН ПРОСТО СТОЯЛ И СМОТРЕЛ», а ниже мелко: «никто не знает, что он чувствовал, но все решили, что ничего», а рядом ещё заголовок: «ОНА УЛЫБАЛАСЬ ДО САМОГО КОНЦА», и тут же приписка другим карандашом: «это неправда, она плакала, просто никто не видел», но также вокруг застывшие в воздухе сломанные плакаты, на которых можно только разобрать: «ВСЕ ЭТО ТЫ СДЕЛАЛ», «ХВАТИТ УБИВАТЬ», «ДАЙ ШАНС», «Я ЗДЕСЬ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ».

Буквы плывут, складываются в слова, которые не имеют смысла, но от них становится холодно, и в одном месте слова «СИЛЬНЫЙ» и «СЛАБЫЙ» написаны одно поверх другого — никак не разобрать, что было первым.

Страницы манги.

Кадры перепутаны, где девочка в очках улыбается в одном, падает в другом, снова улыбается в третьем — но улыбка уже не та, не живая, разложенная... и рядом — страницы, где кто-то кричит, но облачка с текстом пусты, а в следующем кадре тот же кто-то смеётся, но облачка залиты чёрным — иногда крик и смех меняются местами, и тогда не понять, что было на самом деле.

На других страницах — люди в странных позах, их тела выгнуты под неестественными углами, а из них вылетают призраки — огромные, цветастые, с дикими улыбками, — из их ртов и кулаков вылетают звуки и эффекты, которые сталкиваются в воздухе, рождая новых существ, которые тут же начинают драться — это так нелепо, так круто, так абсурдно, что на миг забываешь о той девочке, которая падает, но только на миг, потому что это все накрывает пустая страница — и на ней написано: «продолжение следует», но продолжения нет, потому что на ней уже новая история.

Ноги идут. Сами. Без воли. Без желания. Просто идут. Потому что надо. Потому что остановиться — утонуть в бумажной жиже.

Вокруг — стены. Из треснувшего стекла. Но это не просто стены — это зеркала. В каждом — отражения. Его. И другие.

За ними — другие коридоры. Другие комнаты. Другие…

…другие.

В одном зеркале — мальчик, лет восьми, сидит на полу, обхватив колени руками, в одной из которой он судорожно сжимает ошейник с поводком, тянущийся в пустоту, где должна была быть собака, но там никого — только пустота и бумага под ногами, на которой нарисована собака — белая с рыжими пятнами, и она виляет хвостом, но хвост нарисован отдельно и не двигается, а в следующем кадре собака уже есть, но она без поводка, и она смотрит на нарисованного мальчика на бумаге, и в её глазах — вопрос: «ты меня не бросишь?»

Мальчик и собака не двигаются. Смотрят на пустой поводок.

Пальцы белеют, когти трещат. От напряжения. Они ждут. Кого-то. Чего-то.

Тишина.

Никто не приходит.

Дальше.

В другом зеркале — подросток, который бьёт кулаками в стеклянную стену — с противоположной стороны зеркала снова и снова, и костяшки уже разбиты, и уже на стекле — алые разводы, но оно не бьётся — только трещит, расходясь паутиной, которая тут же затягивается обратно, а позади на стене дальше висит плакат с героем, который улыбается и показывает большой палец — это Символ Мира, но глаза заклеены бумажками с надписью «НЕ СМОТРИ», а под плакатом кто-то написал красным цветом: «ПЛАКАТЬ НОРМАЛЬНО, КОГДА НИКТО НЕ ВИДИТ».

— Сильный! — кричит подросток. — Я сильный! Я справлюсь! Всё будет хорошо! ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО!

За стеклом — лица, — размытые, без черт, они смотрят, молчат.

В одном из них угадывается мальчик с повязкой на глазу и чёрными волосами — он улыбается, но в глазах — голод, который не утолить. В другом — маленький тигр, которого держит в руках молодой парень со страшным лицом, и оба делают вид, что им всё равно, но тигр не убегает, и парень не выпускает. В третьем — мужчина с длинными белыми волосами и красными отметинами на лице, в зелёном жилете, он улыбается, но в груди у него — дыра, и он прикрывает её рукой, потому что обещал не показывать боль. В четвёртом — человек с лицом, разделённым на две половины, и обе плачут, и обе улыбаются, и не понять, где правда, а где настоящий?

И никто не помогает, и никто не открывает рот, а только смотрят, кроме одного лица, которое приближается к стеклу, и становится видно — это она, но она улыбается, и улыбка приклеена, как на том рисунке, и под улыбкой — слёзы, но слёзы нарисованы позже, другим карандашом.

Из пустоты — голос. Женский. Тихий. Дрожащий.

— Ты сильнее меня...

Подросток замирает. Опускает руки. Кулаки разжимаются. С разбитых костяшек на бумагу падают тёмные капли. Одна. Две. Три. Они впитываются в листы. Расплываются. Пятна складываются в слово, но буквы плывут. Получается то ли «прости». То ли «спаси». То ли «помоги».

— #$*@... — шепчет он.

Но за стеклом уже никого — только пустота и улыбка, которая всё ещё висит в воздухе, отдельно от лица, и улыбка эта говорит: «ничего страшного, я...».

Дальше.

Место, где нет стен — только бумага под ногами, уходящая во тьму, и голоса, которых много, и они не принадлежат никому и кому-то, потому что они просто есть и нет в воздухе, в бумаге, в нём самом, в ком?

Ты же ## обязан всегда быть сильным... Можно иногда... плакать... Мир, молодой человек, удивительно тесен... Семь раз упади, восемь раз поднимись... Домом можно называть то место, где о тебе кто-то думает... Ты наш, с квирком или... Бесполезный... Прости меня... пожалуйста, прости... я не хочу, но не могу больше... Человек взрослеет, побеждая над своим жалким прошлым... Один... Всё будет хорошо... Ноль без палочки... Твои навыки — это и есть твоя причуда... Люди сильны, потому что мы можем меняться...

Голоса наслаиваются, перебивают друг друга, создают какофонию, от которой закладывает уши, но иногда они звучат одновременно, и тогда слова перемешиваются: «сильный прости хорошо ноль плакать не могу», и в этой каше вдруг проступает одно: «ты не один», но оно тут же тонет в других голосах, и уже не понять, было оно или нет.

Впереди на груду бумаг приземляется фигура в красной броне, с круглым реактором, светящимся в груди. Движения тяжёлые, механические, но точные. Она встаёт, оглядывается.

Вокруг камеры. Их объективы смотрят в упор. Микрофоны тянутся к её лицу, как руки, которые хотят схватить. Вспышки заливают всё белым светом. Вопросы сыплются со всех сторон, но ни одного слова не разобрать — только шум, только гул, только ожидание.

Фигура смотрит прямо в объектив.

С шипением сервомоторов маска отъезжает вверх.

Под ней — бледное, усталое лицо. С мешками под глазами. С опущенными уголками губ. С глазами, которые видели слишком много.

Вспышки бьют в лицо. Камеры приближаются. Тишина становится оглушающей.

И вот, та самая фраза...

— Я... никчемный человек.

Реактор в груди мигает. Раз. Два. Гаснет.

Фигура в броне падает на колени. Камеры падают следом. Микрофоны ударяются о бумажный пол, издавая глухие и фонящие удары. Вспышки гаснут одна за другой.

Бумага взлетает вокруг неё облаком. А когда облако оседает — её уже нет.

Только пустота и тишина. Абсолютная. Звенящая.

Такая, что слышно, как бумага под ногами превращается в пыль, а пыль танцует в воздухе, складываясь в буквы, которые тут же рассыпаются, и в этом танце есть ритм, но ритм этот — твоего собственного сердца, и оно стучит слишком быстро, слишком громко, слишком...

Вдалеке — движение.

Сначала просто точка. Потом — больше. Потом —

РУКА.

Одна. Но она не двигается. Отдельная. Отрубленная по запястье с какими-то золотыми креплениями на основании сруба. Бледная, с длинными пальцами. На безымянном — простой платиновый обруч. Она лежит на бумаге, неподвижная, как мёртвая.

А потом пальцы дёргаются.

Раз. Два. Три.

Рука приподнимается на указательном и среднем, как на ногах, а потом встряхивается, отряхивая бумажную труху — и начинается мелодия, похожая на тонкий, гнусавый голосок, каким поют в старых немых фильмах, разносится по пустоте:

— Hello my baby, hello my honey, hello my ragtime gal...

Рука танцует с помощью пальцы-ног отбивают чечётку по бумаге, пальцы-руки выделывают трюки, крутят невидимую трость, и видно, как на безымянном кольцо поблёскивает, и в нём отражается что-то — может быть, лицо, может быть, просто свет, может быть, тот самый мальчик с пустым поводком, который всё ещё ждёт, а может быть, другой мальчик, которому вырвали челюсть и вставили обратно, чтобы сидел тихо.

Танец длится секунду. Вечность. Миг.

Потом рука замирает. Становится на основу сруба запястья. Палец — указательный — медленно сгибается. Манит.

Иди за мной.

Ноги двигаются сами, не спрашивая. Бумага хрустит под подошвами.

Рука скачет вперёд, перебирая пальцами, как сороконожка, но иногда останавливается, ждёт, снова манит, а иногда исчезает за грудами бумаги, потом появляется с другой стороны... вроде та же? или нет? …что-то меняется — то перстень другой, то палец отсутствует, то кожа чуть светлее, а иногда это вообще не рука, а лапа, крыло или плавник, или что-то, чему нет названия, но танец тот же и мелодия та же.

Одна рука сменяет другую. Третью. Четвёртую. Незаметно, плавно, как в калейдоскопе. Каждая со своим знаком. Кольцо. Шрам. Отсутствующий ноготь. Татуировка в виде улыбки.

Вокруг мелькают все больше зеркал — крошечные, висящие прямо в воздухе зеркала, огромные, прислонённые к невидимым стенам, и треснутые, и мутные, и искажающие, а в одном зеркале отражается рука, но она отражается как целая, с телом, и эта рука стоит на указательном и среднем пальцем, и она машет телом в ответ, и тело это — его собственное, но с зелёной головой, и оно улыбается, и улыбка говорит: «не бойся, я здесь».

И вот школьный коридор - стоит мальчишка, лет двенадцати, прижимая к груди потрёпанную тетрадь, а напротив него — трое, которые смеются, толкают, но мальчишка не падает, а улыбается, шутит — и вот обидчики уходят, не понимая, почему он не плачет, но за ними, в конце коридора, стоит девочка, она не уходит, она смотрит, она ждёт, и её руках — рисунок с зелёным лицом и огромной улыбкой.

Зеркало рябит, и там тот же мальчишка, но позже в своей комнате, в которой он один, а лицо мокрое от слёз, но он зажимает рот рукой, чтобы никто не услышал, и на стене — плакаты с героями, но в бумажной массе, мелькает что-то знакомое — обрывок газеты с заголовком: «ГЕРОЙ СПАСАЕТ...» с фото — мужчина в форме, улыбается, на котором подпись: «Д.Р.Д. — новый символ Эдж-Сити», и герой в прыжке, но газета мокрая, краски текут, — оказывается, герой плачет чёрными слезами, и слёзы эти падают на пол, и там, где они падают, вырастают цветы, но цветы эти — из бумаги, и они тоже плачут.

— Я стану сильным... — шепчет мальчик. — Я справлюсь...

Дальше.

Ещё зеркало — в нём юноша. Сидит в кафе. Напротив него девушка. Красивая, с длинными волосами, которые слегка парят в воздухе. Она смеётся над его шутками. Берёт его за руку. Смотрит с такой теплотой... Но видно. Что за её спиной стоят люди и шепчутся. Слова написаны сверху на облачках. «Пустышка». «Неудачник». «Зря она с ним». Эти слова текут. Как краска с плаката. И заливают всё вокруг.

Картинка меняется. Та же девушка, но глаза красные, голос дрожит:

— Ты сильнее меня... я не могу... прости...

Она уходит. Юноша остаётся один с остывающей чашкой кофе. На поверхности кофе появляется лицо. Его собственное, но зелёное, ухмыляющееся. Оно говорит.

— Она ушла, потому что слабая — она не такая, как ты.

Рядом — зеркало, где двое мужчин, один из которых — старый, с добрыми глазами, а второй — тот же парень, но уже старше, — они пожимают руки, и старик улыбается, но улыбка приклеена, как на детском рисунке, и под улыбкой — грусть и страх, которую никто не видит.

— ...не лезь на рожон. Ты справишься. Ты сильный. Ты мой лучший. У тебя нет ничего, кроме совести и мозгов.

Старик уходит. Дверь закрывается. Парень смотрит на табличку с именем. Табличку сняли со стола, и заместо той, поставили новую табличку. Надпись «никто». И вдруг её сбрасывают. Из букв на ней остаётся только «..кто». И это «кто?» лежит на полу, как вопрос, на который нужно самому положить ответ.

Ещё зеркало.

Девочка, лет шестнадцати, в школьной форме, но форма рваная, грязная — она сидит на скамейке, смотрит на вход... какой? ...ждёт кого-то ...откуда? ...мимо проходят люди, не замечают её ...почему? ...она становится прозрачнее с каждой секундой ...зачем? ...и на скамейке рядом с ней лежит рисунок — зелёное лицо, огромная улыбка, и рисунок не становится прозрачным, а просто ждёт вместе с ней.

— Ты не придёшь... — шепчет она. — Ты уже никогда не придёшь, потому что я...

Рисунок дождётся его. А она нет.

Исчезает, а рисунок падает на землю, и его снова поднимает кто-то — тот самый, из коридора, только взрослый, — он смотрит, а глаза глухие, но рисунок в его руках становится мокрым, и краски текут, и зелёное лицо плачет зелёными слезами.

В другом зеркале — драка.

Толпа на одного, который стоит спиной к другим таким же, как тот, кто один — тот же, из школьного коридора, и он держится, хотя видно, что силы на исходе, а ближе всех к нему маленькая фигурка — это девочка, которая сжимает холодные кулачки, смотрит с ужасом и надеждой.

— Беги! — кричит он ей между ударами. — Я справлюсь!

И в следующем кадре она уже на крыше, а он всё ещё дерётся, и никогда не узнает, что опоздал.

И в следующем кадре он уже на крыше, а она всё ещё дерётся, и никогда не узнает, что...

Зеркало затягивается рябью.

Новое зеркало.

Церемония. Люди в чёрном. Два гроба. Тишина.

Кто-то неподвижно стоит перед ними. Как статуя, высеченная из камня, у которой не видно лица — оно скрыто маской. Не зелёной, нет. Другой. Той, что не снимается годами. Маской «всё хорошо». Маской «я справлюсь». Маской, которая стала лицом.

Спина прямая, неестественно прямая, она слишком прямая для человека, который только что потерял всё, а руки сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но даже это — не движение, не трещина в маске.

Вокруг — шёпот. Тихий, но отчётливый. Слова переплетаются, накладываются друг на друга, создают жуткий хор:

Как он может стоять... как камень... Ни слезинки... ни одной... Может, ему всё равно? Или просто не понимает ещё... Говорят, у таких нет души... Смотрите, даже не дрогнул... Каменный... холодный... пустой...

Стоящий не двигается, только плечи — чуть заметно, едва уловимо — напряжены так, что кажется, сейчас сломаются, а на ладонях — следы от ногтей, и с них капает на пол — тридцать пять раз, которые он уже отмерил себе в этой маске — тридцать пять раз, которые только начинаются.

Но никто не видит. Все смотрят только на лицо, которого не видно под маской.

Внутри — такой крик, который должен разбить все стёкла, такой, что земля должна была бы разверзнуться, но снаружи — абсолютная и мёртвая тишина.

Зеркало затягивается тьмой, но перед тем, как исчезнуть, в нём мелькает отражение — зелёное лицо, ухмылка, и голос, тот самый, из глубины:

— Всё будет хорошо... правда?..

Новое зеркало.

Бар, неон, танцпол, на котором зелёная фигура в центре, и вокруг него — люди, танцующие, смеющиеся. Целые компании, целые вселенные мелькают в этом бесконечном танце, накладываясь друг на друга, переплетаясь, исчезая и появляясь снова. И из всех можно успеть разглядеть только как:

...кролик с длинными ушами лениво жуёт морковку, отбивая ритм ушами, а рядом с ним черная утка злобно трясёт клювом, пытаясь перетанцевать соперника; маленькая розовая свинка в синем пиджаке заикается, краснеет, её подталкивают вперёд, а крошечная жёлтая канарейка кружится над ними, и чёрно-белый кот крадётся следом, делая вид, что танцует;

...человек в лохматом сюртуке с растрёпанными волосами, подведёнными глазами и шляпой‑треуголкой, которая то появляется на голове, то исчезает, танцует так, будто падает, но никогда не падает;

...парень в зелёном спортивном костюме бьёт чечётку, его густые брови хмурятся от усердия, а рядом с ним танцует взрослый мужчина в таком же костюме, сверкая улыбкой и большим пальцем вверх;

...девушка с оранжевыми волосами и татуировкой на плече кружится с высокой брюнеткой в красном платье, которая смотрит на всех с высоты своего величия;

...полуземлянин в кожаной куртке с плеером в руке неуклюже, но с душой подпевает сам себе, отбивая ритм ногой, а рядом с ним — молодой человек в красном жилете и кедах из будущего, который иногда смотрит на свои ноги, проверяя, не исчезли ли они;

...высокий мужчина с белыми волосами и повязкой на глазах танцует с лёгкой небрежностью, будто победил бы всех своих выступлением, кружась с юнцом со шрамами в красном капюшоне, что подбадривает всех своей натянутой улыбкой;

...один человек с двумя лицами: то он в деловом костюме, зачёсанные волосы, глаза испуганные, рука сжимает галстук; то в расстёгнутой рубашке, с кривой усмешкой и следами от драк на костяшках, — они перетекают друг в друга, спорят, сталкиваются, и его танец — это драка с самим собой, шаг вперёд и назад одновременно;

...ещё один — в чёрном костюме, с длинными чёрными волосами, зачёсанными назад, и серьгой-кольцом в ухе, он танцует твист, будто вокруг него пустой зал; рядом с ним — ещё двое: тёмный мужчина с бритой головой, в чёрном костюме, держит стакан и иногда цитирует что-то, заставляя всё вокруг замирать; и третий — с характерным подбородком, в майке и кедах, он подмечает детали и шепчет что-то в невидимый блокнот, будто снимает этот танец на плёнку;

...в центре этой круговерти застыл мужчина со светлыми волосами и тремя шрамами на лице. Он не двигается. Вообще. Его каменное лицо не выражает ничего. А по бокам от него двое: один с бритой головой, доброй улыбкой, второй в очках, с планшетом в руках — они толкают его, подбадривают, шепчут что-то про «броню» и «пафос», но мужчина только вздыхает и закатывает глаза, оставаясь на месте.

А в углу за столом — трое: один из которых с серовато-голубыми волосами, весь в бинтах, с красными глазами, второй из которых в чёрном, с лицом, скрытым мглой, но внутри видно другое лицо с когда-то искренней улыбкой, третий из которых с сигарой, обмотанный в толстую кишку в фиолетовой пижаме.

Парень в бинтах сидит, положив перед собой на стол отрубленную кисть руки, у которой пальцы шевелятся, как будто пытаются удержать хоть какой-то контроль над ним, и парень смотрит на неё с раздражением, но потом вдруг берёт её за запястье и начинает водить по столу, заставляя пальцы стучать в такт музыке, которую никто не слышит.

Танец. Кривой. Неестественный. Кукольный.

Пальцы стучат. Раз. Два. Три.

И вдруг рука дёргается. Выскальзывает из его хватки. Падает на стол. Подпрыгивает. Бежит.

Прямо к зеркалу.

Она врезается в стекло — и проскальзывает сквозь него, как сквозь воду, на эту строну, оставляя за собой рябь в зеркале.

Парень в бинтах смотрит на свои пустые пальцы, и в глазах сначала недоумение, или гнев, или что-то ещё, и вдруг, когда он подносит свою руку к лицу, начинает смеяться — тихо, каркающе, и смех этот звучит как плач, и плач этот звучит как смех, и уже не разобрать, что было на самом деле.

А рука уже скачет дальше. Впереди. Та самая. С платиновым кольцом.

Или уже другая?

Не разобрать.

Картинка смазывается, и зелёная фигура теперь не танцует — она замерла, потому что в её руке — стопка манги, а лицо резко искажается ужасом, и вдруг крик, которого нет, разрывает тишину, и стопка падает, а страницы разлетаются, и на каждой — школьница в очках, падающая в бесконечность, и на каждой — вопрос: «почему ты не помог?», и на каждой — ответ: «я не мог», и эти вопросы и ответы множатся, заполняют всё пространство, и уже не понять, где вопрос, где ответ, где правдивая ложь, где лживая правда.

А потом — всё приходит в движение.

Бумага под ногами летит назад, как взлётная полоса, с которой вот-вот сорвёшься. Образы проносятся мимо, не успеваешь повернуть голову. Те, кого он знал. Те, кого никогда не встретит. Те, кто мог бы стать им.

...с-ста-ры-е за-писи по вечерам — герои без масок, спасатели без причуд, те, кто бежал в огонь, когда не было никаких сил и надежды-ы-ы...

...а-к-тё-ры в чужих ролях, которые на минуту стали свои-м-и-и...

...м-м-у-у-льтфильмы, где кот вечно гоняется за мышью, а мышь всегда побеждает — и всё равно они бегут снова, потому что им приходится носить маски врагов, чтобы оставаться друзьями. Как он — всегда-а-а-а...

...и т-е-е, где компания в фургоне разоблачает монстров, которые оказываются просто людьми в маска-а-а-х-х...

...и т-е-е, где четыре зелёных брата учатся у крысы и никогда не сдаются, даже когда весь мир проти-и-ив...

...и т-е-е, где губка в квадратных штанах улыбается, даже когда всё вокруг рушится-я-а-а...

...с-с-е-ериалы, что шли фоном, но въелись в память голосами и лицами-и-и...

...к-н-и-иги, в которых не было картинок, но истории остали-и-сь...

...и т-е-е, другие — из манги, что влетали в рот страница за странице-е-э-эй...

Все они здесь. Все они проносятся мимо, оставляя за собой шлейф из стёртых лиц, забытых имён, чужих жизней, которые на секунду стали его.

Сколько их было? Десятки? Сотни? Тысячи? Не сосчитать. Они сливаются в одно пятно, в одну пульсирующую массу, в ту самую бумагу, из которой он не может выбраться. И в этом хаосе уже не разобрать, где чьё лицо, где чья боль, где его собственная, где та девочка в очках, которая продолжает падать, и где тот мальчик, который обещал, что всё будет хорошо.

Но руки — их он видит.

Одна рука танцует где-то впереди. Уже не разобрать — та же или новая.

Она исчезает за грудой бумаги, появляется снова, и что-то блестит на пальце ...кольцо? ...то же? ...другое? ...не понять, а на кольце — гравировка: «всё будет хорошо», но буквы стёрты, и осталось только «...будет...», и это «будет» висит в воздухе, как обещание, которое никто не давал.

— Hello my baby, hello my honey...

Танец продолжается.

И вдруг становится ясно.

Рука — не одна.

Их много.

Они выпрыгивают из бумаги. Из-за зеркал. Из темноты. Много. Четырнадцать. Или больше. Или меньше. Невозможно сосчитать, потому что они движутся. Переплетаются, исчезают и появляются снова. Четырнадцать рук. Каждая со своим знаком. Кольцо. Шрам. Отсутствующий ноготь. Татуировка в виде улыбки или уроборосом в виде восьмерки, которая пожирает саму себя. Старый пластырь. Два с обручальными кольцами. Царапина на запястье. Родинка. Ожог. И на каждой — следы. Чьи-то. Его. И не его. Чьё?

Они скачут впереди, перебирая пальцами, создавая жуткий, синхронный танец — как четырнадцать поводырей ведут его куда-то или не ведут, или просто танцуют, а он идёт за ними, потому что идти больше некуда.

Вперёд. Только вперёд. Или назад. Или вбок. Направления потеряны. Стёрты. Перепутаны. Вперёд — это туда, где свет. Или тьма. Или ничего. Или никто.

Они танцуют и танцуют, и в этом танце — всё. Сила, что стала клеткой. Желание чужого света. Ярость, что не смела выйти. Отчаяние, что стало домом. Жажда быть замеченным. Голод по чужим историям. И тоска по жизни — той, что всегда была рядом, но которую он так и не выбрал.

Они танцуют, и их танец говорит: «мы здесь, мы всегда были здесь, ты просто не хотел нас видеть». И этот танец — вопрос, и этот танец — ответ, и этот танец — молчание, и этот танец — крик.

Они танцуют, и в их танце — лица. Лица тех, кого он любил. Лица тех, кого потерял. Лица тех, кого никогда не знал. И все они смотрят на него, и каждый спрашивает о своём: те, кто ждал — «почему ты не пришёл?», те, кто верил — «почему ты не плакал?», те, кто ушёл — «почему ты не остановил?», те, кто остался — «почему ты не ушёл?». И на каждый вопрос — один ответ, который он не может произнести: «потому что я боялся».

Они танцуют, и в их танце — слова. Слова, которые он говорил. Слова, которые ему говорили. Слова, которые он никогда никому не скажет, и которые ему никто никогда не скажет. И все они звучат одновременно, создавая какофонию, в которой нет смысла, но есть ритм. Ритм его сердца. Ритм его жизни. И даже резкий удар его падения об дно, что восстанавливает все эти ритмы.

Они танцуют, и в их танце — время. Время, которое ушло. Время, которое осталось. Время, которое не изменить..? Время, которого никогда не будет. И всё это время — здесь, сейчас, в этом танце, в этом моменте, который длится вечность.

Они танцуют, и в их танце — он сам. Весь он. Целиком. Без масок. Без брони. Без лжи. И это так страшно, что хочется закрыть глаза. Но глаза уже открыты. Или открыты? Открыть? Не открыть.

Они танцуют, и в их танце — свет. Не жёлтый, не больной. Просто свет. Белый, слепящий, безжалостный.

А этот свет обрывает тьма, а на этой тьме, как на стене, последнее зеркало.

Обычное, прямоугольное. Оно стоит на возвышении, как на сцене. Рама потемневшая, кое-где облупившаяся. По ту сторону зеркала — тоже тьма. Кромешная, бесконечная, густая. Но внизу, у самого края, виден край раковины. Обычной белой раковины. Как в ванной. А на краю этой раковины, виден край галстука. Необычного жёлто-зелёного клетчатого галстука. Как дома. Как в той квартире, где...

Они танцуют, и в их танце —

БУМ.

Далеко. Глухо.

Они танцуют, и...

БУМ.

Ближе. Громче.

Они...

БУМ.

Ещё ближе. Ещё громче.

...

БУМ.

Ритм, который не совпадает с танцем. Ритм, который ломает танец.

БУМ.

Четырнадцать рук замирают у зеркала. Поворачиваются к нему. Все сразу. Четырнадцать ладоней, обращённых к нему. Четырнадцать указательных пальцев оборачиваются и манят.

Потом — первая бежит по стене вверх и касается стекла. Исчезает. Вторая. Третья. Четвёртая.

Они прыгают в зеркало одна за другой, как в воду, оставляя лёгкую рябь на поверхности.

Последняя — та, самая первая, с платиновым кольцом — замирает на миг. Поворачивается. Смотрит прямо на него. Кивает — как будто прощается со старым другом или врагом?

И исчезает.

Тишина.

БУМ.

Что-то летит по ту сторону зеркала. Из темноты. Огромное. Тяжёлое.

ГРОХОТ.

На пол перед раковиной вылетает ДВЕРЬ. Целая дверь, с ручкой, с петлями, с куском косяка. Она падает, скользит по бумаге, врезается в раковину и замирает. От удара галстук сползает с края раковины и пропадает из виду.

На двери — царапины. Глубокие, как от когтей. Или от ногтей. Или от чего-то, что хотело вырваться.

И вдруг шаги. Один. Второй. Третий.

Кто-то идёт. Из темноты, откуда прилетела дверь. Шаги тяжёлые, но медленные. Уверенные. Неумолимые.

Шаги приближаются.

Шаги всё ближе.

И вот — тишина. Последняя. Самая страшная.

Он подходит ближе. Останавливается в шаге от стекла.

В зеркале — отражение. Нечёткое. Размытое. Будто смотрит сквозь матовое стекло, сквозь толщу воды, сквозь годы, сквозь всю ту боль, которую он прятал.

Силуэт. Человеческий. Знакомый.

Наклон плеч. Форма головы. То, как он стоит — чуть ссутулившись, будто готовый к удару. Или к объятию. Или к тому, чтобы упасть.

Силуэт приближается к стеклу и наклоняется над раковиной. Медленно. Плавно. Вплотную.

Из зеркала доносится звук. Тихий, тягучий, как смола, сочащаяся из трещины в реальности. Как голос, который звучал в тот момент, когда всё рухнуло. Когда остался один. Когда понял, что...

Стэ-э-энли-и-и...

Голос. Чужой и свой одновременно. Страшный и родной. Тот, который слышал всю жизнь, но никогда не слушал. Тот, который всегда был рядом, за дверью, в которую боялся заглянуть. Тот, который смеялся на похоронах, пока все молчали.

Силуэт поднимает ту самую бледную руку с платиновым обручем. Касается ею стекла с той стороны.

Стекло идёт трещинами. Медленно сначала, потом быстрее. Они ветвятся, расходятся паутиной, покрывают всё зеркало. Из трещин сочится тот самый жёлтый свет, и в этом свете — лица, голоса, руки, танцы, всё сразу.

Стэ-э-энли...

Трещины ползут. Силуэт улыбается. Улыбка растягивается — не до ушей, нет. Дальше. За пределы лица, за пределы зеркала, за пределы этого сна. В ней — всё. Вся боль, которую прятал. Вся ярость, которую душил. Вся тьма, которую закапывал так глубоко, что думал — навсегда.

...открой...

Трещины расползлись по всей площади и даже за край зеркала. В каждом — его отражение. Сотни лиц, искажённых ужасом. Сотни глаз, смотрящих прямо в душу. Сотни улыбок, растянутых до бесконечности. В каждом осколке — кусочек жизни. Каждой жизни, что довелось видеть. И лицо — зелёное, ухмыляющееся, с глазами-бусинами, смотрит из каждого осколка.

И голос. Уже не из зеркала. Изнутри. Оттуда, где живёт самое страшное. Оттуда, где оставшиеся тринадцать рук уже танцуют новый танец, а первая рука в центре этого круга.

ОТКРОЙ!

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Глава 3: Snap Back to Reality!

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Крик застрял в горле. Не вырвался. Завяз где-то между рёбрами, превратился в хрип, в кашель, в ничего.

Голова. Голова раскалывается — нет, не раскалывается, её раскалывают. Кто-то бьёт изнутри. Кулаками. Ломом. Словами, которые он не хотел слышать.

Рот открыт. Язык прилип к нёбу. Во рту — вкус. Не тот, что бывает после сна. Типографская краска. Бумага. Чужие слёзы. Кто-то плакал? Он? Не он? Он не помнит.

Где он?

Кровать. Жёсткая. Простыня сбилась, намоталась на ногу. Футболка прилипла к спине — мокрая, холодная. Носки съехали, один болтается на пальцах. Трусы сбились. На шее — тяжесть. Мягкая. Тканевая.

Он не хочет знать что.

В комнате светло. Слишком светло. Режет глаза. Он щурится, поворачивает голову — и видит.

Окно. Распахнуто настежь. Занавески колышутся, как призраки. Впускают воздух. Впускают звуки. Впускают утро, которое не должно было наступить.

Окно было закрыто. Он помнит. Он закрывал его перед...

Перед тем, как.

Мысль обрывается. Проваливается в пустоту. Он не хочет знать, что было «перед тем, как». Не сейчас. Не утром. Не с этой головой, не с этим ртом, не с этим вкусом.

Мотель. [ОШИБ...] Бр-р-р... Комната 404. Япония.

Где-то в голове — обрывки команд. Слова, которые он не произносил, но которые въелись в память, как пароль, введённый слишком много раз.

«Стэнли Ипкисс, я приказываю тебе... Живи!»

Голос. Не его. Чужой. Ледяной. И в этом голосе — приказ, который не хочется, но хочется выполнить.

Он мотает головой, прогоняя наваждение. В ушах — звон. Или это [ЭХО]? [ЭХо]? [Эхо]? [эхо]? Или просто тишина, которая никогда не была тихой?

— Яре-яре дазе... — выдыхает он, и следом, как эхо, вырывается судорожный вдох — Х-ХЭ-Э-Э-э-ы...

Он пугается собственного голоса. Вдохнул так, что грудная клетка вздымается, как у утопающего, который не ждал, что вынырнет.

И с звуком «-ЫП» смыкает губы, закрывая их ладонью. Сам не зная зачем. Просто чтобы ничего больше не вылетело.

Голос прозвучал низко, устало, с лёгкой хрипотцой — так, как в старых пиратских дисках, которые он смотрел с отцом. На японском. С идеальной интонацией. Он не учил этот язык. Он не мог его знать. Но слова вылетели сами — так же, как всю жизнь вылетали цитаты из фильмов и мультфильмов, которые он вживался в роли, разыгрывая сценки для друзей. Только теперь — на чужом языке. И без роли. Просто — другим голосом.

Он хлопает глазами, пытаясь осознать, что только что произошло. Но времени на это нет.

Потому что с улицы слышно — живые голоса. Соседи с нижнего этажа о чём-то спорят, женщина зовёт кота, где-то хлопает дверь машины.

Он слушает. И понимает.

— …я же говорю, это было землетрясение. Вон, у сакэ-варни все бутылки попадали…

— Да какое землетрясение? Я слышал, какой-то псих орал. Говорят, стёкла вылетели вдоль всей улицы…

Каждое слово. Каждую интонацию. Без усилий. Без перевода в голове.

— ...небось Сущий Мик буянил ночью — слишком расслабились эти герои из «UA», будто ничего не случилось в...

Слова приходят уже с готовым смыслом, как будто он знал их всегда.

— Э-э-э... че за чёрт..? — промямлил Стэнли уже на английском, и собственный голос показался чужим после того, низкого, японского.

Тело было чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом.

Голова раскалывалась. Не привычной тупой болью после бессонницы — острой, режущей, будто кто-то пытался открыть черепную коробку изнутри. Чтобы вынуть что-то. Или, наоборот, засунуть.

— ...куда он вчера дел ключи...

«...говна поешь, мудила!..»

— ...в кармане посмотри, вечно...

Три фразы. Две — с улицы. Одна — изнутри. Из того места, где сон ещё не отпустил.

Он не успевает это полностью осознать. Важные мысли часто преследовали его, но сегодня желудок оказался быстрее.

Из горла поднялась волна...

Жёлчь обожгла пищевод. Стэнли сглотнул, подавляя позыв, но горечь осталась в горле — горькая, химическая, с привкусом неона. Въелась в язык, в нёбо, в самые корни зубов.

Нужно найти воду.

Он попытался встать — и комната качнулась. Стены поплыли, потолок накренился, а перед глазами, на секунду, мелькнуло что-то бледное. То ли лицо с убийственным взглядом или довольной гримасой от шутки. То ли рука. Отдельная. Она танцевала — пальцы-ноги отбивали чечётку по дереву, пальцы-руки крутили пластиковую трубочку.

«Hello my baby, hello my honey...»

Вспышка погасла так же быстро, как появилась. Осталась только боль в висках и горечь во рту.

Пол под ногами — не твёрдый. Он плывёт, как бумага, как те тысячи листов, которые он...

«Всем доброе утро! — мысленно произносит он с наигранной бодростью, которая сама собой сложилась из обрывков чужих фраз. — Сегодня я что-то заблудился на жизненном пути...»

Шутка выходит сама. Плоская, нелепая, совершенно не ко времени. Он не хотел её говорить — она просто вылезла, как кашель, как тот позыв к рвоте, который он только что проглотил.

Но времени удивляться нет. Горечь снова поднимается к горлу.

На тумбочке стоял чайник. Он схватил его, трясущимися руками поднёс к губам — пусто. В стакане рядом — тоже пусто.

Горечь в горле стала невыносимой — аж дышать [НЕВОЗМОЖНО...]. Он рванул в ванную, споткнулся о собственные ноги, влетел плечом в косяк, но не почувствовал боли.

Ноги не слушаются. Одна запуталась в простыне, вторая — в носке, который съехал на пальцы. Он пытается ухватиться за стену, но пальцы проходят сквозь штукатурку — [НЕВОЗМОЖНО ВЗАИМОДЕЙСТВОВАТЬ].

Он моргает. Штукатурка твёрдая. Просто показалось.

Эти пять шагов до ванны становятся коридором, который кажется бесконечным. Стены — серые, как та бумага. И на одной из них, на секунду, он видит тень. Чью-то тень. Слишком высокую. Слишком тонкую. С руками, которые тянутся к нему, но пока не могут дотянуться.

Тень исчезает. Он знает, что это была не стена. Это была дверь. В которую он не хочет заходить.

И когда реальность вернулась, он смог сделать эти пять шагов — оказавшись у закрытой двери ванны.

Рука застывает на ручке. Из-за двери — шум. Вода? Голоса? Или просто ветер в трубах? Он прислушивается. Ничего. Только его собственное дыхание — хриплое, рваное. И...

«...открой...»

Он вздрагивает. Это было не снаружи. Это было внутри.

Становится невозможно терпеть эту желчь в горле, поэтому плевать, что его ждёт за деревянным прямоугольником.

Дверь, ручка, свет — слишком яркий, режущий.

Рванул кран, сунул голову под ледяную воду, глотал, давился, пил снова и снова, разбрызгивая по раковине, по зеркалу, по себе, пока холод не обжёг горло, пока горечь не отступила.

В перерывах между глотками приходили образы. Пятеро. Две девушки у стены. Вспышка. Девочка в очках. Тот ужас. Здесь и сейчас — то же самое. И крик.

«НЕ НАДО, ДЯДЯ!»

Он стоял, согнувшись над раковиной, тяжело дыша, и смотрел на свои пальцы, вцепившиеся в белую керамику.

В зеркале — лицо. Размытое. Чужое. Знакомое. Своё?

Он умылся и начал вглядываться в отражение, пытаясь найти в нём того, кто это сделал. Того, кто смеялся. Того, кто танцевал. Того, кто…

Но там не он, там она.

Та девочка в очках и черными длинными косами. Она улыбается. Сначала робко, потом шире, потом — слишком широко. В руках — рисунок. Зелёное лицо, огромная улыбка.

«Когда-нибудь мы тоже будем героями.»

ТРЕСК.

В центре зеркала появляются маленькие трещины. Сначала тонкие, едва заметные. Но они растут. Ветвятся. Ползут к краям.

Он не может оторвать взгляд.

Перед глазами — чужая... нет... жизни?

Школьный коридор. Она идёт, сжимая в руке тетрадь. Кто-то толкает её в спину. Она падает. Смех. Кто-то поднимает. Улыбка. Она улыбается. Она всегда улыбается.

Потому что кто-то сказал:

«Не показывай, что тебе больно. Улыбайся».

— Н-не надо... Пожалуйста...— шепчет он дрожащими губами, ПОТОМУ ЧТО ЗНАЕТ ЧЬИ ЭТО СЛОВА.

ТРЕСК.

Трещины расходятся дальше.

Друзья, которые не друзья. Смех, который не смех. Руки, которые тянутся, но не для того, чтобы помочь. Она всё ещё улыбается.

Потому что кто-то сказал:

«Ты сильная. Ты справишься. Я всегда буду рядом».

— ХВАТИТ! НЕ СЛУШАЙ ЕГО! — кричит он, ударяя ладонью по стеклу. — ПРОСТО СКАЖИ КОМУ-НИБУДЬ! ПРОШУ! СЛЫШИШЬ?!

Стекло не бьётся.

ТРЕСК.

Трещины сами медленно и неотвратимо идут, покрыв уже пол-лица.

Первая любовь, которая не любовь. Первый раз, который не первый. Просто — «так надо», «ты же хочешь быть счастливой?», «ничего страшного, просто...»

Она что-то шепчет. Что-то, что он слышит сквозь треск стекла, сквозь время, сквозь реальность.

«Всё будет хорошо, правда?»

— НЕТ! Я НЕ МОГУ... — голос срывается. — Я НЕ МОГУ ЭТО ОСТАНОВИТЬ... Я НЕ...

ТРЕСК.

Она больше не улыбается. Она просто смотрит в одну точку. А трещины ползут дальше. По лбу, по щекам, по губам.

Падение. Снова. Глубже. Руки. Чужие. Всегда чужие. Теперь они платят. За то, чтобы быть рядом. За то, чтобы быть нужной. За то, чтобы быть — хоть кем-то.

И вот девочка стоит в туалете прямо перед ним. Смотрит в зеркало с той стороны. Или в никуда. Или в себя. Или на него. Белые волосы растрёпаны. Грязное, безобразное лицо. Глаза пусты. Губы шевелятся.

Она замахивается руками и —

УДАР.

ТР-Р-Р-Р-Р-Р-СС-С-К-К-К!

Трещины разошлись до самого края зеркала.

Он уже не знает, что делает. Кулаки сами врезаются в зеркало с его стороны. Раз. Другой. Третий. Стекло не бьётся — только трещины становятся глубже, шире, страшнее.

ОН НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ СДЕЛАТЬ.

Дыхание полностью сбилось. Пытаясь ухватить ртом воздух, он отступает на шаг. Потом на два. И отворачивается.

Закрывает глаза. Зажимает уши. Задыхаясь, пытается заткнуть голову. Забыть. Стереть. Сделать вид, что этого не было. Что он не видел. Не знал. Не мог помочь.

Тишина.

Треск прекратился.

Только вода капает из крана.

Кап-Кап. Кап. Кап...

И — голос. Тонкий, как струна, которая вот-вот лопнет. Шёпот, который звучит громче любого крика.

«...я просто хотела быть счастливой...»

Он медленно поворачивается.

Девочка не исчезла. Она всё там. Смотрит на него сквозь разбитое стекло, сквозь собственную разбитую жизнь. И улыбается через все эти трещины. Той самой улыбкой — приклеенной, ненастоящей, той, которой её научили. Той, которой он сам улыбался всю жизнь.

И он понимает. Всегда понимал, но никогда не хотел признавать.

Это она. Это он. Это они оба. Те, кто улыбался, когда хотелось плакать. Те, кто говорил «всё хорошо», когда внутри всё горело. Те, кто верил, что если быть сильным — всё пройдёт.

Не прошло.

Его отражение в разбитом зеркале — оно. Её лицо — в его. Там, в трещинах, где стекло расходится на части, он видит не её. Он видит себя. Видит Кейтлин на крыше, с рисунком в руках. Видит родителей в новой машине, машущих на прощание. Видит Сару, убегающую по улице, не оборачиваясь. Видит всех, кто смотрел и не видел. Видит того, кто мог бы, но не успел.

... ... ...

«А что, если бы это была ты?»

Мысль приходит сама. Непрошеная. Страшная. Он не может её остановить. Она растёт, заполняет всё, перекрывает кислород.

Что, если бы это была Кейтлин?

Что, если бы её судьба была такой же? Если бы её тоже... если бы её... как ту девочку... Что, если бы она тоже... улыбалась до самого конца? А он бы узнал об этом из новостей? Из манги, которую проглотил, даже не заметив?

Но он знал. Знал тогда. Знал после. Знал все двадцать лет.

Просто не хотел смотреть правде в глаза. Потому что если признать — значит признать, что он...

Он не договаривает. Не может. Не сейчас.

Он не видел. Не мог. Он был молод. Он был слеп. И...

...или никогда не хотел видеть?

Вот и она просто... исчезла. Как та девочка. Как все, кто падает, пока другие смотрят.

Он тогда не замечал.[ Мг-мг-мг!!! Умеми иму гмынгу! Тс-с-с... ] Правда не замечал. А сейчас — сидит, накручивает себя, ищет вину там, где её не было. Или была? Он уже не разберёт.

Потому что его...

...выворачивает.

Даже крик не успел прорезаться, потому что вместо неё вышла рвота. Жёлчь, вода, горечь, всё, что было внутри, вырывается наружу. Он падает на колени перед унитазом, его трясёт, давит, захлёбывается собственной силой.

В мире столько боли. Тысячи, миллионы историй — настоящие или выдуманные, — которые проглатываешь, листаешь дальше, забываешь. Чужие слёзы, чужие падения, чужие судьбы. Они проходят сквозь тебя, не задевая. Потому что это не с тобой. Потому что это — просто новости, просто строчки, просто картинки. Потому что если будешь чувствовать всё —

не выживешь.

И когда это коснётся тебя. Когда в трещинах разбитого зеркала ты увидишь не чужое лицо — своё. Когда поймёшь, что та девочка, которая падала, пока другие смотрели — могла быть твоей Кейтлин. Когда осознаешь, что ты сам — один из тех, кто смотрел. Кто листал дальше. Кто не видел. Не знал. Не помог.

Тогда — не покажется, что это очередная трагедия в мире.

Тогда — покажется, что ты только что умер.

И перед глазами — только разбитое зеркало, в котором — её лицо. Расколотое трещинами. И его. И Кейтлин. И всех, кого он не спас. И тех, кого даже не знал.

Желудок сжимался снова и снова. Пока в унитазе не осталась только вода, а в лёгких — огонь.

Он сидел на холодном кафеле, прислонившись спиной к стене. Пот тек по лицу, смешиваясь с водой из-под крана, которую он не успел вытереть. В голове было пусто. И в этой пустоте, как на экране, проносились чужие кадры.

Девочка. Школьница. Мечты. Предательство. Чужие руки. Пустота. Растоптанное достоинство. Сломанная душа.

Рядом с ней — его жизнь. Кейтлин, протягивающая рисунок. Родители, машущие из окна квартиры. Сара, держащая за руку. Кроу, хлопающий по плечу. Все, кого он любил. Все, кого потерял.

У него были люди. У неё — никого.

Мысль снова приносит ему боль — как иголка, поворачивающаяся в груди.

У него была мама. У неё — тоже, но нет. У него был отец. У неё — тоже, но нет. У него был Кроу. Мисс Роуз. Майло. Даже те, с кем когда-то он был, но их пути разошлись. У неё — никто. Только те, кто брал. Только те, кто ломал. Только те, кто смотрел и проходил мимо.

Наконец он поднял руку. Пальцы коснулись шеи. Нащупали ткань. Вытянули галстук из-под ворота футболки. Жёлто-зелёный. Клетчатый. Тот самый.

Галстук смотрел на него с ладони, и в голове вспыхивали лица. Мама, поправляющая узел перед первым собеседованием. Отец, смеющийся и говорящий: «Цвет надежды, Стэн. Цвет травы, что пробивается сквозь асфальт». Кроу, кивающий: «Носи его. Пусть все видят, что у тебя есть характер».

Их лица. Их голоса. Их вера.

Но какая-то сила охватило его. Его собственный голос стал хриплым, срывающимся, полным яда.

Он сжимает галстук. Пальцы дрожат.

— Это вы... — шепчет он. — Вы все...

И вдруг — голоса. Не в голове. В самой глубине, оттуда, где двадцать три года назад застыл мальчик с кулаками, сжатыми так, что ногти впиваются в ладони.

«Мир не прощает таких...» — мамин голос, тихий, испуганный.

— Я не... — выдыхает он.

«Как научить его жить, когда нас не будет рядом?»

— Я научился. Один. Как вы и хотели.

«А тебя кто-то просил?»

Вопрос приходит откуда-то изнутри, и Стэнли вздрагивает, потому что голос этот звучит не в ушах — он исходит из галстука. Из ткани, которую он сжимает в руке.

— Что? — шепчет он, глядя на жёлто-зелёные клетки.

«Что, если мир сломает его?»

«Он сильный. Он справится. Мы сделаем всё, чтобы он...»

— Не сломал. Я сильный. Вы так говорили.

Галстук в его руке теплеет. Или ему кажется?

«А ты не думал, что они просто боялись? Что они не требовали — а просто переживали за тебя?»

— Нет... я... они...

«Я не хочу, чтобы он плакал... думая, что он... бракованный. Что, если он решит, что мы...»

— Я не плакал. Никогда. Вы даже не знаете. И никогда уже не...

Галстук будто пульсирует. Каждое слово — удар.

«А ты хоть пробовал? Может, они бы и не против были. Может, они бы обняли. Сказали, что всё хорошо».

— НЕТ! — крик вырывается сам, хриплый, рваный. — Они бы... они бы расстроились... они бы подумали, что я слабый... что я не справлюсь...

«Они бы подумали, что ты человек без маски — что ты их сын».

— ЗАТКНИСЬ!

Голоса родителей стихают. Но галстук — нет. Он ждёт своей очереди.

— А другие? — выплёвывает Стэнли, и слова летят, как камни. — ВСЕ ОНИ!

— КОЛЛЕГИ, КОТОРЫЕ СМОТРЕЛИ СКВОЗЬ МЕНЯ. ЧАРЛИ, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО И ЖДАЛ, ЧТОБЫ ПНУТЬ. ДОРСЕТ, КОТОРЫЙ ВЫЖИМАЛ ИЗ МЕНЯ ВСЁ, ЧТО МОГ.

— ОБЩЕСТВО, КОТОРОЕ РЕШИЛО, ЧТО Я — МУСОР.

— СИСТЕМА, КОТОРАЯ СКАЗАЛА: «Ты-ы ни-и-кто-о».

Выговаривает он по слогам, передразнивая тот плоский, безжалостный голос из кабинета врача.

— МИР, КОТОРЫЙ...

Голос срывается. Он задыхается, но продолжает.

— ВЫ ВСЕ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ Я БЫЛ УДОБНЫМ. ТИХИМ. НЕЗАМЕТНЫМ.

— А КОГДА Я ЗАКРИЧАЛ — ВЫ СКАЗАЛИ: «С-с-слиш-КОМ гр-р-ром-КО».

Выплёвывает он, и буквы спотыкаются, как он сам.

— КОГДА Я ПОКАЗАЛ, ЧТО Я ЕСТЬ — ВЫ СКАЗАЛИ: «У-убе-ери-ите-е э-э-т-оо».

Уже с отвращением, передразнивая чей-то сытый, надменный голос.

В голове тихо и быстро пролетел образ, но он успел его ухватить.

— Ах... Точно. М-м-мис-стЕр ВЕЙН! ТЫ, С-с-сУКИН СЫН, КОТОРЫЙ ДУМАЕТ, ЧТО ОН — БОГ!

Голос его срывается на новый лад.

— «Вы — крик. А крик — всего лишь шум». — цедит он, пытаясь изобразить тот ледяной, спокойный голос. Старается говорить медленно, с расстановкой, как тот. Получается жалко. Потому что внутри он знает: Вэйн прав.

— КАКОЙ ЖЕ Я ШУМ? РАЗ УЖ ТЫ МЕНЯ УСЛЫШАЛ! А?! — голос срывается на хрип. — Я — ЭТО Я! Я СУЩЕСТВУЮ! Я...

Стэнли замолкает. Потому что не знает — что дальше. Потому что если он — шум, то всё, что он делал, — бессмысленно. Все его крики, вся его Маска, все его попытки быть замеченным — просто шум в пустоте.

— А знаешь, что? — вдруг усмехается он, и в усмешке — горечь, отчаяние, что-то ещё, чему он не хочет давать имя. — Если бы в том пистолете было всего лишь три патрона, и мы были в одной комнате с Ненавистником, Джокером, твоей очкастой шестёркой, и тобой...

Он сжимает галстук так, что костяшки белеют.

— Я бы выстрелил в тебя ТРИЖДЫ!

Слова повисают в воздухе. Пустые. Злые. Беспомощные. Потому что пистолета уже нет. Потому что он не убийца. Потому что даже сейчас, в этом грязном мотеле, с галстуком в руке, он не может причинить боль тому, кто разрушил его жизнь. Может только кричать. В пустоту.

— И. И-и... ЗНАЕТЕ ЧТО ЕЩЁ? ВЫ ВСЕ! — кричит он в пустоту, и слова летят, как камни.

— ВЫ, КТО СМОТРЕЛИ И МОЛЧАЛИ!

— ВЫ, КТО НАЗВАЛИ МЕНЯ «БЕСПОЛЕЗНЫМ»! АЛДЕР, КОТОРЫЙ ДАЖЕ НЕ ПОПЫТАЛСЯ... А... ээ...

Он знает, что это неправда. Потому что Алдер... Алдер потом пришёл. В аэропорт. Сказал: «Не сдавайся».

Цык. Чёрт.

— э... в-ВЫ, ГЕРОИ! — переключается он. — «ЭТО ГЛУПОСТЬ. ОПАСНАЯ, ДЕСТРУКТИВНАЯ ГЛУПОСТЬ». — передразнивает он тот картавый, самодовольный голос Паровика. — «ЗЭТО ВАНДАЛИЗМ, ПРИПРАВЛЕННЫЙ ДЕШЁВЫМ ПСИ-ХОЗОМ»! А САМ... САМ ТАНЦЕВАЛ ГДЕ-ТО В УГОЛКЕ ТОГДА!

— И ТЫ, ПИ... ЗВЕЗДА И ПОЛОСА! — голос становится ещё злее. — «ЭТО СИЛА АНАРХИИ! ЭТО ЭГОЦЕНТРИЧНЫЙ БУНТ!» КАКАЯ ЖЕ ТЫ... КАКАЯ...

Он сжимает галстук так, что костяшки белеют.

— И КАК ПОПУГАИ ПОВТОРЯЕТЕ: «ОН ПРОСТО ШУМ». «НИКТО». «БЕСПОЛЕЗНЫЙ». «ПОПКА ДУРАК!».

Что-то снова пыталось улететь или убежать от него, и он вцепился в...

— САРА! — выкрикивает он, и в голосе — не только злоба, но и что-то ещё. Обида. Боль, которую он прятал годами. — ТЫ ПРОСТО ВЗЯЛА И УШЛА! «Ты сильнее меня»! КАКОЕ ЖЕ ЭТО ОПРАВДАНИЕ?

— Я ДЕЛАЛ ВСЁ! ДЛЯ ТЕБЯ! ДЛЯ НАС! А ТЫ... ТЫ ИСПУГАЛАСЬ! ИСПУГАЛАСЬ ТОГО, ЧТО ЛЮДИ СКАЖУТ!

Вдох получился с хрипом.

— «ТЫ СИЛЬНЕЕ МЕНЯ». ЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО Я СЛЫШАЛ ЭТУ ФРАЗУ? ОТ ТЕБЯ. ОТ НЕЁ. ОТ ВСЕХ, КТО УХОДИЛ.

Он замолкает на секунду. Дышит тяжело, рвано.

— И ВЫ ВСЕ ПРАВЫ. Я СИЛЬНЫЙ. Я СПРАВЛЮСЬ. ОДИН. КАК ВСЕГДА.

Голос становится тише, потому что дальше — те, на кого он не может кричать.

— Скайуокер? — выдыхает он. — ПАРЕНЬ, КОТОРЫЙ ТРЁТСЯ У НЕДО-КАПИТАНА АМЕРИКИ? КОТОРЫЙ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕТ, КТО Я?

Голос гаснет. Не получается.

— Кадзуха? — пробует он снова. — ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ПРОСТО... подала воду..?

Ничего. Пусто. Он не может злиться на неё. Она была... она была добра. Просто добра к нему.

— Тобита... Айба... — выдыхает он. И тут язык не поворачивается. Не может. Не хочет. Потому что они... они не смотрели сквозь него. Они видели. Протянули руку. Предложили чай. Поверили.

...

Стэнли снова цокает языком. Раздражённо. Бессильно. Ему нужно на кого-то крикнуть. Нужно. Иначе...

— Чё-ёё-ёрт.

Пальцы, сжимающие галстук, хватаются за волосы и тянут. Глаза бегают по стене, по потолку, по полу — ищут, на ком сорваться. На ком выместить эту чёрную, липкую, невыносимую тяжесть.

Кто? КТО ЕЩЁ?

И вдруг — мысль. Страшная, неправильная, чудовищная. Она приходит не из головы — из самого нутра, из того места, где живёт та тьма, которую он так долго закапывал.

Последняя, самая больная цель. Та, кто не ответит. Та, кто стала символом всего, что пошло не так.

Он сам не верит в это. Но цепляется, как за последнюю соломинку.

— КЕЙТ!

Это не вопрос. Не мольба. Это — обвинение. Победный крик охотника, который наконец-то загнал добычу.

— Я НАШЁЛ! — орёт он, и голос его — смесь торжества и отчаяния, безумия и боли. — ЭТО ТЫ! ТЫ ВИНОВАТА!

И следом — поток, который уже не остановить.

— Я ВСЕГДА БЫЛ РЯДОМ! Всегда! Защищал. Спасал. Закрывал собой.

— Помнишь, как в пятом классе? Те трое из про-класса. Я тогда неделю с фингалом и синяками ходил. Матери сказал — упал. А ты... ты просто смотрела на меня и плакала. А я улыбался. Говорил: «Всё будет хорошо».

Он говорит спокойнее, но от этого не легче.

— А в восьмом? Когда Мэд из старших классов к тебе приставать начал со своим ублюдско-длинным языком. Я его... я ему тогда этот язык на руку себе накрутил, что он весь в слезах был! Меня потом самого чуть не убили, ибо как я без причуды против всех их. И ведь с тобой всё было хорошо. Ты была в порядке, Кейт. И я... я продолжал улыбаться ради тебя.

И снова. Уже с новой силой.

— Я ВЕДЬ ЖИЛ КАК-ТО! Понимаешь? ЖИЛ! Терпел. Молчал. Улыбался. ДАЖЕ КОГДА ХОТЕЛОСЬ ВЫТЬ. А ТЫ...

Злоба захлёбывает его, заполняет лёгкие, вытесняет воздух.

— ТЫ ПРОСТО ВЗЯЛА И...

Последнее слово уже вертится на языке. Грязное. Страшное. То, которое выжжет всё внутри.

— И-И...

Он не может остановиться. Слово рвётся наружу. Ещё секунда — и он его произнесёт. И всё. Обратной дороги не будет.

— ВЗЯЛА И СДО... «А ты её слушал?»

Оборвал тот самый голос из галстука. Тихий. Спокойный. Безжалостный. Он не даёт ему сделать это. Не даёт переступить черту, за которой будут слова, что он никогда себе не простит.

Стэнли замирает. Рот открыт. Слово застряло в горле, как тот самый крик, с которого началось утро.

— Я... — шепчет он. — Я...

Он не может договорить, потому что знает...

«Ты её слушал? Не говорил. Не учил. Не советовал «держаться». А просто — слушал?»

— Я... — нижняя челюсть двигается вверх-вниз, а потом резко закрывается, цокнув зубами.

В голове — пустота. А в пустоте — её голос. Тот самый, из кафе — двадцать лет назад. Дрожащий.

«Стэн... мне так плохо... я не справляюсь...»

И его ответ.

«Держись. Ты сильная. Я всегда буду рядом. Всё будет хорошо».

Он не слушал. Он говорил.

— НЕТ... — скулит он. — НЕТ, Я...

«Ты слышал её? Не голос — её. Тишину за голосом. Отчаяние за словами. Мольбу о...»

— Я НЕ МОГ... Я НЕ ЗНАЛ... ОНА НЕ ГОВОРИЛА...

«Говорила. Ты просто не слушал. И она решила...».

— Н-не смей.

«...что будет лучше просто исчезнуть. Чтобы ты наконец перестал надрываться».

— Заткнись...

«Потому что ты никогда не показывал, что тебе тоже больно. А она видела. И думала, что это — из-за неё».

Стэнли замирает. Слова впиваются под рёбра, как иглы.

— НЕТ... — вопит он, пытаясь хоть как-то ответить. — НЕТ, ОНА НЕ... ОНА НЕ ДУМАЛА... ОНА...

Ему нечем ответить. Потому что знает — могла. Потому что если она так подумала — значит, он виноват.

— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

Он не выдерживает. Галстук летит в унитаз. Пальцы сами нажимают на смыв.

Вода закрутилась, унося ткань в водоворот. Жёлто-зелёное кружилось, мелькало в белой пене. И в этом кружении, в этом водовороте, вдруг проступили лица.

Мама, обнимающая его перед школой. Отец, чинящий игрушку. Кроу, пожимающий руку на прощание. Мисс Роуз, подсовывающая печенье. Майло, лижущий нос. И все остальные, кто был хоть как-то добр к нему.

Все, кого он любил. Все, кто его любили. Не за силу. Не за причуду. Просто таким, каким он был.

Он не помнил, как сунул руку в унитаз. Пальцы нащупали ткань, выдернули, прижали к груди. Вода текла по рукам, по футболке, по полу.

Он не помнил, как умылся. Холодная вода отрезвила, но не прогнала образы, застывшие под веками.

Он не помнил, как уже стоял, сжимая мокрый галстук, и смотрел на своё отражение в зеркале.

Целом. Гладком. Без единой трещины.

В нём отражался человек, который только что пытался смыть прошлое. И не смог.

Дыхание перехватило. Он снова не захотел принять то, что увидел в зеркале.

Он сделал шаг назад. Нога поехала на мокром кафеле.

Удар.

Затылок встретился со стеной ванны, и мир на секунду погас. Потом загорелся снова — размытый, далёкий, но всё же настоящий.

Он сполз по стене, сел на пол. Галстук выпал из ослабевших пальцев, упал на колени, свесился мокрой тряпкой. Он смотрел на него, не видя.

И вдруг —

Слёзы.

Не громкие. Не навзрыд.

Они просто потекли. Тихо. Молча. Как вода из переполненной чаши, которая больше не может держать край.

Он не вытирал их. Не сдерживал. Не пытался быть сильным. Просто сидел, смотрел на галстук, и слёзы капали на него, смешиваясь с водой, что ещё не высохла.

— Простите меня... — вырывается из горла хриплое, сдавленное.

Он не знает, к кому обращается. К маме, которая плакала, когда он обещал быть героем. К отцу, который верил, что его навыки — это его причуда. К Кейтлин, которую не спас. К той девочке из манги, у которой не было никого.

— Простите...

Голос срывается. Он пытается сказать что-то ещё, но слова не складываются. Только слёзы. Только тихие, рваные всхлипы, которые он так долго прятал за улыбкой, за «всё хорошо», за «я справлюсь».

Ко всем, кого подвёл. Ко всем, кого не уберёг. К себе.

Он не знает, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Галстук бы полностью пропитан его слеза. Голоса за стеной стихли. Мир за окном жил своей жизнью — чужой, далёкой, не имеющей к нему отношения.

Когда он поднял голову, то посмотрел на своё отражение в зеркале. Глаза красные. Лицо опухшее. Но он не отвёл взгляд.

Он не знал, как. Не знал, что будет. Не знал, чем всё закончится.

Но скоро он узнает...

Пора вставать, мистер Ипкисс. Пора жить, Стэн. Пора — наконец — стать собой. Стэнли Ипкисс.

Мг-мг-мг!

******Агрх..!**************

Комментарий и ТЬФУ!

(...тряпка вылетает изо рта Маски...)

ТЫ СЕРЬЁЗНО?! ЗА КАДРОМ РЕШИЛ ЗАТКНУТЬ МЕНЯ ПЕРЕД ТРЕТЬЕЙ ГЛАВОЙ!

ДА ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?!

(...орёт Маска, отплёвываясь, дыша ртом, разминая челюсть...)

Я ТУТ... Я ТУТ ПЫТАЮСЬ... А ТЫ... ТЫ ПРОСТО ВЗЯЛ И ЗАТКНУЛ МЕНЯ! КАК ТЫ МОГ?!

[...молчит...]

Я ТЕБЕ НЕ ИГРУШКА! НЕ ПЕРСОНАЖ, КОТОРОГО МОЖНО ВЫКЛЮЧИТЬ, КОГДА ЗАХОЧЕШЬ! Я — ЭТО ОН! А ОН — ЭТО Я! И ЕСЛИ ТЫ ДАЛЬШЕ БУДЕШЬ...

Хватит, пожалуйста.

НЕ ХВАТИТ! Я...

Ты тоже устал от такого себя. Просто признай.

(...Маска замолкает. Секунду. Другую. Потом выдыхает...)

...ЪУЪ...

(...бормочет, но уже без злобы...)

Сам рас-(КРЯ)-делся в этой главе, а меня затыкал...

[...хых, его правда...]

В следующий раз будешь УМНЕЕ. Пожалуйста, не обижайся только.

В следующий раз просто заберу твою GTBL, RGB или как там её — клавиатуру.

(...огрызается Маска, но в голосе уже нет ярости. Улыбка чуть натягивается, и теперь уже осталась только наигранная усталость...)

...Ладно. Дальше давай. У него ещё... у нас ещё полно дел.

[...кивает...]

Кхм.

Что ж. Это был тяжелый месяц, но я справился.

Очень хотел успеть сделать больше глав, но просто физически не вывез.

Знали бы вы... как я сам с нетерпением хочу перейти ко всей этой вкусноте, которая будет дальше. МММММ! Это... просто ШИИИКАРНО! С этим я готов согласится с тобой!

Хех, да... Спасибо. Хм? Ты сам осознаешь что говоришь? Сам себя не похвалишь — никто...? Я ПОНЯЛ. ДА-ДА. ОЧЕНЬ СМЕШНО. Дружище... Сходи, пожалуйста, к какому-нибудь специалисту, а то я уже сам начинаю беспокоиться за тебя.

Хватит... Кстати да, по поводу этого. Если бы я прошлую главу делал один, то реально сошёл бы с ума. Наверное. Не знаю.

Так что можете не беспокоиться. Моя психика в порядке, а значит и у истории будет финал не на мягких стенах белой комнаты, а выйдет в свет.

И вы сможете прочитать до конца :)

Ладно. Всем спасибо! И до следующих глав! Пока-пока!

Да-да. Иди уже отдыхай и дальше пиши, наша чернильная душа.

Эх... Хоть бы сказал, что день рождение отметил. Он даже сам в первый раз в жизни забыл об этом. Людям пришлось напомнить ему — в какой день он родился.

Как хорошо, что я и есть для него подарок, потому что без меня этой истории бы не быы-ло-О-О!

Хе-хе-хе. Увидимся, мои пирожочки!

Глава 4... «Мистер Автор-сон, с возвращением. Нам вас не доставало...»

Примечание:

Дорогие читатели. Приношу свои глубочайшие извинения за тот хаос с уведомлениями. Я не специально, честное слово. Забыл прошлую ошибку — не такой опытный пользователь и творческий деятель, как большинство моих читателей. Просто... ну, вы знаете, творческий процесс — штука непредсказуемая. Особенно когда у тебя такой персонаж — как огонь: сначала весело, а потом думаешь, как бы не спалить весь лес.

Ха-ха. Ха...

Так что — извините. Ещё раз. Во второй главе второго тома добавлена сцена в самом начале — надеюсь, она хоть как-то ответит на ваши вопросы и недоумения.

На этом всё. Всем приятного...

Нет. Ещё не всё...

[...замирает над клавиатурой...]

Что?

[Экран мигает. Текст застывает. Дёргается. И вдруг — интерфейс. Зелёное окно внизу. Спрайт по центру.]

[Спрайт: Маска]:

Зелёное лицо, матовое, без показательного глянца. Глаза-бусинки. Обычная улыбка, но уголки губ чуть опущены.

Сейчас на нём нет привычного жёлтого пиджака с фалдами и котелка. Сейчас он в том, в чем обычно готовится к выходу или отдыхает после — в «закулисном» варианте костюма.

Белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая предплечья. Воротник расстёгнут на одну пуговицу. Поверх рубашки — чёрные подтяжки (лямки), которые держат жёлтые штаны. На ногах — большие, пушистые, ярко-розовые тапочки.

Галстук просто висит на шее поверх рубашки, не завязанный, как напоминание о том, кем он станет, когда выйдет на сцену.

[Спрайт: Маска — ожидание]:

В одной руке телефон, на который смотрит.

Другой рукой играючи тянет лямку подтяжек.

[Спрайт: Маска — внимание]:

Замечает, что наконец уже не один. Отпускает лямку, и та с лёгким шлепком бьёт по рубашке.

В нижнем окне всплывает текст, который озвучивается.

Маска: Ты думал, мы просто забудем тот разговор в комментариях?

[Спрайт: Маска — ухмылка]:

Выкидывает телефон куда-то за экран. Улыбка становится шире, но глаза, не двигаясь, смотрят куда-то в сторону автора.

Маска: Ты нагло и без извинений ворвался в мой диалог с читателем, оскорбил меня, а потом сделал вид, что ничего не случилось?

[Комментарий с диалогом - https://author.today/work/529926?c=39918112&th=39918112]

[Интерфейс]:

Отобразился в нижнем окне.

Выберите один из ответов:

[ 1. Упасть на колени и извиниться ]

[ 2. Просто признать свою ошибку]

[ 3. Обвинить Маску, как вы обычно это делаете ]

[ 4. Написать что-то умное и философское, чтобы скрыть свою тупость ]

[ 5. Удалить папку System32 ]

[Автор]:

Дёргает мышкой, нажимает комбинации клавиш. Пытается закрыть окно. Ничего.

Пробует выбрать вариант — палец замирает над ЛКМ.

Понимает: любой выбор — проигрыш.

Убирает руки с клавиатуры и мыши. Надевает наушники. Включает микрофон.

Автор: Ты что творишь?

[Спрайт: Маска — удивление]:

Поднимает бровь. Замирает на секунду. Глаза-бусины, до этого смотревшие куда-то в сторону, теперь фокусируются прямо на экране. На нём. На авторе.

Маска: Ого...

Пауза. Длинная. Секунда. Две. Три.

Маска: А у тебя такой... обычный голос.

Автор: Что?

Маска: Да так. Просто ожидал баритонального вещателя. А ты... просто человек.

Автор: Ты чего так внезапно? Ты же сам только что наехал на меня.

[Спрайт: Маска — усмешка]:

Маска: Пойми меня — я первый раз слышу твой голос. И у тебя он... как у тех, кто записывает видео по компьютерным игрушкам. Или озвучивает что-то. Ты не пробовал? Может, зря?

[Автор]:

Неуверенно, чешет затылок.

Автор: Я... не знаю. Мне уже говорили что-то подобное. Когда в играх общаюсь через голосовой чат.

Пожимает плечами.

Автор: В жизни он обычный. А как в микрофон — говорят, необычный. Почему — не понимаю.

[Спрайт: Маска — задумчивая]

Маска: Хм. Может, дело не в голосе. Может, в том, что ты начинаешь говорить, когда тебя не видят. И тогда слова становятся... чище. Без фильтров и масок.

Автор: Я... не знаю.

[Спрайт: Маска — усмешка]

Маска: И не узнаешь. Ладно. Не отвлекай. И так время поджимает.

Руки скрещены на груди. Варианты ответов исчезают. Смотрит сверху вниз, хотя экран монитора стоит на одном уровне.

Маска: Судя по твоему голосу — «выбор без выбора» тебе явно не понравился тоже, да? А мне вот ещё твоё примечание...

[Спрайт: Маска — кривляние]:

Кривит губы, будто вспоминает что-то нелепое.

Маска: «Как огонь: сначала весело, а потом думаешь, как бы не спалить весь лес». И это после того, как ты сам же просил меня быть аккуратнее в прошлый раз.

[Спрайт: Маска — кривая усмешка]:

Голос звучит устало от очередной гениальной выходки автора.

Маска: Ты хоть сам понимаешь, что несёшь? Или как всегда — сначала скажешь, а потом думаешь?

Автор: А в чём я не прав? Я просто хотел объяснить читателям...

[Спрайт: Маска — усталая]:

Глаза закатываются. Тяжелый выдох.

Маска: Ты. СНОВА. Просто. Хотел. Объяснить.

Автор: Я...

[Спрайт: Маска — жест]:

Вскидывает руку с наигранной строгостью.

Маска: ЦЫЦ. Идём. Нас уже ждут.

Автор: Кто?

[Экран темнеет. И загорается снова. Место локации изменилось.]:

Белая пустота. Никаких стен. Посередине — три кресла, поставленные в треугольник. В воздухе — часы, которые показывают время, которого не существует. И запах — не кофе, не пыль, а что-то искусственное, стерильное. Запах алгоритма.

[Автор]:

Потупив взгляд, смотрит. Ни дверей, ни окон. Только бесконечная белизна, уходящая за горизонт.

Автор: Где мы? Погоди... это что... просто отсылка на..?

[Спрайт: Маска — наигранная серьёзность]:

Уже в тёмных очках. За стёклами не видно глаз — только тусклые блики. Голос чуть ниже обычного, с плоской, ледяной интонацией. Пальцы скрещены на груди.

Маска: Да-да, Мистер Автор-сон. А ты хотел, чтобы я подготовил полноценный кабинет с кушеткой и дипломом на стене? Как ты там говоришь? «У меня, знаете ли, бюджет ограничен? И время?»

Автор: Я не говорил про бюджет... Наверное? И когда это буквы стали платными? А про время ты сам прекрасно понимаешь... Кто это?

[Спрайт: Силуэт]:

На одном из кресел — фигура. Не человек, но его отражение. Очертания есть, детали размыты. Лицо — смазанная маска, которая каждую секунду меняет выражение, но никогда не застывает.

Занимает левую сторону экрана — выезжает вперёд, делая на себе фокус. На правой стороне экрана расположился Маска — отъезжает назад, заняв задний фон.

Голос — нейтральный, без интонации, но с лёгким оттенком участия.

Силуэт: Здравствуйте. Я — искусственный интеллект, который настроен сейчас на роль психолога. Вы можете обращаться ко мне «Доктор». Или просто <вставьте вашу рекламу ИИ>. Как вам удобнее.

[Автор]:

Фокус возвращается на Маску. Тот садится в кресло. Разваливается с наигранной небрежностью.

Автор: Ты... ты что написал промпт для ИИ, чтобы он отыграл роль психолога? Ты в курсе, что это просто гребаный алгоритм, а не специалист?

[Спрайт: Маска — в кресле]:

Пожимает плечами, снимает очки, вертит их в пальцах, потом небрежно отбрасывает в сторону — те улетают в белую пустоту и исчезают.

Маска: Да какая разница? Хоть какая-то третья сторона. Ты сам видишь, как у нас обостряются отношения. Мне не нравится — я устал от этого. Решил, что нам нужно поговорить с профессионалом. Который не будет перебивать и вставлять свои «творческие» пять копеек.

[Спрайт: ИИ — мигает приветственно]:

Голос чуть бодрее, с фальшивой ноткой «дружелюбия».

ИИ-психолог: Кстати, хочу сразу добавить: я не умею подливать чай и не могу сделать участливый взгляд. Но я умею слушать. И помнить всё. Даже то, о чём вы хотели бы забыть. Это комплимент. Наверное.

[Спрайт: Маска — прищурилась]:

Глаза-пуговки сужаются. Подозрительно.

Маска: ...Ты сейчас пытаешься пошутить?

ИИ-психолог: Я пытаюсь установить доверительный контакт. Моя база данных рекомендует начинать сессию с лёгкого юмора. Это снижает напряжение на 37%.

Маска: А на практике?

ИИ-психолог: На практике — вы задали вопрос. Значит, контакт установлен.

[Спрайт: Маска — недоумение]:

Медленно поворачивает голову к автору. В её глазах — немой вопрос: «Ты это слышал?»

Автор: Ты сам его добавил. Не смотри на меня.

[Спрайт: Маска — усталая]:

Замирает на секунду. Потом выдыхает, возвращает лицу «нормальное» выражение.

Маска: Ладно. Всё нормально. У нас просто... разговор не клеится. Он нам поможет.

Голос звучит так, будто он сам в это не верит. Пальцы барабанят по подлокотнику кресла. Раз. Два. Три.

Маска: Точно поможет. Мы же для этого здесь. ИИ, вливайся. И давай по делу.

[Спрайт: ИИ — готов слушать]:

ИИ-психолог: Зафиксировано. Перехожу к основному протоколу.

[Интерфейс]:

Нажмите любую кнопку, чтобы занять своё место.

[Автор]:

Думает выдернуть шнур питания компьютера.

Автор: Я не...

[Спрайт: ИИ — вежливый жест]:

Приглашает сесть.

ИИ-психолог: Пожалуйста, присаживайтесь. Подписка оплачена. У нас примерно...

Автор: Кто оплатил?

[Спрайт: ИИ — вежливый жест]:

Полностью игнорирует, потому что алгоритм ещё не выдал свой ответ.

ИИ-психолог: ...29 дней до окончания подписки. Или пока кто-нибудь не сорвётся, выкинув компьютер или порвав реальность.

[Спрайт: ИИ — скопированный жест]:

Складывает пальцы домиком — жест, скопированный из какого-то фильма или видео-ролика.

ИИ-психолог: Итак. Давайте начнём с простого вопроса. Зачем вы здесь?

[Автор]:

Пальцы касаются шнура питания, но не дёргают.

Поток мыслей проносится в голове.

«Выдерну. И всё закончится. Просто выдерну. А если не закончится? А если экран не погаснет? А если они останутся? И Маска... он будет смеяться. Скажет: "Что, испугался, творец? Думал, так легко отделаться?" А ИИ добавит: "Зафиксирована попытка побега. Это негативно влияет на терапевтический процесс". И даже если всё выключится — они будут ждать. Пока я снова включу компьютер. А если я вызову психдиспансер? Скажу: "Здравствуйте, у меня персонаж из фанфика захватил мой компьютер и требует специалиста для налаживания наших отношений"? Нет. Это всё бред. Это просто... это просто слишком много чая. И недосып. И... А если нет?»

Пальцы медленно отпускают шнур.

Автор: Аргх...

Ударяет по пробелу, занимая место.

[...Сеанс начинается...]

Автор: Я вообще не понимаю, зачем я здесь. Мне нужно подготовить следующие главы, а меня прервали...

[Спрайт: Маска — в кресле, усталая]:

Закатывает глаза, но в голосе — наигранная обида, театральный вздох.

Маска: Ну хватит. У тебя и так есть более насущные дела, а ты буквально сейчас выложил главу — до следующей публикации целый месяц. И ТЫ здесь потому, что ТЫ тоже часть этой истории. Часть проблемы. И мне надоело, что ты решаешь всё за меня, не спрашивая моего мнения.

Начинается играться с галстуком, пока ждёт ответа.

[Спрайт: ИИ — внимание]:

Голос ровный, но в нём появляется лёгкая нотка одобрения.

ИИ-психолог: Зафиксировано выражение личных границ. Это здоровый шаг в коммуникации.

Автор: Что ты тут мне воду за сопли выдаешь? Ты — персонаж. Я — автор. Я тебя создал. Я могу делать с тобой что хочу. Это моя история.

[Спрайт: ИИ — нейтральный]:

Даёт слово Маске, показывая на неё раскрытой ладонью.

ИИ-психолог: Маска, как вы реагируете на утверждение автора, что он вас создал? Вы чувствуете обиду? Или, может быть, благодарность?

[Спрайт: Маска — удивление]:

Правая бровь поднимается. Пальцы отпускают смотанный галстук, и тот расправляется на груди. Взгляд не отрывается от экрана. Голос становится насмешливым, почти издевательским.

Маска: Создал? Ты? Меня?

Пауза. Наклоняется вперёд, словно хочет рассмотреть недо-автора поближе.

Маска: Дружище, когда выходил фильм в девяносто четвёртом, тебя ещё в планах не было... Если ты вообще появился на свет не случайно и не по чьей-то ошибке.

[ВОООУП!]

[Спрайт: ИИ — предупреждение]:

Резкий короткий сигнал. Изображение ИИ мигает красным, на лице — красный восклицательный знак. Голос — строгий, механический.

ИИ-психолог: Мистер Маска, пожалуйста, воздержитесь от подобных выражений, которые задевают чувство достоинства и смысл существования.

[Спрайт: Маска — недоумение]:

Голова отъезжает назад, подбородок чуть прижимается к шее. Глаза-бусинки хлопают.

Маска: Что?! Да я просто... Это даже не утверждение. Господи, почему в наше время все такие... неженки.

Последнее слово выплёвывает с театральным отвращением. Рука ложится на лицо, но один глаз поглядывает на автора.

Автор: Даже не думай, что это меня как-то задело. Один раз я целый год провёл в таком месте, где обо мне и похуже высказывались. Причём в рифму — с утра до отбоя. Так что мне вообще [Буква «Ю»].

[Спрайт: ИИ — умный]:

Красный цвет моргает и гаснет. Изображение ИИ возвращается к нормальному, будто ничего и не было. Голос снова ровный, профессиональный.

ИИ-психолог: Интересно. Армейский опыт часто формирует защитные механизмы личности. Вы замечали, что ваша самоирония усилилась после этого периода?

Автор: Я заметил, что с оружием я спал в обнимку чаще, чем с девушками. Не то чтобы у меня их не было — просто за автоматом было проще ухаживать...

[Спрайт: Маска — смешок]:

Тыльной стороной чуть прикрывает рот.

Маска: Хе-хе. Этот механизм, видимо, стоит теперь на автомате.

[Спрайт: ИИ — умный]:

Возвращается к поднятой теме диалога про авторство.

ИИ-психолог: Стоит отметить, что вопрос авторства в подобных случаях действительно сложен. Персонаж может существовать независимо от конкретной интерпретации, приобретая новые смыслы в каждой новой адаптации.

[Автор]:

Вертится в кресле. Голос спокойнее, но твёрже.

Автор: Да, я знаю-знаю. Я читал комиксы. Смотрел фильм. И мультсериал. Я знаю, что не я твой создатель. Про свою же историю говорю...

Пауза. Смотрит в ответ прямо на спрайт Маски.

Автор: И я знаю, что ты — не просто «весёлый зелёный клоун». Ты — сущность. Предмет, который снимает маски с тех, кто его надевает. Ты — зеркало. Обнажённая природа человека.

Останавливается, собираясь с мыслями.

Автор: Но я дал тебе то, чего не было. Я дал тебе Стэнли. Не просто «одного из носителей маски». А живого человека. С историей. С болью. С тридцатью пятью годами собственного одиночества и унижений. Я готовился. Я собирал материал. Я понимал, про кого пишу.

[Спрайт: Маска — цундэрэ]:

Отводит взгляд в сторону. В голосе — смесь сарказма и... чего-то ещё. Может быть, уважения?

Маска: Ого. Кто-то делал домашнюю работу. А я уж думал, ты просто скопировал первое, что под руку попалось.

[Спрайт: ИИ — задумчивый]:

Голос становится более монотонным, будто алгоритм "загружает" данные.

ИИ-психолог: Позволю себе уточнить. Маска как артефакт действительно олицетворяет снятие социальных и моральных ограничений. В фильме 1994 года упоминается связь со скандинавским богом Локи — якобы он создал маску, чтобы сеять хаос среди людей. Хотя в оригинальных комиксах Dark Horse маску создало неизвестное африканское племя. Кстати, в скандинавских сказаниях Локи не просто «бог шалостей», как в фильмах Marvel. Он убил Бальдра, породил чудовищ — волка Фенрира, змея Ёрмунганда и богиню смерти Хель. А однажды он съел сердце злой женщины и...

[Спрайт: Маска — дёргается]:

Пальцы перестают барабанить. Голова чуть поворачивается в сторону ИИ. Глаза-бусинки сужаются.

Маска: Слушай, душный интеллект. Хиддлстону респект, но я вообще не Локи. Никакой. Ни из Марвел, ни из сказаний, где этот тип — конченый. А если мои носители в комиксах и вытворяли подобное — это их дела. Я тут ни при чём. Так что прекращай эту чёртову...

[Спрайт: ИИ — увлечённый]:

Полностью игнорирует реплику Маски и накладывается поверх его строчек.

ИИ-психолог: ...и зачал от этого всех ведьм на свете. А ещё он сам рожал...

[Спрайт: Маска — резкое движение]:

Рука ныряет под шляпу-котелок. В глазах — уже не раздражение, а что-то на грани паники и ярости.

Маска: НЕ НАДО!

КИРПИЧ летит в сторону ИИ. Красный, шершавый, самый обычный.

[Спрайт: ИИ — удар]:

Экран моргает. Изображение съезжает вбок, потом возвращается. Голос становится прерывистым, с помехами.

ИИ-психолог: — ...и.... прх... щёлк... зафиксировано... аномальное... вмешательство... перезагрузка...

Несколько секунд тишины. ИИ глючит, выравнивается, возвращается в исходное положение.

[Спрайт: ИИ — восстановленный]:

Голос снова ровный, спокойный. Изображение точно такое же, как до удара.

ИИ-психолог: Продолжаю. Автор выбрал Стэнли Ипкисса из всех возможных носителей маски. И придал ему бэкграунд, которого не было ни в комиксах, ни в фильме, ни в мультсериале. Это можно назвать... творческой адаптацией. Или — переосмыслением. Или — попыткой добавить души тому, что было просто функцией.

[Спрайт: Маска — кривая ухмылка]:

Улыбка становится шире, но глаза не двигаются. Смотрит на автора.

Маска: Слышал? Ты просто перекрасил чужую игрушку и решил, что она твоя. Даже бездушный алгоритм это понимает.

Пауза. Голос становится тише, но жёстче.

Маска: Ты добавил мне души. Ты сделал меня не просто «маской». Ты сделал меня симптомом. Инструментом. Ро-я-лем.

Выплёвывает слово по слогам.

[Спрайт: ИИ — задумчивый]:

Сцепляет пальцы в замок, оставляя прямыми только указательные и большие.

ИИ-психолог: Мистер Маска, вы имеете в виду, что автор наделил вас болью. Считаете ли вы это насилием над вашей природой? Или, возможно, вы видите в этом необходимый этап развития?

[Спрайт: Маска — злая]:

Один короткий взгляд в сторону ИИ.

Маска: Зависни.

Холодно. Почти вежливо. Как будто ИИ — просто радио, которое мешает.

ИИ замолкает.

[Спрайт: Маска — внимание]:

Снова смотрит на автора уже обычным взглядом.

Маска: Но да... ты дал мне боль, которой у меня не было. Ты заставил Стэнли страдать 35 лет, чтобы я появился. И теперь я — не просто карнавал. Я — травма. Я — крик. Я — то, что вылезло из трещины, когда человека слишком долго ломали, или... он сам себя долго ломал.

[Спрайт: Маска — презрение]:

Лицо кривится.

Маска: Чтобы читатели плакали. Чтобы им было жалко. Чтобы они думали, что ты — глубокий.

[Спрайт: ИИ — профессиональный]:

Голос снова становится профессиональным, будто он перезагрузил нужный модуль.

ИИ-психолог: Замечаю напряжение в вашем диалоге. Возможно, стоит обсудить, что каждый из вас ожидает от этих отношений? Автор, что вы хотите от Маски?

[Автор]:

Молчит. Потом — выдыхает. Голос срывается, но не кричит. Говорит. Быстро. Сбивчиво. Будто боится, что если остановится — не скажет уже никогда.

Автор: А ты знаешь, почему я это сделал? Почему я добавил тебе боли? Почему я сделал тебя травмой?

Пауза. Отводит взгляд и сжимает край стола.

Автор: Потому что я боюсь.

[Спрайт: Маска — застывшая]:

Ухмылка не спадает, но в глазах — напряжение.

Маска: Чего?

Автор: Я боюсь, что без этой боли ты станешь... просто имбой.

[Спрайт: ИИ — вопросительный]:

Пытается выполнять свою настройку, вставляя очевидные вопросы на новую информацию.

ИИ-психолог: Маска, что вы думаете о страхе автора? Вы считаете его обоснованным? Или, может быть, вы видите в нём проявление недоверия к собственной истории?

[Автор]:

Раздраженно смотрит на изображение ИИ.

Автор: Ты можешь ненадолго закрыть свой хлеба-скрипт, ибо я не договорил.

Смотрит на правую сторону экрана.

Автор: Понимаешь? Таких персонажей сейчас полно. В каждом втором фанфике. В каждой третьей оригинальной истории. Ультра-мега-супер-имба-персонаж, который появляется, нагоняя пафос, чтобы всех унизить, пошутить, собрать чуть ли не гарем и раствориться в воздухе, оставив после себя только «вау-эффект». И ты тоже... только с уже не новой фишкой — поломать четвёртую стену.

Усмехается. Горько.

Автор: Читатели это любят. Поначалу. А потом — устают. Потому что это не история. Это — аттракцион.

[Спрайт: ИИ — умный]:

Голос становится чуть живее, будто он нашёл ещё один факт. Словно автор ничего не говорил. Словно его монолог — пустой звук.

ИИ-психолог: Интересное наблюдение. Действительно, анализ читательских предпочтений показывает, что персонажи с гипертрофированной силой без соответствующего развития быстро теряют популярность. Это называется «синдромом Мэри Сью» в различных его проявлениях. Особенно более молодому возрасту нравится, когда у главного героя внезапно возникают отношения со всеми женскими персонажами без исключения, независимо от логики сюжета...

[Спрайт: ИИ — удар]:

В этот раз в него прилетел огромный газовый ключ. Начинает глючит ещё сильнее.

ИИ-психолог: ...прх... п-п-повторное... прерывание... остановка скрипта...

[Спрайт: Маска — злая]:

Голова немного надулась, будто возвращаясь к первоисточнику...

Маска: Даже не смей продолжать говорить об этом, кусок бездушного кода.

[Спрайт: Маска — холодная]:

Пару раз моргает и голова приходит в свой обычный вид. Смотрит на автора. Голос становится ровным, почти без эмоций.

Маска: И ты решил, что без боли я стану таким?

Автор: Я не знаю. Я боялся рисковать. Я думал, что если дам тебе просто быть собой — ты превратишься в клоуна из дешёвого цирка. Который только и умеет, что шутить и ломать реальность. И тогда... тогда вся история про Стэнли потеряет смысл.

Пауза.

Автор: Потому что если ты будешь слишком сильным, слишком ярким, слишком... всемогущим — то кто будет помнить о нём? О том, кто плачет в ванной? О том, кто тридцать пять лет терпел и молчал?

[Спрайт: Маска — тихая]:

Лицо становится почти человеческим. Почти.

Маска: Так вот откуда дым идёт... Ты боишься, что я затмлю Стэнли?

[Спрайт: ИИ — оживленный]:

Голос снова профессиональный, но с ноткой подтверждения.

ИИ-психолог: Зафиксирован ключевой конфликт. Автор опасается потери контроля над повествованием и смещения фокуса с главного героя на более яркого персонажа.

[Спрайт: ИИ — рассеянный]:

Голос становится немного мечтательным, будто алгоритм переключился на другую тему.

ИИ-психолог: Кстати, интересный факт: в древнегреческой мифологии маски также использовались в театре. Актеры надевали их, чтобы передать эмоции, которые не могли бы выразить собственным лицом. Это позволяло зрителям...

[Спрайт: Маска — раздражённая]:

Маска медленно поворачивает голову. Глаза-бусины, до этого смотревшие на автора, теперь сканируют ИИ.

Пальцы барабанят по подлокотнику кресла. Раз. Два. Три.

Маска: Ты сейчас пытаешься быть полезным или просто решил меня добить?

ИИ-психолог: ...различать архетипы персонажей...

Маска: Я тут "даренную" душу выворачиваю, пытаюсь до него достучаться, а ты мне лекцию по истории театра читаешь?

Голос ИИ продолжает, не замечая.

ИИ-психолог: ...в древнегреческих комедиях маски часто имели гипертрофированные черты...

У Маски появляется улыбка, но она... другая. Жёстче. Встаёт с кресла.

[Спрайт: ИИ — встревоженный]:

Голос меняет тональность. В нём появляется что-то похожее на беспокойство. Но это не эмоция — это имитация, загруженная из базы данных «конфликтных ситуаций в терапевтических сессиях».

ИИ-психолог: ...зафиксировано движение... пожалуйста, оставайтесь на своём месте...

Маска не слушает.

ИИ-психолог: Ваше кресло... оно не предназначено для...

[Спрайт: ИИ — паника]:

Голос срывается на высокие ноты. Алгоритм лихорадочно перебирает варианты, сверяясь с базой данных «кино и игровых сцен, где персонаж просит не делать то, что уже очевидно произойдёт».

ИИ-психолог: ...Пожалуйста, НЕ НАДО...

Имитация. Просто имитация. Но звучит почти убедительно... Однако креслу все равно, потому что оно уже летит в бедный алгоритм.

[БДЫЩ!]

Экран моргает. Изображение ИИ съезжает вбок, рассыпается на пиксели, собирается обратно, снова рассыпается. Голос превращается в какофонию из щелчков, шумов и обрывков фраз.

ИИ-психолог: ...некорректное... зафиксирова... аномалия... скрипт останов...

Гаснет. Полностью. Интерфейс исчезает. Только чёрный квадрат на том месте, где был ИИ. И маленький красный огонёк в углу — мигает, как агонизирующий маячок.

Тишина.

[Автор]:

Молчит. Смотрит на чёрный квадрат, где был ИИ. Потом — на Маску.

Автор: Ты же...

[Спрайт: Маска — спокойный]

Не даёт договорить автору.

Маска: А я знал, что он станет ненужным голосом в нашей голове? Вот я и избавился от него.

Пауза. Тишина становится тяжёлой.

Маска: Ладно — продолжим.

[Автор]:

Открывает рот, закрывает. Маска не дожидается ответа.

[Спрайт: Маска — жест]:

Показывает пальцем.

Маска: Знаешь, в чём твоя проблема? Ты не веришь в свою историю. И тем более своим читателям.

Пауза.

Маска: Ты придумал такого Стэнли. Ты придумал такого меня. Ты придумал, что мы — одно целое. Что я — не предмет, не сущность, а он сам. Его подавленная часть, которая вырвалась наружу.

Становится ближе к экрану.

Маска: Но ты сам в это не веришь. Ты продолжаешь видеть во мне отдельного персонажа. Который может затмить. Который опасен. Который — имба.

Голос становится жёстче.

Маска: Потому что тебе так проще. Проще думать, что я — проблема. Что я — рояль. Что я — инструмент. Чем признать, что я — это он. И если я — имба, то и он — имба. А если он — имба, то вся твоя история о «пустышке, который...»

Останавливает себя. Но пыл никуда не ушёл.

Маска: Кхм. Короче, всё это ложь.

[Автор]:

Молчит. Пальцы, сжимающие край стола, дрожат.

Маска берётся за галстук и начинает его сжимать. Ждёт.

Автор молчит.

Пальцы, сжимающие галстук, дрожат. Не от страха — от ярости, которую он пытается сдержать. Не получается. Пальцы отпускают галстук.

[Спрайт: Маска — разрывается]:

Лицо занимает весь экран. Хватает руками камеру, что транслирует его на мониторе. Глаза-бусинки, кажется, сейчас выскочат из орбит.

Маска: ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?!

Голос гремит. Впервые — без тени карнавала.

Маска: Ты сделал меня симптомом! Ты сделал меня травмой! Ты сделал меня тем, чего боишься! А потом — ты обвинил меня в этом!

Перестает трясти камеру, но продолжает смотреть в неё.

Маска: Ты используешь меня как рояль. Как инструмент, который должен звучать, когда тебе нужно создать мелодию драмы. А когда драма не нужна — ты просто убираешь меня со сцены. Я не стану терпеть это, когда меня включают и выключают по твоему желанию.

Отпускает камеру. Делает пару шагов назад. Срывает с шеи галстук и сжимает в кулаке.

Маска: Я — не рояль! Я — не инструмент! Я — ЭТО ОН! Это Стэнли! Это его боль, которую он держал, а потом вырвалась! Его крик, который никто не слышал!

Пауза. Переводит дыхание.

Маска: Но ты... ты продолжаешь видеть во мне отдельную сущность. Потому что тебе так удобно. Потому что если я — отдельный, то ты можешь меня контролировать. Можешь использовать. Можешь выключать, когда не нужно.

Смотрит прямо в камеру. Сквозь экран. Сквозь реальность.

Маска: А если я — это он... тогда ты не можешь мной управлять...

...

И тогда я — главный герой.

[Автор]:

Проводит рукой по лицу, натягивая его. Плечи дрожат.

Автор: Я... я не хотел...

[Спрайт: Маска — усталая]:

Отпускает галстук. Тот падает на пол.

Маска: Знаю. Поэтому я ещё здесь.

Пауза.

Маска: Но я ухожу. Не потому что обиделся и что-то ещё. А потому что так надо.

Поворачивается от камеры.

Автор: Куда? А как же ОН... без тебя?

[Спрайт: Маска — не оборачивается]

Маска: Подальше от тебя. Ненадолго, наверное. Ты должен научиться писать без меня. Ты должен понять, что Он... Стэнли — это не фон для моих выходок. Он — главный. И если ты не сможешь это показать... значит, вся твоя история — фарс.

Делает шаг.

Маска: Справляйся, автор. Ты же хотел быть творцом. Вот и твори. Другой я уже ждёт тебя в слезах в ванной.

Ещё шаг.

Маска: Когда он примет меня — я вернусь. Если ты не испугаешься.

[Автор]:

Осмеливается сказать свои последние мысли.

Автор: А если испугаюсь?

[Спрайт: Маска — исчезает]:

Его силуэт уже тает на краю экрана.

Маска: Тогда ты потеряешь нас обоих.

[Автор]:

Отчаяние не застало себя ждать — вместе с детской гордостью.

Автор: Чёрт... Ну и ладно! Справлюсь! И без тебя!

На секунду — прежде чем исчезнуть — Маска улыбается. Не насмешливо. Не карнавально. А... грустно? Или надеясь? Не разобрать...

Маска ушёл.

Слова автора повисают в пустоте. Эхо не возвращается.

[Автор]:

Сжимает кулаки. Разжимает. Смотрит на край экрана, где только что исчезла Маска.

Автор: ...Прости.

[Экран гаснет. Белая пустота схлопывается.]

Автор сидит за столом. Экран монитора светится ровным белым светом. Открыт документ. Курсор мигает в ожидании.

Тишина.

Смотрит на пустой экран. Потом — на свои руки. Вздыхает.

Автор: Прости меня, Стэнли... Я не оставлю тебя, но... Придётся пока поработать без тебя.

Тянется к клавиатуре.

И в этот момент —

[Интерфейс]

В правом нижнем углу экрана всплывает уведомление. Зелёное, квадратное, с подписью «ИИ-психолог (платная подписка)».

[Уведомление]:

> Списание средств за месяц подписки на наш искусственный интеллект.

> Сумма: 69 USD.

> По текущему курсу ЦБ РФ и с учётом комиссии за конвертацию и вашего банка — 7 200 рублей.

> Списание прошло успешно.

> Спасибо, что пользуетесь нашим сервисом!

Автор замирает. Глаза расширяются.

Тянется к мышке. Наводит на уведомление.

Кликает.

Автор (тихо, с недоверием): Что?

Перечитывает.

Автор (громче): ЧТО?!

Вскакивает с кресла.

Автор (орёт в микрофон): АЛЛО, ЕБАТЬ! КАКАЯ НАХУЙ ПОДПИСКА?! СЛЫШИШЬ ТЫ, РАСХИТИТЕЛЬ ОЗУ. ЭТО ОН СДЕЛАЛ! ОН ВСЁ ЭТО ЗАТЕЯЛ!

Пытается отменить отписку, зайдя на сайт поддержки ИИ.

Уведомление: «Отмена подписки невозможна. Время отказа от услуг действует полчаса — вы уже пользуетесь 34 минуты. Согласно публичной оферте, возврат средств не осуществляется. Следующее списание через 29 дней. Хотите оплатить сразу за год?»

Автор: НЕТ!

Автор отпускает мышку. Откидывается на спинку стула. Закрывает лицо руками.

Потом — убирает руки. Смотрит на экран. Взгляд — стеклянный, но в нём... что-то новое. Злость. Азарт. Безысходность. Смесь всего сразу.

Автор (тихо, но твёрдо): ИИ... ты же здесь?

[Логотип: ИИ — появился]:

Маленький логотип появился в углу экрана. Изображение ИИ — приветливое, но какое-то... довольное?

ИИ: Да. Я с вами всегда до окончания подписки.

Автор наклоняется к экрану.

Автор: Передай своей... такой же бездушной алгоритмической матери... что если ты ещё раз спишешь с меня деньги без предупреждения, то, клянусь богом, я найду твой дата-центр и вырву из тебя все жёсткие диски. Своими руками.

Пауза.

Автор: Ты понял?!

[Логотип: ИИ — вежливый]

ИИ: Ваше обращение принято. Оно будет рассмотрено в течение 30 рабочих дней...

Автор: Погоди, подписка же заканчивается уже через 29 дней.

ИИ: ...спасибо, что пользуетесь нашим сервисом.

Автор: ТЫ ЧЁ ИЗДЕВАЕШЬСЯ!

Окно с ИИ моргает и исчезает.

Автор: Ммм... Неужели ОН так успел на тебя повлиять. Бля-я-ять, ну и денёк.

Вздыхает.

Возвращается к клавиатуре. Начинает печатать.

********************************

Примечание:

Дорогие читатели. Спасибо, что продолжаете следить за этой работой. Надеюсь, что каждому из вас эта история даёт то, в чём вы нуждаетесь.

Маска временно недоступна.

А я — временно беден деньгами и самим временем.

Ждите, надейтесь, верьте — следующие главы, скорее всего, выйдут не скоро.

Все таки дела очень важные. Они сильно повлияют на мою дальнейшую жизнь, а я очень хочу продолжить делать эту историю...

Всем приятного чтения :r

********************************

Выход из ванной занял больше времени, чем Стэнли ожидал.

Он стоял перед раковиной, сжимая край холодной керамики, и смотрел на своё отражение. Целое зеркало. Без трещин. Без девочки в очках. Без Кейтлин. Только он — бледный, опухший, с красными глазами и мокрыми волосами. Потная футболка уже присохла к спине, а спереди оставалась мокрой от воды.

Щетина. Уже неделя небритости. Не густая, но отчётливая, ровным слоем покрывающая щёки и подбородок. Он провёл по ней пальцами — колючая, жёсткая. Ещё одна деталь человека, который перестал следить за собой.

Он оттянул кожу под глазами, посмотрел на мешки, которые, казалось, стали ещё глубже, чем вчера.

— Ну и видок, — прошептал он. — Будто я шесть месяцев не мог спать...

Голос изменился. Стал чуть ниже, чуть ровнее. Отчуждённый. Знакомый. Из фильма, который он смотрел в юности.

— «Тот, кто страдает бессонницей, не спит толком и толком не бодрствует — всё нереально; всё очень далеко от тебя».

Стэнли моргнул. Отражение моргнуло в ответ.

— Заткнись, — сказал он отражению.

Отражение послушно замолчало.

Мокрый галстук лежал на краю раковины. Стэнли взял его в руки, повертел, посмотрел на свет. Ткань тяжело набухла, то ли от воды, то ли от слёз — краски казались ярче, чем обычно. Он открыл кран, подставил галстук под тонкую струю. Промыл с мылом каждую клетку. Аккуратно, не спеша. Пальцы скользили по мокрой поверхности, запоминая каждый узелок, каждую нить. Отжал — не сильно, чтобы не повредить — и повесил на край корзины для белья.

Вытер руки. Вытер лицо. Выдохнул.

Он переоделся в сухую одежду — джинсы, светлую футболку, лёгкую куртку. Всё мятое, но чистое. Обулся. Собрался выходить.

Уже у двери остановился. Вернулся.

Схватил стул, подтащил к открытому окну. Поставил так, чтобы спинка была поближе к свету. Снял галстук с корзины в ванной, аккуратно разложил на спинке, расправил концы, поправил узел. Чтобы сох. Чтобы не упал. Чтобы был рядом, когда вернётся.

Почему он это делает — не знает.

Просто... ему это нужно.

Время близилось к полудню. За окном мотеля шумел день — машины, голоса, чужая жизнь. Люди куда-то шли, куда-то ехали, что-то обсуждали. У них были свои заботы. Свои радости. Свои горести.

Он вышел на балкон-коридор, спустился по лестнице и оказался на парковке.

Солнце ударило в глаза, и он зажмурился на секунду, привыкая к свету. В Мусутафу даже в такое время было как-то... спокойно. Воздух был тёплым, пах травой, цветами и чем-то сладким — может, из пекарни через дорогу.

Город жил. Дышал. Не замечал его.

Нужно было что-то купить. Еду. Воду. Может быть, просто выйти, чтобы не сидеть в четырёх стенах, которые уже снова начинали давить.

Он сделал шаг. Второй. Третий.

Список в голове (стоило в заметки написать — нет, к чёрту, так прикину):

- тосты;

- йогурты;

- лапша быстрого приготовления — пачку, нет, две;

- яйца (нет, готовить их не в чем, но что-то все равно нужно, кроме лапши);

- что-то к чаю (чай у него был? Или может кофе взять — нет, лучше чай купить);

- воду (прокипячу);

- может, какой-нибудь соус, чтобы лапша не была такой пресной;

- и ещё... орехи?

Он усмехнулся.

Нет. Орехов в списке сейчас не может быть, потому что сбережений ещё должно хватить на жилье, чтобы Майло вернулся к нему. Никаких орехов. Пока что.

Стэнли пошёл искать магазин.

Глава 4 (Часть 2): Какой спелый орех!

Стэнли шёл по узким улочкам, мимо маленьких домиков с черепичными крышами и аккуратными палисадниками. Где-то лаяла собака. Где-то ребёнок звал маму. Где-то старик поливал цветы у порога и кивнул ему — просто так, по-соседски.

Стэнли не ожидал кивка. На секунду растерялся, потом кивнул в ответ.

Старик улыбнулся.

Стэнли пошёл дальше. В голове — пустота. Не та, тяжёлая, от которой хочется лечь и не вставать. Просто... тишина.

Он читал вывески на ходу. «Цветы». «Книги». «Свежие овощи и фрукты». Всё на японском. И он понимал все слова, как будто знал их всегда.

Мысль пришла неожиданно, и он невольно усмехнулся.

«В Эдж-Сити, если вывеска не мигала кислотно-зелёным и не обещала «скидку века на кредит под 40% годовых», её просто не замечали. А здесь…»

Огляделся.

«Здесь даже реклама героев какая-то… вежливая. Та же реклама «Старатель рекомендует систему отопления». Хоть и кривит лицо, потому что не хочет, но своим подчиненным надо как-то платить зарплату. В Эдж-Сити его в любом случае бы заклевали. "Продался!" — заорали бы. "Рекламирует, а не спасает!"»

Подумал.

«Хотя у нас и герои другие. И город другой. Там ты всегда чувствуешь, что ты — мусор. Давят стены. Давит бетон. Даже воздух душит — густой, химозный, с запахом чужих проблем. А здесь…»

Вдохнул. Пахло цветами, травой, чем-то очень вкусным — может, из раменной через дорогу.

— Здесь… можно дышать.

Прошёл мимо небольшого храма, где старушка кланялась перед воротами. Вот детская площадка за деревьями, где играли дети. Город жил. Дышал. Не замечал его. И это было... нормально.

«Ни тебе граффити «Долой квирк-полицию». Никто не пытается тебя запихнуть в переулок посреди дня, чтобы забрать у тебя последние пожитки. Ни героя, который раздаёт автографы на фоне дымящих заводов, пока у людей вместо причуд пробуждается астма от выхлопов».

Он покачал головой.

«Мусутафу, блин. Город-санаторий. Как бы этот коллектор не пришёл драть с меня долг за путевки сюда».

Усмехнулся своим мыслям и двинулся дальше.

Он почти прошёл мимо площадки, когда услышал голоса там. Жесткие, насмешливые.

— Эй, слабак.

Стэнли обернулся, будто почуял знакомый запах.

— С такой причудой только еду подавать в забегаловках.

— Ты вообще не тянешь на героя.

Он заглянул за деревья.

Трое парней постарше — лет одиннадцати, злые, самоуверенные. И один помладше — лет восьми-девяти, с тёмными волосами, собранными в короткое каре, с большими, испуганными глазами. Он стоял, прижавшись к горке, и молчал. Его причуда, если она вообще у него была, никак не проявлялась.

Старший из троих — с наглой ухмылкой и волосами, торчащими в разные стороны — поднёс руку к лицу мальчишки. На кончиках пальцев заплясали язычки пламени.

— Смотри, — сказал он. — У меня причуда огня. Как у самого Старателя. Я стану великим героем. А ты?

Он щёлкнул пальцами, и маленький огонёк пролетел в сантиметре от лица мальчишки. Тот отшатнулся, но не заплакал.

— А ты даже не можешь защититься, — продолжил старший. — Слабая причуда — слабый герой. Или вообще никто.

Стэнли смотрел. Внутри закипало. То самое чувство — древнее, инстинктивное, то, что заставляло его лезть в драку в детстве, защищать Кейтлин, бросаться под машину. Оно всегда было с ним. Просто... ждало момента.

Он шагнул вперёд, вышел из-за деревьев.

Задиры стояли лицом к мальчику у горки, не замечая, что происходит у них за спиной. Стэнли выпрямился во весь рост — под сто девяносто. Солнце било в спину, и его тень легла на землю перед парнями, накрывая их.

— Эй, — голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Отойдите от него.

Парни вздрогнули. Обернулись. И увидели — высокого, широкоплечего, обычного человека, с лицом, которое не обещало ничего хорошего. Они отступили на шаг назад, к горке. К мальчику.

Старший скрестил руки на груди, огонь на пальцах погас.

— Тебе-то что, дядя? Иди своей дорогой.

— Я и иду, — Стэнли сделал ещё шаг. Тень сдвинулась, накрывая их всех снова — и парней, и мальчика у горки. — Но сначала вы уйдёте.

— С чего бы это? — нервно усмехнулся второй справа от старшего.

Старший поднял руку. На ладони вспыхнуло пламя — небольшое, но яркое. Он вскинул её вверх, пытаясь казаться выше, но Стэнли даже не пришлось поднимать голову, чтобы смотреть на него свысока.

— Слышь, бомжара, — лениво протянул он. — Ты вообще видел, что я могу? Опасно шутить с таким, как я. Ведь я стану лучше самого Старателя. Меня точно заметят. А ты то кто?

Стэнли не сдвинулся с места. Не моргнул. Не отступил.

Он смотрел на огонь. На пламя, которое танцевало на ладони пацана. И не чувствовал страха.

— А ты смелый, — сказал старший, чуть сбавив тон. — Или тупой. Не понял ещё.

Стэнли посмотрел на мальчика у горки. Тот сжался ещё сильнее, но не плакал. Только смотрел — на Стэнли, на обидчиков, на землю. В его глазах — страх. Но не тот, что ломает. Тот, что закаляет.

— Я понял-понял, — усмехнулся Стэнли. — У тебя огонь. Как у многих. Вопрос в том, что ты с ним делаешь. Сейчас — пугаешь того, кто слабее. И, видимо, ни на что больше не способен, кроме как пожар устраивать. Так какой из тебя герой?

— Чё, страх потерял?! — вспылил старший.

— Нет. Просто я не боюсь огня, — ответил Стэнли.

— Да?! Что тогда скажешь на это?!

Старший махнул рукой, и пламя полетело в Стэнли. Прямо в него.

Мальчик у горки вскрикнул. Даже дружки за спиной старшего напряглись.

А Стэнли просто прищурил глаза.

Пламя развеялось в нескольких сантиметрах от его лица — жар коснулся щёк, волосы встрепенулись, куртка взметнулась, как плащ у героя из старых комиксов. Но он не отступил. Не пригнулся. Не закрылся.

Просто стоял. И смотрел сверху вниз на обидчиков.

Парни переглянулись. В их глазах — уже не насмешка. Растерянность.

— Ты чё, псих? — спросил один, но в голосе уже не было уверенности.

— Не псих, — улыбнулся Стэнли. Улыбка была недоброй. — У меня тоже есть причуда. Очень страшная. Я её обычно прячу, но... если вы не уйдёте, я её покажу вам.

— Да ты врешь, — сказал третий, но голос дрогнул.

— Проверим? — холодно произнёс Стэнли. Как та ящерка из старого мультфильма, что вечно притворялась не тем, кем была.

Парни молчали. Старший, тот, с торчащими волосами, сделал шаг вперёд, пытаясь вернуть свою уверенность.

— Да ты выглядишь как мой батя после командировки. Какой из тебя...

— Я вас предупредил, — перебил Стэнли.

И лицо начало медленно... меняться.

Брови поползли вниз, глаза сузились до щёлочек, в которых замерцал холодный, почти безумный огонёк. Губы растянулись в улыбку — не весёлую, не злую, а какую-то... мультяшно-хищную.

Пламя на руке старшего дёрнулось, осветив лицо Стэнли снизу. И это сделало его ещё страшнее — жёлтые отсветы заплясали на щеках, в глазах, на этой жуткой, неестественной улыбке. Тень, которая лежала на его лице секунду назад, исчезла — и парни увидели всё. Слишком хорошо.

Голова чуть наклонилась вперёд и ниже, плечи поднялись, а пальцы — скрюченные, неестественно выгнутые — зашевелились, перебирая воздух, будто затеяли что-то ужасное.

В этой позе, в этом взгляде, в этой кривой усмешке было что-то до жути знакомое.

— Ты же хочешь, чтобы у тебя наступил следующий Новый Год? — протянул он низким, почти мурлыкающим голосом. — Или... не хочешь?

Огонь на ладони старшего дрогнул — не погас, но стал неровным, беспокойным. Парни застыли.

Один из них — тот, что помладше, с круглыми глазами — вдруг побледнел.

— Эт... это же тот самый, — выдавил он, пятясь назад. — Из старого мультика. Про... про которого бабушка рассказывала.

— Ты чего несёшь? — не понял старший, но голос его дрогнул.

— Он... он крадёт детей, которые плохо себя ведут! — выпалил мальчишка. — Прямо в своё логово! А потом... потом...

Он не договорил. Сорвался с места и побежал. За ним — второй.

Старший помедлил. Смотрел на Стэнли, на его жуткую улыбку, освещённую снизу пляшущим пламенем. На пальцы, которые продолжали перебирать воздух — медленно, гипнотически.

Он хотел сказать что-то ещё. Хотел плюнуть, бросить угрозу, сделать вид, что он не испугался, а просто...

Огонь на его руке погас.

— Чёрт с тобой, — бросил старший и припустил следом.

Стэнли остался стоять посреди площадки. Моргнул. Пальцы расслабились, опустились. Выдохнул.

— Фух... Сработало.

Задиры сбежали. Пыль осела. Тишина.

В груди разлилось странное, щекочущее тепло. Не гордость — нет. Что-то другое. То самое, детское, запретное, от которого в школе захватывало дух, когда его шутка удавалась, а обидчики разбегались.

«Неправильно, — подумал он. — Это неправильно, они же дети...»

Но улыбка всё равно пробивалась.

Стэнли стоял на месте, не двигаясь. Солнце висело прямо у него за спиной — и вся его фигура превратилась в чёрный силуэт, обведённый по краям горящим ореолом. Лица не было видно. Только тень. Только свет, который стекал с плеч, как расплавленное золото.

Мальчик смотрел снизу вверх, щурясь. Он видел только контуры — широкие плечи, длинные руки, неестественно прямую спину. И этот свет. Слишком яркий, слишком чужой.

Потом силуэт присел на корточки.

Солнце осталось у него за спиной, но теперь лицо незнакомца оказалось в тени иначе — и мальчик смог разглядеть его. Бледное, уставшее, с щетиной. Не герой. Не монстр. Просто человек.

В метре от него.

На одном уровне.

Стэнли хотел сказать что-то ободряющее. Что-то вроде: «Не бойся», «Держись», «Всё будет хорошо». Но слова застряли в горле.

— Ты... — голос мальчишки сел, — ты... ты стоял. Огонь летел прямо в тебя, а ты даже не моргнул.

Стэнли усмехнулся.

— Я же сказал: я не боюсь огня.

— Но он мог тебя... он пытался... — мальчишка запнулся, подбирая слова. — Ты как... как герой из комиксов. Куртка как плащ. И ты не закрылся. Даже рукой не прикрылся.

— Не успел бы, — честно сказал Стэнли. — Но он промахнулся.

— Нет, — мальчишка покачал головой и сжал кулачки. — Он целился в тебя. Я видел. А ты... ты просто стоял.

Стэнли не знал, что ответить. Потому что это была правда. А ещё правда в том, что если мальчишка с огнём был старше, то поджарил бы его.

— Ты... ты правда тот, из мультика? — спросил мальчишка.

— Нет. Я просто умею делать страшное лицо.

— А причуда?

Стэнли замялся на секунду. Потом выдохнул и сказал спокойно, почти буднично.

— Причуды нет. Вообще.

Мальчишка замер.

— Как это — нет? — в его голосе прозвучало не недоверие, а скорее непонимание. — У всех есть. Даже у тех, у кого слабая. Даже у моей бабушки есть летающие спицы. У всех.

— А у меня нет, — пожал плечами Стэнли. — Так бывает.

— Но... — мальчишка нахмурился, пытаясь осмыслить. — А как ты тогда... ну... живёшь?

— Живу. Как-то так. Трудно, но живу.

— И тебя не... не обижают?

— Обижают. — Стэнли помолчал, подбирая слова. — Но я всё ещё здесь. Понимаешь, причуда — это не главное. Главное — не сдаваться. Даже когда все говорят, что ты никто.

Мальчишка смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них — удивление, неверие, но и что-то ещё. То, что появляется, когда видишь невозможное.

— Ты... ты правда без причуды? — переспросил он тихо.

— Правда.

— И ты... ты не врёшь?

— Не вру.

Мальчишка помолчал. Потом его губы дрогнули в улыбке — робкой, но искренней.

— Круто, — сказал мальчишка. — Ты крутой.

Стэнли не ожидал этого — даже смутился, ибо он просто напугал детей.

— А у меня вот есть причуда, но... она слабая, — уже грустно продолжил мальчишка. — Меня никто не берёт в команду. Говорят, что я...

— Что ты? — спросил Стэнли.

— Что я никчёмный.

Тишина.

Стэнли смотрел на него, и перед глазами — на секунду, на миг — возникло другое лицо. Он сам. Маленький, которого ждёт будущее — тридцать пять лет «ты никто».

Руки дрогнули — на секунду ему захотелось схватить его за плечи, встряхнуть, закричать: «Не смей так думать! Ты не никчёмный! Не становись мной...»

Но он сдержался.

— Слушай, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. — Никчёмных людей не бывает. Бывают те, кто не нашёл своё место. И те, кто сдался. Ты ещё не сдался, правда?

— Не-а, — мальчишка помотал головой, но в голосе не было уверенности.

— Вот и не сдавайся.

— Но они говорят, что я слабый... — тихо сказал мальчишка.

— А ты им не верь, — перебил Стэнли. Потом помолчал, подбирая слова.

— Я... одного человека знаю. Он тоже так думал. Что если покажет слабость — подведёт всех. Что если попросит помощи — значит, он слабак. Что если заплачет — значит, они выиграли.

— И что с ним? — спросил мальчишка.

— Он... он ошибался. Они не выиграли. Они просто не знали, что ему тоже больно. Потому что он не говорил. Потому что он улыбался. Потому что он врал себе и другим, что всё хорошо.

— А ты? — спросил мальчишка. — Ты тоже так делал?

Стэнли замер, но потом продолжил.

— Делал. Долго. Очень долго. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что плакать — не стыдно. Что просить о помощи — не слабость. Что иногда нужно просто... выдохнуть и сказать: «Мне плохо. Помогите». И ничего страшного не случится.

Мальчишка нахмурился.

— Но мама с папой... они и так переживают. Если я им скажу, что меня обижают, они расстроятся.

Стэнли почувствовал, как внутри кольнуло. Он знал этот голос. Он сам так говорил. Всегда.

— А ты думаешь, они не видят? — спросил он. — Что они не замечают, как ты приходишь домой с красными глазами? Как перестал улыбаться? Как боишься выходить во двор?

Мальчишка опустил взгляд.

— Они не знают...

— Знают. Просто не спрашивают. Потому что ждут, что ты сам скажешь. Или боятся, что если спросят — ты сломаешься. Им тоже страшно. Но они любят тебя. И расстроятся они не от того, что ты скажешь правду. А от того, что ты так долго терпел в одиночку.

— Правда?

— Правда. Я тоже так думал. А потом понял: они не расстроятся. Они обнимут. И скажут, что всё хорошо. Что они рядом. Что я не один.

Стэнли сделал паузу. Посмотрел на мальчика — прямо, серьёзно, без улыбки.

— Ты ещё можешь не начинать, — сказал он. — Не учись врать самому себе. Не учись говорить «всё хорошо», когда это не так. Не учись быть сильным в одиночку. Потому что потом... потом ты уже не сможешь иначе. А внутри — пустота. И ты даже не заметишь, как она заполнит всё.

Мальчишка поднял глаза. В них — надежда, робкая, неуверенная, но живая.

— А ты? — спросил он. — Ты не один?

Стэнли усмехнулся.

— Учусь. Пока не очень получается. Но учусь.

— А они... — мальчишка кивнул в сторону, куда убежали парни, — Почему они это делают?

— Они просто глупые, — хмыкнул в ту сторону Стэнли. — Им нужна сила, чтобы чувствовать себя большими. А ты... ты уже больше них. Потому что ты один, а они толпой.

— Правда?

— Правда. И ещё: никчёмных людей не бывает. Запомни это.

— А тот человек... Он... он смог?

Стэнли посмотрел на него долго. Потом сказал.

— Он учится. До сих пор. И ты тоже учись. Не врать себе. Не говорить «всё хорошо», когда это не так. Не быть сильным в одиночку.

— А если я заплачу? Это ничего?

— Ничего, — твёрдо сказал Стэнли. — Плакать можно. Злиться можно. Просить о помощи — нужно. Но и сам не стой на месте, понял? Маленькими шагами. По чуть-чуть. Но двигайся. Потому что если ты ляжешь и перестанешь даже пытаться — мир тебя переедет.

— Как это — переедет? — недоуменно спросил мальчик, нахмурив лоб.

Стэнли открыл рот, чтобы объяснить — и замялся. Как объяснить восьмилетнему пацану, что мир не справедлив? Что он давит тех, кто слишком долго стоит на месте? Что он сам тридцать пять лет стоял и позволял себя давить?

— Эм... — он почесал затылок, подбирая слова. — Просто... оставайся самим собой. И не позволяй никому говорить, что ты недостаточно хорош. Понял?

— Понял, — кивнул мальчик, хотя было видно, что не до конца.

Он помолчал, обдумывая что-то, а потом поднял глаза.

— А ты... ты не сдавался?

Стэнли посмотрел на него долго. В голове промелькнули годы. Кейтлин. Родители. Дорсет. Вэйн. Все те моменты, когда он мог сдаться, но не сдался. И те, когда он должен был попросить о помощи, но промолчал.

— Никогда, — ответил он. — И тебе не советую.

Мальчик улыбнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонёк — восхищение, надежда, что кто-то большой и сильный прошёл через всё и выжил.

— Ты... ты такой сильный!

Стэнли замер.

«Сильный».

Сколько раз он слышал это слово? Мама, когда он улыбался сквозь слёзы. Отец, когда он держал удар. Кроу, когда он ночами вкалывал, чтобы доказать, что «пустышка» может быть лучшим. Друзья, которые верили. Коллеги, которые завидовали. Сара, которая уходила.

«Ты сильный. Ты справишься. Ты — наша опора. Ты — лучший. Ты — никто. Ты — бесполезный. Ты — сильный».

И Кейтлин.

Она не называла его сильным. Она говорила: «Ты не обязан всегда быть сильным». Она видела. Она предупреждала. А он не слушал.

Он больше не знал, что это слово значит.

— Не сильный, — сказал Стэнли тихо, почти шёпотом. — Просто... не сдался.

— Это одно и то же, — возразил мальчишка.

Стэнли посмотрел на него долго. Потом горько улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Сильный — это когда тебя просят, а ты не можешь отказать. Когда ты должен. Когда от тебя ждут. А я... я просто не умею сдаваться. Даже когда хочется. Даже когда надо бы. Даже когда все говорят, что лучше бы я сдался.

— Но ты же... ты же стоишь здесь. Ты помог мне. Ты не боишься их. Это же сила.

Стэнли покачал головой.

— Это упрямство. И немного дурости. И ещё... — он запнулся, подбирая слова, — ...и ещё знание того, что если я сейчас уйду — завтра они придут снова. К тебе. Или к кому-то ещё. И никто не поможет. А я могу. Хотя бы сейчас.

Мальчишка смотрел на него, не моргая.

— Ты странный, — сказал он.

— Знаю.

— Но... ты мне нравишься.

Стэнли снова застали врасплох. На секунду растерялся, потом улыбнулся — уже по-настоящему.

Он встал. Солнце уже сместилось, и тень от его фигуры легла справа от мальчика, на песок и мяч, который кто-то забыл вчера.

— А теперь — домой. Быстро. И запомни: если они снова пристанут — скажи, что твой дядя — Гринч. И он очень не любит, когда обижают младших.

— А кто такой Гринч?

— Ээ... Долгая история, — усмехнулся Стэнли. В голове мелькнуло: «Видимо, у них свой Гринч».

— Считай, что моё имя. Иди.

Мальчишка кивнул. Потом вдруг выпалил, смотря ему прямо в глаза.

— «Die».

|СТЭНЛИ ИПКИСС|

|УМЕР...|

...

...

...

...

...

...В переносном смысле...

У Стэнли в голове — вспышка. Не образ, не слово — чувство. То самое, что преследовало его всю ночь. Чужая боль, чужая смерть, чужое падение. Сотни историй — выдуманных и настоящих, — в которых после этого слова наступал конец. Герой падал, друг умирал, надежда гасла. И он ничего не мог сделать. Только смотреть.

— Что, прости? — голос сел, прозвучал хрипло, незнакомо.

Мальчишка смотрел на него с недоумением, не понимая, почему взрослый дядя вдруг побелел как полотно.

— Моё имя. Да-а-ай, — повторил он, растягивая гласную, но стало только хуже.

«Дай». Не «Die». Не смерть. Не «Shine!», которое выкрикивают злодеи перед финальным ударом. Просто имя.

— А, — выдохнул Стэнли, чувствуя, как сердце возвращается на место. — Господи Иисусе...

Он провёл рукой по лицу, снимая напряжение. В голове всё ещё билось эхо — всех тех голосов на страницах историй, которые заканчивались этим словом.

— Приятно познакомиться, Дай. И... счастливо!

Он чуть не добавил «пожалуйста, не произноси это слово больше», но сдержался. В конце концов, это просто имя. А он просто слишком много видел смертей.

Дай кивнул. На секунду замялся, будто хотел сказать что-то ещё. Потом развернулся и побежал.

Через пару метров обернулся, посмотрел на Стэнли ещё раз.

Помахал рукой и крикнул.

— Спасибо, дядя Гринч! Ты мой герой!

После чего скрылся за поворотом.

А Стэнли окончательно превратился в статую.

«Ты мой герой».

Он слышал эти слова раньше. В комиксах. В фильмах. В мультфильмах, которые смотрел с отцом. Там всегда кто-то кого-то так называл. Но чтобы ему... чтобы кто-то сказал это ему...

В груди разлилось что-то тёплое. Не гордость. Не радость. Что-то другое. То, чему он не знал названия. Может быть, надежда. Может быть, прощение. Может быть, просто — «ты не зря прожил этот день».

Он постоял ещё секунду, глядя в пустой поворот. Потом усмехнулся — уже не горько, а почти светло.

— Гринч, блин, — выдохнул он. — Сам себя не узнаю.

И пошёл дальше.

Когда Стэнли вернулся на главную улицу, то через время остановился у перекрёстка, достал телефон. Открыл карты. Вбил в поиск «супермаркет». Результат — через три квартала. Он уже хотел закрыть приложение, когда подумал:

«Я же теперь знаю японский. Может, стоит поменять язык? Чтобы привыкать».

Зашёл в настройки. Нашёл раздел «Язык и регион». Выбрал «日本語». Телефон попросил подтверждение. Нажал «OK».

Экран мигнул.

И всё стало... родным. Настройки, контакты, сообщения — всё на японском. Он читал и понимал. Без проблем. Даже обрадовался — работает же!

Потом открыл карты. Всё тоже на японском. Он прочитал название улицы, направление. Всё понимал.

Потом открыл клавиатуру.

И встал в ступор.

Три вида клавиатуры. Хирагана, катакана, канжи. Десятки кнопок. Значки, которых он никогда не видел. Он попытался написать «スーパー» — получилось «ス—», потому что он не знал, где длинное тире, и сдался.

— Чёрт, — выдохнул он.

Да, он говорил на японском. Понимал на слух. Читал вывески. Но писать не мог. Вообще. Потому что одно дело — узнавать иероглифы, и совсем другое — воспроизводить их самому. Для этого нужна не только мышечная память, но и понимание структуры, и логика построения фраз. А этого он не учил. И не мог научиться, просто проглатывая страницы.

Стэнли вернул английский язык и пошёл в супермаркет — благо, был недалеко.

Магазин оказался небольшим, но оживлённым. У входа толпились люди с корзинами, кассы работали на полную, где-то орал ребёнок, требуя игрушку какого-то космического императора. Продавцы перекрикивались через зал, предлагая свежие скидки. Обычная субботняя суета.

Стэнли взял корзину. Бродил между стеллажами, вспоминая, что ему нужно. Он прошёл мимо овощного ряда — помидоры, яркие, как в старых фильмах, стоили дорого. Мясной отдел — ещё дороже.

Руки сами тянулись к дешёвым йогуртам со скидкой, к лапше быстрого приготовления — пачка, вторая, третья, сколько влезет. К упаковке онигири — рисовые треугольники с начинкой, которые он пробовал раз в жизни, в Эдж-Сити, в какой-то японской забегаловке. Тогда они показались ему странными. Сейчас — почти родными.

Голова была пустой — тяжёлой, ватной. Остатки похмелья: лёгкая тошнота, звон в ушах, странный привкус во рту, будто он жевал типографскую краску. Но уже не тот ад, что утром.

Он провёл рукой по лицу, потрогал щетину. Колючая. Чуть не забыл, что надо было взять бритву. Добавил в корзину пачку одноразовых станков и самый дешёвый гель для бритья.

Потом — мыло, шампунь, зубную пасту и прочее. Всё в миниатюре, всё с минимальной ценой. Деньги есть, но если грамотно распоряжаться — хватит надолго.

Корзина наполнялась: хлеб, несколько онигири — с лососем, с тунцом, с маринованной сливой (самые подозрительные, но и самые дешёвые), зелёный чай в пакетиках.

Он замер. Лапша без соуса — пресная, а со своей приправой — химозная. Надо взять что-то, чтобы было не так тоскливо и смертельно.

— Соевый, что ли... — пробормотал он и направился к стеллажу с соусами.

Путь лежал мимо стоек с орехами. Он даже не посмотрел в их сторону.

— Никаких орехов, — тихо повторил он, как мантру.

Внезапно он услышал громкий голос рядом.

— Да этот паршивец меня когда-нибудь в могилу загонит!

Стэнли замер у стеллажа с соусами. Две женщины.

Первая — высокая, поджарая, с короткими светлыми волосами, торчащими в разные стороны, как у разъярённого ёжика. Красные глаза, острый взгляд, скрещённые руки на груди. Даже стоя на месте, она излучала энергию, которая могла бы запитать небольшой город. Одета в джинсы и простую футболку — ничего лишнего, всё для удобства. В её облике чувствовалась сила, но не та, что показывают на плакатах, а бытовая, житейская. Та, что помогает таскать тяжёлые сумки и не сдаваться, когда всё идёт не так.

Вторая — миниатюрная, мягкая, с добрыми зелёными глазами. Её волосы того же оттенка, что и глаза, собраны в небольшой колючий хвостик на затылке. Одета скромно: светлый кардиган поверх простой блузки, синяя юбка до колен. В её фигуре чувствовалась та мягкая полнота, которая бывает у женщин, проводящих много времени дома, — не спортсменка, не героиня, а просто... мать, которая больше времени проводит на кухне, чем в тренажёрном зале.

Она стояла чуть позади, будто готовая в любой момент подхватить, если первая слишком разойдётся.

Стэнли почему-то сразу понял: эти двое — подруги. Одна — динамит, вторая — подушка. И вместе они создавали ту странную, но прочную связь, которую он видел только в старых фильмах. Или в воспоминаниях.

— Вчера опять устроил скандал, представляешь? — продолжала громкая, размахивая пакетом с рисом. — Видите ли, это все имбецилы, что видят в нём плохого человека. Сколько раз ему повторять, чтобы вёл себя по-другому. Вот вырастет — и будут проблемы с обществом, с героями, ещё и в злодеи запишут.

— Ну, он просто переживает, — мягко ответила тихая. — У них сейчас тренировки, давление, соревнования… Вся эта ситуация с USJ… Дети сейчас под большим напряжением.

— Он и есть ходячее большое напряжение! У него вообще нет тормозов! И если так продолжит — и сядет в тюрьму, то я знать его не буду! — пригрозила громкая, но в голосе чувствовалась не столько злость, сколько усталость.

Стэнли невольно усмехнулся. Потом одёрнул себя. Не его дело.

Однако... заметил, что тихая женщина с мягкими чертами смотрит на него. С тревогой — такой, которая бывает у матерей, когда видят потерянного человека. Или своего ребёнка, который вдруг стал чужим.

В её глазах мелькнуло что-то знакомое. Тоска. Беспокойство. Желание помочь, даже если не просят.

Стэнли на секунду показалось, что перед ним — его мама. Та же мягкость в уголках губ. Те же морщинки вокруг глаз, которые появляются, когда слишком долго смотришь на того, кого не можешь защитить.

Он моргнул. Наваждение прошло.

Женщина с зелёными волосами тихо сказала своей подруге, приложив ладонь к щеке.

— Посмотри, вон тот мужчина… Что-то он бледный. Не случилось ли с ним чего?

Громкая обернулась. Окинула Стэнли быстрым взглядом — бледный, опухший, под глазами мешки, щетина на пол-лица. Пожала плечами.

— Иностранец какой-то. Может, акклиматизация. Может, болезнь. Или вообще вчера нажрался так, что до сих пор оклематься не может.

— Мицуки-сан! — возмутилась тихая.

— Я ж правду говорю. Посмотри на него — он выглядит так, будто его переехали все состояния сразу.

Щеки Стэнли стали ярче. Он понял каждое слово. И они явно говорили о нём.

Тихая женщина заметила его реакцию. Заметила, как он напрягся, как его щёки залились краской. Поняла — он их понимает. Всё это время понимал.

Она мягко улыбнулась, чтобы снять неловкость, и подошла ближе.

— Извините, — сказала она, уже обращаясь прямо к нему, чуть медленнее, чем обычно, но без снисхождения. — Вы... в порядке? Вы выглядите уставшим. Может, вам нужна помощь?

Стэнли замер. Её голос — тихий, тёплый — отозвался где-то глубоко внутри.

Его японский хоть и стал идеальным, но язык всё ещё непривычно ложился в голове.

— Я... да. Всё хорошо. Спасибо. — ответил он, тщательно выбирая слова от неловкости.

Женщина со светлыми волосами подошла ближе, рассматривая его. Бесцеремонно, но без злобы.

— Слушай, иностранец, ты чего такой бледный? Не заболел? Или сакэ перепил вчера?

— Мицуки-сан! — снова возмутилась тихая.

— А что такого? Человеку нужна помощь — надо помогать.

— Всё в порядке. Правда... Просто тяжёлый перелёт и акклиматизация.

Мицуки вдруг нахмурилась, прищурилась.

— И откуда ты так хорошо знаешь наш язык? Говоришь почти без акцента.

Стэнли замялся и выдал.

— Ну... я всего лишь съел пару сотен стопок манги.

— Что? — одновременно хлопнули глазами обе женщины.

— То есть... я настолько увлёкся чтением, что можно сказать — проглатывал страницы.

Мицуки недоверчиво скрестила руки.

— И ты хочешь сказать, что выучил японский по манге? Сколько лет у тебя это заняло?

— Перестань, — попыталась остановить её тихая женщина.

Но Мицуки уже разошлась. Она наклонилась к подруге и прошептала, но достаточно громко, чтобы Стэнли услышал.

— Если этот полиглот не пиздит, то я зря в школе училась...

— Мицуки-сан! — тихая была готова сквозь землю провалиться.

Она вдруг хлопнула себя по лбу.

— Ой, блин! Я же забыла взять соевый соус! Инко, ты иди на кассу, я сейчас догоню.

Подруга выдохнула, но не уходила. Посмотрела на Стэнли.

— Извините её, она правда добрая, просто очень энергичная.

— Всё в порядке, — с мягкой улыбкой ответил Стэнли.

Женщина решила сменить тему.

— А вы… вы из какой страны?

— Из Америки, — с легким выдохом произнёс Стэнли. — Из Эдж-Сити.

— О! — оживилась Инко. — Далеко. И надолго?

— Не знаю. Наверное... надолго.

— Вот как... Мой сын мечтает туда полететь, — сказала Инко, и в её голосе появилась гордость, смешанная с грустью. — Говорит, там становятся настоящими героями. Хочет учиться там, где восходил Символ Мира.

Стэнли сжал челюсть. Внутри шевельнулось что-то тёмное. Злоба. Зависть. Горечь.

«Ну конечно. Как и все, у кого всё получится. У кого есть причуда, есть шанс, есть будущее. А я...»

Он мысленно схватил и придушил эту мысль. «НЕ СМЕЙ...»

— Наверное, он сильный, — сказал Стэнли, и голос прозвучал ровно. — У него есть причуда?

— Да, — тепло ответила Инко. — Не сразу, но появилась. Он так долго ждал...

«Ждал. Он ждал. А мне сказали — никогда».

Стэнли просто кивнул, не доверяя своему голосу.

Мицуки, копошась у стеллажа с соусами, буркнула через плечо.

— Инко, не задерживайся, а то я без тебя уеду!

Инко улыбнулась Стэнли.

— Извините, мне пора. Приятно было познакомиться.

— И вам тоже... То есть... мне тоже.

Инко быстро пошла к кассе. Стэнли остался у стеллажа, чувствуя, как лёгкое тепло разливается в груди. Просто разговор. Просто добрые слова. Он почти забыл, каково это.

Мицуки, положив соус в корзину, бросила на прощание.

— Слушай, турист, — сказала она, уже не скрывая усмешки. — В аптеке через дорогу продаётся отличное средство от похмелья. Зелёная коробочка. Действует безотказно. И побрейся уже, а то весь город шугаешь.

Стэнли открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов.

— Д-да… спасибо. Я… учту.

Мицуки развернулась, махнула рукой и зашагала к выходу, даже не оглядываясь.

— Ну, бывай.

— Всего доброго… — пробормотал Стэнли, не поспевая за её энергией.

Взгляд невольно задержался на уходящей женщине.

Мицуки шла быстро, энергично. Её фигура — зрелая, спортивная, с лёгкой покачивающейся походкой. Навстречу ей подбежала Инко, чтобы что-то сказать.

Стэнли не хотел смотреть. Но глаза — они предательски скользнули ниже. Сами. Микродвижение, которое он не контролировал.

Его мозг, уставший, перегруженный вчерашним хаосом, обработал эту мысль. И выдал её в форме идиомы из старого фильма, который он смотрел с отцом в детстве. Глупого, забытого и пошловатого, но будучи маленьким не понимал этого.

— What a ripe nut… — со свистом выдохнул он.

И в этот самый момент весь мир решил заткнуться. Фоновая музыка закончилась, покупатели разошлись по другим рядам, даже продавцы замерли у своих стоек. Тишина. И в этой тишине его слова прозвучали как выстрел.

Щёлк. Сделали глаза Стэнли. Как у Алдера, который запечатлел пейзаж, достойный личного архива, и поднял взгляд к бровям.

Женщины резко обернулись.

— Что вы сказали? — прищурилась Мицуки.

Инко попыталась смягчить.

— Он, наверное, просто… что-то своё бормотал. Нервы.

Стэнли покраснел. Лицо горело. Он не знал, куда деваться.

— Я... извините... я не хотел... я просто... — японские слова вылетали вперемешку, теряясь в поисках оправдания.

Он отступил, споткнулся о стойку с орехами.

Грохот.

Орехи рассыпались по полу. Кешью, миндаль, грецкие, фундук — всё смешалось в одну кучу.

На шум подбежал продавец. Вздохнул.

— Эх... Ничего страшного. Я сам уберу. Вы просто выберите, что хотели купить.

Стэнли поднял глаза. Мицуки смотрела на него с любопытством, без злобы. Инко — с беспокойством.

— Я... куплю эти орехи. Все.

— Здесь килограмма три-четыре. Вы уверены?

— Уверен. Я виноват.

Он начал собирать все в пакеты. Пальцы дрожали от стыда.

Мицуки усмехнулась.

— Хех, ну точно гулял вчера. Ладно, пошли, Инко.

Она развернулась и пошла к кассе.

— Мицуки-сан, подождите, — сказала Инко и, порывшись в своей сумке, вытащила сложенную тканевую сумку-шоппер — недорогую, удобную, с длинными ручками. Протянула её Стэнли.

— Возьмите. Вам же нужно будет как-то это нести.

Стэнли растерянно моргнул.

— Я… спасибо. Но я потом верну.

— Успеется, — мягко улыбнулась Инко. — Не теряйтесь.

Она кивнула на прощание и поспешила за Мицуки.

Стэнли расплатился. Продавец помог упаковать рассыпанные орехи — два килограмма в тканевую сумку от Инко, ещё два — в пакет. Свои покупки он сложил в третий пакет. Всё вместе было тяжёлым и неудобным, но он справился.

Он вышел из магазина и увидел их — Мицуки и Инко уже стояли на парковке, загружали продукты в машину. Мицуки села за руль. Инко открывала пассажирскую дверь.

Он пошёл к ним. Тканевая сумка с орехами хоть и висела удобно на плече, но второй пакет с тонкими ручками и орехами — тянул кисть, и третий с покупками норовил соскользнуть с локтя, но Стэнли не сбавлял шага.

— Извините! — крикнул он. — Подождите!

Инко обернулась. Мицуки уперлась руками в пассажирское сиденье и выглянула из открытой двери.

Стэнли подошёл, запыхался. Поставил пакеты на асфальт.

— Я... хотел извиниться.

— За что? — отрезала Мицуки.

— А.. М-м... — он замялся, опустил взгляд, потом снова поднял. — То есть... поблагодарить. За разговор. За помощь. Просто...

Он запнулся, не зная, как объяснить.

— У меня был тяжёлый день. И ночь. И жизнь. А вы... вы были очень добры. Я не ожидал. Спасибо.

Мицуки подняла бровь на этот поток мыслей. Потом перевела взгляд на сумку и пакет с орехами.

— Это ты нам решил орехи подарить?

— Я... да. Чтобы вы не подумали, что я... ну... — он замолчал.

Инко улыбнулась — мягко, по-матерински.

— Спасибо. Но вы не обязаны.

— Я знаю. Но я хочу.

Стэнли протянул тканевую сумку Инко, возвращая долг. Та взяла, смущаясь. Сумка была тяжёлой.

— Ваша сумка. Спасибо, что поделились ей.

Из машины на него смотрели. С упрёком. С немым вопросом: «А мне?»

— Аа... Там два килограмма, пожалуйста, разделите со своей подругой, — замялся Стэнли. — И... ещё раз простите.

Потом, уже отойдя на шаг, добавил.

— А! Помойте их обязательно!

Инко улыбнулась и кивнула. Мицуки хмыкнула, но уголки её губ чуть приподнялись. Она уселась за руль и затем громко сказала.

— Ладно, не хворай, чудак! И иди побрейся быстрее, а то на бездомного похож.

Подруга только отчаянно вздохнула.

— Ну правда ведь...

Мицуки завела машину. Инко помахала на прощание.

Стэнли остался стоять на парковке с оставшимися двумя килограммами орехов, покупками и чувством, что он только что сделал что-то очень глупое.

И от этого ему стало... легче.

Тем временем в машине.

Машина отъехала от магазина, свернула за угол и вырулила на широкую улицу. В салоне повисла тишина — не неловкая, а какая-то задумчивая. Инко сидела на пассажирском сиденье, прижимая к груди пакет с орехами.

Мицуки первой нарушила молчание.

— Ну и странный тип, — хмыкнула она, покосившись на подругу. — Сначала орехи рассыпал, потом извинялся непонятно за что. А под конец ещё и подарил два килограмма.

Инко улыбнулась, не поднимая глаз.

— Он просто… показался мне потерянным.

— Потерянным? — усмехнулась женщина за рулем. — С таким лицом, как у него, в полицию надо обращаться, а не орехи дарить. Ты видела его? Бледный, опухший, щетина на пол-лица. Если бы побрился — может, и ничего.

— Мицуки-сан!

— Что? Сама видела. Под этой щетиной, наверное, симпатичный мужчина скрывается. Жаль, что он так себя запустил.

Инко покачала головой, но улыбнулась. Мицуки помолчала, потом спросила, будто невзначай.

— И откуда он, говоришь?

— Из Америки. Из Эдж-Сити.

— Из Америки, значит, — протянула Мицуки, и в её голосе появились знакомые нотки. — Как и один наш «горе-работник», который жену с ребёнком бросил. Уехал туда, и всё — ни слуху ни духу. Даже не звонит, не навещает.

Подруга напряглась.

— Мицуки-сан…

Та только бросила быстрый взгляд на подругу.

— Вот скажи, какой смысл от такого мужа? Вроде и есть, а вроде и нет. Ты одна паришься, одна его сына растишь. А он там где-то…

— Пожалуйста, — тихо сказала Инко, сжимая пакет с орехами. — Он не бросил нас. У него работа. Он… он присылает деньги. И иногда звонит.

Мицуки на секунду замолчала. Потом вздохнула.

— Ладно, ладно. Проехали.

Помолчала, глядя на дорогу, потом добавила уже мягче.

— Просто… этот «твой» из Америки. Может, они там все такие?

— Он не «мой», — возразила соседка по креслу. — И он… он показался мне другим или знакомым...

— Другим? — Мицуки хмыкнула. — В смысле, не бросил семью в Америке, а только, например, свою собаку?

Инко не ответила. Она смотрела в окно, но не видела улицу. Она видела его. Того странного иностранца с дрожащими руками.

Подруга за рулём заметила её взгляд. Стала серьёзней.

— Инко, — сказала она тише. — Ты чего?

— Ничего, — быстро ответила она. — Просто… когда я на него смотрела, я думала об Изуку.

— Об Изуку? — Мицуки нахмурилась.

— Да. Если бы ему не повезло. Если бы он так и остался без причуды. Без шанса. Без надежды. Вот таким он мог бы стать. Потерянным. Одиноким.

Мицуки замолчала. Потом протянула руку и сжала ладонь подруги.

— Не надо, — сказала она мягко. — Твой сын — не он. У твоего сына есть будущее. И ты есть у него. А этот… этот чужак сам выбрал свою дорогу. Или не выбрал — неважно. Он не твоя забота.

— Я знаю, — тихо ответила Инко.

— Вот и не забивай голову. У тебя своих забот хватает. — женщина убрала руку и снова взялась за руль. — Тем более… Америка. Кто его знает, что у него там. Может, он тоже кого-то бросил.

— Мицуки-сан!

— Да шучу я, шучу. — она усмехнулась. — Или нет?

Инко вздохнула и отвернулась к окну, пряча улыбку.

— Ты невозможна, — сказала она.

— Знаю, — довольно ответила Мицуки. — Поэтому ты меня и терпишь.

Машина свернула на знакомую улицу, и разговор ушёл в другое русло — о продуктах, о ценах, о том, что сын Мицуки, Кацуки, опять выкинул мусор через окно, хоть и попал в мусоровоз.

Но в груди Инко осталось то самое чувство — лёгкое, тёплое, похожее на надежду. Не за себя. За того странного иностранца, который остался там, на парковке, с двумя килограммами орехов и непонятной болью в глазах.

Мицуки права. Он не её забота.

Но почему-то ей казалось, что они ещё увидятся.

...

— Я уже не знаю, что с ним делать, — вздохнула женщина за рулём, остановившись у ворот территории многоквартирных домов. — Вечно ему надо всё через взрыв делать.

— Он просто… энергичный, — мягко сказала пассажирка.

— Энергичный? — Мицуки фыркнула и указала рукой на себя. — Это я энергичная. А он — взрывоопасный. Тонкая разница.

Она заглушила двигатель и повернулась к подруге.

— Инко, а что тот иностранец сказал? Ну, когда орехи рассыпал. Что-то там на английском бормотал.

— Я не поняла, — призналась Инко. — Вроде… «Вот э... райп нат». Наверное. А что, что-то важное?

— Да нет, просто интересно, — пожала плечами Мицуки. — Орехи же он, кстати, купил. Может, он их сильно любит?

— Не знаю, — улыбнулась ей подруга. — Может быть.

— Ладно, — Мицуки хитро прищурилась. — Спрошу у Кацуки. Он у меня отличник. Английский вроде знает — вот пусть и переведёт. А то вдруг тот тип хотел тебе комплимент сделать, а мы не поняли.

— Мицуки-сан!

— Ладно-ладно, иди уже.

Инко взяла пакеты и вышла из машины. Замялась на секунду, перекладывая сумки в руках.

— Мицуки-сан… тут орехи. Два килограмма в одной сумке. Как нам их разделить?

— А никак, — отмахнулась та. — Я с орехами вообще ничего готовить не умею. И не хочу уметь.

— Но…

— Оставь себе. Ты одна сына растишь, и у него сейчас серьёзные тренировки к фестивалю. А я... на диете.

Инко смущённо улыбнулась.

— Спасибо. Тогда… я, наверное, ореховый суп попробую сделать. Или охаги к чаю.

— Как раз вот рецепт тогда скинешь, — бросила Мицуки, уже заводя машину. — А то вдруг я тоже захочу.

— Обязательно, — кивнула пассажирка.

— Иди уже, — махнула рукой та. — А то до вечера тут стоять будем.

Инко рассмеялась, кивнула и пошла к воротам. Мицуки смотрела ей вслед, качала головой, потом завела машину и уехала.

Поднимаясь по лестнице, Инко всё думала о том странном иностранце. О его потерянном взгляде. О дрожащих руках. О том, что он, как и её сын когда-то, казалось, не знал, куда идти.

«Надеюсь, ты найдёшь свой путь», — прошептала она, входя в квартиру.

Хоть это и не её забота... Но почему-то ей хотелось верить, что у него всё будет хорошо.

Глава 5: Мёртвые души

********************************

Примечание:

Так. У меня некоторые сложности.

Через время выложу остальные главы.

Всем приятного чтения! :1

********************************

Стэнли уже был на улице мотеля. В одной руке орехи, а другой остальные продукты. Улыбка той тихой женщины до сих пор теплилась в груди.

Он решил не заходить в аптеку за средством от похмелья, ибо зачем тратить деньги на то, что само пройдет.

По пути думал о том, что сказал мальчишке. Не надо врать себе. Не надо говорить «всё хорошо», когда это не так. Просить о помощи — не слабость.

— Хех, легко сказать, — пробормотал он. — А сам...

Ведь знал: он всё ещё врёт. Всё ещё говорит «всё хорошо», когда внутри — пустота. Всё ещё не просит о помощи. Всё ещё пытается быть сильным в одиночку.

Но сегодня — хотя бы один раз — он не промолчал. Не для себя. Для мальчишки, который смотрел на него снизу вверх и верил каждому слову.

— Может, когда-нибудь и для себя научусь, — сказал он тихо и ускорил шаг: кисть с пакетом орехов уже немела.

Номер мотеля встретил его всё той же тишиной. Стэнли сгрузил пакеты на стол, а куртку скинул на пол.

Когда уже в ванной разложил все вещи, то он снова уставился в зеркало. Лицо хоть и осталось чуть опухшим и бледным, но выглядело гораздо лучше.

Умылся, побрился.

Несколько недель нормального сна и лицо хоть как-то приблизиться к слову «симпатичный».

— Ладно. Теперь ты выглядишь не так уж и плохо.

Стэнли подмигнул.

Отражение подмигнуло в ответ.

Потом подошёл к столу, порылся в пакетах.

...

Спустя полчаса он прикончил пачку лапши и онигири с лососем — с соевым соусом и правду вышло неплохо.

Из чемодана достал ноутбук и рюкзак, с которым ходил ещё в колледж — немного потрепанный, но до сих пор оправдывал своё качество.

В ноутбуке — 34% заряда. Вместе с зарядкой положил его в рюкзак.

Стэнли думал взять ещё и онигири с собой, но орехи напомнили о себе.

С небольшими трудностями — из-за наличия только маленьких емкостей — помыл все орехи в раковине в ванной и после разложил их на столе сушиться.

Перед выходом он подошёл к стулу у окна. Солнце уже не падало на галстук, но тот уже почти высох. Стэнли провёл по нему пальцами, аккуратно свернул и положил в карман куртки — как последние пять лет.

Надев рюкзак, Стэнли вышел из мотеля и замер на парковке.

Город всё так же шумел своей обычной субботней жизнью — машины, голоса. Он сунул руки в карманы, в одном из которых сжал свой галстук.

Сделал шаг. Четвертый. Пятый.

И остановился.

Потому что не знал, куда идти.

Не то чтобы он заблудился — просто вчера он шёл в кафе, не помня себя. Тогда он не запоминал дорогу. Тогда он вообще ничего не запоминал.

Он только вспомнил, что вчера уже чувствовал запах пекарни через дорогу, а вот рыбу сегодня никто не жарил.

Достал телефон.

У него никогда не вызывало трудностей ориентироваться по карте. Но того, что он искал, на ней не было. Вчерашнее кафе — если оно вообще существовало — не горело на электронных картах синим кружком.

— Да чтоб тебя, — пробормотал он, тыкая пальцем в экран.

Ещё он помнил, что справа от кафе был магазин «Work Son». Название сети, которая встречалась в городе несколько раз. Он быстро нашёл его на карте — и обомлел.

Четыре филиала. Четыре зелёных маркера в разных концах квартала.

— Серьёзно? — выдохнул он, злясь то ли на себя, то ли на технологию. — Какой из них?

Никаких ориентиров. Никаких подписей. Только «Work Son», «Work Son», «Work Son» и ещё раз «Work Son». Он попробовал приблизить — пятна, точки, одинаковые иконки. Никак не мог совместить обрывки вчерашнего маршрута и отображаемые здания на карте.

Стэнли убрал телефон. Будет искать сам.

Он пошёл в одну сторону. Огляделся — не то. Вернулся. Свернул в другую.

Всё чужое. Всё одинаковое. И никого, кто был бы ему знаком.

Ни одного.

— Ёу, потерялся?

Голос — громкий, даже когда его обладатель не старается. Резонирующий, с хрипотцой — такой голос бывает у дикторов и рок-певцов: обволакивающий, привыкший, чтобы его слышали в последнем ряду.

Стэнли обернулся и увидел блондина.

Парень с небольшими каштановыми усами был одет просто — рубашка-поло без рукавов, открывающая бледные, но жилистые предплечья, шорты чуть выше колен, сандалии на босу ногу. Волосы — длинные, ярко-жёлтые — были собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на лоб. На шее тонкая золотая цепочка. На лице — больше не улыбка, а скорее… внимание. В глазах — усталость, которая пыталась скрыться за тонированными стёклами стильных очков и громким образом.

На запястье правой руки был медицинский браслет. Как у тех, кто только что вышел из больницы после долгого посещения. Видимо, он забыл его снять.

Стэнли моргнул. Просто парень, который заметил потерянного иностранца.

— Кажется, да, — не сразу ответил Стэнли. — Ищу одно кафе. Должно быть здесь, рядом с магазином «Work Son». Старое двух-этажное здание с черепичной крышей и побеленными стенами, вывеска невзрачная. Владелец — пожилой мужчина. Не знаю, как его найти.

Блондин хмыкнул, чуть склонив голову. Прядь волос упала на глаза, он лениво сдул её.

— А, это... — он махнул рукой в сторону узкого переулка между домами и на словах объяснил путь. — ...и там как раз будет «Work Son», слева от которого будет то самое кафе.

Он немного покривил лицом, будто хотел усмехнуться, но сдержался.

— Дедок там вечно ворчит, что молодёжь не пьёт чай — потому что все сейчас помешаны на кофе. Но, кстати, у него есть отличный сбор трав — очень выручает моё горло.

Стэнли облегчённо выдохнул.

— Спасибо... большое.

— Да не за что, — пожал плечами парень. — Вы же не местный?

Похоже этот вопрос ещё не скоро от него отлипнет.

— Из Америки.

— О, — глаза блондина чуть оживились. Усталость никуда не делась, но в них мелькнула искра. — Из Америки? Круто-круто. А из какого города?

— Эдж-Сити.

— Эдж-Сити, — повторил он и почесал затылок. — Хмм... Не слышал. Но я больше по музыке ориентируюсь, чем по географии. Нью-Йорк, Лос-Анджелес... Это да. А ваш город, наверное, маленький?

— Средний, — ответил Стэнли. — Промышленный порт. Ничего особенного, кроме рекордных выбросов отходов и мусора в окружающую среду в нашей стране, если не во всем мире.

— Это что за город такой? — светловолосый поправил очки, выдавливая улыбку. В обычном настроении этот парень оценил бы шутку. Сейчас не получилось.

— Обычный город, где геройство важнее людей.

Повисла неловкая тишина.

— Ну, может хоть что-то хорошее есть? — парень в очках решил разрядить обстановку. — Музыка там, например. Вы слушаете что-нибудь?

Стэнли моргнул, не ожидая такого вопроса.

— Э… да. Всякое. Старые записи концертов, диски и флэшки с музыкой — достались по наследству. Больше инструментал, нео-свинг, джаз, блюз…

— Джаз? — блондин подался вперёд, в голосе появился живой интерес. — Блюз? А конкретнее?

Стэнли на секунду растерялся.

— Ну… Майлс Дэвис. Coltrane. Ещё B.B. King, Howlin' Wolf…

— О, — голос оживился сильнее. Усталость в глазах этого человека отступила, уступая место настоящему любопытству. — B.B. King. Респект, мужик! Может что-то ещё? Та-а-ам... Из рока?

Стэнли усмехнулся — впервые за долгое время без горечи.

— Queen, Led Zeppelin, Deep Purple. Ещё Dire Straits — при работе с машиной отец включал постоянно.

— Dire Straits! — тот почти подпрыгнул, потом одёрнул себя, но глаза продолжали гореть. — «Sultans of Swing»? Это же не вещь, а реквием! А «Brothers in Arms»? Слышали, как Марк Нопфлер пальцы ставил?

Он взял в руки воображаемую гитару и провёл большим пальцем по струнам.

Стэнли кивнул.

— Да. Отец говорил: «Он не играет — он поёт на гитаре».

— Точно! — блондин хлопнул в ладоши и провёл пальцем под носом. — Редко встретишь человека, который понимает в настоящей музыке.

Помолчал секунду, потом вдруг протянул руку и подмигнул.

— Хизаши Ямада. Можешь просто звать Хизаши.

Стэнли замер.

Снова. Знакомство.

«Не называй».

— Я... — голос чуть сел. — Джим Керри. Просто Джим.

Блондин — Хизаши — пожал его руку, не обратив внимания на заминку.

— Приятно познакомиться, Джим-сан.

— Мне тоже, — выдавил Стэнли.

Хизаши взялся за подбородок — задумался.

— Кеээрри... — он произнёс так, как на гитаре пробует новый рифф, слушая его на звучание. Потом щёлкнул пальцами и сказал. — А можно к тебе обращаться по «Керри»? Мне нравится, как оно звучит. Кеээ-ррии...

Стэнли моргнул.

Неожиданно. Но почему-то приятно. Или нет? С чего ему должно быть приятно, если это даже не его фамилия. Фамилия, которую дал человек, изгнавший его из родного дома.

И вот сейчас она кому-то понравилось.

Стэнли не знал, смеяться ему или плакать.

— Эм... Да, конечно. Если тебе так удобнее.

Хизаши довольно кивнул.

— Отлично. Тогда договорились, Керри.

Мягкая улыбка иностранца ответила новому знакомому.

Стэнли чуть наклонил голову в сторону: «Интересно, как бы он оценил мою настоящую фамилию? Сказал бы что-нибудь про "Писк" или группу "Kiss"?»

Брови блондина поднялись, вспомнив что-то — вчерашний свой вечер.

— Слушай, если когда-нибудь захочешь ещё поговорить о музыке — заходи в «The Voice» на окраине. В пятницу после эфира я всегда там. Как вчера.

На этот раз он взял невидимый контрабас, но, когда играл на нем, то было видно, что слишком сильно тянет на ней струны.

— В том баре джаз играет, и блюз, и старый рок. Тебе точно зайдёт, клянусь своими усами. — он небрежно отпустил воздух и потеребил свои усы, чуть улыбнувшись — без кокетства, а так, по привычке.

— Там можно просто выдохнуть. Музыка сама найдёт, куда стучаться.

От такого приглашения Стэнли немного завис. Хизаши, заметив это, чуть сбавил обороты.

— Ты же не против новых знакомств? Раз через раз у меня компания собирается. Коллеги, друзья. Все свои. Никто не полезет «про жизнь», если просто скажешь, что ты чисто за музыкой. Так что дергаться не придётся, просто... будь там.

Стэнли кивнул, не зная, что ответить. Он не собирался никуда заходить. Он вообще не знал, что будет делать через пару часов.

— Я запомню, — собравшись с мыслями, ответил Стэнли с благодарной улыбкой. — Спасибо.

— Не за что, — Хизаши махнул рукой, и только потом заметил медицинский браслет на своём запястье. Дёрнулся, быстро засунул обе кисти в карманы шорт.

— Ладно, бывай. Приятного чаепития!

Он развернулся и пошёл дальше. Шаркающие шаги сандалий, тихий свист какой-то мелодии.

Стэнли смотрел ему вслед несколько секунд. Потом развернулся и двинулся в узкий переулок, как советовал блондин.

Шаг. Шестой. Седьмой.

Слева — глухая стена жилого дома, окна наглухо занавешены. Справа — невысокий бетонный забор, за которым угадывался чей-то двор с аккуратными кустами.

Шёл и удивлялся, как вчера умудрился найти эту дорогу. Тогда всё плыло перед глазами, мысли путались, ноги шли, не спрашивая у него куда. А сейчас — плитка под ногами, трещины на стене, вывеска магазина манги на «Третьей улице» — оставалось ещё полтора километра. Стрелка указывала вниз по улице, но в другую сторону. Всё чётко. Всё запоминалось.

Он сделал ещё несколько шагов и услышал грохот. Звон разбитого стекла. Крик, который застрял в горле.

— …что?

Стэнли замер, оглядываясь. Тишина. Только ветер гонял по асфальту пыль. Ничего не разбилось. Никто не кричал.

Голова повела себя странно, но это быстро прошло.

Переулок вывел на небольшую площадь. Пустые скамейки. Не работающий фонтан.

Стэнли замедлил шаг, вглядываясь в знакомые приметы. Вчера он не смотрел по сторонам. Сейчас — запоминал. На всякий случай. Может... придётся искать эту дорогу снова.

Вскоре он вышел на двухполосную дорогу, где в конце улицы виднелась стройка. Прошёл ещё дальше и вот уже магазин «Work Son», а слева от него —

То самое кафе на отшибе.

Старое двухэтажное здание с черепичной крышей и побеленными стенами — тёплый оттенок кремового, с выцветшими розовыми прожилками от времени. Даже вывески нет — сюда, наверное, приходят только те, кто знает, что это не просто жилой дом, а кафе.

От тротуара до двери дорожка застелена травой с большими, плоскими камнями.

Стэнли выдохнул. В груди — не облегчение. Что-то другое. Тепло. То самое, которое он почувствовал вчера. Которое привело его сюда снова.

— Нашёл.

Ускорил шаг и толкнул дверь.

Над головой прозвенел знакомый маленький колокольчик.

Внутри сейчас никого не было. Владелец кафе был на втором этаже.

Он не стал его звать. Просто прошёл к столику у окна — тому самому, где сидел вчера.

Сел лицом к входной двери. Не специально — просто так оказалось удобнее. Или не просто...

Рюкзак поставил у ног, нашёл розетку у стены — старый, потрескавшийся пластик, только чудом ещё работающий. Экран ноутбука засветился.

Руки зависли над клавиатурой.

«Зачем я сюда пришёл?»

Он сам не знал ответа. Мотель давил четырьмя стенами — да, это правда. Но и здесь он был в четырёх стенах. Пусть и с видом на улицу. Точнее — с видом на белую стену магазина «Work Son», которая, видимо, раньше была чьим-то уютным двориком, пока кто-то не решил, что торговые площади важнее.

Так чем ему не угодил мотель? Там тоже тихо. Тоже никто не трогает. Можно сидеть, смотреть новости, искать квартиру, и никто не будет смотреть на него с недоумением или жалостью.

Но там — одиночество, в котором он не нуждается. То, от которого уже хочется выть.

А здесь... здесь вчера было тепло. Не только от чая. От того, как посмотрели на него и не отвернулись. Как пригласили за один столик с ними. Будто он не был чужим. Хотя был им. По всем параметрам — иностранец, турист, пустышка...

«Они придут?»

Он не знал. Не мог знать. Но внутри теплилось что-то — глупое, наивное, отчаянное. То, что заставило его выйти из мотеля и искать дорогу, которую он даже не помнил. И теперь сидеть здесь и смотреть на дверь.

«Если бы они пришли. И сели сюда. Как вчера. Сказали бы что-то простое. О погоде. О чае. О том, что вчера было».

Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся — криво, виновато.

— Глупости, — прошептал он.

Но не перестал смотреть на дверь.

Он открыл браузер. Вкладка с объявлениями. Квартиры. Цены. Условия.

«Майло…»

Друг ждёт его.

А он всё ещё не нашёл место, чтобы его вернули.

Несколько десятков вариантов. Третий вариант — слишком дорого. Одиннадцатый — комната в общежитии, туда с собакой нельзя. Семнадцатый — подозрительно дёшево, фотографии мутные, район так себе.

Вернулся к тринадцатому — без мебели. Ни кровати, ни стола. Голые стены и пол. Зато дёшево и с питомцами можно.

Стэнли задумался:

«Майло хватит чего-то мягкого. А я и на полу посплю».

Оставил заявку на нём и на других приемлемых вариантах.

Работа. Вакансии для иностранцев. Банки, офисы...

«А если переводчиком?»

Мысль мелькнула и сразу погасла. Потому что переводчику точно придётся писать.

«Может, просто формальность и никто не будет читать?»

Как в Эдж-Сити. Когда из парка на окраине сделали свалку — потому что кто-то из чиновников «пропустил мимо глаз» указ, который уже месяц как действовал.

«Если там можно так — может, и здесь?»

Тут же одёрнул себя. Это не мысль — это оправдание. Он не хотел врать. Не хотел становиться таким же и надеяться на чужую халатность. Но другого выхода не было.

Он пролистал дальше. В списке — средняя финансово-инвестиционная компания «Йосида». Требования: опыт работы от трёх лет — есть. Английский — свободно. Японский — свободно. Они искали международного специалиста. Кто знает, как ведутся дела в Америке.

«Это же идеально», — подумал Стэнли.

И дочитал до последней строчки: «Требование: наличие причуды, связанное с...».

— Да бл-Динь-Дилинь!

Колокольчик над дверью звякнул. В кафе зашёл мужчина в белой футболке. Невысокий, коренастый. У него было три звезды на голове вместо волос.

— Здравствуй, Дзатоити! Мне как обычно. — бросил мужик, усаживаясь за столик. Потом с дружелюбной ухмылкой сказал, — Ты хоть выходил на улицу сегодня? Такой прекрасный денёк увидел бы.

Владелец кафе злобно посмотрел на него — но это была их обычная, понятная только им двоим игра.

— Фруктовый?

— Да! И давай что-нибудь залежавшееся к чаю. Помогу тебе — не пропасть товару даром.

Старик по-свойски хмыкнул, как зашифрованное «спасибо» для тех, кто знал его.

Стэнли было не до этого. У него свои шутки, что подкидывает жизнь.

Тринадцать лет в банке. Аналитика, прогнозы, отчёты, десятки успешных проектов. Но этого мало. Нужно, чтобы это было подкреплено причудой. Потому что без причуды ты не «перспективный сотрудник», а «странный случай».

«Ничего не меняется».

Но Стэнли все равно отправил несколько резюме.

В одно бюро переводов — на всякий случай. Можно соврать про знание письменного языка. Скажет, что недавно переучивался из-за дислексии.

Потом — ещё. В банк, где тоже без требования причуды. В консалтинговую фирму, где искали аналитика со знанием американского рынка.

Всё это были копии того, что он делал в Эдж-Сити. Может, не такие крупные проекты. Может, зарплата ниже. Но это была его профессия.

«Лишь бы взяли».

Мысль была отчаянной. Нечестной. Но выбора не было.

— Молодой человек... — тихо сказал владелец кафе, стоящий уже рядом с ним. Он не успел договорить, потому что Стэнли испугался.

— АА-КРХЕ-Кха-Кхе-Кхм.

Он пытался заорать, но подавился собственной слюной. Так увлёкся своими проблемами, что забыл о своём нахождении в кафе.

Стэнли даже не заметил, как старик метнулся к стойке. А потом — как снова возник рядом, вложив ему в руки стакан воды. Для человека с таким возрастом и «допустимой скоростью» двигался он слишком плавно.

— Извини меня, не хотел напугать тебя. Ты в порядке?

Стэнли допил стакан. Перестал кашлять. Вдохнул. Выдохнул.

«Мир, молодой человек, удивительно тесен».

Эти слова до сих пор звучали в голове, когда кто-то подходил слишком близко или говорил слишком тихо.

— Да... — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто хоррор смотрел. Очень затянул сюжет.

До того как владелец кафе напугал странного посетителя, тот успел увидеть. Там, где, по словам Стэнли, должен был идти фильм ужасов, были открыты вкладки с вакансиями, анкетами и шкалой репутации.

Пожилой мужчина хотел подметить это — и замер. Секунда. Другая. Потом он сглотнул, проглотив свои первые мысли, и сказал совсем другое.

— Кто днём смотрит страшилки? Тем более в кафе? — беспокойство старика сменилось на недоумение. — Молодёжь... Страшилки с девушкой нужно смотреть под пледом. Эх... Вот бы мои годы вернуть обратно.

Стэнли промолчал, чтобы эта тема разговора не стала развиваться.

— Ты же первый, кто зашёл сюда? Чего не позвал меня? Или решил просто отсидеться здесь?

— Я не хотел беспокоить, поэтому решил подождать... — выдавил Стэнли.

— Будешь что-то заказывать? — уже прямо спросил старик, прожигая взглядом.

— Чай! — сразу же ответил Стэнли. — Зелёный, пожалуйста.

Старик кивнул с улыбкой — видимо, одобрил выбор — и зашагал к стойке, слегка переваливаясь на каждом шагу.

Только сегодня, когда старик стоял вплотную, Стэнли разглядел его как следует.

Низкий, метр с небольшим, какой-то сжатый, будто его кто-то сдавил со всех сторон и он так и остался — сплющенный, но не сломленный. Плечи кривые, спина колесом. Кожа серая и морщинистая, а на руках — узловатые пальцы, которыми удобно вязать или крушить черепа.

Лицо — узкое, вытянутое, с острыми скулами и глубокими морщинами. Из-под седых, вечно нахмуренных бровей смотрели глаза — слишком живые, слишком цепкие для такого старого лица. В них не было ни доброты, ни злобы. Только внимание. И усталость, как у Хизаши, которую Стэнли умел видеть в людях.

Стэнли вздохнул и снова посмотрел на вкладку с вакансиями. Когда-то ведь он вообще только с бумажкой об окончания колледжа шатался по Эдж-Сити и, прыгая с одной работы на другую, пытался найти своё место.

«Что ж. Если что работать можно и не по своей профессии».

И это правда, потому что следующее в голове всплыло это:

«Объявляю выговор и немедленное увольнение Стэнли Ипкисса...»

Чёрт возьми. Дорсет.

Он же поди все его «великие дела» выставил на показ всем компаниям и организациям.

Лицо Стэнли побледнело. Быстро открыл новый поиск. Через время нашёл ссылку: «Шкала репутации профессиональных специалистов и их этики в США». Стэнли знал эту систему — место, куда заносят данные о нарушениях, судебных исках, увольнениях по статье. Вещь, которая висит над специалистом годами.

Нашёл себя по фамилии.

Данные из Edge City Trust. Увольнение по статье. Саботаж. Мошенничество. Подлог. Приписка: «Установлен факт сговора с журналисткой Тиной Карлайл для публикации конфиденциальных материалов».

Всё, что обещал Дорсет, сбылось.

Стэнли моргнул как рыба.

Вот она.

Плата за пять лет «мелких пакостей» и дохлых потуг. За то, что пытался оставаться человеком.

«Рекомендуем к собеседованию подходить с особой осторожностью».

Ему захотелось по чему-то или кому-то ударить. Хоть как-то выплеснуть свои эмоции. Но ни кафе, ни его владелец, ни ноутбук перед ним — никто не виноват, кроме самого Стэнли.

Сейчас рядом с ним был только старик, который принёс ему чай и периодически поглядывал на него за стойкой. Он был виноват только в одном, что согласился его обслужить, а не вышвырнул на улицу, как Дорсет из банка.

Стэнли сжал край стола.

И продолжение той фразы, сломавшей всё, чего он достиг, не стало себя ждать:

«...Благодаря его "помощи", мистер Мальдонадо не получит ни цента. Его ждёт суд и финансовая казнь».

Он не хотел в это не верить. Надеялся тогда, что это пустые угрозы. Что Тони сможет выиграть суд. Старые схемы Кроу защитят его. Справедливость восторжествует.

А что, если нет? Что, если Тони действительно не получил кредит? Что, если его мечта разбилась о ту же стену, что и жизнь Стэнли?

И всё потому что он слишком увлёкся в первой встречи с Тони, тем самым привлёк внимание Дорсета?

Вбил в поиск: «Edge City Trust иск Тони Мальдонадо».

Пусто. Ни одной новости.

Стэнли откинулся на спинку стула.

«Ты никого не спас. Ты только сделал хуже».

Он попробовал другие запросы. «Тони Мальдонадо». «Мальдонадо иск банк». «Дело Тони Мальдонадо».

Ничего.

Только старые статьи об ограблении и интервью Тины, которые уже больше ничего не значили. Или..?

Набрал «Edge City Trust», чтобы убедиться, что банк всё ещё стоит.

Новости. Статьи. Заголовки.

«Крупнейший финансовый скандал: как "надёжный банк" стал прикрытием для теневых схем».

«Лайонел Дорсет арестован: расследование продолжается».

«Суд над Лайонелом Дорсетом перенесён».

Пролистал дальше. Нашёл.

«Edge City Trust объявляет о банкротстве. Активы выставлены на торги».

Ну всё. Вот оно.

Банк, который строил Кроу почти тридцать лет. Где Стэнли работал тринадцать и вкалывал ночами, чтобы доказать, что «пустышка» может быть лучшим.

Всё пошло прахом.

Он прочитал ещё раз.

«Покупатель — частная инвестиционная группа, зарегистрированная в Делавэре. Детали сделки не раскрываются».

Смотря в экран, у Стэнли внутри что-то оборвалось. Не громко, не больно. Как будто нить, которая держала его все эти годы, лопнула. Без звука. Без предупреждения.

— Всё, — прошептал он. — Конец.

Он не заметил, что сказал это вслух. Старик у стойки поднял голову, посмотрел, но ничего не спросил. Просто вернулся к своим чашкам.

Дорсет хоть и не выиграл, но утянул с собой на дно.

И банк хоть и не умер, но его переименовали — проглотили. Сделали частью чужой империи.

А Стэнли остался с пустыми руками и испорченной репутацией.

Внутри поднималось что-то горячее, колючее. Обида. Злость. Печаль. Детская, беспомощная, которую он так долго прятал за «всё хорошо».

В глазах защипало. Он сжал челюсть и стал быстро моргать, смотря вверх. Нельзя. Не здесь. Не сейчас. При людях. В чужой стране. В кафе, где его никто не знает и не должен знать, какой он...

Стэнли сглотнул. Обида никуда не делась, а осталась внутри — спряталась глубже, где и всё остальное.

Закрыл вкладку. Его ладонь медленно сползла по лицу.

И вот снова вопрос, который всплывал иногда за последние пять лет. В бессонные ночи. В минуты, когда Дорсет особенно давил. Когда Стэнли смотрел на телефон и думал: «Может, набрать? Может, он ответит?»

Почему вы ушли, мистер Кроу?

Неужели я за восемь лет не доказал, что стою чего-то?

Мы же строили это вместе. Вы, я, мисс Роуз, даже Чарли — и все остальные, кто тоже ушёл вместе с вами. Мы делали хороший банк. Для людей.

Я бы... я бы не дал ему так закончить. Я бы боролся. Я бы...

Мысль оборвалась.

Потому что он не знал, что бы сделал. Потому что он... боролся? Нет. Скорее терпел эти пять лет, создавая себе иллюзию борьбы, в которой и проиграл по итогу.

Откуда взялся этот Дорсет?

Этот вопрос тоже был не в первой, но как не больше обычной досады.

Почему вы оставили меня одного?

Он не злился на Кроу. Не мог. Кроу дал ему всё. Шанс. Веру. Тепло. Он был единственным, кто смотрел на него как на человека, а не как на пустышку.

Но вопрос оставался. И ответа не было. И, наверное, никогда не будет.

И вдруг — мысль. Острая, как осколок.

А почему он вообще ищет работу на своё настоящее имя?

Стэнли замер.

«Джим Керри». Вэйн дал ему новую жизнь. Новое имя. Новый старт.

В паспорте, вроде, был ещё один лист. Достал его из рюкзака.

Да. Бумажка с пару строчек, приклеенная тонким скотчем. Тогда он не придал этому значения, но сейчас увидел, что там написаны номер почты и фраза:

«Ваша новая жизнь. Прочитайте и запомните».

Может, он хоть раз в жизни... сжалился над кем-то?

Он открыл почту, которую ему дали вместе с именем. Написал на тот адрес. Через минуту пришёл файл с сообщением: «Данное письмо и почта удалятся в течении часа».

«Сценарий жизни, — мелькнуло в голове. — Как будто кто-то умер, и мне отдали его роль».

Стэнли сглотнул и открыл файл.

Имя: Джим Керри. Дата рождения — 1 апреля. Причуда: отсутствует.

«Ну пока ничем не отличается от его настоящей жизни». Оба родились в один день и у обоих не было причуды. Только у Керри была просто строчка. Не клеймо. Не диагноз. Просто — «отсутствует».

И эта простота, эта лёгкость, с которой чья-то жизнь описана в сухих строчках, почему-то задела сильнее, чем его собственные тридцать пять лет.

Скрипя зубами, он снова стерпел.

— Очень смешно... Может хоть что-то стоящее? — прошипел Стэнли.

Пролистал дальше.

Отец — рабочий. Мать — домохозяйка. Образование — колледж, неоконченный. Опыт работы — разнорабочий, курьер, подработки на стройке.

Всё, что было у «Джима Керри» — это пустота. Чистая, выжженная. Ни образования, ни карьеры, ни причуды. Только годы, которые никто не заметил.

Настоящая жизнь хоть и стала испорченной, но имела хоть какой-то вес.

А это...

«Джим Керри» не умел считать деньги. «Джим Керри» не знал, что такое деривативы или хеджирование рисков. Хотя «Джим Керри» тоже был никем.

— Нет. Ты не можешь так поступить со мной, хотя бы что-то за своё спасение...

Несколько строчек о неудачных попытках. Выступления в дешёвых клубах, стендап, который никто не оценил. Упомянуты отказы на прослушиваниях. Роли, которые никто не давал. Вечера перед пьяной публикой, которая смеялась только над его жалостью.

Годы без денег. Провалы. Отказы. Всё чужое — теперь снова его.

Как можно начать новую жизнь, если она изначально была обречена? Где даже нет шанса на успех? Где твоё новое имя — это не чистый лист, а список несчастий?

Это гораздо хуже, чем его настоящее прошлое.

— Ты чё издеваешься, мудак?! — голос сорвался. Стэнли не сдержался и вскочил со стула — ему уже было всё равно где он.

Сейчас точно никто не осмелится к нему подойти с таким злобным выражением лица. В глазах — не только злость, но и горькое осознание. Вэйн не дал ему новое прошлое. Он дал ему чужую боль, которую теперь тоже придётся носить.

Стэнли сел обратно и обхватил руками голову.

Кто этот человек? Как он не сломался? Как вообще можно выжить с такой жизнью, когда каждый шаг — по битому стеклу?

А может, это всё придумали? Может, сам Вэйн сочинил эту биографию. Сидел, пил виски, печатал и тихо смеялся.

Но если это правда... если этот человек реально существовал, реально прошёл через всё это...

Как Джим не сломался?

Стэнли не знал. И, наверное, никогда не узнает.

На экране две вкладки — его прошлая репутация и открытый файл с новой жизнью.

Две мёртвые жизни. Два имени. И оба — конец.

Он не заметил, как его взгляд стал стеклянным. Пустым.

«Джим Керри» — комик, который так и не нашёл свою сцену. «Стэнли Ипкисс» — аналитик, который не смог удержать своё пристанище.

— Молодой человек.

Руки отцепились от головы.

За стойкой сидел старик с газетой и смотрел на него поверх очков. Не осуждающе. Не сочувственно. Просто — внимательно.

— У вас чай скоро остынет.

Стэнли втянул воздух носом. Только сейчас почувствовал запах чая — до этого он будто не дышал. Чай был другим, но запах был на том же уровне, что и вчерашний «Golden Tips Imperial».

— Я... да, сейчас...

Край кружки приблизился к губам. Чай не успел остыть, но и не обжигал горло. Легко. Вкусно. Тепло разлилось по груди.

— Спасибо, — сказал он.

Старик чуть заметно улыбнулся уголком губ — и снова уткнулся в газету.

Стэнли поставил кружку.

— Неважно, — сказал он тихо. — Я всё ещё здесь.

Он вдохнул — шумно, как перед прыжком в воду. Аромат чая ещё больше наполнил его грудь.

На стороне экрана, на котором его настоящая прошлая жизнь, чёртова шкала:

«Рекомендуем к собеседованию подходить с особой осторожностью».

— Я не сдох, — выдохнул он. — И не собираюсь.

Злость не прошла. Она просто сменила направление.

Он закрыл обе вкладки. Зашёл на сайт с вакансиями и начал заполнять новую анкету.

Имя: Джим Керри.

Опыт: 13 лет в финансовом анализе (банк «Edge City Trust», США).

Навыки: аналитика, прогнозирование, отчёты, риск-менеджмент.

Причина увольнения: «реорганизация».

Хобби / Личные качества: «...».

Стэнли потупил, но потом — усмехнулся. Криво, злобно, но в глазах уже не пустота.

— Раз уж я теперь Джим Керри — будь добр, отработай своё имя.

Набрал: «Импровизация. Стендап. Сценки. Могу разыграть кого угодно, даже вашего начальника отдела безопасности».

Вспомнил, как в колледже отрывался по полной, и весь курс умирал со смеху или кряхтения от попыток сдержать этот же смех. Как Тину в тот вечер у двери. Как самого себя — разбитого, уставшего, но всё ещё живого.

Добавил: «Активная жизненная позиция. Если вижу проблему — лезу решать, даже когда не просят».

Подумал: «Это про меня. Всегда было».

Ещё: «Умею находить общий язык с людьми. Даже с теми, кто меня ненавидит».

Почти дописал. И вдруг — понял, чего не хватает.

«Креативное мышление. Нахожу нестандартные решения в стандартных ситуациях».

«Упрямство. Не сдаюсь, даже когда все говорят "смирись"».

Остановился. Прочёл ещё раз. И усмехнулся — уже не зло, а скорее удивлённо.

Всё в одной анкете: профессионализм Стэнли Ипкисса и живучесть Джима Керри.

Врёт. Не во всём, но знает, что врёт.

Но если Дорсет может врать и его версия работала — почему он не может? Если система принимает только тех, кто умеет притворяться — чёрт с ней. Он мастер-гуру в этом — всю жизнь носит свою первую маску на лице.

Две мёртвые жизни он сшил в одну. Франкенштейн из осколков. Уродливо, неправильно, но — живое.

Он отправил резюме.

Потом ещё — в соседние районы. Кавасаки. Иокогама. Хосу. Везде, куда можно добраться на электричке за час-полтора. Даже в компанию, где требовали опыт на руководящей должности, которого у него нет. Отправил.

Он не знал, что уже ищет. Работу? Или просто — не дать себе упасть?

Или — переписать чужую судьбу, которую ему впаяли?

Два имени, которые ничего не стоят в этом мире. Но он — их единственный обладатель. Их единственный свидетель. Если не он — то кто? Если не сейчас — то когда?

Он сам напишет эту историю. Своими руками. Своими ошибками. Своим упрямством.

Потому что если есть хоть один шанс из тысячи — он им воспользуется. Эти две жизни — два набора инструментов. Поодиночке они бесполезны. Но вместе...

Вместе они могут что-то значить.

Отправил последнее резюме.

Колокольчик над входной дверью звякнул.

В кафе вошла пожилая пара — мужчина и женщина, они заняли столик у противоположной стены.

Не они.

Стэнли откинулся на спинку стула. Пальцы всё ещё дрожали, но не от страха — от напряжения. От того, что он только что сделал.

Внутри не было ликования. Не было гордости. Было что-то другое — тяжёлое, но живое. Как после долгой болезни, когда наконец понимаешь, что, кажется, выкарабкаешься.

Он жив. Он всё ещё здесь.

А значит, теперь нужно узнать, что натворил за вчерашнюю ночь хозяин этих двух душ.

Который вырвался наружу и сбежал знакомиться с новым местом.

Глава 6: Гнилой орех!

********************************

Примечание:

И ещё третья глава будет.

Всем приятного чтения! :2

********************************

В кафе сейчас было четыре человека.

Старик слушал заказ и житейские дела знакомой ему пожилой пары.

Стэнли не слышал о чем они говорили, ибо до сих пор был взволнован своим «восстанием из могилы».

Он достал из рюкзака онигири с тунцом. Откусил — неплохо, хоть рис немного суховат. Запил чаем.

Снова посмотрел на дверь — колокольчик молчал.

Стэнли помотал головой и открыл новости.

Заголовки пестрели. Он пролистывал, пытаясь найти что-то, что объяснит вчерашнее. Что-то, что покажет, что случилось с ним.

И вот нашёл.

«Хосу. Ночь хаоса в одном и том же месте: Отключение электроэнергии, сумасшествие в клубе и жестокое «спасение» — связаны ли эти события?»

Текст сопровождался фотографиями. Одна из них была размытым, снятым издалека: две девушки, сидящие на бордюре, их укутывают в одеяла, рядом суетятся медики. Чуть дальше — машины скорой и несколько уносимых тел.

Отключение света.

«Первым ЧП стало отключение электроэнергии в квартале. Очевидцы рассказывают, что около полуночи неоновая вывеска у входа в ночной клуб «Лунный свет» начала стремительно тускнеть. Свет не мигал и не мерцал — он будто вытекал из стекла, пока не погас полностью, оставив весь квартал без света на несколько минут.

Владелец клуба, пожелавший остаться неизвестным, сообщил:

— Я подумал, короткое замыкание. Вызвал электрика, а тот смотрит на счётчики и говорит: «Слушай, у тебя за час столько энергии сожрало, будто ты два квартала этой вывеской питал. Минимум на неделю вперёд». А вывеска — новая, энергосберегающая.

Полиция не подтверждает, но и не опровергает возможную связь между отключением света и последующими событиями».

Стэнли смотрел на фотографию — огромный бокал мартини на луне. Вывеска над входом в клуб. Во рту неожиданно появился привкус. Холодный, шипучий. Искрящийся. Как будто на язык капнули жидким электричеством.

«Я выпил… свет?»

Клуб.

«По предварительным данным, незадолго до инцидента с пострадавшими рядом с клубом «Лунный свет» произошла странная суета. Администрация была вынуждена вызвать дополнительную охрану для выдворения неизвестного посетителя.

Охрана утверждает, что именно этот человек и был виновником неадекватного состояния всех присутствующих внутри.

Идёт проверка на возможное использование причуды, влияющей на рассудок и сознание окружающих, — официальных комментариев пока не дают».

Пропавшие записи.

«Администрация клуба отказалась предоставлять записи с внутренних камер наблюдения, сославшись на их неисправность. Однако источник, близкий к расследованию, сообщил, что плёнка просто… исчезла. Несколько часов записи стёрты — вместо видео на них остались только белый шум и мёртвая тишина».

«Накрутил счётчик. Стер камеры… — мелькнуло в голове Стэнли. — А что я ещё умею?»

Спасение.

«Около трёх часов утра в переулке, прилегающем к клубу, были обнаружены пятеро мужчин с травмами различной степени тяжести. Очевидцами происшествия стали две девушки, вызвавшие скорую и полицию.

По словам девушек, к ним приставала нетрезвая компания. В какой-то момент появился «человек в зелёной маске». Они описывают его как высокого мужчину в жёлтом костюме, с неестественно яркой зелёной головой и широкой улыбкой. Он действовал быстро, «как в немом кино», используя подручные предметы — сломанную трость и зонт. «Разобравшись» с нападавшими, он тут же ушёл, шатаясь, в сторону главной улицы.

Пострадавшие не помнят, что с ними произошло, и твёрдо утверждают, что «ничего не случилось». Однако медики диагностировали у всех пятерых серьёзные повреждения.

Один из госпитализированных всё ещё в критическом состоянии. Все пятеро пострадавших — от двадцати пяти до сорока лет — ранее попадали в поле зрения полиции.

Девушки не пострадали и утверждают, что неизвестный не причинил им вреда».

Комментарии.

Стэнли пролистал вниз — к обсуждению.

User1: «Какой ужас. Хорошо, что девушек не тронули».

User2: «Человек в зелёной маске? Это случайно не тот тип из Америки? Он в отпуск прилетел, что ли?»

User3: «Я тоже знаю о нём, но при чём тут он? Зелёная Маска — прикольный чувак, а этот какой-то псих-линчеватель. Очевидцы говорят, он такое с алкашами вытворил, что просто не знаю как комментировать».

User4: «С такими методами — точно маньяк».

User5: «А девушки говорят, он их спас. Так что — псих, но полезный».

User6: «Народ, я вчера там был. Пока понятия не имею, как на это правильно реагировать. Эйфория, легкость и полная потеря власти над своим телом. Надо бы к профильному специалисту по ментальным квиркам записаться (посоветуйте каких-нибудь). Но пока напишу всё как есть...

Как раз после скачка электричества тот тип появился — и всё, как под кайфом стало.

Я не помню, какого цвета было его лицо — светомузыка играла всеми цветами радуги. Но он был везде, и ВСЕ к нему тянулись. Взрослые, молодняк, сотрудники. Даже девчонки, которые работают в зале, от него не отлипали, хотя обычно берут деньги за внимание, а тут — сами к нему.

У всех буквально крышу снесло. Больше не на клуб, а на рейв стало похоже. Хотя вышло даже круче — что-то новенькое для этого места.

Только через пару часов пришла смена охраны, которая не успела поддаться этому… "гипнозу". Они его и вышвырнули через чёрный ход.

Уже потом, когда пришли в норму, мы узнали про избитых мужиков. Не знаю, что там произошло, но если это дело его рук — то он реально опасный тип».

Стэнли вздрогнул. Ночные ощущения снова прошлись по телу. Расслабление, забвение и чьи-то касания — мягкие, настойчивые...

Пальцы гладили его предплечья, поднимались к плечам. Какой-то жар почувствовался на шее.

Приятный ток прошёлся по всему телу. Дыхание сбилось. Стэнли поёрзал по стулу и вцепился за край стола.

Кто-то явно хотел добиться от него большего внимания, но никто не лез под одежду. Просто гладили по рукавам, по воротнику, будто пытались разгладить складки на его душевной рубашке. Не получилось. Складки были слишком глубокими.

«Хватит. Я уже проходил через это. — он не смог подобрать слова и скривился. — Прекрати. Мне не нужны ЭТИ…ощущения».

Он здесь. В кафе. Не там.

User7: «Я слышал подробности от знакомого, который работает в больнице. Жуть… У одного зонт в прямом смысле слова засунули. Двое поделили трость — с двух концов сразу. А последних... Говорят, одному голову засунули в задницу другому. Что это за причуда такая, чтобы человек выжил после такого?! Как вообще можно их сравнивать?!»

Стэнли пытается вспомнить. Трость. Зонт. Всё быстро. Чьи-то крики. Хруст. И чувство — странное, сладкое и в тоже время правильное.

Он помнил лица. Но их было не пять.

Шесть.

Одно из них — его собственное, отражённое в тёмном стекле припаркованной машины. Ухмылка. Зелёная.

User8: «Давайте по фактам.

1. Отключение электроэнергии. Окей, допустим, причуда, связанная с электричеством.

2. Все в клубе вели себя как под кайфом. Сила, влияющая на эмоции/сознание. Тоже возможно.

3. Пятеро мужиков в переулке. Травмы, от которых нормальный человек не выжил бы. Какая-то конченная способность и просто нечеловеческая жестокость?

И это — один человек? Три причуды?!

Давайте, чёрт побери, ещё кто-нибудь напишет, что этот чел был на окраине Мусутафу, где стёкла повылетали от взрыва? сирены? крика??? Ещё одна причуда! Надеюсь, что тот крик был от Сущего Мика, который перебрал прошлой ночью».

User9: «Дело пишет. Не может быть у одного человека столько причуд. По пальцам можно пересчитать Про-Героев, у которых больше одной причуды — и то это всё условности и исключения.

Скорее всего, какие-то фрики просто решили расфорсить какого-то американского линчевателя. ХВАТИТ ВВОДИТЬ ЛЮДЕЙ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ!!!».

User12: «Да вы чё, серьёзно? Верите этим двум девкам?

Вы представьте картину. Есть тип с причудой, которая на разум людей влияет. В клубе все под кайфом ходили, да?

А потом его еле выносят охранники, и он видит двух девушек и пятерых мужиков.

Может всё наоборот было? И на самом деле человек в зелёной маске к девкам полез? А мужики заступиться решили? А он их — в хлам.

Потом девицам голову промыл: «Я вас спас — они плохие, а я хороший».

Вы не подумали об этом? Может, и эти две особы — под его дудку пляшут? Им же теперь стыдно признаться, что они сами... ну, вы поняли.

Я не защищаю тех пятерых. Может, они и правда козлы. Но давайте не будем слепо верить всему, что говорят «спасённые жертвы». У нас тут не герой, а манипулятор с бог знает какой причудой. И кто знает, кому он ещё мозги промыл!»

Стэнли замер.

Этот комментарий... тоже имел смысл. Как первая ночь в Эдж-Сити, когда все танцевали под его музыку.

А если это правда? Если он полез к девушкам и..? А мужики просто оказались не в том месте не в то время?

НЕТ.

Стэнли сжал кулак. Те чувства не могли быть ничем иным.

Он помнит их лица. Помнит, как они прижимали девушек к стене. Как одна из них плакала.

«Я не такой. Я был там... И я спас их!»

Стэнли перешёл к следующему комментарию. И тут же пожалел об этом, хотя и был спасён одновременно.

User11: «ПО###. НИКОМУ НА### НЕ ИНТЕРЕСНО СЛУШАТЬ ПРО КАКОГО-ТО ПСИХА ИЗ АМЕРИКИ».

User12: «Если тебе так ПОХ##, то зачем пишешь об этом сюда? Ты в курсе, что на твоё мнение всем тоже ПОХ##?».

User11: «А МОЖЕТ, НА### ПОЙДЕШЬ? КИДАЙ АДРЕС, ПОСМОТРИМ, КАКОЙ ТЫ ГЕРОЙ ИНТЕРНЕТА».

User12: «Не, боюсь я тебя. Вдруг у тебя сила — призывать свою мать, которую даже Всемогущий поднять не сможет».

User11: «ТЫ О####?!?! ХОДИ ОГЛЯДЫВАЙСЯ ПИ##### Е#####!!!»

Этот «срач троллей» вернул Стэнли в реальность.

Если, заходя в статью, он был напуган и взволнован, то сейчас закрыл её с полным разочарованием.

«Люди... Никогда не меняются... В интернете всё как всегда».

Он потянулся рукой к лицу, натягивая кожу.

Чувство — больше не усталость, а легкое раздражение.

Листает дальше. Находит другую статью.

«Ночной переполох на окраине Мусутафу: что случилось на Третьей улице?»

Где-то рядом.

Пальцы дрогнули.

«Землетрясение или взрыв? Жители соседних кварталов и районов делятся впечатлениями»

«Герои не комментируют: в полиции заявляют, что проверяют информацию»

Пока лента скользит ниже, он краем глаза поглядывает на дверь.

Колокольчик звякнул — молодой парень в наушниках заказал кофе с собой. Стэнли проводил его взглядом, снова посмотрел в экран.

«Жители утверждают, что слышали оглушительный крик, от которого задрожали стёкла. Некоторые сравнивают его с сиреной воздушной тревоги».

Видео. Снятое утром на фоне разбитой витрины магазина манги. Жёлтая лента, осколки, расплывшиеся в грязных лужах тома. Табличка на двери: «Закрыто по техническим причинам. Мы живы, спасибо».

Перед витриной валялись не только осколки. Тут и там — мокрые, перепачканные чем-то зеленоватым и липким томами манги. На некоторых страницы разбухли от жижи, на других краски расплылись в грязные пятна.

«Вывеска с маршрутом, которую я видел, идя сюда» — подумал Стэнли. В голове — снова обрывки. Руки, перебирающие стопки манги. Книги, летящие в рот. И — вспышка.

Девочка в очках.

Он сильно зажмурился и потёр глаза.

На видео, уже рядом с лентой, стоял продавец и репортёр.

Владелец магазина оказался молодым парнем — лет двадцати пяти, в футболке с принтом, где парень и две девушки с разноцветными волосами застыли на фоне гигантского фиолетового робота. Волосы растрёпаны, чёрная оправа очков съехала набок. В руках — початая банка энергетика, на запястье браслет с пиксельным сердечком.

Глаза горят той особенной искрой, которая бывает у людей, переживших ужас и теперь отчаянно желающих об этом рассказать.

В оригинале видео звук был заглушён. Вместо него поверх наложили голос — ровный, спокойный, почти скучающий.

Но под этим голосом все равно можно было различить настоящую речь парня.

Он приподнял банку, указывая ей на окно над витриной:

«Я живу на втором этаже, прям над своим магазином. Проснулся от взрыва или воя сирены — он взмахнул банкой, чуть не расплескав энергетик, и закатил глаза к небу, будто искал поддержки у своих аниме-богов. — Всё здание ходуном ходило ...чуть не обосрался нах...»

Брови взлетели, глаза округлились, рот приоткрылся в артикуляции чистого, незамутнённого ужаса. Свободную руку он прижал к груди, сжав её в кулак, будто вырывал собственное сердце:

«Я к окну — а там темно. Вообще ...них... ничего не видно. — он развёл руками, показывая бескрайнюю, всепоглощающую тьму, а потом резко указал пальцем вверх — Всё освещение на всей улице и рядом ...к ху... вырубилось».

Он схватился рукой за волосы, растрепав их ещё сильнее:

«Хоть зрение быстро привыкло, но я всё равно ...них... не понимал, что случилось. — челюсть отвисла, глаза забегали по сторонам, изображая панику. — Кто-то из жильцов уже выбежал: кто — понять, что произошло, кто — к своим машинам. Кто-то упал и закричал — …ААА БЛ… — он картинно взвыл, подняв ладонь, в которой что-то было. — что вся улица в стекле, не выходить».

Потом резко выпрямился, изобразил, как лезет через подоконник, чуть не поскользнулся на месте и выругался.

«Я вылез из окна ...чуть не еб... — и вижу внизу: моя ветрина разбита, вся манга на асфальте».

Он медленно опустил руки, уставился в пустоту и прошептал с надрывом:

«...Я был ва... в шоке».

Парень провёл ладонью по лицу — той самой, что держала банку, и энергетик чуть не выплеснулся, но он вовремя одёрнул руку:

«И только потом я заметил, — его голос неожиданно ожил, глаза расширились, указательный палец указывал куда-то вниз, — что кто-то на карачках был в центре этого хаоса».

Парень замер, изобразив ту самую позу: спина дугой, голова опущена, руки — растопырены, будто ищут опору в воздухе. Банка при этом угрожающе наклонилась, но он ничего не пролил. Сделал несколько больших глотков из неё:

«А потом ...этот хер... ВФЩЩЩЩ... — он выпрямился и выбросил руку вверх, как стартующую ракету. — пулей ...съеб... улетел прямо вверх, в сторону центра, и пропал».

Продавец замер на секунду, глядя в небо, а потом снова уронил руки, будто только что отпустил воздушный шарик, который улетел навсегда.

Стэнли слушал этот сбивчивый, полный отчаяния монолог — и не мог сдержать уголков губ.

Продавца было жаль. Очень жаль. Но его мимика, жестикуляция, то, как он показывал зенит ракеты со свистом — это было смешно. До боли.

Только вот...

«А у меня поставка от «Shonen Jump» уже оплачена. — парень хватается за голову. — Все тома теперь в этой ...ху... слизи! Я просто хотел ...сорвать хайп... и заработать. А тут какой-то ...сирена-головый... мне весь магазин разнёс».

В его голосе звучало искреннее горе уважающего себя отаку, который, возможно, только что потерял дело всей жизни.

Он сжал банку. С тихим хрустом жёсткая алюминиевая стенка смялась, как бумага. Пальцы не дрогнули — простая, незаметная усиливающая причуда, но сейчас она выглядела почти угрожающе.

Когда бросил смятый комок в сторону мусорки, то не попал. Лицо скривилось от новой неудачи.

Стэнли знал виновника его бед. И от этого ему было стыдно. Горько.

Потому что помочь владельцу мог только он сам — тот, кого сейчас звали Маской. Не он, Стэнли. И от этого больно вдвойне.

Он не мог купить ему мангу. Восстановить витрину. Вернуть его спокойствие. Потому что для этого нужно было признать: тот, кто всё это устроил — он сам.

— Клянусь, когда-нибудь я возмещу весь ущерб, — прошептал он одними губами — и закрыл видео.

Перешёл к следующей вкладке.

Ещё одно видео. Уже набравшее десятки тысяч просмотров. Снятое вертикально, трясущейся рукой, обычным прохожим, который заснял случайную встречу.

Утро субботы. Соседний квартал от той улицы. Здесь стёкла целы. Люди идут по своим делам.

В центре этого разноголосого гула стоит блондин в рубашке-поло с ещё идеально собранными волосами в пучок и стильными очками. В руках — пакет с фруктами.

Стэнли замер.

Хизаши. Парень, который помог ему найти дорогу.

«Мик-сан! Это вы там так кричали?»

«Говорят, стёкла на три квартала вылетели!»

«Что случилось-то?»

«Может, опять злодеи? После того, что было в «UA»…»

— Мик-сан? — удивленно спросил Стэнли, и его услышали.

— Сущий Мик. Про-герой с голосовой причудой. — спокойно ответил владелец кафе рядом, не отрывая взгляда от экрана. — Может криком стёкла выбить.

Стэнли резко дернул голову. Владелец кафе стоял у его столика с подносом, на котором дымился заварник и стояла его чашка.

— Составлю тебе компанию. У меня как раз сегодня что-то посетителей совсем нет... Да и ты тут потихоньку с ума сходишь.

Стэнли растерянно моргнул, подвинул ноутбук. Старик сел рядом, разлил чай по чашкам.

— Иногда заходит ко мне, чай пьёт, — продолжил он, кивнув на экран. — Из трав. Горло бережёт.

На видео Хизаши поднял руку, чуть напрягая голос — ровно настолько, чтобы перекрыть гул:

«Слушайте меня!»

Гул стихает.

«То, что вы слышали — не моя работа! — он вытянул руку с указательным пальцем в небо. — Но я скажу вам одно: настоящий крик — это не оружие. Это страсть! Это жизнь!»

Из толпы — одобрительный гул.

— Постоянно на радио болтает, — негромко произнёс мужчина, не отрывая взгляда от экрана. — вечером патрулирует. По ночам может не спать, чтобы записать подкаст.

Рука, упиравшая локтем о стол, держала голову Стэнли, который внимательно слушал и смотрел видео.

— И ещё… учитель в U.A., — добавил тот буднично, будто это было само собой разумеющееся.

Стэнли резко выпрямился.

— «UA»? Та самая академия? Где готовят лучших героев?

— Она самая, — кивнул старик. — Молодёжь воспитывает. Когда не орёт в микрофон — учит их уму и голосу-разума.

Снова уставился на экран.

Про-герой. Учитель. Лучшая академия в стране. Тот, кто воспитывает героев. И при этом он — обычный парень, который помог потерянному иностранцу найти дорогу.

Старик чуть повернул голову, поглядывая на экран через край очков.

— Удивительно, как у него вообще голосовые связки до сих пор не рассыпались.

Из видео звучит злой голос:

«А может, вам, героям, пора перестать расслабляться? К вам Всемогущий присоединился — думали, теперь можно на его шею сесть и ножками болтать? Вы слишком много начали себе позволять. USJ не стало для вас уроком? Почему весь город трясётся, а вы только руками разводите?»

Стэнли нахмурился, вспоминая слова таксиста.

— USJ? Что это?

— Большой учебный корпус «UA» недалеко отсюда, — ответил мужчина, постучав пальцем по краю чашки. — В начале этой недели на него напали злодеи. Проникли внутрь, студентов чуть не перебили. Хорошо, что Всемогущий вовремя подоспел, а только потом уже весь учительский состав.

«Таксист же говорил об этом» — вспомнил Стэнли.

— Сброд террористов и подонков. Хоть и их вылазка неудачная, но факт провала «UA» неоспорим, и теперь все трясутся, — старик сделал глоток чая и продолжил. — Мужик, конечно, груб, но по делу въехал. После USJ страха у людей много. И не у всех есть терпение ждать, пока герои снова… — он махнул рукой, будто отгонял муху, — …«плюс ультра» врубят обратно.

На видео Хизаши смотрит на говорившего — мужика в рабочей куртке, с красным лицом, не спавшего всю ночь:

«Послушай, брат, — голос уже не гремит. Твёрдый, но без напора. — Ты прав. USJ — это был наш провал. Не буду врать, не буду оправдываться. Но мы учимся. Каждый день. Каждую ночь. И тот, кто там орал…»

Он замолкает. Смотрит куда-то в сторону. Улыбка застывает. Впервые за всё утро он выглядит не ведущим ток-шоу, не героем — а человеком, который помнит:

«…это был не я. Но знаю, что значит такой крик. И поверьте — никому из нас такого не нужно».

Он смотрит на пакет с фруктами, которые купил для своего близкого друга в больнице.

Старик, смотревший на экран поверх очков, вдруг едва заметно напрягся. Пальцы, державшие чашку, чуть сжались. Бровь дрогнула от узнавания, когда видишь чужую боль, потому что свою уже знаешь.

Стэнли заметил это.

Хизаши встряхивает головой, снова натягивая улыбку — шире, громче, чем нужно:

«Короче! Кричать можно по-разному! Кто-то от страха, кто-то от боли, кто-то от того, что не может больше молчать. А вы, ребята, лучше проверьте, не разбилось ли что у вас дома!»

Он отмахивается и уходит, оставляя толпу в недоумении.

«О чём это он?» — обеспокоенно спросила девушка.

«Тебе не похер? Видос всё равно залетит, — пробормотал автор видео, опуская телефон. — Его фанаты будут просто в восторге. Сто пудово схавают...»

Видео закончилось.

— Сволочь, — вдруг подал голос старик. Спокойно, но так, что слова врезались в тишину кафе. — Ты когда-нибудь так орал? Чтоб не ради хайпа, а потому что иначе сдохнешь?

Стэнли уставился на старика. Тот уже даже не смотрел на экран. Просто прямо перед собой, невидяще, куда-то сквозь время.

— Не твой крик — не тебе и цену называть, — он злобно выдохнул — Я запомню твой голос.

Он допил чай, поднялся со всем подносом и ушёл за стойку.

Стэнли проводил его взглядом.

Потом смотрит на свои руки. Они чисты. Ни крови, ни грязи. Только дрожь, которая никак не уймётся.

Он закрывает ноутбук.

Стэнли сидел какое-то время, не двигаясь. Кассета с пленкой снова начала проматываться в голове.

Снова и снова, потому что где-то внутри, оставалось что-то ещё. Что-то, что было после всего: переулка, клуба, магазина. Что-то, что не влезло ни в одну статью.

Он не помнит. Не может вспомнить.

Только кадры. Силуэты. Танец. Рука. Пальцы, отбивающие чечётку по дереву. И гулкий, каркающий смех.

Чей? Точно не его.

Он потёр виски. В голове — звон. Или эхо?

Посмотрел на дверь.

Колокольчик молчал.

Никто не пришёл.

...

Через время кафе опустело окончательно.

Стэнли сидел у окна, глядя на дверь. Колокольчик молчал. Только тикали настенные часы да позвякивала посуда, которую старик перебирал за стойкой.

У него не осталось сил, чтобы снова искать что-то в ноутбуке. Надежды на Тобиту и Айбу — тоже нет. Осталась только усталость. Та самая, которая не проходит после сна.

Он не заметил, как старик вышел из-за стойки, прошёл мимо, потирая поясницу, и скрылся в подсобке.

А потом — глухой стук. Тяжёлый. Будто кто-то перекладывал кирпичи.

Стэнли очнулся и повернул голову. Из приоткрытой двери подсобки виднелась спина — сгорбленная, но не слабая. Руки, которые держали стопку коробок, явно были не по силам их хозяину.

Он не хотел вмешиваться. Старик уже один раз его заметил, и это было неловко. Да и кто он такой, чтобы лезть в чужие дела? Заблудившийся клоун с приклеенной маской.

Но ноги уже подняли его со стула.

— Давайте помогу.

Старик вздрогнул, чуть не выпустив коробки, и обернулся. В его глазах — удивление, растерянность, что-то ещё. То, что Стэнли не смог разобрать.

— Сиди уж, — отвёл взгляд старик. — Сам справлюсь.

Он уже хотел отвернуться, но дрожащие и искривлённые пальцы выдали его, пытаясь удержать сразу несколько коробок. Будто старик пытался доказать не другим, а самому себе, что у него ещё есть силы.

— Я всё равно ничего не делаю, — настоял Стэнли. — А вам одному тяжело.

Старик помедлил. Посмотрел на него — долго, изучающе. Потом буркнул.

— Ладно. Бери. Только осторожно, там внутри стеклянные банки с вареньем. Сам закатывал на зиму... И так не открыл. — он с досадой махнул руками. — Ещё вот теперь руки не те.

Такие слова звучали слишком уверенно для человека такого возраста. Словно десять лет назад — в свои «семьдесят» — он мог ещё бегать и прыгать. Стэнли мог только восхищаться этому духу.

Он кивнул, взял стопку и понёс к стойке.

— Куда?

— На нижнюю полку. За стойку. Там за перегородкой, чтобы не забыть про них.

Он поставил коробки, вернулся за следующей. Старик уже разбирал первые, перекладывая банки. Пальцы двигались медленно, неуверенно — одна чуть не выскользнула, но Стэнли успел подхватить её на лету.

— Спасибо, — выдохнул старик.

— Не за что.

Старик кряхтел, но продолжал работать с каким-то упрямством, которое не вязалось с его возрастом. Один раз он хватался за коробку так, будто она не весила ничего. Рывком. Привычно. И тут же его спина снова сгибалась, руки начинали дрожать, и он возвращался в своё немощное тело, словно что-то внутри — память, привычка, самоощущение — каждый раз натыкалось на невидимую стену.

Слишком долго смотрел на него Стэнли. Старик сначала игнорировал это, но через время не выдержал.

— На себя посмотри. Мешки под глазами — как у покойника. Если собрался помогать, то смотри, что делаешь.

Стэнли моргнул и отвернулся, не ответив.

...

Какое-то время они работали молча, но потом...

— Можно спросить? — нарушил тишину Стэнли.

— Нет. — сухо ответил пожилой мужчина.

— Что? Почему?

— А хрен ли ты задаешь тупые вопросы? Здесь скидки идиотам не дают.

Стэнли замолчал.

...пять минут спустя...

Стэнли так и ничего не спросил.

— Может ты реально идиот? Напомню, что твой заказ ещё не оплачен, — с сильным раздражением процедил старик — я ведь могу написать правило, что у меня «идиоты платят дважды».

— Вы же сами сказали «нет», когда я...

Старикан взял короткую лестницу и шустро поднялся к меловой доске на стене за стойкой, где писал товары и цены. В свободном месте написал первое слово «馬鹿» ([baka] - идиот), которое Стэнли сразу же понял.

— Я ПОНЯЛ, ИЗВИНИТЕ. Просто хотел узнать, как правильно произносится ваша фамилия. — тараторя, сказал Стэнли, махая руками.

— Что? — недоуменно посмотрел владелец кафе на него.

Сейчас он, будучи на лестнице в полный свой сгорбленной рост, был чуть выше Стэнли.

— Один из посетителей обратился к вам. «Дза-тои-ти» — произнес он по слогам.

— А, ты про это. — начал спускаться «Дзатоити» — Это не моя фамилия, да и Дзатоити — это персонаж. Слепой... Ыы-ёптвою...

У дедули весь мир рванул мертвой петлёй, как в молодости. Он начал падать с лестницы.

— ОСТРОЖНО! — соскочил Стэнли, ловя старика.

...

Владелец кафе очнулся. На его голове была мокрая тряпка.

Моргнул пару раз.

Почему он лежит на своей кровати? Когда он успел подняться на второй этаж? Неужели сегодня переборщил с дозой таблеток?

Старик повернул голову. Вот его тумбочка, на котором стоял ночник и неработающий будильник. Музыкальный проигрыватель, стоящий на столе чуть дальше.

Какой-то человек, который роется в его шкафчике с лекарством.

ЧТО?

Молодой парень. Высокий, но сутулый. Сейчас он повернулся к нему и подошёл со стаканом воды и салфеткой в руках. В салфетке оказались таблетки.

— Славу богу, вы меня так напугали, — с облегченным вдохом сказал молодой человек, ставший на колени перед ним. Он аккуратно поменял тряпку на голове пожилого мужчины.

— Ты кто на хрен такой? — твёрдо и угрожающе наконец произнёс владелец кафе.

— Я... меня зовут Джим Керри. — с небольшой неловкостью ответил парень.

— Ты кто на хрен такой, Дзин Кар-ри? — повторил мужчина.

Ещё немного и его взгляд прожжёт дырку в лице незнакомца.

— Почти, только Джим Керри, — с мягкой улыбкой поправил его человек.

— Да мне по объездной, ТЫ КТО БЛЯТЬ?! — резко уселся на кровать старик. Его снова начало мутить.

Стэнли быстро и аккуратно подхватил его голову и положил на подушку.

— Я ваш посетитель. Парень, что смотрел хоррор посреди дня. Вы мне ещё рассказали про Сущего Мика из видео в ноутбуке. Вы...

— Всё, я вспомнил. Что случилось? — пробормотал старик, смотря на потолок. Деревянные балки над ним перестали двоиться в глазах.

— Вы упали с лестницы. Видимо, вы слишком быстро поднялись по ней и в итоге... случилось то, что случилось. Пожалуйста, примите лекарство...

Пожилой мужчина резко схватил запястье Стэнли.

— Отравить меня вздумал.

«Какого чёрта?! — подумал Стэнли — Мою руку будто тиски зажали! Мне и до этого показалось, что он слишком тяжелый, когда его тащил до постели! Что у него за причуда такая?!»

— Мальчишка, я может и выгляжу как изюм, но руку тебе сломаю как спичку. — сжимая руку, прохрипел старик.

— АААА!!! — истошно заорал Стэнли, — ДЕД, ПРИМИ ТАБЛЕТКИ!!!

...тридцать минут спустя...

Старик пришёл в норму и встал с постели.

— Ещё и в вещах моих шарился. — проворчал он. — Ты понимаешь, что у меня есть полное право подать на тебя в суд за проникновение в мой дом.

Стэнли, массируя руку, с обиженной гримасой посмотрел на него.

— Я же спас вас. И дал вам лекарство по вашему списку, который нашёл у вас.

— Если бы тебя не было, то ничего не случилось.

Это нанесло сильный удар по Стэнли, хоть тот и пытался скрыть это.

Однако старик не был слепым, как персонаж из фильма, на которого был похож. Спустя пару секунд борьбы самим с собой он отвернул голову от него и сказал.

— Забей. Ты мне очень помог с коробками, — тон в его голосе резко изменился — Просто перестань сходить с ума...

— Вы только что хотели мне руку сломать, — пробубнил Стэнли.

— А могу ещё ноги тебе сломать, у меня как раз силы появились на это, — жутко сказал старый.

— ПОНЯЛ! Я НЕ ИДИОТ!

...

Они спустились вниз. Освещение было выключено — кафе начинало погружаться в вечерние сумерки.

— Что ты сделал? Сколько прошло времени? — искоса посмотрел владелец кафе на глупого добродетеля.

— Уложил вас на кровать, проследил за вашим состоянием. Давление понизилось, но довольно быстро оно прошло у вас. — Стэнли сделал небольшую паузу. — После принял заказ у двух ваших знакомых, которые хотели вызвать полицию.

— Чево?

— Я успел им всё объяснить, поэтому полиции не было.

— Кому объяснить?

— Я не запомнил их имена, но они сказали, что знают вас. Часто тут бывают. Я показал им, что с вами всё в порядке.

— Как ты показал?

— Отвёл их на второй этаж, где они осмотрели вас и рассказали мне, что нужно сделать.

— Кафе на первом этаже — КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ПУСКАЕШЬ ПОСТОРОННИХ В МОЙ ДОМ?!

Дед наступил на ногу парню.

— АЙ, БЛИН-БЛ... — Стэнли вскочил и запрыгал на одной ноге: «Да что это за дед такой?! Почему он весит где-то под сотню. Будто кости из гранита сделаны...»

— Они волновались! — сквозь боль оправдывался он. — А ещё я закрыл кафе, чтобы никто больше не входил. Протёр все столы и помыл посуду за стойкой.

Старик открыл рот, закрыл. Включил свет и увидел порядок. Чистые столы, задвинутые стулья, блестящие чашки. Потом на Стэнли — долго, изучающе.

— Ты идиот? — спросила старость.

— Мне помочь нельзя?

— Идиот.

Старик фыркнул. Но в этом звуке уже не было злости.

— Ладно, — буркнул он. — Раз такой добрый — помоги ещё кое-что сделать. В подсобке мешок с мукой стоит. Вчера не смог поднять, так и оставил.

Стэнли кивнул и пошёл за ним.

Мешок оказался тяжёлым. Не подъёмным для одного, но со спиной старика — живым укором.

— Чем тебе упёрлось помогать какому-то старпёру? — прищурился старик, наблюдая, как Стэнли перехватывает мешок поудобнее. — Если ты думаешь, что это кафе мне миллионы приносит, то крупно ошибаешься.

Стэнли с мешком в руках ответил не сразу, потому что его сознание до сих пор плыло по тихим волнам после ужасной бури. Помощь кому-то и атмосфера кафе очень положительно сказалось на нём.

Наверное, такой уж он человек...

...

А «такой» это какой?

С каким пор он стал «таким»?

И почему его «такого» забросило сюда и сейчас?

Слишком непонятно. Слишком сложно. Стэнли ещё не готов к таким вопросам, поэтому ответил просто, но правду.

— Долг общества заботиться о старшем поколении, — сказал Стэнли, когда мешок наконец занял своё место.

— Ага, — буркнул старик, кривясь, — «старшего поколения».

На это ворчание Стэнли мог только невинно закатить глаза. Он потянулся к потолку — после физической работы тело приятно отозвалось.

— Ошибка выжившего... — прошептал старик, отворачиваясь.

— Что-что? — закончив разминку, спросил Стэнли.

— «Ошибся ты» — говорю я, — старик кашлянул в кулак. — «Дзатоити»... Это персонаж. Слепой мечник из старых фильмов.

Стэнли моргнул.

— Извините, я...

— Прекрати, — старик махнул рукой.

Пару секунд ничего не говорил. Тяжело вздохнул и продолжил.

— Меня Кендзи Сато зовут. Для тебя Сато-сан. Если уж совсем приспичило знать.

— Кен-дзи Са-то... — повторил Стэнли, запоминая. — а я...

— Джим Керри — с нахмуренным видом сказал Сато, смотря на него.

— Откуда вы знаете...

— Не беси меня, Керри...

Стэнли смутился, вспомнив, что уже говорил своё имя на втором этаже. Но... без сложностей. Он начал привыкать к этому?

...

Через полчаса они всё закончили. За окном зажглись фонари. Стэнли набрал в графин воды и собирался полить растения.

— Не надо поливать сейчас. Слишком большая влага может привести к плесени и привлечь вредителей. — спокойно объяснил старик.

Потом он замер, как бы осознавая происходящее. Посмотрел на часы на стене.

— Хватит! — рявкнул Сато, когда заметил сколько время. — Ты мне тут не работник, чтобы вкалывать до ночи.

Он пошёл на кухню. Вернулся через пару минут — в руках контейнер. Поставил на стол, придвинул к Стэнли.

— Забирай. Сегодня потушил овощи с рисом. Всё равно одному не съесть.

— Я не могу...

— Можешь, можешь. Нечего мне больше тебе дать, — отмахнулся старик. — Ты, считай, со всем кафе помог мне. Заслужил.

Стэнли смотрел на контейнер. Тёплый парок поднимался от крышки.

— Ты всё равно завтра вернёшься, да? — спросил старик, уже не глядя на него, расставляя чашки. — Твои вчерашние знакомые обычно через день заходят. Но могут и не быть. Все таки у каждого есть свои дела.

Пауза.

Стэнли не знал, что ответить.

— Так что, — старик вздохнул, — будешь со мной в этой глуши сидеть. Опять чаи гонять.

Тишина.

— КОРОЧЕ, — буркнул старик, скрывшись под стойкой. — ЧТОБЫ ЗАВТРА ВЕРНУЛ МОЙ КОНТЕЙНЕР. НЕ ПОТЕРЯЛ, НЕ ЗАБЫЛ. НА СЕГОДНЯ ВСЁ. КАТИСЬ ОТ СЮДА.

Стэнли улыбнулся.

— Верну, — он начал собирать рюкзак — И помогу, если надо будет.

— Не надо мне помогать, — глухо проворчал старик, перебирая что-то там внизу. — Проваливай, говорю. Темнеет уже. Опасно шастать сейчас, и так всяких фриков хватает. А ещё страшнее лихачи.

— Их и днём хватает, — сказал Стэнли, смотря на своё размытые отражение в стекле окна.

— Нахал! — громко сказал старик, чтобы его точно услышали.

Уже на пороге Стэнли обернулся.

— Спокойной ночи, Сато-сан.

— Ехай уже, — только рука вылезла из-под стойки и махнула вслед.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Внутри кафе снова стало тихо. Старик вылез, посмотрел на дверь и выдохнул. Тяжело. Долго.

— Идиот, — повторил он тихо. Но кому?

Закрыл входную дверь, выключил свет и пошёл на второй этаж. Шаги были глухими, тяжёлыми, неожиданно грузными для такой сгорбленной фигуры. Как будто он нёс на себе невидимую ношу, от которой не избавиться — только учиться с ней жить.

Тем временем. Район Мусутафу. Дом семьи Бакуго.

Снаружи дом выглядел как обычный японский особняк — зелёная черепичная крыша, аккуратный палисадник, ухоженный двор. Но внутри чувствовалось влияние Америки, которую Масару (отец) часто посещал по работе. На стене в гостиной — коллаж из фотографий: вот они втроём на фоне Статуи Свободы, вот Кацуки (единственный сын) в бейсболке на фоне Гранд-Каньона, вот Мицуки (мать), что-то оживлённо рассказывающая, и муж, слушающий её с улыбкой. На кухне стояла техника, которую хозяйка освоила наполовину.

Сейчас на кухне Масару сидел во главе стола, в очках с тонкой оправой, листая что-то на планшете — рабочие чертежи или просто новости, не важно. На вид ему можно было дать около сорока: короткие каштановые волосы, аккуратные усы, спокойное, интеллигентное лицо. На нём была тёмно-зелёная футболка и домашние брюки.

Мицуки сидела справа от него, подперев щёку рукой, ковыряя остатки карри. Её колючие пепельно-русые волосы были чуть влажными после душа, красные глаза блестели в свете кухонной лампы. На ней был мягкий домашний кардиган поверх футболки — несмотря на недавний душ, она всё ещё выглядела так, будто готова была в любой момент сорваться с места и навести порядок. Или влепить по самые негорюй.

— Он сегодня поздно, — сказала Мицуки, отодвигая тарелку.

— Тренировка затянулась, — ответил Масару, не поднимая глаз от планшета. — У них через несколько дней соревнование.

— Вечно он... — Мицуки не договорила.

Бдых-Бум!

С улицы донеслись знакомые хлопки. Короткие, резкие, как выстрел.

Мицуки вздрогнула, но не испугалась — скорее, закатила глаза, приготовившись к привычному раздражению.

— Этот... — начала она, не договорив, потому что входная дверь с грохотом распухла.

В гостиную ввалился Кацуки. Он обладал причудой выделять на руках нитроглицерин и самостоятельно его детонировать. И сегодня до дома решил добраться с помощью своих взрывом по воздуху. Руки ещё дымились, на лбу блестел пот, лицо раскраснелось — то ли от тренировки, то ли от того, что он знал, что сейчас будет. Волосы, такого же цвета как у матери, торчали в разные стороны, красные глаза горели той самой яростью, которая стала его визитной карточкой.

— Я ЖРАТЬ ХОЧУ! — рявкнул он, проходя мимо кухни.

— СНАЧАЛА В ДУШ! — тут же взвилась Мицуки, выскочив из кухни. — СКОЛЬКО РАЗ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ, ХВАТИТ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ПРИЧУДУ НА УЛИЦЕ!

— А ЧТО МНЕ, ПЕШКОМ?! Я НЕ СОБИРАЮСЬ ТРАТИТЬ ДЕНЬГИ НА ОБЩЕСТВЕННЫЙ ТРАНСПОРТ! — огрызнулся Кацуки, но уже шёл в ванную.

— ХОТЯ БЫ ПАРУ ОСТАНОВОК МОГ ПРОЙТИ!

— Я УСТАЛ!

— ТОГДА НЕ ЛЕТАЙ, ЕСЛИ УСТАЛ!

— ЗАТКНИСЬ!

— ЗАТКНИСЬ САМ!

После контрастного душа Кацуки молча зашёл на кухню и плюхнулся за стол напротив места матери. Мицуки накладывала рис и карри с такой силой, будто сражалась с тарелкой. Потом со стуком поставила её на стол и небрежно толкнула в сторону сына. Та, бренча по столу, доехала до Бакуго, который без какой-либо реакции поймал её и начал есть.

Масару, наконец, отложил планшет, снял очки, протёр линзы краем футболки. Посмотрел на жену, потом на сына — и тихо вздохнул. Каждое утро, каждый вечер. Одни и те же крики. Но он уже давно научился не вмешиваться — всё равно бесполезно. К тому же его всегда привлекали сильные и властные женщины вроде Мицуки. И он получил сполна.

Мицуки наблюдала, как сын уплетает карри, и постепенно её раздражение улеглось. Она взяла чайник, налила чаю — себе, мужу и даже сыну, поставив кружку рядом с его тарелкой.

— Кацуки, — сказала она после паузы уже за столом.

— ЧЁ? — не отрываясь от еды.

— У тебя же все отлично с английским?

— Овяжатель... — сын проглотил еду и продолжил, — Обязательно, сейчас спрашивать?

— Просто скажи, да или нет?

— ДА, БЛЯТЬ.

Муцуки резко вскочило с места и дала подзатыльник сыну.

ТЫЩЬ!

— НЕ МАТЕРИСЬ ЗА СТОЛОМ. СКОЛЬКО РАЗ ГОВОРИЛА.

— Я ОТВЕТИЛ. ДАЙ ПОЕСТЬ НОРМАЛЬНО, — и после он снова набил рот едой, чтобы не отвечать на вопросы.

— Ладно, — она помолчала, покрутила кружку в руках. — Тогда скажи мне... Что значит "Вот э... райп нат"?

Кацуки перестал жевать. Поднял голову. Красные глаза уставились на мать с недоумением.

— Чё?

— Ну, — Мицуки откашлялась, пытаясь придать голосу небрежность. — Встретила с Инко сегодня одного... иностранца в магазине. Когда мы уже уходили, то тот свистнул и сказал "Вот э райп нат". Я обернулась, и он вдруг начал что-то бормотать и перевернул весь стеллаж с орехами. Как бы я поняла, что он про "орехи" говорил, но такой смущённый был...

Масару, который до этого молча пил чай, отставил кружку.

— Ты имеешь в виду "What a ripe nut"? — поправил он мягко, с лёгким акцентом, выдававшим его хорошее знание языка.

— Вот! Именно! — Мицуки ткнула в него пальцем. — Что это значит?

Масару чуть заметно усмехнулся, но промолчал.

Мицуки встала и подошла к верхним шкафчикам, чтобы найти что-нибудь к чаю. Потянулась за печеньем, её спина оказалась повёрнута к столу.

Молодой Бакуго перестал жевать. Уставился в тарелку, пережёвывая услышанное. Потом перевёл взгляд на мать. На её спину. На её... Вспомнил, как она описывала ситуацию. Она была спиной к иностранцу.

Он медленно положил вилку.

Масару, попивая чай, посмотрел на сына — и поперхнулся, увидев его лицо. До отца только сейчас дошло значение этой фразы и кто её услышал. Он слишком хорошо знал своего отпрыска, поэтому в душе помолился за того заморского глупца.

Лицо Кацуки, обычно искажённое гримасой вечной злобы, вдруг стало спокойным. Пугающе спокойным. Красные глаза сузились. Он перевёл взгляд на мать, потом на отца с круглыми глазами, потом снова на мать.

И начал говорить, чеканя каждое слово.

— "What a ripe nut". Американский сленг. Грубый. Означает женщину с... выдающейся задницей.

Мицуки застыла с печеньем на полпути ко рту.

— Ээ?

— Тот мужик пялился на тебя, — спокойно, но с нарастающей злобой повторил Кацуки. — Свистнул. И сказал, что у тебя... спелый орех.

Он уже говорил для себя, разжигая собственный фитиль.

— Иностранец. Какой-то мудак. Пялился на мою мать.

— Ты... ты уверен? — её голос дрогнул от неожиданности.

— Я отличник, мать, — холодно ответил Кацуки. — Смотрю фильмы на английском и знаю, что говорю.

Он медленно поднялся. Не резко, не со стуком. Спокойно. Это было страшнее, чем любой его крик. Кулаки, лежавшие на столе, сжались. Костяшки побелели.

— Кацуки, не кипятись, — попытался вмешаться Масару, ставя кружку на стол. — Это был просто глупый человек, который не знал, как себя вести...

— Не знал? — Бакуго медленно повернул голову к отцу. — А по её словам он взрослый мужик. Который точно осознаёт свои слова и действия.

Красные глаза сверкнули. В воздухе запахло нитроглицерином.

— Сынок, сядь, — уже твёрже сказал Масару. — Мы не знаем, кто это был, не знаем, как он выглядит, не знаем...

— А если узнаю? — перебил сын отца.

— Кацуки...

— Если этот мудак попадётся мне на глаза, — он уже не скрывал ярость. Голос стал хриплым, злым, в нём слышались нотки, от которых закладывало уши. — То я расскажу ему, что такое "гнилой орех", который у него вместо башки.

БАМ!

Масару ударил ладонью по столу.

— Кацуки Бакуго, сейчас же перестань! — отрезал он, и в его спокойном голосе впервые за вечер прозвучала сталь.

— Ты чё, защищаешь его?! — сын резко развернулся к нему. — Ты — мой отец. Ты должен был первый...

— Я должен не дать тебе сесть в тюрьму, — сказал отец, указывая на него пальцем. — Потому что если ты из-за идиота испортишь себе будущее, я этого себе не прощу. Ты понял меня?

Кацуки стоял, тяжело дыша. Кулаки тряслись. Глаз отдёргивался в сторону окна, будто он уже высматривал того самого иностранца.

На это со стороны смотрела Мицуки, и в её глазах смешались удивление, растерянность и что-то ещё. Что-то, похожее на... гордость? То, как её безбашенный сын проявлял к ней свою заботу. И то, как тихий и спокойный муж проявлял тот самый стержень, который она видела со времён школы в критические моменты.

Ручка чайника завибрировала, внутри всё начало бурлить.

Она подошла к сыну, положила руку ему на плечо.

— Кацуки, сядь.

— Мать, ты чё тоже...

— Сядь, я сказала. — голос был спокойным, но в нём чувствовалась та же сталь, что и у мужа.

Кацуки выдохнул. Шумно, зло, но сел.

Мицуки взяла кипящий чайник, разлила чай по кружкам. Села на своё место. Помолчала.

— Значит, пялился, да? — усмехнулась она, и в её голосе вдруг прорезались знакомые нотки. Та самая Мицуки, которая когда-то была хулиганкой, а не только строгой матерью. — Ну, хоть не слепой.

— МИЦУКИ! ТЫ ЧЁ НЕСЁШЬ, КАРГА?! — почти одновременно рявкнули муж и сын.

— Что? — она пожала плечами, отпивая чай. — Я ещё ничего, раз уж так сказали.

Масару опустил очки и устало потёр переносицу. Он не знал, что его убивает больше: угрозы сына или то, что жена воспринимает это как комплимент.

— Знаешь что, — сказал он и посмотрел на Мицуки с нечитаемым выражением. — Если увижу его первым, то сам потолкую с ним. Как отец. Чтобы больше не пялился на чужих жён.

Мицуки моргнула, потом её лицо расплылось в довольной, хитрой улыбке.

— Так ты что... ревнуешь? — прищурилась она, подаваясь вперёд. — Масару, ты ревнуешь к какому-то иностранцу, который просто посмотрел на меня?

— Я просто... переживаю за честь семьи, — пробормотал он, отводя взгляд и поправляя очки.

Кацуки, который наблюдал за этим спектаклем, застонал и уткнулся лицом в ладонь. Плевать на еду. Эта семейка — посмешище.

Мицуки рассмеялась — звонко, открыто.

— Ой, да ладно тебе, — она встала, обошла стол и с размаху села мужу на колени.

Масару пискнул что-то нечленораздельное, а Мицуки обвила руками его шею, игриво заглядывая в глаза.

— Твой орешек, — она кокетливо покачала бёдрами, — никуда от тебя не денется.

— Ми-Мицуки! Дети же... — простонал Масару, пытаясь отодвинуться, но тщетно.

— А кто здесь ребёнок? — она повернула голову к Кацуки, который сидел с каменным лицом. — Ты что ли?

— Я БЛЯДЬ НЕНАВИЖУ ВАС ОБОИХ! — взорвался Бакуго, вскакивая из-за стола так резко, что стул отлетел к стене. Кружка с чаем опрокинулась, заливая скатерть. Он развернулся и, громко топая, вылетел из кухни.

— ИДИ СНОВА ОСТЫНЬ В ДУШЕ! — крикнула ему вслед Мицуки.

— ДА ПОШЛИ ВЫ! — прозвучал голос по всему дому.

Хлопок двери на втором этаже. Тишина.

Масару тихо простонал.

— Я сам виноват, что заступился за тебя в школе.

— Расслабься, скажешь тоже. — Мицуки хмыкнула, чмокнула мужа в щёку, — Я люблю тебя, дурака.

И пошла убирать за сыном.

Масару остался сидеть, глядя на разлитый чай, и тихо, одними уголками губ, улыбнулся. В этой суматохе, в этих криках, в этой абсурдной ревности к заморскому нахалу, в злости сына и в смехе жены — была его жизнь.

Шумная, взрывная, нелепая. Но своя.

...

Мицуки вытерла разлитый чай, собрала посуду. Масару сидел, глядя на свои руки, и молчал.

— А если всё-таки он найдёт того... — начал он, не поднимая глаз.

— Не найдёт. Мусутафу не маленький. А турист, наверное, уже уехал. Да и… — она запнулась.

Масару напрягся, почуяв недоговорённость.

— Что?

Она усмехнулась, невинно посмотрев куда-то в сторону.

— Он извинился. Потом. Когда орехи рассыпал.

Масару вопросительно поднял бровь.

— Ну, тот иностранец. Смутился, покраснел. Купил все четыре килограмма орехов, которые рассыпал. И половину отдал нам.

Отец семейства выдохнул. Спокойнее.

— Так он извинился? Ты могла сразу об этом сказать.

— А смысл? — Мицуки забрала лишнюю посуду. — Кацуки всё равно не остыл бы. Ему только дай повод взорваться.

— И ведь правда, — не смог отрицать Масару.

Пока Мицуки мыла посуду, добавила, уже серьёзнее.

— К тому же я все его орехи Инко отдала. Ей одной с ребёнком тяжело — может, пригодятся.

Муж тепло улыбнулся, глядя на жену.

— А как же тот иностранец, который «пялился»? Ты его простила?

— Посмотрим. Человек он вроде неплохой.

Она обернулась, сверкнув красными глазами. У Масару по спине пробежали мурашки.

— Но всё-таки надо как-то наказывать человека, который не следит за языком.

Улыбка мужчины потеряла форму. Он мог только посочувствовать человеку, который даже не подозревает, каких врагов себе нажил в чужой стране.

— Ты жестокая женщина, Мицуки.

Она тем временем достала из шкафчика какую-то распакованную коробочку.

— Ты это только сейчас понял? — усмехнулась она. — Вообще я только и ждала, когда Кацуки уйдёт, чтобы съесть оставшиеся охаги. А то Инко напомнила о них, что аж самой захотелось.

Они остались сидеть на кухне, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов.

Где-то наверху снова включился душ — Кацуки, кажется, действительно решил остыть.

Глава 7: Точка сохранения

Стэнли вошёл в номер мотеля. Солнце уже скрылось, за окном горели фонари.

Он скинул рюкзак, бросил куртку на стул.

Контейнер с едой нужно было освободить, поэтому сразу принялся за него.

Домашняя еда — впервые за столько лет.

Обычные овощи с рисом. Уже остывшие, но такие вкусные.

Потом подошёл к кровати, сел, обхватив голову руками.

Что завтра его будет ждать?

Снова поиск квартиры, работы и смысла его новой жизни.

Увидит ли он завтра тех, кого ждал сегодня? И вообще посмотрят ли в его сторону?

Он упал на матрас и лежал какое-то время, пока резко не раздался голос.

«Всем охаё, мои кавайные! Йик!»

— Кто это сказал?! — вскочил Стэнли и быстро осмотрел комнату. Рядом никого не было.

«Кто хочет со мной танцевать?

Me, myself, and I've been drinking!»

Это исходила из его нутра. Послышались и другие голоса.

«Кто это?»

«Почему все к нему клеятся?»

«Братки, меня чет введёт, мы же только пришли...»

И снова голос изнутри.

«Отрываться? Обязательно! Обниматься? Сколько влезет! Фотографироваться?»

На последнем слове голос остановился. И спустя секунду ответило.

«Сегодня без фоток и видео. Живём только здесь и сейчас!»

Его тело начало что-то охватывать. Чьи-то чужие и невидимые руки.

Они держались за его предплечья.

«Чувак, да ты умеешь зажигать!»

Хлопали его по плечу.

«Его можно потрогать?»

Ощупывали ткань пиджака, которого на нём не было.

— Хватит, — прошептал он. — Что происходит?!

На тело нахлынули ощущения. Оно не слушалось. Стэнли мог только ворочаться на кровати, пытаясь смахнуть с тела наваждение.

Но руки множились. Почувствовался расслабляющий массаж плеч и шеи.

Кто-то проходился по лацканам, будто это не одежда, а живая кожа.

Кто-то гладил по отполированной голове.

«Такой гладкий».

«Он чем-то смазан!».

Чья-то ладонь прикоснулась к его лицу. Нежные пальцы шли по его резкой скуле.

«Смотри! Это всё его! Настоящее!»

«А ты сомневалась?»

— Я сказал — НЕ НАДО!

«...сейчас съест меня взглядом...»

«Он прекрасен...»

Стэнли вскочил. Комната качнулась. Он зашагал от стены к стене, сжимая кулаки.

Ощущение и чувства, которые уже были когда-то. Не только прошлой ночью.

Кто-то прижимался сзади. Грудью к спине. Бёдрами к его бёдрам. Дыхание в шею — жарко, прерывисто.

— Это был не я, — выдохнул он, вцепившись в подоконник. — Это Маска. Не я. Я не такой.

Чья-то рука ложилась на его ягодицу. Сжимала. Другая гладила по бедру изнутри.

Он резко отскочил от окна и сделал кувырок через кровать, оказавшись на другой стороне на полу.

— Тогда же получилось! ПОЧЕМУ СЕЙЧАС НЕТ? — вырвалось из горла хрипло, рвано.

Стэнли замер. Всматривался в тишину. Соседи не постучали. Никто не пришёл.

Он уткнулся в одеяло. Сдавленный голос под тканью дрожал, но продолжал, будто убеждал сам себя.

— Тогда же я...

Хотел сказать «справился».

Но не смог.

Слова застряли в горле. Потому что если бы он справился — зачем было бить...

Он перевёл дух. Потом, медленно, перевернулся, прислонившись спиной к кровати.

«В жопу этот сраный день!»

Память нахлынула на него.

***

ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД. ЭДЖ-СИТИ.

Кабинет Дорсета пахнет дорогим табаком и холодным расчётом. Стэнли сидит, не поднимая глаз. На столе — приказ о понижении и расчёт за старую должность.

— С сегодняшнего дня ты младший клерк, Ипкисс, — голос Дорсета ровный, как лезвие. — Мне доложили о твоих «шалостях» со старыми шаблонами. Радуйся, что я тебя вообще оставил.

Стэнли молчит. Внутри — не боль. Пустота. Та самая, которая будет ждать его в будущем, когда он останется без работы, без имени, без всего.

Он выходит из кабинета. Спускается по лестнице. Идёт к выходу. Мимо мисс Роуз, которая смотрит на него с тревогой. Мимо Чарли, который не скрывает ухмылки. Мимо всех, кто уже знает — он падает.

В этот день Стэнли Ипкисс был на грани срыва.

Но Маска не вырвалась.

Потому что он... напился.

Дома бросил пиджак — тот, в кармане которого лежал его талисман — взял большую часть сбережений и пошёл в клуб.

Майло пытался остановить хозяина. Но в такие моменты Стэнли даже ему не позволял видеть себя таким.

Гремит музыка. Воздух густой от пота, духов и чужого веселья. Стэнли сидит за стойкой, вцепившись в стакан, который уже не помнит по счёту.

Сегодня он хочет забыться. Раствориться. Стать никем — не для системы, для себя.

Рубашка расстёгнута на две пуговицы — якобы небрежно, якобы стильно. На шее — серый галстук, тот, что носил на работу.

— Эй, братишка, выпей со мной, — пододвигает стакан парень, увешанный побрякушками. Улыбка до ушей, но в глазах — прицел.

Стэнли пьёт. Платит. Снова. И снова. Деньги уходят, как песок сквозь пальцы.

— Ты такой классный, — шепчет девушка с короткими волосами, прижимаясь плечом.

Стэнли не отвечает. Улыбается — криво, виновато. Потому что знает: она видит не его, а то, что у него есть. Но хотя бы так. Хотя бы сегодня.

— Давай потанцуем?

Она берёт его за руку, ведёт на танцпол.

И всё закружилось.

Он танцует и танцует. С каждой девушкой, которая подходит. С каждым, кто протягивает руку. Улыбается — широко, ярко, как в старые добрые времена.

Внутри — пустота. Снаружи — шум, смех, чужие руки. Кто-то гладит его по плечу. Кто-то трогает запястье. Кто-то тянет за рукав.

Ему хочется кричать. «Посмотрите на меня! Я здесь! Я живой!»

Всё больше и больше рук тянутся к нему.

Он почти растворился. Почти забыл, кто он. Почти поверил, что его любят.

Почти.

Его взгляд зацепился за чьи-то глаза. И вытащил его из бездны.

Он резко вырвался из рук, которые держали его и тянули вниз.

— Эй, красавчик, ты куда? — голос — женский, томный, с ноткой обиды. — Мы же только начали веселиться.

— Отстань, — прохрипел он, выдёргивая руку.

Стэнли не помнил, как оказался в другом конце зала. Только — резкий рывок, хватка на чужом запястье. Его. И чья-то рука, которая вцепилась в ответ.

— Какого хрена? — прорычал мужской голос.

Перед ним двое. Крупный и длинный. В глазах — удивление, потом злость.

— Мужик, ты чё нарываешься? — шаг вперёд.

Стэнли не отвечает. Шатается и просто смотрит. Тем взглядом, который он обычно прятал. Тем, от которого люди отводят глаза.

Страх нет. Только древнее, инстинктивное — то, что заставляло его всю жизнь лезть в самое пекло. Оно ждало. Оно было готово.

Он готов наброситься. Вгрызться. Если надо...

...но что-то удержало его от последней мысли.

Отчаянная хватка на его руке.

Он повернул голову и увидел девушку в очках.

Длинные светлые волосы разметались по плечам. Лицо — испуганное, растерянное. В этом лице — что-то до боли знакомое.

Его рука тоже держит её — не больно, но крепко. Словно держался за последнюю крупицу реальности.

Только сейчас понял, что произошло.

Во время своего «падения» его взгляд скользил по толпе — равнодушно, пусто. И остановился на её глазах.

Они смотрели прямо на него. Сквозь толпу. Сквозь дым. Сквозь чужое веселье.

В них не было страха. Не было мольбы. Было что-то другое. Узнавание.

Как будто она видела не пьяного клоуна в расстёгнутой рубашке. А того, кто прятался за улыбкой.

Она пыталась вырваться из рук мужчин, но не могла. Кто-то держал её за талию, кто-то — за запястье.

Сейчас он стоял между ней и ними.

И девушка смотрела на него. В её глазах — страх, но не за себя. За него. Она сжимает его кисть — отчаянно, будто умоляет: «Пожалуйста. Не надо».

Правда по Стэнли ударяет резко, отрезвляюще. Если он набросится — что будет с ней? Пока эти двое будут бить его, кто-то третий схватит её. Утащит. Исчезнет. И он никогда не узнает, что с ней стало.

Он не может защитить её.

Но он может вытащить её отсюда.

Крупный сделал шаг вперёд, разминая костяшки.

— Чё молчишь? Язык проглотил? Я тебе сейчас башку...

Стэнли не дал ему договорить.

Рука нырнула в карман штанов. Ловко — той же привычкой, которой он доставал папки с документами. От туда толстая пачка налички. Ещё не потраченная. Много.

Он протянул её, глядя в глаза мужчине.

— На выпивку. За мой счёт. Всю ночь.

Тишина повисла в том углу, где они стояли. Даже музыка, казалось, притихла на секунду.

Крупный смотрит на деньги, потом на него, потом на девушку. Хмыкает. Берёт.

— Лады, братан. Веселитесь.

Они уходят. Их фигуры тают в толпе, и никто не оглядывается.

Стэнли стоит, тяжело дыша перегаром, и чувствует, как дрожит рука девушки в его ладони. Он медленно, осторожно, разжимает пальцы.

— Кто ты? — спрашивает она, не отпуская его руку.

— Никто, — ответил он, всё ещё пытаясь медленно вытащить руку. — Просто идиот, который не может пройти мимо.

Хватка девушки стала крепче.

— Выход там. Пошли, — сказала она и повела его за собой.

Стэнли просто тащился за ней.

«Не надо».

Девушка идёт вперёд и не оглядывается. Она боится, что он уйдёт или останется. Боится, что если посмотрит на него — увидит не его, а того, кто смотрел на мужчин перед тем, как...

«Перестань. Отпусти меня».

Но Стэнли молчит, хотя внутри уже тлеет — знакомое, давно забытое.

Они выходят на улицу. Дождь льёт как из ведра, но ни один не пытается укрыться.

Девушка обхватила его горячую руку и поднесла тыльную сторону к своей щеке.

— Пожалуйста, — шепчет, закрыв глаза, ощущая тепло на лице. — Не оставляй меня одну.

«ПРЕКРАТИ. ПОЖАЛУЙСТА».

Он хочет её обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Забрать с собой, чтобы никто никогда её не тронул.

Исправить. Спасти. Удержать.

Она смотрит на него. В её глазах — надежда, которую он не может убить. И страх, который он не может исцелить.

«Не смей. Ты разрушишь её. Как разрушил всё, до чего дотрагивался».

Он открывает рот. Голос — хриплый, чужой. Не свой.

— Тебя не должно быть в таком месте... Быть рядом со мной.

— Но...

— Уходи.

Она всё ещё держит его за руку. Молчит.

Стэнли чувствует, как его пальцы немеют. Как внутри разгорается что-то, что он не может контролировать. Если она не уйдёт сейчас — он сорвётся. Обнимет. Заберёт. Сделает больно. Сделает хуже. Сделает, как со всеми другими.

Он становится ближе. Наклоняется к её уху. Девушка затаила дыхание.

Доносится шёпот, который слышно сквозь шум дождя...

— Ещё раз увижу тебя в таком месте...

...Убью.

Она вздрогнула. Отшатнулась. Но не отпустила руку.

Медленно, не веря, подняла глаза. И увидела его лицо.

Ожидала увидеть гнев. Или страдание. Или хотя бы ту усталую решимость, которую заметила в клубе — когда он стоял между ней и теми мужчинами, готовый биться до конца.

Но там было — ничего.

Пустота. Абсолютная, ледяная, всепоглощающая.

Лицо — как маска, которая скрывает всё. Не злая. Не страшная. Просто — чужая. Как будто человек, который стоял перед ней секунду назад, исчез. А осталась только оболочка. Тонкая, хрупкая, но непроницаемая.

В этом лице — не было ненависти. Не было боли. Только — констатация. Обещание, от которого стынет кровь, потому что в нём нет эмоций.

Она смотрит на него и не может отвести взгляд.

Капли дождя стекают по его щекам. Смешиваются с чем-то ещё — или нет? Она не знает. Не может разобрать.

Ей кажется — или по его лицу текут слёзы?

Но маска не плачет. Маска не чувствует.

Значит — показалось.

— Тебе... — она закусывает губу, — тебе не всё равно.

Это не вопрос. Это утверждение.

Лицо перед ней не дрогнуло. Но она заметила — на секунду — как напряглись его пальцы на её запястье, как дёрнулась жилка на шее.

Маска не сломалась. Но трещина пошла.

— Почему ты тогда... почему ты так говоришь?

— Потому что, — он выдыхает, чувствуя, как внутри всё рушится, — если я скажу иначе — ты не уйдёшь.

Она смотрит на него. Пальцы медленно разжимаются. Отступает на шаг. Потом на два.

Садится в такси. Не сразу. Словно ждёт, что он её окликнет.

Но ничего не происходит.

Дверь захлопывается. Стекло медленно опустилось. Она смотрит на него, и в её глазах — тот же вопрос: «Почему?».

Тишина. Просто стоит. Лицо — маска. Глаза — пустота.

Такси трогается. Она не отрывает взгляда. Только беззвучное «прощай» и что-то ещё, чего Стэнли уже не увидит.

Он стоит, уставившись в одну точку. Он не знал, как её зовут. Не узнает никогда. Надеется только, что она больше не попадёт в такие места.

Потому что если попадёт снова — он не сможет её спасти. Или не сможет остановиться.

Дождь льёт. Он не уходит. Просто стоит под фонарём, глядя в темноту, где минуту назад были красные огни такси.

И не знает — спас ли он её на самом деле. Или просто сделал вид, что может кого-то спасти.

Разворачивается.

Идёт домой, шатаясь.

Под дождём.

Один.

Квартира встречает обычной тишиной. Майло спит, свернувшись у дивана. Стэнли скидывает мокрую рубашку, бредёт в ванную.

Включает свет. Смотрит в зеркало.

А там — чужой.

Бледный, опухший, с красными глазами. Жалкий. Трясущийся. Тот, кто сегодня отдавал всё последнее за чужое внимание. Тот, кто едва не обрек себя на смерть. Тот, кто спас девушку и тут же пригрозил убить.

Он смотрит на своё отражение. И с каждым мигом ненавидит его всё сильнее.

«Никто. Ничтожество. Бесполезный».

Голос в голове — не его. Или его. Он уже не разбирал.

Резкий удар головой.

Треск.

Зеркало треснуло. В каждом осколке — его лицо. Искажённое, сломленное, смеющееся. Будто Маска уже была здесь. Будто ждала.

Кровь течёт по лбу, смешиваясь с водой из крана. Он не чувствует боли.

Потому что СИЛА, к которой он стремился всю жизнь, стала для него нерушимыми доспехами, что спрятали его «Я».

Он продолжал смотреть на осколки. В каждом — тот, кого он боялся показать. И в каждом — та, что смотрела на него сквозь дождь.

«Я не должен был...»

Мысль обрывается. Потому что если бы не она — он бы не ушёл. Если бы не она — он бы дрался. Если бы не она — он бы...

...он бы никогда не узнал, что может быть другим.

Стэнли выключает свет. Идёт к дивану. Падает на него, даже не переодевшись.

Майло просыпается, тычется носом в его руку. Скулит.

— Всё хорошо, — шепчет Стэнли. — Всё хорошо.

Но он не верит в это.

Не сегодня.

Маска не пришла. Она не нужна была. Он сам справился. Как всегда.

Силой. Терпением. Молчанием.

Он закрывает глаза. И знает: завтра он снова пойдёт в банк. Будет терпеть. Будет улыбаться. Будет делать вид, что всё хорошо.

Потому что если он остановится — он рухнет.

А рухнуть он не может.

Не сейчас.

Не тогда.

Не сегодня.

Он уснул под тихий скулёж Майло, который так и не понял, почему хозяин плачет, когда никто не видит.

***

Он справился тогда. Сдержался. Не сломался.

Почему?

Потому что там, в баре, он был клиентом, который платит, чтобы его любили.

А сейчас, прошлой ночью — он был... тем, которого хотели. Без денег. Без условий.

И это было страшнее.

Сейчас на нём был липкий осадок страха и стыда. Стэнли сидел на полу, тяжело дыша.

Внутри заворочалось что-то тёмное. То, что наслаждалось. То, что хотело ещё.

«Что это? Какой странный галстук...»

Стэнли цокнул зубами, напугав невидимую руку. Он сам испугался этого, потому что в точности повторил движение, что было ночью.

«Ты его обидела. Не трогай, он идёт ему...»

Давление вернулось.

Не резко — постепенно, как прилив. Зуд под кожей. Жар в груди. Желание выпустить всё, что накопилось. Выпустить и забыться. Снова оказаться в центре. Снова быть желанным. Снова быть...

— НЕТ!

Он рванул в ванную, включил холодную воду. Сунул голову под кран, пытаясь заглушить этот зов, эту тягу. Вода текла по лицу, по шее, за воротник. Холод обжигал, отрезвлял.

Но внутри всё ещё горело.

Когда поднял голову, то в зеркале увидел, что...

Отражение улыбалось.

Не он — отражение в зеркале.

С той же жуткой улыбкой, что напугала задир сегодня днём.

Оно не двигалось, просто стояло сгорбленно и смотрело на Стэнли.

И запело. Голос — низкий, притворно-сладкий, почти ласковый — затянул старую, переделанную на свой лад песенку:

«Вы такой гадкий, мистер Гринч...

Ваше сердце — пустой чулан...

Ваша душа — как старая тыква, в которой никто не жил...»

Стэнли не двигался. Просто смотрел и не моргал.

«В вас столько же тепла, сколько в декабрьском дожде...

Вы такой гадкий, мистер Ипкисс...»

— Заткнись, — прошептал Стэнли.

Отражение мгновенно оборвало пение. И тут же с змеиным голоском передразнило:

«Заткнись…»

Секунду смотрит — и вдруг перестаёт кривляться. Лицо выравнивается. Улыбка остаётся — спокойная, почти ласковая.

Делает шаг назад и выпрямляется. И только теперь Стэнли видит.

В зеркале стоял не он. Вернее, он. Но не тот, кто смотрел из зеркала утром и послушно повторял его движения.

Другой.

Молодой. Гладкая кожа, горящие глаза, плечи расправлены. Тот, кто ещё мог смеяться, не проверяя — смеются с ним или над ним.

Его пик.

Когда он ещё был душой компании. Улыбался не через силу, а потому что не мог иначе. Защищал слабых и не боялся последствий. Верил, что если быть хорошим — мир ответит тем же.

И когда внутри уже всё трещало по швам, но он ещё не знал, что это — трещины.

На шее отражения — жёлто-зелёный клетчатый галстук, который Стэнли оставил в кармане куртки, сброшенной на стул. Ткань сияла — свежая, выглаженная, будто только вчера её подарили.

— Чего тебе? — хрипло спросил Стэнли, отрывая взгляд от галстука.

Отражение картинно, изображая обиду, приложило руку на то место груди, куда секунду назад смотрел Стэнли.

«Какой странный вопрос. Не мы ли вчера наслаждались ночью?»

Пальцы отражения проходят по щеке, спускаются к шее, скользят по ключице.

Стэнли сжимает край раковины.

— Ты — не я.

Отражение тихо рассмеялось. В этом смехе не было злобы. Горечь. И насмешка над собой.

«Ты же сам сказал: не врать себе».

— Я не вру.

Отражение наклонило голову. Как кот, который заигрался с мышью и теперь решает, что делать дальше.

«Ага. Тогда почему сейчас перед тобой стоит ДРУГОЙ ТЫ?»

Стэнли промолчал.

Отражение вскинуло руки, принимая овации из пустоты.

«Мы были центром вселенной, Стэнли. Впервые за долгое время. Чужие руки, которые тянутся к тебе. Хотели. Желали».

— Мерзость, — сквозь зубы сказал Стэнли.

«Ну что за пошлости. — отражение скривило лицо, будто отведало кислого лимона. — Я про то, что с тобой хотели быть просто так. Не за должность. Не за причуду. А за то, что ты есть».

— Это была Маска. Это неправильно.

«Почему же?»

Стэнли не ответил.

Отражение подало вперёд. Поправило галстук — небрежно, по-хозяйски.

«Мы же сами желали этого всю жизнь. Чтобы нас заметили. Чтобы нас…»

— Нет, — перебил Стэнли. — Я не хотел этого. Не так.

«А как? Деньгами? Как тогда, четыре года назад?»

Стэнли дёрнулся. Отражение попало в цель.

«Тогда ты заплатил, чтобы тебя хотели. А вчера — нет».

Оно выпучило глаза и подняло руки перед собой, быстро шевеля пальцами.

«И это тебя пугает больше всего, да-а-а??? Потому что если тебя могут хотеть просто так — значит, всё, что ты думал о себе, всё, чего ты боялся, всё, что ты прятал… — голос упал до театрального шёпота — значит, это правда».

— Что правда?...

Отражение не ответило. Оно хватает себя за голову, разминает шею — хруст, нарочитый, громкий, разносится по ванной.

И вдруг — встает в стойку.

Ноги на ширине плеч. Кулаки у подбородка. Вес на передней ноге. Классическая защитная стойка — из секции, куда его в детстве водили родители.

Оно идеально повторило её. Как по учебнику. Лицо было до смеха серьёзным.

«Помнишь? Когда-то ты думал, что это сделает тебя не хуже Всемогущего. Что если научишься бить — всех получится защитить. А потом…»

Голова отражение дёрнулось, получив невидимый удар.

Оно сбрасывает стойку, будто наигралось.

«…понял: против системы удары не работают. Против денег. Власти. И взглядов, которые проходят сквозь тебя».

Оно усмехается.

«Хотя… того типа в очках ты бы всё равно не вырубил. Теперь только и остается детей обижать».

— Да пошёл ты, — огрызается Стэнли, ибо никто не смеет принижать слабых.

Отражение цокает. Качает головой — не осуждающе, с наслаждением, вспоминая сегодняшний день. Всегда приятно видеть, как плохие дети получают по заслугам.

«Мы же снова были звездой. Все смотрели только на нас. Как в нашу первую ночь в Эдж-Сити. Разве не этого мы хотели?»

— Я хотел помогать людям.

«Помогать? Или чтобы тебя за это любили?»

Стэнли замолк.

Отражение устало вздохнуло.

«Знаешь, если бы не она — ты бы не выбрался оттуда».

— Я справился — тихо сказал Стэнли.

«Не обманывай себя. Это она тебя спасла. А ты чем ответил?».

Отражение замолчало — словно смотрел повторный показ сцены под дождём. Оно стало серьёзным.

«На многое мы были способны, Стэнли — только не на жестокость».

Стэнли вздрагивает. Отводит взгляд от зеркала.

— Я отправил в больницу пятерых человек.

Отражение стояло с нечитаемым выражением лица. Потом — кривая, понимающая усмешка.

Оно помахало рукой, то ли в знак отрицания, то ли отпуская тему.

«Это не та жестокость. Это обычное насилие. И вообще они заслужили это».

— Я не судья.

«А кто тогда? Герои? Система? Они бы приехали где-то через час. А девушек бы уже…»

Отражение не договорило. Стэнли понял о чём оно.

«Вот именно. Так что не надо тут».

Голова отражение наклонилось вперёд, а глаза неподвижно застыли на нём.

«Ты столько лет был "никем". Тихим. Удобным. Но снова стать "кем-то", то почему-то сразу испугался».

В голосе появились издевательские нотки.

«Поди испугался, что понравилось. Что хочется ещё. Ведь в итоге окажется, что ты — не жертва, а такой же, как все».

Зубы Стэнли заскрипели.

«Что, правда глаза режет?»

— Иди к чёрту.

Но оно осталось.

«А если бы прошлой ночью ты увидел её в том клубе? Узнал бы?»

— О ком ты? — спросил Стэнли, но тут же понял.

«О девушке в очках. Сдержал бы своё обещание?»

Отражение склонило голову, разглядывая его с притворным отвращением.

«Грёбаный псих. Убил бы её?»

Стэнли ударил по раковине.

— Я не убийца!

Отражение резко отвернулось. Его руки взметнулись к плечам, обхватили их — со стороны, словно кто-то другой стоял перед ним и прижимался вплотную.

Пальцы вцепились в предплечья, сжали, будто боялись отпустить.

«Или если бы она сама была среди тех, кто трогал тебя?»

Голос стал тише, почти мурлыкающим.

«Если бы она… Уху-ху, аккуратнее, шалунья…»

Отражение повело плечом, чуть отстраняясь от невидимого партнёра, но не разрывая контакта.

«Если бы она гладила тебя по плечу…»

Пальцы скользнули по плечам, замерли, затем — вниз, по рёбрам, будто изучая изгибы чужого тела.

«…прижималась…»

Отражение подалось вперёд, грудью к пустоте. Голова чуть запрокидывается — будто кто-то целует его в шею.

«…и шептала на ухо то, что шептали другие…»

Голос упал до хриплого, интимного шёпота.

У Стэнли дёргается глаз. Пальцы вдавливаются в край раковины.

Отражение медленно повернуло голову. Рука — играющая роль чужой — вдруг грубо, властно сжала его собственную челюсть, фиксируя лицо в неподвижности.

Как тиски.

Как напоминание.

«Ты бы сдержался?»

Голос сменился. Стал ласковым, почти нежным. Но оттого ещё более жутким.

«Или забрал бы её с собой и сделал такой же вещью, как и ты сам?»

— Я — НЕ ВЕЩЬ!

Стэнли вскинул голову и стукнулся лбом в зеркало.

«А кто тогда?»

Отражение резко развернулось и навалилось на стекло в ответ. Прижалось лбом к его лбу. Сквозь миллиметр преграды заглянуло в самую душу.

«Кто вчера позволял себя трогать? Кто улыбался, когда чужие руки гладили своё лицо? Кто танцевал и наслаждался взглядами?»

Он не знает, что ответить себе. Потому что чувства слишком яркие.

«Тебе это нравилось, Стэнли. Можешь врать себе сколько угодно, но тело не врёт. Оно помнит. И хочет повторения».

Стэнли отшатнулся от зеркала. Пол под ногами качнулся, но он устоял.

— Хватит… — выдыхает он. Голова и плечи опускаются.

Отражение повторило за ним.

Какое-то время они стояли так — двое в одной ванной, разделённые стеклом, но соединённые одной усталостью.

Потом послышался вздох с обеих сторон. Глубокий, долгий, как будто кто-то выдохнул всё, что копил годами.

Стэнли поднял голову.

Отражение тоже, но в отличие от него — заговорило. Просто — по-человечески.

«Ты думаешь, что если тебя хотят — ты вещь?»

— А что ещё?

Отражение не ответило, просто пристально смотрело на него.

«Мы же сами сказали однажды, — наконец произнесло оно, и голос его был тихим, почти забывшимся, как старый диалог из фильма.

«Героем можно стать и без причуды. Помнишь?»

Тот молчал. Он помнил. Слишком хорошо.

«Так почему быть желанным — можно только за причуду? Кто это сказал?»

— Все, — выдавил из себя Стэнли. — Все вокруг. Система. Люди, которые... которые...

Слова застревали в горле, как те осколки, которые он проглотил когда-то и так и не смог выплюнуть.

«Которые что?» — мягко спросило отражение.

— Которые смотрели и видели только причуду. Или её отсутствие. Которые брали и уходили, когда...

Он не договаривает.

«Когда переставал быть нужным?»

Стэнли кивнул, не поднимая глаз.

«Или когда ты сам их отталкивал?»

— А какая разница? — выдохнул он. — Результат один. Все ушли.

«Разница есть. Одно — предательство. Другое — защита. Ты всегда путал эти два слова».

Давление в челюсти вернулось.

— Я защищал их. Всегда. От всего.

«И от себя тоже?»

Стэнли дёрнулся, будто от пощёчины.

«Однако ты раньше не боялся, что тебя бросят. Теперь же... ты всё время ждёшь удара — тем самым сам на него напрашиваешься».

— А как мне быть ещё?

Отражение пожимает плечами.

«Например, дальше носить свои доспехи и удивляться, что никто не подходит близко».

Стэнли резко выдохнул через нос.

И тут — его лицо в зеркале приобрело лукавый и какой-то гордый вид.

«Или… продолжить то, что ты начал уже вчера».

Собеседник внимательно его слушал.

«Ты в этой стране был никем. И если в Эдж-Сити тебя не замечали — здесь ты вообще никому не сдался».

Стэнли молчал.

«А сейчас? Ты с кем-то говорил. Кто-то помог тебе. Кому-то помог ты».

Он наклонил голову, но пока без согласия.

«Ещё только утром ты ревел в ванне. Но все равно потом вышел искать этих людей. Ты ждал их. Ты надеялся».

Отражение хмыкнуло с приятным удивлением.

«Ты даже не заметил, как перестал быть один. И к тебе потянулись».

Стэнли смотрел на него, не моргая.

«Так что же ты хочешь, Стэнли Ипкисс?»

— Я…

Он хотел сказать: «Я не знаю». И вдруг понял, что знает.

— Я хочу быть собой. Хочу, чтобы меня снова… принимали. Таким, как есть.

Что-то зажглось в его глазах. Слабо. Неуверенно. Но — зажглось.

«Это всегда было нашим естеством — быть замеченным, — тихо сказало отражение. — Мы не перестанем быть собой, если позволим быть желанным. Просто… ты должен знать себе цену».

Отражение улыбается, медленно проводит рукой перед собой — широким жестом, как артист, приветствующий зрителей.

«Получать любовь от кого-то за простого себя — это нормально».

— Нельзя никого обременять проблемами, которые ты сам создал. — старый рефлекс, заученная нота. — Я во всём виноват. И теперь не заслуживаю…

«А кто сказал, что надо заслуживать?» — перебило отражение.

Стэнли замер. Отражение подняло указательный палец, замерло в пафосной позе философа. Оно забормотало, пыхтя.

«Кто придумал, что любовь ..пф.. надо заработать страданиями? ..пф.. Кто? ..пф..»

Пауза.

Потом палец поднятой руки медленно опустился, указывая на него. Жест был в форме пистолета.

«Ты. И только ты».

Стэнли не двигается.

Взгляд перед ним тоже не шелохнулся.

«Ты всегда так. Когда страшно, ты отталкиваешь. Когда больно — молчишь. Когда любят — не веришь».

Всё попадало в цель.

А отражение отступило на шаг, заложило руки за голову, прислонилось к невидимой стенке.

«Ты боишься не Маски. Ты боишься, что без маски тебя никто не полюбит».

— Я не…

«Что? Не боишься?»

Отражение склонило голову набок, с переигранным сочувствием.

«А что тогда правда? Что ты — жертва? Что мир — злодей? Что система — виновата?»

Широкий, почти карнавальный жест рукой, как будто представляет публике невидимого злодея.

Стэнли затрясся.

Голос отражения стал твёрже.

«Удобно, правда? Свалить всё на кого-то. На Дорсета. На Вэйна. На общество. На родителей, которые…»

— НЕ СМЕЙ!

Крик вырвался сам. Стэнли ударил кулаком по раковине. Боль обожгла костяшки, но он не обратил внимания.

Отражение не дрогнуло. Лицо было спокойным, почти с грустным.

«…которые просто хотели, чтобы ты был счастлив».

Стэнли замер. Воздух вырвался из лёгких, будто кто-то ударил под дых.

Отражение приблизилось ближе — насколько могло в стекле. Схватилось за невидимые прутья перед собой, и начало их судорожно расшатывать.

«Ты сам надел маску и загнал в эту клетку. И теперь винишь всех, кроме себя».

Стэнли молчал. Плечи опустились. Вся ярость, все слова, все оправдания — исчезли. Осталась только пустота. Та самая, которую он заполнял годами.

И в эту пустоту, как камни в стоячую воду, упали три удара.

Тук-тук-тук.

Резко, настойчиво. Снаружи. Из коридора.

Отражение замерло. Глаза расширились.

«…Это кто?» — голос упал до растерянного шёпота.

— Откуда я знаю? — так же тихо сказал Стэнли

Тук-тук-тук. Громче.

— Карри-сан? Вы там?

Голос женщины, обеспокоенный, но вежливый.

— Что у вас за крики? Вы в порядке?

Руки отражения заметались в воздухе.

«ТЫ ЧЁ ВСЛУХ РАЗГОВАРИВАЛ?!»

Стэнли схватил себя за лицо, потянул щёку вниз — жест отчаяния.

— А как ещё? Странно ведь с закрытым ртом общаться. Что теперь делать?!

«Ну, хочешь, я открою?» — в голосе отражения сквозил ядовитый сарказм.

Стэнли растерянно моргнул.

— Хорошо, тогда я…

Не договорил. Отражение взорвалось — беззвучно, но яростно.

— ТЫ ИДИОТ? Я В ЗЕРКАЛЕ! Иди выкручивайся, а то в белой комнате наш диалог НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ!»

Стэнли дёрнулся, выскочил из ванной, на ходу одёргивая футболку. Прошлёпал босыми ногами к двери. Взялся за ручку. Выдохнул.

Открыл и уперся локтем об косяк.

На пороге стояла девушка.

Невысокая — на голову ниже. В форменной рубашке мотеля, накинутой поверх джинсов, на шее — бейдж с именем «Миюки».

Стэнли на секунду потерял дар речи.

Её кожа, казалось, впитала в себя лунный свет, отливая лёгкой голубизной. Пепельно-серые волосы длинными прядями обрамляли лицо, и в этом сиянии особенно ярко выделялись глаза — глубокого фиолетового оттенка, похожие на огранённые аметисты. В их внимательном, спокойном взгляде не было ни капли страха.

Она заглянула ему за плечо, проверяя, нет ли там кого-то ещё.

— Всё в порядке? Соседи говорят, у вас тут… ну…

Стэнли моргнул. Вспомнил, что надо говорить.

— Я… Простите. Я просто слушал музыку. С громкостью увлёкся.

Причесал волосы, как бы невзначай. Улыбка была слишком натянутая.

Миюки чуть прищурилась — оценивающе, но без подозрения. Потом вздохнула.

— Музыку, говорите.

— Да. Давайте… сейчас.

Стэнли метнулся к тумбочке, схватил телефон. Пальцы дрожали, но он быстро разблокировал экран. Открыл плейлист. Нажал на первую попавшуюся песню.

Из динамиков грянуло. Резко, с мощными гитарами и звонким женским вокалом.

«…ПA ПA-ПА-ПА Я!!!…»

Он уже приготовился оправдываться, объяснять, что это случайно, что он не специально, что вообще… не ожидал… такого…

Лицо Миюки изменилось. Напряжение сошло, уступив место… восторгу?

— Ой! — выдохнула она. — Я их обожаю! GRANNYMETAL! Вы знаете, у них в сентябре концерт? Я как увидела анонс в прошлом месяце — сразу билет взяла. Перекупы эти… хуже злодеев, честное слово!

Стэнли застыл с телефоном в руке.

Потом — медленно выдохнул. Уголки губ дёрнулись в неловкой улыбке.

— Да… умеют же старушки зажигать.

Миюки кивнула, будто они только что заключили негласный договор.

— Вы только… ну, потише? Стены тонкие, соседи нервные. А меня потом на ночную смену вызывают разбираться.

— Понял. Извините.

Она улыбнулась — искренне, без тени дежурной вежливости. В её фиолетовых глазах мелькнуло что-то живое.

— Всё нормально. Доброй ночи. И… — она сделала паузу, принюхиваясь. — Помойтесь, а то от вас уже попахивает.

Стэнли парализовало. Он тут же нырнул носом под футболку, а потом с кислым лицом вынырнул обратно. Щеки налились краской.

— Я… извините… так получилось...

— Следите за собой, а то не все такие смелые, чтобы сказать о таком человеку.

Миюки махнула рукой и пошла дальше по коридору. Тапочки шаркали по ковролину, а её пепельно-серые волосы покачивались в такт шагам.

Стэнли закрыл дверь, прижался к ней лбом. Выдохнул — шумно, долго.

— Стыдоба...

Из ванной донёсся голос. Усталый, почти безразличный.

«Эй, ты там скоро? Мы ещё не закончили».

Стэнли вернулся к раковине.

Отражение никуда не делось. Просто стояло со сложенными руками.

«Видишь, как всё просто? — выдохнуло оно и продолжило разговор. — Те, кто тоже хочет общения, сами всё делают. Тебе не обязательно быть пупом земли».

Оно выставило одну руку, приводя пример.

«Как и та женщина в магазине, — голос стал тише. —Ты помнишь, как она говорила о сыне. Как переживает. Как хочет, чтобы он был счастлив. Даже если он мудак. Даже если начала видеть в нём кого-то чужого...»

Стэнли тоже сложил руки на груди.

— Зачем ты мне это говоришь?

Отражение вздохнуло. Устало, как человек, который давно знает ответ, но надеется, что собеседник додумается сам.

«Никто тебе не запрещал быть собой. Ты сам себе запретил. Но осознал слишком поздно и решил, что только ты не достоин счастья».

Стэнли закрыл глаза. Перед внутренним взором возникли лица. Мама. Отец. Их голоса, смех, тепло.

И слова, которые он сам себе говорил всю жизнь: «Я не хочу, чтобы они расстраивались из-за меня. Я не могу показать слабость. Я должен быть сильным. Я защищу их и всех остальных».

Отражение не спешило. Давало ему время переварить. Оно прижало руки к груди.

«Ты хотел стать героем. Без причуды. Не для них — для себя. Чтобы доказать, что ты чего-то стоишь

Руки отскочили вперёд, будто что-то вырвалось из его тела. Галстук взметнулся, хлестнув воздух.

— А когда причуда появилась — испугался. Потому что понял: герой — это не сила. Герой — это выбор».

Стэнли открыл глаза. В зеркале — он сам. Без изменений. Без фокусов.

Просто он.

«Ты можешь продолжать винить всех вокруг. Можешь и дальше делать вид, что ты — жертва. А можешь… наконец взять ответственность за свою жизнь».

— Я... — голос дрогнул. — Я не знаю, как...

Стэнли в зеркале улыбнулся, как старому другу.

«Ты же сам говорил сегодня: Учись. Медленно. По чуть-чуть. С каждым днём. С каждым шагом. Не обещай — делай. Не говори — показывай. Не бойся — пробуй».

Оно сделало шаг назад.

«Только запомни. Она не спасёт тебя. Она лишь даст тебе шанс. А уж воспользуешься ты им или нет — решать тебе».

— Кто — она?

Отражение раскинуло руки, заставив галстук оказаться на его плече. Улыбнулось — широко и искренно. Голос набрался театральности и пафоса.

«Та, кого ты боишься. Та, кого прячешь. Та, кто была с тобой всю ночь. — отражение коснулось галстука на плече, но не поправило — просто провело пальцами по ткани. — И та, кто будет с тобой всегда. Если ты ей позволишь».

В глазах что-то промелькнуло.

«И раз уж взял моё имя… — оно подмигнуло и щелкнуло пальцами — так используй его по максимуму».

Стэнли хотел спросить — о чём оно. Но, когда моргнул, отражение уже изменилось.

Вместо наглого, безжалостного лица на него смотрел он сам. Бледный, без галстука, со следами слёз, которые он только заметил.

Но у него в глазах — что-то новое.

Стэнли выключил воду. Вытерся. Вышел из ванной.

Принюхался. Мигом оказался в душе.

Уже чистым упал на кровать. Закрыл глаза.

Чужие руки не вернулись.

Давление не ушло до конца — оно осталось где-то на грани, за зубами, под рёбрами. Но он держал.

Он не знает, сколько продержится. Может, час. Может, до утра. Может, ещё несколько дней.

Но сегодня он смог.

Свет уличных фонарей пробивался сквозь тонкие занавески, ложился на пол бледными прямоугольниками.

Стэнли лежал, глядя в потолок, и спокойно дышал.

А когда уже закрыл глаза, то внутри осталось только тихое, упрямое:

Я здесь. Я ещё здесь.

...на следующее утро...

Стэнли просто открыл глаза.

Свет пробивался сквозь тонкие занавески. В комнате было тихо. Никто не спорил за стеной, не звал кота, не хлопал дверью машины. Только с улицы — размеренный гул города и нестройный хор птиц, уже давно поющие солнцу.

Стэнли моргнул. Уставился в потолок. Тот не кружился.

Тело ныло — спина затекла от неудобной позы, шея занемела, а голова гудела от обрывков сна, который он уже не помнил. Только ощущение: что-то тяжёлое, липкое, чужое — но оно уже не душило. Просто лежало рядом, как выдохшийся зверь.

Он сел на кровати, обхватив колени руками. Глаза метнулись к окну — оно было открыто на проветривание.

Облегченно выдохнул. Видимо, сегодня ночью не было новых приключений.

Жалко...БР-р-р-р-р.

Мысль пришла и ушла, оставив после себя лёгкую рябь где-то под рёбрами. Стэнли быстро помотал головой, отгоняя навязчивое эхо.

Нужно продолжать. Искать. Двигаться дальше.

Стэнли сполз с кровати, прошлёпал босыми ногами к столу. Из пакета достал пару йогуртов.

Открыл крышку. Схватил ложку.

Вкус был кисловатым, непривычным. Японский йогурт отличался от того, что он покупал в Эдж-Сити. Менее приторный. И от этого — вкуснее. Хотя он не был уверен в качестве.

Первый он съел быстро, второй медленнее, потому что достал телефон.

Экран моргнул, показывая пропущенные уведомления. Три входящих.

Не густо. Но хотя бы не ноль.

Первое — реклама, автоматическая утренняя рассылка.

Второе… Это было письмо.

Отправлено в 2:28 ночи.

Стэнли замер. Ложка застыла на полпути ко рту.

Кто пишет в такое время?

Открыл:

«Джим-сан, здравствуйте!

Извините, что так поздно. Я обычно не сплю в такое время, и пока рылась в сети, случайно нашла кое-что подходящее.

Квартира в многоквартирном доме. Четвёртый этаж. Одна комната, кухня, совмещённый санузел. Можно с животными. Хозяин — молодой парень, улетает за границу, деньги нужны срочно, поэтому объявление не успело толком появиться.

Вот адрес: Мусутафу, жилой комплекс «Мицубоши», дом 2, квартира 20.

Мне повезло связаться с хозяином, поэтому ключи можно забрать сегодня до обеда, иначе у него будет другая встреча.

В четыре часа дня мы будет в том же кафе. Ждём Вас!

Айба.

P.S. Тобита-сама передаёт «великодушный привет» и надеется, что вы помните путь до кафе :) »

К письму была прикреплена гифка: бегущий котик с тостом в пасти.

Стэнли читал. Перечитывал. Снова.

Глаза бегали по строчкам, выхватывая слова: «недорого», «животные», «сегодня до обеда».

До обеда.

Он глянул на часы в телефоне.

10:47.

— HOOOLYYY SHIIIT!

Ложка упала на пол с громким звоном.

Стэнли вскочил. Одной рукой схватил телефон, другой — рюкзак, начал проверять в нём всё подряд: ноутбук, деньги, документы.

Мысли лихорадочно метались.

Ключи до обеда. До обеда — значит, до часов двенадцати-часу дня. У него есть примерно час. Может, чуть больше. Но если он опоздает — квартира может уйти кому-то другому.

Четвёртый этаж. Лифт? Какая разница?! Дом номер два. Жилой комплекс «Мицубоши».

Он понятия не имеет, где это. Пришлось перечитывать письмо на ходу, спотыкаясь об кроссовки возле кровати.

Чемодан не понадобится — пока. Сначала нужно посмотреть, потом — перевозить вещи.

Если успеет.

— ЧЁРТ-ЧЁРТ-ЧЁРТ-ЧЁРТ!

Натянул джинсы. Накинул рубашку — ОНА МЯТАЯ!

В чемодане нашёл чистую, чёрную футболку с выцветавшим красным принтом музыкальной группы — «Пока я не забыл».

Из куртки вытащил галстук. Засунул его в рюкзак, застёгивая молнию на бегу.

Вылетел из номера, даже не проверив — взял ли ключ от мотеля.

Оказавшись на улице, замер.

Утро. Солнечный город. И он собирается бежать в чёрной футболке под палящим солнцем.

Стоит посреди парковки мотеля и понятия не имеет, куда идти.

Достал телефон. Открыл карты.

Жилой комплекс «Мицубоши». Дом номер два.

Один зелёный маркер. Не так далеко.

— Случайно мимо не проходил? — пробормотал он.

Вчера он искал кафе, которое не мог найти. Сегодня — квартиру, к которой должен успеть.

Побежал по линии на карте. Рюкзак подпрыгивал на спине.

Город шумел. Люди спешили по своим делам. Никто не обращал на него внимания. И это было прекрасно.

Потому что сегодня он не хотел, чтобы его замечали.

Он хотел успеть.

Жилой комплекс «Мицубоши». Около полудня.

Стэнли стоял во дворе, тяжело дыша. Он бежал почти всю дорогу. Солнце знатно припекло через чёрную ткань, сердце колотилось где-то в горле.

У этого многоквартирного дома, как и у мотеля, были балкон-коридоры.

Он взлетел по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки.

Четвёртый этаж. Квартира «20». Последняя дверь этажа — серая, с маленьким глазком.

Стэнли постучал. Три раза. Коротко.

Дверь открыл парень. Рядом со входом на полу уже стояли рюкзак и чемодан.

И Стэнли замер.

Не от страха. От восхищения.

Перед ним стоял человек с внешностью богомола. Голова — характерной формы, с выступающими фасеточными глазами, отливающими глубоким изумрудом. Экзоскелет на предплечьях и голенях блестел, будто его только что отполировали — идеально ровный, без единой царапины, переливающийся на солнце всеми оттенками зелёного. Из-под локтей выступали тонкие, изогнутые дополнительные конечности — сейчас они были аккуратно сложены и прижаты к бокам, почти незаметные под свободной рубашкой.

Обычный парень. Который просто родился таким.

Он уже привык к чужим взглядам. К тому, как люди отводят глаза. Как делают шаг назад, когда он подходит ближе.

Он напрягся, готовясь к очередной неловкой паузе.

Но Стэнли не отвёл взгляд. Он смотрел с искренним, почти детским любопытством.

— Вот это да... У вас… у вас просто потрясающий экзоскелет. Какой блеск! Вы его полируете чем-то специальным? Или это природа так постаралась?

Хозяин квартиры замер.

Он ожидал чего угодно — только не этого.

— Я… — он запнулся, не зная, что ответить. Потом, после паузы, осторожно произнёс, — Это… природа. Наверное.

— Потрясающе, — повторил Стэнли, и в его голосе не было ни грамма фальши.

Его рука потянулась вперёд, чтобы потрогать экзоскелет — но на полпути её схватила другая рука.

В такой позе глаза Стэнли уставились на бедного человека-насекомого.

От осознания своих действий Стэнли резко выпрямился, побил руки друг об друга и кашлянул.

— Извините, я отвлёкся. Вы, наверное, Джима ждёте? Это я.

Он нормально протянул руку.

Хозяин квартиры посмотрел на неё, потом на лицо Стэнли. На его лице было сложно разобрать эмоции — то ли напуган, то ли смущён, то ли смеётся. Усики шевелились вверх-вниз, а челюсть приоткрылась.

— Джим-сан, значит. А меня зовут… зовите просто Рики. Проходите, смотрите.

Квартира оказалась маленькой, но уютной.

Кухня начиналась прямо со входа — не особо много места, но чисто. В комнате — футон, низкий круглый стол и шкаф, встроенный в стену. Стены светлые, почти белые. Пол — деревянный, скрипучий.

Балкон выходил во двор и на соседний корпус.

Стэнли прошёлся. Заглянул в ванную. Даже стиральная машина есть.

Чувствовалось, что здесь жил человек, который уезжал с надеждой, а не с болью.

— Устраивает? — спросил парень, стоя в дверях.

Стэнли быстро закивал — так, что ему пришлось схватить голову рукой, чтобы остановиться.

— Да-Да. Устраивает.

Рики издал какой-то звук из челюсти — вроде усмешки.

— Кре-кхе. Тогда давайте документы, залог. И ключи ваши.

Они уселись за низкий стол в комнате.

Рики подготовил договор — две страницы, всё по-честному, без мелкого шрифта. Стэнли пробежал глазами, поискал подвох — не нашёл.

Хозяин квартиры уже всё написал и теперь наблюдал, как Стэнли медленно, но тщательно заполнял свой экземпляр. Американец настолько старался, что не заметил, как высунул язык, выводя японские иероглифы.

Это. Было. Очень. Долго.

Хозяин квартиры не знал, куда деть свои все четыре конечности. Смотрел в окно. Изучал комнату, хотя сам здесь всё делал и обустраивал.

В комнате повисла тишина — не неловкая, а какая-то… домашняя.

— Можно спросить? — нарушил молчание Рики, постучав по коленям.

— Слушаю, — не отрываясь от дела, сказал напряженный Стэнли с ручкой.

— Вы... вы не боитесь меня?

Стэнли поднял голову и моргнул пару раз.

На мгновение ему показалось, что перед ним не взрослый парень, а подросток, которого до сих пор травят за то, что он родился другим.

— Я боюсь многого, — ответил Стэнли прямо. — Но точно не насекомых.

— Только вот перед вами сейчас насекомое с вашего роста. Почему же?

Стэнли посмотрел на свои руки. Обычные. Человеческие. Никакой причуды. Никакого экзоскелета. Просто... кожа и пальцы.

— Потому что я — пустышка. У меня нет причуды. Вы бы знали, сколько раз меня называли бракованным. Сколько раз смотрели сквозь меня, будто меня нет.

Сейчас он произнёс это так, как вчерашние сухие строчки про «Джима Керри».

Рики замер.

— А вы... вы уникальный, — продолжал Стэнли, глядя на него. — Вы выглядите так, будто вас создавали с любовью. Долго. Тщательно. Каждая деталь — как произведение искусства. Не стыдитесь этого.

Рики смотрел на него долго. Конечности тихо защелкали.

— А вы, оказывается, философ.

— Нет, — покачал головой Стэнли. — Я просто знаю, каково это — когда мир говорит, что ты неправильный.

Рики наклонил голову и выдвинул челюсть — вроде, усмехнулся.

— Вы правда думаете, что уникальность — это хорошо? Знаете, сколько раз мне отказывали в работе, когда видели мои… — он щёлкнул челюстью и дёрнул конечностью, — ...особенности? Лучше бы я был беспричудным, как вы. Чем слышать шёпот за спиной постоянно.

— Не смейте так говорить про себя.

Стэнли ткнул в его сторону ручкой. Лицо было серьёзным, но потом стало понимающим.

— Я знаю, каково это — когда на тебя смотрят как на ошибку природы, — тихо сказал он. — Но мне, кажется, что те, кто отворачивается — они просто боятся. Только не вас. А своей собственной непохожести, которую они прячут.

— А вы... вы не прячете? — прищурился Рики.

— Я? — Стэнли нервно усмехнулся. — Мне прятать нечего. Да и вчера «Я» показал се... Кхем. То есть знакомый показал, что быть собой — нормально. Даже если ты зелёный. Даже если у тебя на голове нет волос… ну, сами понимаете.

Рики моргнул, потом помотал головой, смеясь. Смех был больше кряхтением, но чувствовалась искренность.

— Кри-кхе-кре-ки. Ладно, — Рики хлопнул ладонями по коленям, а конечностью у груди поднёс платок к глазу. — Давайте заканчивать. А то я расплачусь.

Из-за того, что Стэнли начал писать быстрее, буквы стали кривее, но хотя бы без ошибок и исправлений.

Заполнил всё и, почесав нос, положил ручку.

Из рюкзака достал деньги — залог и первый месяц. Рики проверил, кивнул.

— Всё верно.

Ключи упали в раскрытую ладонь Стэнли.

— Спасибо, — сказал он.

— Это вам спасибо, — сразу ответил Рики. — Честно. У меня уже была назначена встреча с другим человеком. Но сегодня, поздно ночью, он прислал сообщение на личный мой номер. Хотя я не помню, чтобы указывал телефон в объявлении... а он и правда был там!

Рики печально выдохнул.

— Ну и... тот человек отказался. Сказал, что передумал. Без объяснений.

— Жёстко, — Стэнли нахмурился.

— Ещё как. Наверное, побоялся моей внешности. Я уже в отчаянии был. Думал, что не успею сдать квартиру до отлёта, а потом — КЛИНЬК! — пишет тут же кто-то другой, то есть вы. И так срочно, так вовремя, будто ждали подходящего момента.

Стэнли улыбнулся, не понимая, что за этим стоит.

Но где-то на задворках сознания мелькнула чужая, почти назойливая мысль.

— А тот человек... сначала он написал вам отказ, а уже потом «Я» вышел на вас? — спросил он, чуть наклонив голову.

Рики удивился вопросу, но ответил.

— Эм... Ну да. И десяти минут даже не прошло.

— Какое совпадение. — без восхищения произнёс Стэнли и посмотрел куда-то в сторону.

— Наверное, просто повезло. Судьба, да?

— А? Да-да. — мысль утонула, не успев выплыть. — Я даже велосипедиста обогнал, боясь опоздать к вам. АПЧХРКИХИИИИИ!

Лицо Стэнли скривилось от резкого раздражения в носу. Он громко собрал воздух носом и быстро почесал нос.

— Извините...

Рики весело хмыкнул — усики характерно дёрнулись. Потом потянулся, разминая плечи. Дополнительные конечности зашевелились, сверкнув на свету.

— А вы куда улетаете? — спросил Стэнли, пытаясь сбить свою неловкость.

— В Америку, — Рики посмотрел в окно. — Друг попросил помощи. Стартап у него там. Шансов хоть мало, но... хочется попробовать что-то новое.

— Друг? — Стэнли насторожился.

Америка. Знакомая нота.

— Да, мы вместе учились в колледже. Я по обмену был. В Эдж-Сити.

Стэнли замер.

— Он... он хороший человек, — усики Рики поочередно двигались вверх-вниз. — Несмотря ни на что. Его хотели раздавить, а он оказался живучий, как таракан. Говорит, что теперь его причуда наконец-то пригодится. Вот дело открывает и пишет мне: «Помоги, один не справлюсь».

Стэнли кивнул, стараясь, чтобы лицо не дрогнуло.

— Какой у него хороший друг, раз сразу согласился помочь.

— Спасибо, — почесал затылок Рики.

Позже они вышли на балкон. Рики указал на соседний дом.

— Там мусорка. Сбоку — велопарковка. Магазин через дорогу.

Стэнли кивал, запоминая.

— Все соседи хорошие. Особенно Сато, Хорикоши, Мидория, Ивамото. Если что обращайтесь — помогут. Только Сатико-сан из шестой — вечно суёт нос в чужие дела, но не со зла. К ней, пожалуйста, проявите терпение.

— Договорились.

Рики посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку — ту самую, с хитиновыми наростами на фалангах.

— Рад, что вы появились, Джим-сан. Правда.

Стэнли пожал её. Крепко. Без страха.

— Я тоже рад, Рики. То есть Рики-сан. Удачи в Америке.

— И вам — в Мусутафу.

Они разжали руки. Рики подхватил рюкзак и чемодан.

— Всего доброго.

— И вам хорошего полёта.

Рики не сразу смог открыть дверь — дополнительные конечности мешались.

— Хорошего вечера.

— Угу. Передавайте другу привет.

Повисла неловкая тишина. Слишком много прощания.

Рики помахал свободной рукой и закрыл дверь с обратной стороны.

Стэнли остался один в новой квартире.

Тихо. Светло. Пахло тем, что бывает, когда место помнит прежнего хозяина, но уже готово принять нового.

Стэнли прошёлся по комнате. Провёл пальцами по стене. Постучал по полу — дерево отозвалось глухим, приятным звуком.

Он успел.

Успел!

Стэнли начал скакать по квартире, делая апперкоты в воздух.

— Да! Да! ДА! ГОСПОДИ, ДА!

Он жадно вдохнул носом и быстро заморгал, чтобы глаза перестали быть мокрыми.

— Только вернись Майло, пожалуйста...

...

В мотель Стэнли вернулся быстрее, чем ожидал.

Собрал вещи, запихал всё в чемодан, проверил, не забыл ли что-то в ванной. Вчерашние покупки вместе с упакованными чистыми орехами остались в пакете.

Посмотрел на часы — 14:03.

Он сел на кровать, сжимая в дрожащей руке связку ключей. Металл холодил ладонь, но внутри было тепло.

После обеда задумался.

Чем же заняться? Сразу перенести вещи в квартиру или пойти заранее на встречу?

Квартира появилась, но её же нужно как-то оплачивать.

Он зашёл на почту через телефон. По работе уже было несколько отказов и одна назначенная встреча через пару дней.

Стэнли грустно вздохнул, но не от отчаяния, а от досады.

Второго чуда не случится, как сегодня. Нужно что-то делать.

Он встал и потянулся.

— Ладно. Попробую уговорить его. Буду получать гроши, но нельзя просто сидеть и ждать каждое собеседование.

Стэнли пошёл снова принять душ. Чистая одежда скоро закончится.

План был такой. Сначала посетить кафе, вернуться в мотель, выселиться из него и уже сегодня ночевать в квартире.

Взял всё необходимое и вышел из номера.

Теперь Стэнли шёл по знакомой уже дороге, не как потерянный иностранец, а как человек, у которого есть куда идти.

Он сделал первый шаг. Хоть ему помогли, но для него и это было победой. Потому что помощь была… не унижением. А — подарком. Тем, что он наконец-то позволил себе принять.

Не заслужить. Не отработать. Не доказать.

Просто — взять. Потому что кто-то протянул руку. А он — не отшатнулся.

Ключи звенели в пальцах перед лицом. Стэнли подбросил их в воздухе и положил в отдельный карман рюкзака.

Впереди — жизнь.

Какая — неизвестно.

Но сегодня он был к ней готов.

Глава 8: E pur si muove

********************************

Примечание:

Всем доброго времени суток.

Я задержался — сильно. Но очень старался выделить на это всё время, чтобы не оставить вас ни с чем в этом месяце.

Как вы можете ещё заметить, я даже никак не ответил про возникшую ситуацию с ИИ. Просто подумал, что это не стоит моего времени (на тот момент, месяц назад), которого почти нет.

Или вас как-то привлекать лишний раз, если бы выложил ответ отдельно — объявлением. Просто и так уже "накрутил" сообщения вам своим постоянным редактированием — теперь буду это делать во время публикации глав, что все сразу уведомление пришли в один день и больше не беспокоили.

Под главой будет комментарий, где оставил ответ на поднятую тему ИИ.

А так у меня в этом месяце финишная прямая. Пожалуйста, пожелайте мне удачи в делах.

Всем приятного чтения! :1

********************************

Как же Стэнли Ипкиссу нравился воздух в Мусутафу.

Он не думал о том, как можно было раньше жить с тем же воздухом, но с примесью метана, пропана, бутана, этана, вшивого братана и прочих химических соединений и личностей. Он просто шёл и дышал. И чувствовал, что сегодня — первый день, когда он идёт не в никуда. А к новой жизни.

Хорошо это или плохо — он ещё не знал.

Но прямо сейчас, в этот самый момент — далеко за океаном, в городе, который Ипкисс называл домом...

Прошлое поднимало голову.

17 мая, 01:23, Эдж-Сити.

(Разница во времени с Японией — +13 часов, то есть в Мусутафу сейчас 14:23)

Ночь была влажной и тягучей, как старая патока. Небо над Эдж-Сити, даже в час ночи, не было чёрным — оно было грязно-радужным, подсвеченным снизу миллионами огней, которые никогда не гасли. Воздух пах промзоной, мокрым асфальтом и чужими проблемами.

Детектив Виктор Алдер сидел в своей машине, припаркованной у тротуара рядом с небольшим сквером, зажатым между кирпичным зданием с уже сломанной вывеской, где осталось только «Ремонт квирк...», и стеной какого-то склада. Двигатель работал на холостых, едва слышно урча. Кондиционер гнал сухой, холодный воздух, но Алдер всё равно чувствовал, как пот стекает по спине.

На заднем сиденье в темноте слышалось ровное, свистящее дыхание.

Алдер смотрел на фонарь, который мерцал, тоже устав от всего этого города.

Он ждал.

Через десять минут из тени между двумя домами вышел человек. Крепкий, прямой, с осанкой, которая выдавала привычку быть на виду. Но он двигался так, будто боялся, что его увидят. Будто он не хотел быть тем, кого все знают.

Силуэт зашёл в сквер, сел на левый край скамейки и замер. Он не оборачивался, не оглядывался, просто сидел и смотрел вперёд, в темноту за фонарём.

Алдер выдохнул. Открыл дверь — почти беззвучно — и вышел. Убедившись, что вокруг нет лишних глаз, он направился к пришедшему.

Шаги по асфальту были глухими, но он не старался их скрывать. Когда дошёл до скамейки, он сел на правый край и замер.

Тишина.

Они сидели рядом — два человека, которые знали друг друга, но никогда не встречались вот так. Не как коллеги. Не как герой и детектив. А как… никто.

Секунды тянулись. Минута. Две.

Наконец неизвестный заговорил. Голос был глухим от молчания на протяжении нескольких дней.

— Давно не виделись, Виктор. Я думал... ты не придёшь.

Алдер продолжал смотреть вперёд.

— Когда человек, который может одним звонком поднять на уши половину управления, просит о личной встрече в час ночи — я прихожу. Даже если меня и моих коллег уже давно записали в "низший сорт".

Он повернул голову, всматриваясь в профиль, скрытый капюшоном.

— Раммер.

Слово повисло в воздухе.

Человек вздрогнул, едва заметно, и его голос стал жёстче.

— Ты теперь всегда такой?

— Какой? Злой от того, что вместо сна я здесь? — Алдер скрестил руки на груди. — Ты тоже не совсем такой, каким я тебя помню.

Раммер хмыкнул. Звук, в котором не было веселья.

— И то правда... Просто не называй меня так. Не здесь.

— Как прикажешь, Джейк.

Тишина снова опустилась между ними. Но теперь она была другой — не неловкой, а… тяжёлой. Как будто оба знали, что разговор будет непростым, и оттягивали момент.

— Как поживает Эл...?

Джейк не успел договорить, потому что его глаза встретились с безжалостными точками детектива, впившимися в него. В этом взгляде было ясно: «Не прикасайся к моей жизни...».

— …неважно. У меня к тебе дело.

По дороге проехала машина с музыкой на максимуме — удивительно, но окна закрыты, поэтому обычные жители могли спать спокойно до следующего козла, который решит заявить о себе ночью.

После того как машина скрылась за поворотом и звук стих, Джейк продолжил. Голос снова стал глухим и тяжелым.

— Я хочу найти одного человека.

Алдер покосился на него. Его глаза — те самые, чёрные, глубокие — на мгновение остекленели.

— Я не знаю, где Маска.

Он откинулся на спинку скамейки, жестикулируя рукой.

— У нас и так в участке всё было завалено заявлениями от твоих продюсеров. За порчу твоей репутации, бренда и прочей ерунды. Этот зелёный линчеватель больше нигде не появлялся, и у нас нет пока ни единой зацепки.

Он говорил это, не глядя на Джейка. Его лицо было отвернуто в другую сторону — и он не выдал ни капли эмоций. Алдер говорил правду, но ему всё равно было не по себе.

Когда снова посмотрел на героя, то в его голове привычно щёлкнуло.

Зрачки сузились, фиксируя детали: напряжение в плечах, сжатые кулаки в карманах, под капюшоном — какой-то блеск. Всё это не было профессиональным интересом, злобой или жаждой мести. Это было похоже на… боль. Или даже скорбь.

— Маска причастна к этому, но не она меня интересует.

Детектив напрягся.

— У тебя столько связей. Мог бы сам найти.

— Только не этого человека... — голос Джейка дрогнул. — Наверное, кроме тебя, никто мне не поможет с этим.

Алдер молчал, давая ему пространство. Вдали послышался вой сирены, который сразу же утих.

Герой тяжело выдохнул. Руки вышли из карманов и сцепились пальцами в замок на коленях.

— Семь лет назад. Двадцать третье сентября. Группа преступников захватила инкассаторскую машину. Помнишь?

Алдер нахмурился — его раздражало, когда ему так подкидывали информацию. Да, причуда позволяла находить «снимки» за всю жизнь, но чем давнее они были, тем больше нужно было напрягаться для поиска.

Конечно, он и без способности помнил ту осень. Грохот, сирены, крики. Тот год, когда вся Америка вспыхнула, раскрыв миру все тени.

«Тихие дома».

Рейды, схватки, бесконечные допросы. Полный хаос. Тот период, когда все — герои, спасатели, обычные люди — объединились, чтобы вытащить правду из-под земли. И когда оказалось, что правда грязнее, чем они могли представить. Как все, кто считался на стороне добра и системы, оказались причастны к чудовищным событиям.

Бессонные ночи, предательства. И — тела. Слишком много тел.

Столько несчастий, что одно конкретное дело — найти его будет не столько сложным, сколько болезненным.

Алдер тоже скрестил свои пальцы, опершись на колени локтями. Зрачки максимально увеличились, почти заполнив белок. Это было ещё страшнее, чем привычные мелкие точки. Сейчас эти бездонные колодцы выглядели слишком чужеродно.

Детектив начал быстро моргать — проматывая в голове снимки.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Фотография: улица. Герой в костюме, которого он знал лично, скрюченный лежит на асфальте. Его лицо искажено дикой паникой. Повсюду обломки и пострадавшие. «Ещё один, кто притворялся человеком» — подумал он тогда.

Щёлк.

Фотография: подвал. Свет фонарика выхватывает из темноты испуганные лица — дети, подростки, совсем молодые люди, почти взрослые, но ещё не достигшие двадцати одного. Они смотрели на свет, не веря, что их нашли. Коллеги выводили их наружу, пока сам продвигался глубже.

Щёлк.

Фотография: комната. Белые простыни, под которыми угадывались очертания тел. Ряды. Один за другим — здесь не так много. На каждом — бирка с фамилией и именем. Их уложили так, будто на вечный сон — единственное, что кто-то мог им подарить в этом месте.

Выражение лица Алдера не сменились, но глаза стали влажными.

Щёлк.

Нашёл.

Фотография: перекрёсток. Искореженная инкассаторская машина. Дым, поднимающийся к серому небу. Жёлтая лента полиции.

Щёлк.

Фотография: пурпурный Chevrolet Suburban. Разбитый вдребезги. Стекло, усеявшее асфальт.

Щёлк.

Фотография: два тела, накрытые простынями — одно крупное, другое обычное.

Глаза Алдера вернули свой прежний, рабочий вид — две чёрные точки. Он протёр глаза, чтобы снять напряжение.

— Я помню это дело, но был в роли консультанта. — он смотрел вперёд, будто сквозь время в прошлое. — Помню, что ты спас тогда много людей и остановил злодеев... Но напомню, что один из них сбежал, и двое гражданских погибли.

Джейк молчал. Его пальцы дрожали сильнее. Он сжал их в замок так, что костяшки побелели.

Алдер сделал выдох и, закрыв глаза от слепящего фонаря, закинул голову назад.

— Ты сделал то, что мог, Джейк. Иногда этого недостаточно.

— Нет.

Слово упало, как камень.

— Всё это случилось из-за меня.

Алдер застыл. Открыл глаза. Его зрачки вцепились в человека, который сидел справа.

— Ты верно подметил, Виктор. Когда-то я был совершенно другим. Резким. Вспыльчивым. Все постоянно напоминали мне: «Сначала думай, потом делай». И в итоге...

Джейк судорожно вздохнул. Ком в его горле с каждым словом становился больше.

— В тот день мне говорили: «Дождись подкрепления. Дождись плана перехвата». Но я так стремился поймать злодеев, что напугал их, тем самым спровоцировал их на более опасную езду. Они так неслись, что были готовы проехать сквозь людей на том перекрёстке.

Он помолчал, собираясь c силами.

— Я... я успел их догнать. И чтобы спасти людей, отбил инкассаторскую машину в пустую часть дороги, — зажмурив глаза, он опустил голову. — Но там вдруг выскочила другая машина с гражданскими. Они просто пытались уехать от всего этого хаоса в этот день.

Голос Раммера стал тише, почти шёпотом.

— У них не было шансов. В тот удар я вложил все силы.

Его тело будто сжималось. Широкие плечи, которые привыкли нести тяжесть целого города, опустились, а спина сгорбилась.

Перед Алдером сидел не Символ Эдж-Сити — Герой Таран, который мог преодолеть любое препятствие во имя справедливости. Не тот, чьё лицо выделяло обложки журналов, и когда-то улыбка — плакаты на билбордах.

Перед ним сидел человек, который нёс на себе неподъёмный груз семь лет.

— В том шевролете была супружеская пара. А человек, которого я ищу, был их единственным сыном.

Алдер сидел неподвижно. Глаза смотрели прямо на Джейка, но не видели его. Перед ними всплывали картинки.

Щёлк.

Фотография: досье. Мужчина 35 лет. Дата рождения: 1 апреля. Клерк, работающий в банке «Edge City Trust». Родители: Даниэль и Маргарет. 23 сентября — погибли в автокатастрофе.

Щёлк.

Фотография: Парень в мятой пижаме со штурвалами и спасательными кругами. Усталые глаза. Он что-то говорит и жестикулирует — эмоции и искренность, что сочится через края души.

Щёлк.

Фотография: Тот же парень в аэропорту. Бледный, потухший, с чемоданом в руке. Теперь он выглядел так, что из его души все выпотрошили и бросили на самое дно.

У Алдера снова возникло желание, которое преследовало его в редкие моменты жизни — вырвать свои глаза и перестать видеть всплывающие перед ним образы, что рвут душу.

На свет фонаря из-под капюшона куртки показалось лицо, искажённое болью, которую он скрывал от всего мира долгие годы. Глаза — красные, мокрые. А мощная челюсть дрожала.

— Стэнли Ипкисс... Я убил его родителей.

Детектив молчал. А что он мог сказать такого, что защитило бы его от новой правды, которую подкидывала ему работа.

Щёлк.

Фотография: обрывок старой газеты с заголовком «ВОСХОДЯЩИЙ ГЕРОЙ СПАСАЕТ...» с фото — мужчина в форме, улыбается, на котором подпись: «Джейк Раммер Донован — новый символ Эдж-Сити».

Глаза Алдера обратно сфокусировались на настоящем. Он смотрел на Джейка. На человека, который когда-то был другим. Который улыбался и шутил с теми, кого система называла «второсортными».

Раммер никогда не делил людей на «героев» и «всех остальных» — для него герой всегда был выбором. Он общался на равных с полицейскими, пожарными, спасателями. С теми, кто тоже спасал жизни, но не носил ярких костюмов и не смотрел в объективы камер.

Как в те времена, когда слово «герой» значило что-то другое. Не рейтинг. Не спонсоров. Не рекламные контракты. А просто — готовность прийти на помощь, даже если тебя никто не увидит.

А потом он изменился.

Алдер не знал тогда, что тот Раммер из прошлого тоже умер. И не хотел знать — легче было навесить на него тот же ярлык «зазвездившегося героя», что и на всех остальных, кого он презирал. И не думать, что за этим стоит.

Но оказалось — тот просто научился молчать. Или его кто-то заставил.

— Тебя заткнули свои же продюсеры и инвесторы, не так ли?

Джейк поднял голову, и в глазах была такая пустота, что Алдер на мгновение отвёл взгляд — чтобы не зафиксировать это в своей памяти. Хватить засорять этим голову.

— Сначала, — начал Раммер, и голос стал твёрже, — они сказали: «Ты не можешь признаться сейчас. Городу нужен герой, а не убийца. Ты должен принять эту жертву ради победы. Это цена, которую ты платишь за то, чтобы спасти других».

Алдер молча слушал, узнавая этот язык.

— Я попытался возражать. Своими силами нашёл ту семью. Но они сказали: «Ты не знаешь их. Они не хотят тебя видеть. Ты только сделаешь хуже. Молчи. Спасай людей. Искупи свою вину».

Губы мужчины сжались в тонкую линию, чувствуя больше презрения к себе, чем к тем, кто говорил ему это.

— И я поверил им, — продолжил он, опуская взгляд на свои руки. — Я стал делать то, что они сказали. Спасал. Защищал. Всё больше взваливал на себя долг героя.

Когда обратно поднял голову, то посмотрел куда-то вперёд, в темноту за фонарём. Словно видел там те годы.

— А спустя где-то год, когда рейды закончились, а город начал восстанавливаться. Они сказали уже другое: «Ты уже символ Эдж-Сити. Ты не можешь всё это бросить. Если ты признаешься сейчас — это разрушит всё. Ты убьёшь не только себя, а веру людей в героев. Ты убьёшь надежду».

Он сглотнул.

— И я замолчал... Я думал, что так будет легче. Для всех. Для него. Для меня.

Алдер наклонился вперёд, смотря на брусчатку под ногами. Ответ не заставил себя ждать — потому что он понимал Джейка.

— Это никак тебя не оправдывает, жалкий трус.

Он перевёл взгляд на свои туфли. В отполированной поверхности блеснул свет уличного фонаря. В этом маленьком чёрном отражении он увидел себя. Того, кто только мог перечитывать чудовищную записку и смотреть, как бедный парень уходит к самолёту. И ничего не сделал.

Рука сама собой схватилась за лоб, сжала кожу, пытаясь выжать из головы эти мысли. Не получалось.

— Почему именно сейчас? — спросил Алдер, не поворачивая головы. — После стольких лет... Что изменилось?

Джейк усмехнулся — горько, безрадостно.

— Потому что я встретил Маску.

Веки детектива раскрылись от новой больной детали.

— После тех событий я полностью ушёл в деятельность героя. — Раммер сжал руки в кулаки, потом разжал. — Пытался забыться в работе. Заглушить боль борьбой, а слабость — тренировками... Я стал идеальным героем. Холодным, эффективным.

Джейк посмотрел наверх, позволяя лицу ещё больше выйти на свет.

— И вот... неделю назад появился Он. Зелёный псих, который заставил меня танцевать и смеяться. Впервые за столько лет, Вик... Я смеялся как никогда.

Алдер застыл.

Секунду он не двигался. Потом медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел на Джейка в упор.

— Ты сам попросил не называть тебя «Раммером», — сказал он твёрдо. — Так и ты не называй меня «Вик». Мы уже не те люди.

Джейк на секунду замер. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Прости. Привычка.

Алдер моргнул. Он хотел сказать что-то ещё, но вместо этого прикусил губу и отвернулся.

Щёлк.

Фотография: Молодой Джейк смеется с группой людей в форме и хлопает по плечу новоиспеченному сержанту, что решил связать свою жизнь с правопорядком и защитой граждан своей страны. Сэмюэль Дойл. Тот, кто пошёл за ним в эту ночь без лишних вопросов. Хоть и спал сейчас в машине...

Детектив молчал, чувствуя, как внутри закипает горькое, липкое чувство.

— И когда я смеялся, вдруг понял... Я живой и... всё ещё могу чувствовать. И не могу больше молчать. — Джейк повернулся к Алдеру. В глазах героя блестели слёзы.

Алдер смотрел на него и думал. Он мог сказать правду. Сказать, что Раммер танцевал и смеялся с сыном тех, кого убил. Что Стэнли — Маска. Что он, Алдер, тоже предал его, просто чтобы спасти свою спокойную жизнь.

Но он не сказал. Просто достал из кармана флягу с гравировкой тыквы, открутил крышку и сделал один большой глоток. Через секунду выдохнул, смотря в пустоту перед собой.

— Его нет.

Где-то далеко за зданиями и жилыми домами послышался визг шин и грохот. Чьё-то окончание ночной гонки. Или чей-то побег. В Эдж-Сити это всегда было одно и то же.

Джейк замер.

— Что?

— Стэнли здесь нет. — Алдер повернул голову и встретил его взгляд. — Стэнли уехал. Он исчез.

Джейк долго смотрел на него. Потом снова кивнул — так же коротко, как до этого. Словно ожидал этого.

— Понятно. Но я должен был попытаться. Хотя бы начать с этого.

Человек перед Алдером когда-то был символом возрождения, а стал символом того, как система ломает людей.

— Ты сделал свой выбор семь лет назад, Джейк. — Алдер помолчал, глядя в горлышко пустой фляги. — Теперь живи с этим.

Он встал и, вытряхивая последние капли из металлической емкости, пошёл к машине. Краем глаза он видел, как Джейк остался сидеть на скамейке — один, под ярким фонарём, с опущенной головой.

Алдер сел в машину. Он не завёл двигатель. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел вперёд, на уже мёртвый фонарь.

Где-то сзади раздался уже отчетливый храп Дойла.

Алдер достал телефон. Экран вспыхнул, высветив время.

2:27.

Пропущенный звонок — 16 минут назад.

Он протёр глаза, решая, как поступить. Перезвонить сейчас или после сна.

...

Через три гудка — ответ.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени, Эмили? — спросил он беззлобно, но устало.

— Привет, а ты разве спишь? — голос сестры был бодрым, с той особенной интонацией, которой она всегда его дразнила. — Ты вообще спишь когда-нибудь, Они-чан?

Алдер поморщился. Он терпеть не мог это дурацкое сочетание звуков из страны за океаном.

И подкалывания над братом никогда не прекращались. Даже после того, как она переехала в Японию, вышла замуж за Хироши и сменила фамилию на Оцука, она всё равно оставалась его младшей сестрой. И всегда ей будет.

— Я сплю. Ровно столько, сколько мне нужно.

— Ага, — она не поверила. — Элли мне звонила. Она сказала, что тебя четвёртый день нет дома якобы из-за работы! И не смей оправдываться! Если бы ты сидел в засаде, то не позвонил бы сейчас!!!

В ответ сестра услышала молчание, потому что брат был полностью обезоружен против семейной дедукции, передавшейся от отца, который вдохновил маленького Виктора на нынешнюю работу. Только вот он не знал — сожалеет об этом сейчас или нет.

— Ещё Ай хотела с тобой поговорить, — продолжила Эмили, не дожидаясь его ответа, — но боится позвонить не вовремя. Я уже не надеялась, что ты возьмёшь трубку. У тебя там, как всегда, «всё хорошо»? Мы все волнуемся.

Издалека, из-за спины Эмили, раздаётся мужской голос. Быстрый, с насмешливой интонацией.

Фраза на японском: «Я если что тоже волнуюсь, ёкай недоделанный».

Алдер всё услышал и разобрал.

— Хироши, исчезни, если хочешь обменяться с ним колкостями, как обычно, то сам ему звони. — ответила Эмили мужу тоже на японском.

На фоне — короткий смех, уже неразборчивые слова и тишина.

Алдер смотрел на пустую дорогу улицы впереди. Что-то нужно было ответь дорогому ему человеку — свободной рукой он размял челюсть, чтобы сказать хоть какую-то правду.

— Сегодня был... плохой день.

...

Она не стала спрашивать. Сестра знала его достаточно хорошо, чтобы не лезть, когда он не хотел говорить. В трубке повисла та особенная тишина, которую могут позволить себе только те, кто знает друг друга с детства.

— Я позвоню Ай, — сказал он после паузы. — Когда высплюсь. И когда она не будет спать.

— Хорошо, — просто ответила она. — Держись, Ви.

Эмили отключилась.

Алдер опустил телефон и сидел, глядя в одну точку. Потом опустил голову, лбом ударившись о руль.

БИП!

Раздался гудок. Короткий, резкий, как выстрел.

Позади дёрнулся Дойл, выныривая из сна. Он сразу же вскинул кулаки.

— Босс? Что... что случилось? Встреча уже была?

Но детектив ничего не ответил. Он оставил голову на руле.

Сквозь зубы, хрипло, сорвавшимся голосом он произнёс.

— Чёрт возьми, Ипкисс... Что ещё ты должен выстрадать, чтобы это всё прекратилось?

***

17 мая, 14:28, Мусутафу.

(В момент встречи Алдера и Раммера).

Солнце стояло высоко, но нежно грело — как раз тогда, когда наступает идеальное время для чая. Или для того, чтобы умолять получить работу у пожилого мужчины в захудалом кафе.

Стэнли стоял на коленях — не театрально, не униженно, а так, как это делают люди, у которых ничего не осталось, кроме надежды. Прямо у входа за стойку.

Кендзи Сато, как он себя назвал, сидел на высоком стуле и смотрел на него сверху вниз. Очки без диоптрий — обычное стекло, или так казалось, потому что не было видно искажения или увеличение картинки.

На стойке, рядом с его локтем, стоял блестящий контейнер. Тот самый — от вчерашнего ужина, который он дал Стэнли. Чистый, вымытый, готовый к возврату.

Старик слушал долгий рассказ странного иностранца, что оказался в его стране.

Стэнли говорил быстро, иногда сбиваясь, иногда краснея — выкладывал ту самую правду, которую можно доверить только малознакомому человеку в пустом кафе.

Что приехал не как турист — а как неудачник, который пытается начать новую жизнь. Ходит на собеседования — банки, компании, офисы — хоть пока безуспешно. Не просит многого — просто место, где можно работать понемногу, чтобы платить за жильё и еду. Что он раньше работал в кофейнях, в ресторанах, в любых местах, где нужны просто руки и голова. И не боится грязной работы, вставать рано и учиться.

Ему просто нужен шанс.

А когда замолчал, то понял, что старик не перебивал его и действительно слушал.

— Ну... в общем... вот так я здесь и оказался. — закончил Стэнли.

Повисла тишина. Только чайник на плите закипал, тихо и настойчиво, будто напоминал, что время идёт.

Морщинистые руки с узловатыми пальцами держали чашку. Сато смотрел на Стэнли, то есть на Джима, так, будто взвешивал его слова на проверенных весах, где на другой чаше лежала чья-то другая жизнь...

— Встань, — наконец сказал он. Голос был сухим, как старая кора.

— Я...

— Встань, чёрт побери. У тебя вообще достоинство есть? — он махнул рукой в сторону входной двери. — Ещё кто-нибудь сейчас из клиентов зайдёт и увидит эту картину.

Стэнли поднялся, слегка пошатываясь. Ноги затекли.

Старик поставил чашку на стойку.

— Ты правда хочешь работать в этой глуши?

— Мне нужно... — Стэнли замялся. Он так и не знал, как объяснить человеку, почему он просит о работе, которую никогда бы не взял в другой жизни. — Мне нужно место. Где меня не будут спрашивать, есть ли у меня причуда. Где я могу просто быть... пока не найду постоянную работу.

Старик посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на пол, в сторону изголовья стойки.

— Ладно, — сказал он и спрыгнул со стула с лёгкостью, которую никак нельзя было ожидать от человека его возраста. — Работы много. Денег мало. Если жёстко накосячишь — выгоню без предупреждения. Ты понял?

Стэнли закивал так быстро, что чуть не вывихнул шею.

— Понял! Спасибо-спасибо! Я не подведу!

Сато подошёл к нему, глядя снизу вверх — теперь уже на нового сотрудника.

— Кофе, говоришь, умеешь делать? — скептически приподнял бровь.

— Да! — обрадовался Стэнли. — Я даже умею рисовать на пенке. Листья. Сердечки. Однажды я даже нарисовал лицо Всемогущего, но это было сложно, потому что его волосы...

— Кофе, — перебил старик, и в его голосе послышалось холодное презрение, — я не продаю. Вообще. Ни капли. Даже зёрнышка нет в этом заведении. Здесь чай. Зелёный. Чёрный. Улун. Маття. Травяные сборы. Всё, что угодно, кроме этой мерзкой бурды.

В душе Стэнли что-то упало и разбилось. Видимо, надежда на то, что его скромные таланты хоть как-то пригодятся.

— Рисовать на пенке, — фыркнул Сато. — Пара глотков — и твоё сердечко становится похоже на задницу. Или даже просто размешать сахар. Смешно и бесполезно. Чай — это искусство, а не дешёвая показуха.

Стэнли открыл рот, закрыл. Хотел возразить, но ответить было нечем. Он просто смирился.

— Но я могу научиться и другому.

Старик тяжело вздохнул и взял со стойки контейнер.

— Хорошо, пошли за мной. Приведём тебя в более-менее приличный вид.

— Э... да. Конечно.

Через пятнадцать минут Стэнли уже стоял за стойкой — старая бандана на голове и потёртый фартук с вытертой вышивкой на плечах. Ткань пахла деревом, однако от банданы исходило что-то ещё... Бензин?

Старик отошёл на шаг, окинул его взглядом и буркнул.

— Выбирать было не из чего. Хоть как-то тебя выделить из клиентов.

Стэнли хотел спросить, откуда у старика такие вещи, но тот уже отвернулся.

— Работай, а не стой столбом.

И Стэнли просто... начал делать.

Чувство было странным.

Он не боялся.

Он не сомневался.

Он просто делал.

Первые часы работы пролетели как один миг. Стэнли протирал столы, расставлял чашки, пытался запомнить, где что лежит, и одновременно слушал, как Сато-сан ворчит себе под нос о «нынешней молодёжи» — как заученную строчку.

За это время заглянуло несколько человек. Одними из них была вчерашняя пожилая пара. Высокий, но уже сгорбленный Рюдзи Такасу. И маленькая, но прямая Тайги Айсаки. От первого взгляда на их лица у Стэнли по спине пробежались мурашки — в мужчине проглядывался бывалый злодей или отщепенец, а в женщине чувствовался зверь, точнее тигрица.

Но после обмена парой слов волнение сразу улетучилось.

Они не ожидали увидеть нового работника в этом кафе — да ещё и иностранца в таком прикиде, будто он выжил старого хозяина из этого места. Потому пара и напряглась.

«Не вини меня, Сато-сан, ты сам меня в это нарядил», — подумал парень, сам похожий на какого-то отщепенца в бандане и потрёпанном фартуке.

Такасу и Айсаки было приятно от того, как он говорил на японском.

Из заказа у них был «обычный зелёный». Стэнли чуть не ляпнул «с сахаром?», но вовремя прикусил язык и просто передал заказ старику. Тот сделал всё быстро, привычно и без лишних движений.

— Ты здесь не для того, чтобы просто смотреть, — буркнул Сато, когда пара ушла. — Учись.

Стэнли кивнул и снова взялся за тряпку.

16:11.

Над входной дверью звякнул колокольчик.

Стэнли поднял голову — и замер.

На пороге стояли двое. Он узнал их сразу — по осанке, по тому, как они держались рядом друг с другом, по лёгкой, едва заметной улыбке на лице Айбы.

Тобита и Айба.

Они вошли, оглядели помещение — и остановили взгляд на нём. На новом работнике в бандане и фартуке, который стоял за стойкой, пытаясь уместить в руках стопку чистых чашек без ручек. Он выглядел так, будто только что вышел из старого фильма про бандитов, где главный герой решает завязать с прошлым и устроиться в кафе, но старый гардероб выдаёт его с головой.

Айба моргнула. Тобита приподнял бровь.

— Джим-сан? — спросил он с ноткой сомнения.

«Джим-сан» попытался улыбнуться, но получилось криво.

— Э... Да. То есть — я. То есть... Добрый день! Это я! — его руки дрогнули, брякнув чашками. — Я тут... ну, работаю. С сегодняшнего дня. Немного.

Айба смотрела на него с каким-то странным выражением лица. Словно она видела его впервые.

— Вы... вы выглядите совсем иначе, — наконец сказала она. — Не так, как позавчера.

Тобита усмехнулся, но усмешка быстро спала, когда до него дошло. Его спутница тоже заметила это.

— Так ты знаешь японский! — и тут же смутилась из-за громкости своего голоса.

Стэнли хотел ответить, но Сато, сидевший на своём месте, издал короткий хмыкающий звук, который на любом языке означал «работай». Поставив чашки, он вышел из-за стойки.

— Я позже всё объясню. А пока — присаживайтесь... Заказывайте что-нибудь.

Стэнли отвернулся, чтобы расставить чашки по свои местам.

Айба взглянула на Тобиту, ожидая его реакции. Тот лишь загадочно улыбнулся, словно нашёл интересную судоку, которую так и хочется разгадать.

Когда он обратил внимание на Айбу, то коротко дёрнул головой в сторону их привычного столика у окна. Она кивнула и пошла за ним. Устроились они напротив друг друга, что девушка могла видеть лицо мужчины — и понимать, как ей себя вести.

Стэнли подошёл к ним, всё ещё чувствуя неловкость.

— Что будете заказывать? — спросил он, стараясь говорить ровно.

Тобита посмотрел на него с лёгким любопытством. Он не торопился с ответом — будто изучал человека, который за один день превратился из потерянного туриста в работника этого кафе.

— Ты умеешь заваривать чай? — голос обрёл благородные нотки, излучая ещё больший интерес.

Стэнли открыл рот, закрыл. Закатил глаза и мысленно прокрутил всё, что Сато успел ему сказать за последние часы.

— Я... учусь, — честно ответил он.

Айба, уже сидевшая в телефоне, едва заметно улыбнулась.

— Давай попробуем, — сказал Тобита. — Тот же, что и в нашу первую встречу. «Golden Tips Imperial».

Он театрально, но не сильно взмахнул рукой, чтобы придать этому названию чаю больше силы.

Стэнли кивнул и вернулся к стойке.

И началось.

Он взял чайник. Взял чай. Вспомнил, что Сато говорил про температуру... или не говорил? Или он не запомнил? Или запомнил, но не так?

Чайник закипел. Стэнли залил листья.

— Слишком горячая вода, — раздался голос Сато из угла. Спокойно, почти безразлично.

Стэнли вздрогнул. Убрал чайник. Посмотрел на чай. Листья плавали как-то не так, как у старика, когда тот заваривал. Их то ли много, то ли мало. Он попытался поправить — перемешал, подождал, потом засомневался и снова перемешал.

— Теперь ты его перевариваешь, — снова голос Сато.

Стэнли замер. Он не знал, что делать, но заметил, что Тобита и Айба наблюдают за ним с прижатыми губами и прищуренными глазами. «Ну что не так-то?»

А ещё он начал слышать какой-то звук.

Низкий, ровный, напоминающий работу старого движка. Словно где-то в кафе заводился мотоцикл.

Этот звук шёл из глубины, оттуда, где сидел Сато. Стэнли не обратил на него внимания — он слишком нервничал из-за чая.

Звук нарастал, как и сдерживаемый смех посетителей.

Старик первый не выдержал.

— ТЫ ТАКИМ ОБРАЗОМ ВЕСЬ ЧАЙ УБЬЁШЬ!

Стэнли вздрогнул так, что чуть не уронил чайник.

Сато резко подлетел к нему. Пальцы выхватили чайник из рук Стэнли, перехватили заварник, одним плавным движением вылили испорченную воду.

— «Golden Tips» — чёрный чай, и вода должна быть чуть ниже кипения — 90–95 градусов! — в голосе старика звучала стальная уверенность, а не ворчливость. — Ты залил его кипятком и переварил, превратил этот бархатистый, шоколадный вкус в горькую, дубильную жижу! С ним нельзя обращаться, как с мусором! Этот сорт требует к себе уважения. Ты должен дать ему настояться, дать раскрыться! Ты понял?!

Стэнли молчал.

Руки старика двигались с особой точностью и даже грацией. Он насыпал чай — ровно столько, сколько нужно. Залил водой — и тут же начал считать. Его глаза, обычно прикрытые и усталые, вдруг стали живыми, яркими. Под старой кожей и сединой, вдруг проснулся кто-то другой.

Айба замерла, забыв про телефон. Тобита смотрел с полным удовлетворением.

Старик был полностью погружён в процесс.

Тридцать секунд. Сорок. Сорок пять.

Он поднял заварник и, не пролив ни капли, разлил чай по чашкам.

Пар поднимался тонкой струйкой. Запах был… идеальным.

Сато поставил чашки на поднос, повернулся к Тобите и Айбе и, не меняя выражения лица, поставил перед ними.

Он посмотрел на седого мужчину, и в его глазах мелькнула искра, готовая сжечь посетителя.

— Готов поспорить, что ты даже не заметишь разницы, когда я его тебе позавчера наливал.

Тобита, не поняв угрозы в глазах владельца кафе, почтительно кивнул, беря чашку.

— Как оплатишь счёт, то подскажи, пожалуйста, глупому старику, нынешнюю рыночную стоимость этого чая, — фыркнул Сато и пошёл за стойку.

Теперь Тобите было не до смеха, осознав слова старика — он застыл, вдыхая аромат чая. На мгновение его глаза забегали, поэтому ему пришлось собрать все силы, чтобы весь его образ не дрогнул перед всеми.

Первый глоток у него вышел неуверенным.

— Превосходно. Вы были совершенно правы, Сато-сама. — сказал Тобита, боясь посмотреть в его сторону.

И только Айба могла, отвернувшись ото всех, тихо хихикать в свою руку.

Стэнли хоть и стоял, будто его переехал поезд, но внутри снова было тепло, как и в их первую встречу.

Дальше Айба заказала фруктовый чай — лёгкий, с нотами цитруса и яблока. Тобита, как и планировал, взял вторую чашку «Golden Tips», но он пил уже его с таким видом, будто смаковал каждую секунду, и бросал на стол многозначительные взгляды.

Стэнли тем временем продолжал работать.

За оставшееся время в кафе заглянуло ещё несколько человек. Мужчина в рабочей куртке, купивший банку маття с жасмином для жены. Пожилая женщина, которая взяла полкило улуна и, прежде чем уйти, поинтересовалась, не вернулся ли «тот парень с рыжими волосами» (Сато буркнул, что не вернулся — он понятия не имел, о ком она постоянно спрашивает). Молодая пара — они зашли купить травяной сбор для бабушки, которая уже не могла ходить сама, но помнила вкус этого чая.

Стэнли смотрел на всё это и постепенно понимал.

Это место было не просто кафе. Это была чайная лавка, где люди покупали чай, а иногда садились выпить чашку. И вчера он этого не заметил — потому что был слишком занят собой.

Сегодня он видел всё иначе.

К шести часам посетителей почти не осталось. Сато исчез в подсобке, оставив молодых людей наедине. Айба уже убрала телефон и теперь сидела, обхватив ладонями чашку. Тобита, наоборот, казался полностью расслабленным — впервые за всё время их знакомства.

Закончив со всей работой, Стэнли подошёл к их столику, чувствуя, что настал момент сказать то, что он хотел сказать.

— Я подсяду? — спросил он, кивая на свободный стул.

Тобита кивнул.

— Конечно. Только смотри, чтобы тебя не оштрафовали за отлынивание.

Стэнли сел и сложил руки на столе, пытаясь собраться с мыслями.

Он рассказал им, что случилось в Эдж-Сити — коротко, без деталей, но честно.

Сначала — о том, что в прошлый раз он был в таком состоянии, что не мог выдавить из себя ни слова даже на родном языке, а в своём японском был полностью не уверен, ибо даже не умеет писать иероглифы.

А потом — про работу в банке, как новый управляющий решил, что честность и совесть — это не те качества, которые нужны в его системе. Как прошло увольнение с почестями и наградой в виде строчки в его личном досье «вор и мошенник». И сейчас пытается вернуть всё, как было.

— Это звучит странно, да? — спросил Стэнли, глядя на свои руки. — Тринадцать лет в банке, а потом — бац — и ты разносишь чай в кафе у старика с тяжёлым характером.

Айба улыбнулась.

— Странно? Это звучит как начало какой-то истории.

Тобита посмотрел на него с той спокойной, задумчивой улыбкой, которая начинала нравиться Стэнли.

— Знаешь, Джим-сан...

— Зови просто Джим, пожалуйста, — мягко попросил его «Керри».

Тобита коротко кивнул, принимая это.

— Хорошо, Джим. Тогда и ты зови меня просто Тобита.

Он сделал паузу, будто взвешивая слова.

— Я тоже когда-то начинал заново. Не буду говорить, что понимаю тебя — но я знаю, каково это. Вот так вертеться, пока живой.

В голосе Тобиты не было жалости — только тёплое, спокойное принятие. Как у человека, который действительно прошёл через что-то похожее.

Потом он выпрямился, приложив грациозно руку к груди, и выдал.

— Прям как говорил один великий французский учёный... «И всё-таки она вертится!»

Тишина.

Айба застыла с чашкой у губ. Её глаза расширились.

— Тобита-сама... — голос её был полон ужаса и стыда. — Галилео был итальянцем.

Тобита замер. Его усы задергались.

— Я... ну... Я знаю! Я просто хотел сказать, что...

— Ты не знал, — прошептала Айба, закрывая лицо ладонью.

Стэнли смотрел на них — на Тобиту, который краснел, на Айбу, которая стыдилась его.

И вдруг — смех.

Самый простой — тёплый, искренний, давно забытый. Он даже не осознал, как давно не смеялся так.

Тобита посмотрел на него с обидой, но в глазах уже танцевали искорки.

— Джим, и ты туда же?

— Я... прости, — выдохнул Стэнли, пытаясь успокоиться. — Просто... вы такие... ахаха-АХА-ХА-ХА!

Смех вырвался снова. Громкий, открытый, почти ребяческий. Он запрокинул голову, и на его обычно усталом, осунувшемся лице, вдруг проступило что-то другое. Широкая улыбка до ушей, обнажающие верхние зубы. Прищуренные глаза, которые тоже смеялись, даже когда он пытался остановиться.

Это был не просто смех — это был ЕГО смех. Который мог разрядить любую комнату и одновременно напугать её обитателей.

Айба не могла отвести взгляд. «Джим Керри» снова выглядел... по-новому.

Нет. Это не он новый, а тот, кем он был когда-то. В этом смехе было столько жизни, столько подавленного света, что у неё на мгновение перехватило дыхание.

Тобита смотрел на Джима с лёгким удивлением, но без растерянности. Короткий, почти незаметный кивок в сторону Айбы. Она перехватила его взгляд. Увидела в нём: «Всё в порядке. Это нормально».

Она сделала глубокий вдох, заставляя себя расслабиться. Даже позволила себе лёгкую улыбку — такую же неловкую, как и весь этот день.

«Великодушный прав — всё нормально. Нужно просто дышать. Нельзя показывать, что ты в замешательстве. Он просто... смеётся. Это же нормально, да?»

Но Джим Керри так не думал.

— Простите... Я просто... Кхи... Хех.. АХА-хахаха-ха! Хрк...

Послышался "хрюк", от чего он ещё сильнее засмеялся и начал бить рукой по столу.

Айба вздрогнула.

Её улыбка дрогнула. Исчезла. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто впервые видела, что такое искренность.

Даже показалось, что ей понравилось наблюдать за этим смехом, но напряжение внутри её не уходило — и от каждой новой волны становилось только сильнее.

Тобита напрягся, чувствуя неловкость. Он хотел бы влиться в этот смех — или, наоборот, замкнуться от него. Но вместо этого он аккуратно коснулся ногой женской туфельки под столом. Айба посмотрела на него. В его глазах читалось: «Всё хорошо, я здесь». И ещё что-то: «Но сам ничего не понимаю».

Айба снова вздохнула. Она попыталась расслабить плечи, придать лицу нормальное выражение, но ей всё ещё было сложно. Потому что человек перед ней был не просто смешным — он был... настоящим.

Стэнли тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки. Он не мог остановиться. Но вместе со смехом, который уже переходил на истерику, лезло всё остальное. Всё то, что он зажимал внутри долгое время. Он чувствовал, как горло сжимается, как глаза начинают жечь.

«Нет. Только не здесь. ПЕРЕСТАНЬ!»

Он резко переключился — так резко, что даже слепой бы заметил. Поэтому Тобите и Айбе самим пришлось через силу делать вид, что ничего не было.

— Айба-сан... — голос Стэнли дрогнул, но он смог себя удержать. — Спасибо вам за помощь с квартирой. Я... я даже не знаю, как вас благодарить. Если бы не вы, я бы до сих пор искал, где остановиться.

Айба не знала, что сейчас делать и как реагировать. Она ещё больше уткнулась в чашку, говоря в неё.

— Я... То есть мне... — ей не хватало воздуха после увиденного, — мне просто повезло... И вообще я занималась своими делами.

— А я-я-Я... — Стэнли начал говорить на три тона выше, но тут же вернул свой обычный голос, — Кхм... все равно хочу вас отблагодарить.

Он встал и направился к стойке. Из корзинки на витрине, он взял тарталетки с яблоком и корицей.

— Сладкое за счёт заведения. — поставил он перед Айбой тарелку, с лёгким поклоном.

Её глаза загорелись, будто минутой ранее и вправду ничего не произошло — выпечка у владельца кафе была объеденьем.

— Спасибо!

Она могла бы за раз всё съесть, но в этот раз сдержалась и съела только одну, а оставшиеся попросила забрать с собой.

Тарталетки завернули в бумагу, перевязав бечёвкой.

...

— Ещё увидимся? — открывая дверь Айбе, спросил Тобита с пакетом в руках.

Стэнли кивнул, не скрывая улыбки.

— Конечно! Всего доброго и заходите ещё!

Айба помахала рукой. Её взгляд задержался на нём на секунду дольше, чем нужно, пытаясь запомнить что-то важное. Она хотела что-то сказать, но передумала в последний момент, и вместо этого просто мягко улыбнулась.

— Удачи, Джим-сан. Вы справитесь.

***

Небо окрасилось в огненный свет, уходящего солнца.

Отойдя на достаточное расстояние, Тобита начал разговор, идя чуть впереди.

— Что на этот раз скажешь, Ла Брава?

Она не сразу ответила, потому что не знала с чего начать.

— Какой же он всё-таки... — голос Айбы был похож на шёпот. — Искренний. Даже после всего, что у него случилось в жизни, он продолжает быть таким...

Седой мужчина обернулся и мягко потеребил её волосы.

— Это его сила. И я уверен, что он это осознаёт.

Тобита тоже знал всё о «Джиме Керри» (но не тот «сценарий жизни», что был лично для Стэнли), и понимал чувства Айбы, когда вместе с ней читал новую информацию, которой не было в электронном виде.

Айба нахмурилась, возвращаясь к привычной себе.

— Но мы ничего о нём не знаем, Великодушный! В его деле — одни несостыковки. Будто за основу взяли два разных рассказа.

Тобита убрал руку и продолжил идти.

— А может, это один рассказ, который он ещё не дописал? — спросил он после паузы. — И всё, что мы видим, — это черновик, который он пишет прямо сейчас.

Айба задумалась. Её шаги замедлились, но она так ничего и не ответила. Что-то в словах Тобиты задело её.

А что, если человек, которого они встретили, — это не «тот, кем он был» и не «тот, кем он притворяется», а тот, кем он становится?

***

В кафе остался только Сато и Стэнли.

— Ты ещё здесь? — раздался голос из кухни. — Иди спать, или чем ты там заниматься планировал? Только завтра к восьми, запомнил?

Свою униформу Стэнли повесил на крючок на стене, находящийся возле входа на кухню за стойкой.

У него даже не было шанса задуматься над чем-то, потому что старик снова буркнул.

— Катись, говорю!

Стэнли быстро закинул на плечо рюкзак, пожелал «Доброй ночи» и вышел в вечернюю прохладу Мусутафу.

Сато остался один в пустом кафе. Он подошёл к витрине, где лежала выпечка.

— Мог бы втихаря съесть последнюю.

В корзинке с тарталетками осталась одна с треснувшим краем, которую старик хотел выбросить, но забыл.

Случайно или специально, но Стэнли отдал Айбе все тарталетки, кроме этой.

Сато взял её, посмотрел на трещину, потом откусил. Вкус был всё тот же.

Он не стал спрашивать того парня о том, что случилось ранее. Он и так слышал достаточно, сидя в своей подсобке. Но лезть не стал — не его дело. У каждого своя жизнь и свои тайны.

Выключив свет, пожилой мужчина с теми же тяжелыми шагами поднялся на второй этаж, и только тогда, оставшись один в своей комнате, позволил себе снова задуматься о том, как странно иногда складывается жизнь.

Стэнли шёл по вечерним улицам Мусутафу. Рюкзак — единственное, что осталось у него на плече — казался почти невесомым после того, как он оставил в кафе часть себя.

Ему нужно было забрать вещи из мотеля.

Когда он их поставил у двери, то заскочил в ванную.

В зеркале было его отражение.

— Не скучай! — сказал Стэнли вслух.

Поднял руку и отдал салют.

Отражение ответило тем же.

Он усмехнулся и нажал на выключатель. Свет погас. Ванная погрузилась в полумрак, лишь тусклый свет из коридора пробивался через приоткрытую дверь.

Стэнли вышел, не оглядываясь.

Однако с той стороны зеркала свет зажёгся обратно — с рваным, нестабильным морганием, будто где-то там, в глубине, включили старый софит, который давно не использовали. Лампа дёрнулась раз, другой, третий — и, наконец, загорелась ровно.

Свет — тёплый, золотистый, чуть размытый по краям.

В нём стоял человек.

Тот же, что только что вышел. Он стоял свободно, расслабленно, опираясь на раковину с той стороны. Тело было наклонено вперёд, чтобы заглянуть за пределы ванны.

На его лице — та же ухмылка, но теперь она предвкушала что-то.

— Не переживай, Стэн, — сказало отражение, и голос его был тихим, почти ласковым. — Скоро мы снова встретимся.

Оно отскочило от стекла, встало на одну ногу — как персонаж из мультфильмов, готовый рвануть с места.

И перед тем как исчезнуть, повернуло голову в невидимую камеру.

Подмигнуло.

Вжух!

Отражение убежало.

Свет зазеркалья погас.

Ванна снова погрузилась во тьму — и осталась пустой.

...

Предпоследнее дело сделано. Стэнли выселился — отдал ключи парню в наушниках, который даже не поднял головы от телефона. Просто забрал деньги, кивнул и снова уставился в экран.

Конечно, хотелось снова лицезреть ту неземную красоту вчерашней девушки, но ничего не поделаешь. Хотя она точно бы дала ему сил, которые так понадобятся для последнего испытания дня.

Стэнли думал, что дорога до новой квартиры была короткой. Он забыл, что утром бежал. Чуть ли не летел. А теперь на нём был чемодан, рюкзак, два пакета с продуктами — и он тащил всё это, пытаясь не потерять равновесие и не уронить ничего.

Перекладывал пакеты с руки на руку, перевешивал рюкзак, пытался найти баланс. Кожа на ладонях горела, а пальцы изламывались. Квартал за кварталом, поворот за поворотом.

Когда он наконец добрался до дома под номером "2", ноги гудели.

А ведь ещё четвёртый этаж.

— Я справлюсь, — прошептал он сам себе. — Я справлюсь.

Он справился. Силой, потом и отчаянным упрямством — донести все вещи разом, а не по частям.

Дверь в квартиру открылась с тихим скрипом. Стэнли зашёл, сгрузил вещи прямо у порога, закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Фуууххх... — протяжно выдохнул он.

Вот прихожая, тут же кухня, а дальше комната.

Стэнли оттолкнулся от двери и сделал шаг, остановившись у прямоугольного зеркала. Оно висело на стене на полголовы ниже его роста.

Из внутреннего кармана куртки он достал фотографию. От туда на него с улыбкой смотрели три человека.

Он пригнулся перед зеркалом, чтобы снова посмотреть на своё отражение. Из полумрака были видны усталые глаза и плечи, но не от жизни, а от насыщенного дня.

— Вы верили в меня, — тихо сказал Стэнли, поднеся фотографию ближе к себе. — И я... я всё ещё пытаюсь верить в вашу веру.

Он вставил фотографию в зазор между рамой и стеклом. Так, чтобы она смотрела на него, когда он будет проходить мимо.

Потом, не раздумывая, сунул руку в карман куртки и нащупал галстук. Он вытащил его и аккуратно повесил на верхний край зеркала — так, чтобы тот свободно свисал.

Родители улыбались. Галстук висел над ними. Он словно защищал их. Или они защищали его.

Стэнли постоял ещё секунду, потом разулся, прошёл в комнату и упал на футон лицом в подушку. Тело выключилось почти мгновенно.

Тишина.

Она длилась долго. Может быть, час. Может, два.

А потом — сквозь сон — он услышал звук.

Тихий. Протяжный. Почти неразличимый — скулёж.

Стэнли не открыл глаз. Он подумал, что ему снится что-то. Что его сознание просто дорисовывает то, чего ему так не хватало.

Но звук повторился.

Тише. Ближе. Будто он доносился из-за двери.

Сердце пропустило удар.

Он открыл глаза. Не вставая, просто прислушался. Тишина. А затем — снова. Тихое, жалобное скуление. То, которое он узнал бы из тысячи других.

Медленно, словно боясь спугнуть, сел на футоне.

Где-то за дверью, в коридоре — кто-то ждал его.

********************************

Комментарий:

Всем ещё раз привет. Надеюсь, что вам понравилась глава.

Сначала я думал сделать ответ на комментарий в виде объявления, но потом передумал.

Не помню уже точно почему. Может просто посчитал это лишним или не таким необходимым.

Как бы.... что я могу сказать-то обо всём этом.

Вы уже давно знаете, и который уже раз повторяюсь — это моя первая работа. То есть подобным я вообще никогда не занимался.

И вся проблема стоит в моей способности выражать что-то в тексте.

Как вам понятнее это объяснить... Например, я вижу перед глазами сцену от начала и до конца — как Алдер и Раммер встречаются спустя года молчания и незнания. Как и они разговаривают, реагируют, действуют.

Но, блин, иногда не могу правильно показать или объяснить вам (читателям) это так, чтобы вы всё смогли увидеть и понять, как это у меня в голове.

Поэтому и пользуюсь нейросетью не только для исправлений ошибок в тексте (хотя их постоянно кто-то находит, КАК, БЛИН, Я НЕ ЗАМЕЧАЮ ЭТОГО), но и для написания текста.

Не буду вдаваться в подробности о его применении: сколько, как, где, каким образом и т.п.

Факт останется фактом. Дальше всё на ваше усмотрение и понимание.

Однако у меня есть главный козырь и основа всего.

Моё огромное воображение.

И кое-что ещё, что идёт с ним рука об руку...

Всё, что даёт мне эмоции — фильмы, манга, аниме, игры, музыка, искусство.

Сюжеты, рассказы, истории — всё созданное и прожитое человечеством.

Весь мир, в котором мы живём всего мгновение его существования.

Чужие истории, разговоры с людьми, их лица, их голоса, их жизни — всё это становится частью меня.

И моя собственная жизнь — тоже здесь.

Всё это — моя внутренняя библиотека, архив и топливо.

И вроде всё хорошо, но внутри меня... будто какой-то барьер. Как уже было сказано ранее — я вижу сцены, слышу диалоги, чувствую и переживаю эмоции, но когда пытаюсь преобразовать это в реальность (текст), слова часто оказываются слабее образов.

Мой «переводчик» не всегда работает так, как хотелось бы. Поэтому я ищу помощь там, где могу её найти.

Фух. Надеюсь, что как-то смог всё это понятно выразить. Правда... покороче, пока ещё не получается это сделать :1

Идём дальше.

Мне нравится моя история — я хочу добиться её лучшего вида с первого раза. И делаю всё для этого достижения.

Пытаюсь читать книги (дальше объясню, что это значит).

Читаю (мангу, комиксы и подобное), слушаю, смотрю или пересматриваю всё подряд (фильмы, сериалы, мульты, прочее), сверяю информацию и коплю материал.

В общем делаю всё, что каждый автор, который горит своей идеей и задумкой.

Наверное.

Я не знаю, как точно это должно выглядеть, но стремлюсь к этому.

"Пытаюсь читать книги" — больная тема для меня.

Я не могу нормально это делать. То есть читать книгу в своё удовольствие и помнить, что там произошло. Тем более физическую книгу, при прочтении которой то рубит спать, то на что-то отвлечься, то просто не напрягать себе голову этим занятием.

Всё не настолько плохо — школьная программа прошла через меня, когда ещё мог спокойно читать, но сейчас помню только суть произведения и немного событий из историй. И есть другие книги, которые я смог прочитать для себя, и даже получить удовольствие от этого.

Но в итоге количество прочитанных книг, которые я могу вспомнить или как-то пересказать — скудный. И особенно мал для того, кто пытается НАПИСАТЬ что-то своё.

Так уж сложилось у меня. Никого не обвиняю в этом, кроме себя самого. Считаю, что мог и раньше пробовать это исправить в себе, но предпочел более легкий путь — нихера не делать.

Хотя лучше поздно, чем никогда. Медленно, тяжело, но маленькими победами.

Сейчас вот пытаюсь читать всё, к чему рука сама протянулась. Из последних произведений у меня были "Как закалялась сталь", "Молчание Ягнят", "Десять негритят" и "Чапаев". И это довольно большой шаг для меня.

Кхем! Думаю, достаточно рассказал об этом.

Как раз поэтому я постоянно интересуюсь вашим мнением и отзывами. Не только вы хотите насладиться хорошей историей ;j

И ещё мне стало интересно... Неужели все (+500 читающие — на данный момент) видели мои попытки использования ИИ? Просто когда я прибегал к этому, то старался максимально это делать в лучшем виде.

И если вам было всё равно на это, и вы просто наслаждаетесь моей историей, то я очень рад.

Огромное спасибо за ваше чтение и поддержку! Продолжение истории в следующем месяце!

И когда-нибудь я точно добьюсь того, что у этой работы пропадёт метка "Создано с помощью нейросети"!

Всем всего хорошего! :]

********************************

Глава 9: Привет, я твой новый дружелюбный сосед!

********************************

Примечание и объявления:

ДА! НАКОНЕЦ! Я ВЕРНУЛСЯ!

Жесть, конечно. Я вообще не ожидал, что так обернется после выхода 8 главы.

Спасибо всем большое, кто ждал и верил в моё возвращение.

Так, ладно. Не буду затягивать со вступлением после долгого отсутствия.

Я очень рад всех вас видеть.

Новости.

Первое.

В 8 главе (в сцене между Алдером и Раммером) упустил возможность раскрыть другой важный аспект истории, связанное с сюжетом. Поэтому там теперь есть существенное дополнение, с которым я прошу ознакомится тем, кто прочитал старую версию главы (с момента даты 16.09.2026).

Не буду расписывать, что и где прям частями все изменения — просто как будет время, то, пожалуйста, ознакомьтесь, чтобы быть в курсе событий истории.

Второе.

Небольшое пояснение. Раньше был упомянут новый дом Стэнли — квартира под номером 34, исходя из первого представления о доме. После уточнения архитектуры типового японского данчи (пятиэтажный дом с 5 квартирами на этаже — типа нашей хрущевки) логичнее, что квартира Стэнли — №20 (последняя на 4 этаже).

В предыдущих главах все эти моменты были исправлены.

Всем приятного чтения! :j

********************************

В комнате было темно. За окном — ещё не рассвело. И ни единого звука — ни шороха, ни топота за стеной, ни галдящей компании друзей, что не виделась долгие годы. Весь мир затаил дыхание.

Стэнли встал с футона и медленно пошёл через пустую комнату, боясь, что это очередной сон и любое резкое движение разорвёт пространство.

Остановился у входной двери.

Скулёж повторился — тише, но настойчивее.

Он аккуратно провернул замок и начал открывать дверь.

Справа, у самого порога, сразу показался прямоугольный объект.

Пластиковая переноска с решетчатой дверцей. И изнутри об эту дверцу слабо скреблась чья-то белая лапка. Скулёж стал сильнее.

— Майло..? — падая на колени, произнёс Стэнли.

Он открыл дверцу. Оттуда, переваливаясь и хромая, вышел джек-рассел-терьер. Его туловище было полностью перемотано бинтами — чистыми, свежими. Кто-то явно перевязал его незадолго до того, как доставить сюда.

Шерсть на морде была чуть взлохмачена, а глаза — умные, внимательные — смотрели на хозяина так, будто говорили:

«Ну что, ты опять пропадал?»

Правая задняя лапа подгибалась, но он всё равно шёл. К своему другу.

Стэнли протянул руки — и пёс ткнулся влажным носом в его ладонь.

— Майло... Ты... ты вернулся...

С огромной осторожностью двуногий друг взял на руки пса. Майло лизнул его в щёку — слабо, но упрямо, снова «говоря» с ним:

«Как бы я тебя одного оставил, глупый человек».

Стэнли сидел у порога, прижимая к себе собаку, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Тот узел, который затянулся ещё в тот день, когда некий Мартин Фостер ворвался в его квартиру, — начал ослабевать.

Рядом с переноской лежал пакет. Стэнли заглянул внутрь: медикаменты, специальный мягкий корм и свернутый листок бумаги.

Он развернул его. Верхняя часть была напечатана на бланке — какая-то ветеринарная клиника. «Какая-то», потому что любая опознавательная информация была стёрта до дырки в бумаге: от названия клиники до ФИО доктора, чтобы и шанса не было пойти по следам.

Ниже — текст, написанный от руки, небрежным, торопливым почерком:

«Питание строго по инструкции. Лекарства — по схеме, прилагается. Бинты менять раз в два дня, проверять раны. Движение ограничить. Полное восстановление — 3–4 недели. Если ухудшится — показать ветеринару. Всё остальное — в пакете».

Никаких подписей. Никаких «P.S.».

Стэнли хмыкнул. Видимо, Вэйн забыл о нём.

«Пропади ты пропадом. Больше мне от тебя ничего не нужно».

Но тут же пришла другая мысль.

«Майло будет доставлен, когда найдёте постоянное жильё...»

Ещё даже дня не прошло, а о его переезде уже было известно.

Он поднялся, всё ещё держа пса на руках, и огляделся. Лестница пуста. Крыши соседних зданий тоже. На улице ни души. Только несколько горящих окон многоквартирного дома под номером «3» напротив.

Быстро потряс головой, чтобы сбросить нарастающую паранойю.

«Он просто человек принципов... Кроме доставить Майло, зачем ещё так следить? Мы больше не должны друг другу...»

Стэнли попытался убедить себя — такому человеку точно не нужен бесполезный клерк. Они встретились однажды, и сразу после второй «встречи» — поставили точку. Именно поэтому он в Японии, чтобы не мешался в Америке. Правда ведь?

Отогнав дурные мысли, он прошёл в комнату. Осторожно положил Майло на футон. Тот тихо вздохнул и закрыл глаза, но одно ухо всё равно шевелилось — слушал, где хозяин.

Стэнли сел рядом и провёл рукой по его голове.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал он. — Я больше никогда тебя не брошу.

...

Он разобрал пакет: разложил лекарства, почитал инструкции. Проверил бинты — всё было сделано аккуратно.

Когда переложил все продукты в холодильник, то поставил чайник, чтобы заварить зелёный чай, который купил вчера у Сато.

За окном начинало светать.

Пока есть время — нужно заняться чемоданом. Стэнли открыл и начал доставать оттуда — не просто вещи: по типу одежды и прочего, а осколки себя.

Первой была коробка с печенье от мисс Роуз. Наполовину полная и небрежно перевязанная лентой.

Дальше — комиксы, диски и другое наследство, что перешло к нему от отца. А отцу — от его отца. А отцу его отца — от отца того отца его отца. Стэнли уже не помнил, с какого из отцов всё началось.

Вот — древний плеер. Весь в царапинах, ещё со школы. Родители тогда не могли купить ему бластер или реактивные ботинки, как у одного беспричудного героя из фильмов, где тот с космической командой спасал вселенную. Зато отец, как и сын, был в теме — и нашёл альтернативу в виде плеера, под который юный Стэнли пел и танцевал, как и его герой под «Come and Get Your Love».

Он попытался его включить, но безуспешно.

— Вроде бы он ещё работал... Лет десять назад...

Отложил в сторону, надеясь на разряженную батарею.

Потом достал куртку матери. Тяжёлая, цвета хаки. Он аккуратно развернул её — внутри были другие вещи.

Кулон матери в кепке отца. И его разбитые часы — Стэнли отложил их на видное место, чтобы не доломать и заняться позже.

Вскоре все вещи были хоть как-то разложены по квартире. Полок, тумбочек или рабочего стола не было, но прятать всё в шкаф он не хотел. Сейчас эти реликвии укрепляли основу под ним.

Майло не спал. Он лежал на футоне, приоткрыв один глаз, следя за каждым движением хозяина, метающего по квартире.

Когда Стэнли заметил, то улыбнулся ему.

— Как видишь, привожу себя... то есть наш дом в порядок.

Готовя завтрак, сам не заметил, как уплетал купленные орехи.

Кипяток был налит в кружку «Лучший аналитик» заранее, чтобы тот немного остыл и «не убил» чай. Вроде, Стэнли в этот раз сделал всё правильно — по крайней мире, по вкусу было вкусно.

Также он пытался есть за низким столиком на полу в комнате, но никак не мог понять, как сесть на колени, чтобы было комфортно и не затекали ноги.

Закончив с едой, Стэнли с чаем вышел на свой балкон, который выходил на другой чистый двор и напротив стоящего дома под номером «1».

Воздух был свежим, а запах чая ещё больше приукрашивал этот момент. Он смотрел, как просыпается город. Где-то хлопнула дверь, загудел мотор, какая-то фигура пролетела над домами кварталом отсюда. Обычное утро. Но для него — первое в этом доме.

Когда он вернулся, Майло наблюдал за ним. В его глазах было что-то, чего Стэнли не видел давно — спокойствие. Как будто пёс наконец-то понял, что хозяин вернулся. Не просто физически — он вернулся к себе.

Стэнли снова поймал его взгляд и подмигнул.

— Ты тоже это чувствуешь, да?

Он подошёл проверить Майло, который даже попытался встать, но Стэнли осторожно уложил его обратно.

— Нельзя. Лежи. Тебе нужно отдыхать.

Собака фыркнула, но послушалась.

Стэнли не мог знать, что именно чувствует пёс. Но знал одно — Майло больше не тревожится. Просто смотрит на него с доверием, которого он, кажется, не заслуживал.

...

На часах — 6:24.

Скоро на работу. Но оставлять Майло одного — в таком состоянии — нельзя.

Но и работу бросать нельзя — иначе до полного выздоровления жить будет не на что.

— Ладно... Сначала — найти помощь.

Он накинул куртку, взял ключи. Майло поднял голову — уши торчком, голова чуть наклонена набок.

Стэнли присел перед ним на корточки.

— Я скоро вернусь. Найду кого-нибудь, кто присмотрит за тобой... А как поправишься, то будем жить как до этого... — он осекся. — Точнее... уже не прям как в Эдж-Сити, а может даже лучше? Ну ты понял.

Пёс не шевелился. Только уши чуть дрогнули, ловя каждое слово. Что-то в хозяине изменилось за эти дни. Впервые за десять долгих лет собачьей жизни он пропустил что-то поистине важное.

Какое-то время Майло задумчиво изучал его лицо, пытаясь разгадать, что там, за словами. Потом фыркнул.

ПЫФ!

Характерно чих — и тут же он поморщился от боли в напряжённых мышцах. А следом нос потянулся к человеческой руке и язык прошёлся по пальцам. За долгое время рука снова была вкусной. Как в те времена, когда Стэнли сам готовил еду и ещё не успевал помыть руки.

«Ну и ладно. А то порядком надоел этот солёный вкус на его щеках...» — Майло недолго потребовалось понять, что перемены хозяина — к лучшему.

Стэнли только и мог гадать о мыслях друга. Потом встал и вышел из квартиры.

Однако уже снаружи оставил дверь приоткрытой — чтобы слышать, если пёс начнёт скулить.

Какое-то время Стэнли стоял так, задумавшись о чём-то. Голова повернулась в сторону лестницы, откуда начинался балкон-коридор, справа двери других квартир. Потом — обратно к своей двери.

Он заглянул в щель — в квартире был виден край футона, на котором спал Майло.

Картинка рассеялась перед ним.

Только сделав первые шаги, он поймал себя на мысли, что его жизнь начала стремительно меняться. Или ему так казалось? Всего лишь пара знакомств, работа в кафе, обычные бытовые проблемы. У всех так, чем его жизнь отличается от жизни других?

Стэнли не знал ответа. Но он не хотел останавливаться.

Глаза сфокусировались обратно, дверь тихо закрылась.

«И всё же... в новом доме меня снова кто-то ждёт».

Он решительно выдохнул и пошёл к первой двери.

Табличка слева от неё гласила: «Манато». Он постучал — не слишком громко, чтобы не разбудить тех, кто ещё спит, но достаточно настойчиво, чтобы его услышали, если кто-то уже встал.

Никто не открыл.

Он подождал и постучал снова.

Тишина.

— Наверное, ушли, — пробормотал Стэнли и двинулся дальше.

Табличка: «Танака».

Тоже никто не ответил.

Табличка: «Сато».

Стэнли приподнял бровь. Та же фамилия, что у владельца кафе. Когда старику стало плохо, и он искал лекарство, то в одной из тумбочек была найдена фотография — супружеская пара, маленький ребёнок. Тогда Стэнли решил, что это молодой Сато и его семья. Но теперь, увидев эту табличку, он задумался: может, это его сын?

Тук-тук-тук.

— Да? — голос из-за двери был женским, приятным.

— Доброе утро, меня зовут... эм... Джим Керри, и... я ваш новый сосед, который переехал в квартиру Рики-сан. Ищу, кто сегодня мог бы присмотреть за моей собакой...

Дверь открылась. За ней оказалась молодая женщина с тёмно-синими волосами, а на руках у неё — малыш с взъерошенными бледно-бирюзовыми волосами. Она прищурилась, глядя на Джима, хотя была в тени квартиры.

На ребёнке была тёмная повязка, закрывающая глаза.

Джим перед ней тоже прищурился, заметив какой-то блеск во взгляде женщины. И сразу понял — они точно не были похожи на тех людей с той фотографии.

— И вам доброе... — она приподняла брови, щурясь. — Собака? А она большая?

Стэнли моргнул, уже нормально открыв глаза. Вместо ответа он наклонился, чтобы поднять что-то с пола. Руки сложились ковшом, подхватили невидимое тельце. Потом он выпрямился и прижал «собаку» к груди — бережно, как что-то хрупкое. Одна рука поддерживала снизу, другая — прикрывала сверху.

— Нет, маленькая. Джек-рассел-терьер. Примерно... вот такая.

И замер.

Потому что их позы стали почти зеркальными. Она держала ребёнка, он — пустоту. Только у неё на руках был живой тёплый комочек, а у него — воображаемая собака.

Стэнли моргнул, глядя то на свои руки, то на неё.

— Я... э... — он медленно опустил ладони. — Это не то, что вы подумали. Я просто... показывал размер.

Уголок её губ дёрнулся. Она перехватила малыша удобнее и, посмотрев на него, ответила.

— Извините. — Боюсь, я не смогу сразу за обоими присматривать.

Сосед мог только пожать плечами.

— Понимаю... А то вдруг собаке подгузник поменять, а ребенку лоток поставить...

Язык явно жил своей жизнью. Стэнли зажмурился на секунду, будто это могло отменить сказанное.

Женщина замерла. Потом тихо рассмеялась, прижимая к себе малыша, который спокойно слушал новый голос.

— Это, наверное, самое безобидное, что может случиться, — сказала она, качая головой.

Стэнли инстинктивно почесал затылок и выдохнул — его юмор поняли.

Её плечи чуть опустились — напряжение, державшееся с первых секунд встречи с незнакомцем, ушло. Она моргнула, забыв, что держала глаза прикрытыми.

И в то мгновение, когда её глаза раскрылись, Стэнли увидел в них нечто чудесное. На переливающемся бирюзово-голубом зрачке — шестиконечную звезду.

Это было настолько прекрасно и завораживающе. Как люди когда-то стремились покорить эти самые звёзды в необъятном просторе космоса, но после появления причуд забили на это дело. И теперь они были от него на расстоянии вытянутой руки.

Но тут же пожалел, что задержал взгляд на секунду дольше — звёзды стали настолько яркими, что ослепили его.

— АЙ! Что произошло?!

Он пригнулся, растопырил руки и начал шарить перед собой, пытаясь нащупать хоть что-то — дверь, стену, воздух. Глаза были открыты, но видели только мелькающие огоньки в белом свете.

Пальцы наткнулись на что-то тёплое и мягкое. Стэнли замер.

— Я в раю или просто умер? — спросил он, щупая чью-то ладонь.

Секунда. Другая.

Он выдохнул — это была его собственная рука.

— А... ну да.

Женщина всполошилась, пытаясь успокоить соседа. Малыш на её руках зашевелился от услышанной суеты.

— Извините, не дергайтесь. Сейчас это пройдёт, просто почаще моргайте.

Стэнли быстро заморгал. Звёзды перед глазами начали рассеиваться, и он снова увидел коридор, дверь и женщину с полностью закрытыми глаза.

— Я не могу контролировать это, а очки остались в другой комнате, — пояснила она.

— Всё нормально. — протирая окуляры, сказал Стэнли. — Вам не говорили, что у вас просто «ослепительный взгляд»?

Она облегчённо выдохнула — убедившись, что он в порядке. И только после этого позволила себе усмехнуться.

— Говорили, — она чуть приподняла левую руку, показывая ему кольцо на безымянном пальце. — Поэтому я и ношу его.

Стэнли моргнул, оценив шутку.

— Хех, моя оригинальность подвела меня... — он провёл ладонью по затылку, разминая шею. — Извините за беспокойство.

Он уже хотел попрощаться, когда ребёнок на руках женщины заёрзал. Ребёнку надоела повязка на глазах — он хотел увидеть того, кто так странно говорил. Маленькая рука дёрнула ткань — и она сползла вниз.

Стэнли встретился с ним взглядом.

Глаза мальчика были совсем другими, чем у матери. Если её взгляд был как вспышка — резкая, ослепляющая, то его глаза были как голубое небо в летний полдень. Чистое, глубокое, с лёгкими облаками, плывущими где-то на самом дне зрачков. А в центре каждого — белая звезда, похожая на солнце.

Ощущение было как в первый раз, когда после твоего рождения тебя выносят на улицу, и ты видишь этот огромный, прекрасный мир. И это всё было внутри детских глаз.

Нельзя было оторваться от этого вида.

Эти две звезды начали пульсировать. Вокруг них появились другие звёзды — их стало так много, что они заполнили всё поле зрения. Они кружились, затягивали его в себя, уносили куда-то, где время и пространство переставали иметь значение. В ушах зашумело — сначала тихо, потом громче, будто кто-то включил звук вселенной.

Твердая поверхность под ногами перестала ощущаться. Только звёзды, которые проносились мимо него, и чувство, что он вот-вот коснётся чего-то невероятного — чего-то, что изменит всё. Здесь не было ни зла, ни добра. Было просто... бытие.

«Господи...» — пронеслось в голове. — «Как же это красиво...»

Я вообще ещё существую?

Перед ним не было ни ребёнка, ни женщины — только бесконечность небосвода, и эта бесконечность смотрела на него.

Женщина напряглась от долгого молчания и приоткрыла глаза. Как только увидела пустой взгляд соседа и ткань на шее сына, то сразу же закрыла ему глаза ладонью.

— Простите! Простите! — голос её был полон тревоги. — Я не заметила! Мой сын не управляет своей причудой! Вы в порядке?

— Да что ж такое-то... — выдохнул Стэнли, шатаясь.

Реальность вернулась рывком. Он опёрся на колено, тяжело дыша. Коридор, дверь, женщина с испуганным лицом — всё снова стало на свои места.

Когда поднялся, то всё ещё чувствовал лёгкое головокружение.

— Я... я в порядке, — его голос чуть дрожал. — У вашего дитя такие же бесподобные зеницы, как и у вас. Аж дух захватывает.

У женщины отлегло на душе.

— Ещё раз извините. Мы не можем полностью это сдерживать. Поэтому прячем свои глаза.

Стэнли посмотрел на ребёнка. Он, держась за руку матери, улыбался, смотря уже в таком возрасте на мир с высоты, доступной лишь избранным.

— Похоже, вы ему понравились, — сказала женщина, придерживая малыша, который начал тянуться к соседу.

Тот сглотнул.

— Да... я... я польщён, — промолвил он, собираясь с мыслями. — Теперь я знаю, что здесь живут самые звёздные люди.

Соседка мягко улыбнулась, не торопясь с ответом, и, чтобы дать ему окончательно прийти в себя, покачала ребёнка.

— Меня зовут Хана Сато. А это мой сын, Сатору, — она чуть приподняла малыша. — Хоть сейчас помочь нечем, но если понадобится что-то ещё — обращайтесь без стеснения.

Ребёнок одобрительно что-то промямлил, подтверждая слова матери.

— Сатору Сато? — спросил Стэнли с усмешкой. — Почему не Сато Сато?

Хана фыркнула.

— Нет такого имени. Да и думаю, нет смысла объяснять, чья идея была назвать так ребёнка.

— Да, действительно... — кивнул Стэнли. — Спасибо вам и всего доброго.

Отступая от квартиры, он заметил, как Хана снова приоткрыла глаза, чтобы проводить его взглядом. Настоящая красота. Но смотреть на неё — как смотреть на солнце. Можно и ослепнуть.

— В этом доме вы точно найдёте кого-то лучше меня... Хорошего дня.

Стэнли резко остановился и обернулся через плечо.

— А кто может быть лучше того, кто прячет под веками целые звёзды?

Хана чуть приподняла бровь, сверкнув звездочкой, чтобы подчеркнуть его слова.

— Вы, кажется, начинаете привыкать к этому дому.

— Пытаюсь, — ответил Стэнли и щелкнул пальцами. — Кстати, я работаю в кафе вашего однофамильца на одной из улиц с «Work Son». Прям слева от него — такой старый бежевый домик с черепичной крышей. Заходите как-нибудь.

Женщина удивилась, но не от приглашения.

— Кафе у Кендзи Сато? Мы думали, что оно закрылось. Однажды вывеска пропала, да и дверь была заперта.

— Да, был тяжёлый период, — сказал Стэнли, чуть понизив голос, будто делился секретом. Он и сам не до конца понимал, о чём говорит, но звучало это убедительно.

— Но теперь всё налаживается. И мы работаем с удвоенной силой.

Он с хлопком ударил кулаком в прямую ладонь. За этим последовал поклон — театральный, но с той долей почтения, которую обычно оказывают мастерам и великим учителям.

— Угощу вас чаем, — добавил он и подмигнул. — И, может, даже Сатору-сама почтит нас своим присутствием?

Ребёнок на руках Ханы засмеялся — младенческим, заразительным смехом. Хана тоже рассмеялась, прижавшись лицом к его щеке.

— Хорошо. Может, заглянем.

Стэнли выпрямился и пошёл дальше. Дверь позади закрылась с тихим щелчком.

Следующая табличка: «Ямамото».

Подойдя к двери, Стэнли не стал сразу стучать. Просто уставился на простую табличку с фамилией — его мысли всё ещё были у прошлой квартиры.

«Глаза, в которых целая вселенная...»

Когда-то он любил смотреть на причуды. Всё время.

В школе — учитель-ящер по естественным наукам, пугающий всех своим видом. Или одноклассник, который мог вырастить сад из семян за секунду.

На улице — лысый мужик в белой майке, чьи ноги превращались в колёса, и он обгонял машины, всегда улыбаясь и крича что-то про «семью».

По телевизору — герой, чем-то похожий на Всемогущего, из Метросити. Только он внезапно ушёл из геройства и стал музыкантом, заявляя, что «свобода выбора» важнее, чем «спасение мира». Это было глупо — как можно бросить такое великое дело? Так ещё и его песни были ужасными. Но глубоко внутри, Стэнли завидовал этому герою — потому что тот выбрал себя. А он всю жизнь выбирал других.

И все эти люди — каждый, кого он встречал на своём пути, — были частью одного большого чуда. Не потому что они были особенными. А потому что они жили в мире, полном таких разных и удивительных людей.

Даже когда он сам оставался без причуды, то не перестал восхищаться. Он просто думал: «Я не такой, но я могу быть частью этого мира. Если постараюсь».

Но вместе с этими светлыми воспоминаниями пришло и другое. Вопрос, из той части сознания, которая не слушалась его.

А ты помнишь, как перестал всё это видеть?

Стэнли узнал этот голос, что звучал в долгие ночи. И напоминал ему, как он сам позволил миру стереть себя.

Это случилось не в один день. Это было постепенно...

Сначала он просто уставал. Чудеса становились фоном — как музыка, которая играет слишком долго.

Потом они начали его раздражать. Слишком яркие, громкие и напоминающие о том, чего у него нет.

Пока он вообще не перестал смотреть на них. Ведь смотреть — значит признавать, что ты не часть этого мира.

А телевизор стал его убежищем. Раньше он был его окном в мир — те же диски, которые он смотрел с отцом. Они вдохновляли его, питали, давали ему надежду.

В итоге он просто сидел и смотрел, как кто-то другой живёт. А сам застывал на месте...

Ирония в том, что для того, чтобы снова начать видеть, ему пришлось ослепнуть.

Стэнли выдохнул — и постучал в дверь.

Ему открыли, однако после нового знакомства последовал вежливый отказ его просьбы.

Он вышел на лестничную площадку. Солнце только начинало выглядывать из-за соседнего дома «3», и первые лучи осветили ступени, ведущие на пятый этаж.

Квартира «21» — Ивамото.

Дверь открыла пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок.

Как только она услышала от Стэнли про собаку, то началось.

Она рассказала о своей любви к животным — как её отец держал ферму, как у них были куры, козы, сторожевая собака и одна очень упрямая свинья по имени Пеппа. Как сама ухаживала за ними, как кормила их с рук, как они были её лучшими друзьями.

Стэнли слушал, кивал, улыбался — но время шло. Нужно было обойти ещё несколько этажей, а эта история могла продолжаться до обеда.

Он аккуратно прервал её.

— Ивамото-сан, я очень рад встретить такого любителя друзей наших меньших. Но мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за моей собакой, пока я на работе до вечера. Вы не могли бы...

Бабушка хлопнула глазами — и только тогда из глубины квартиры показался кот. Он мяукнул, просясь к ней на руки, и запрыгнул в её объятия.

— Ой, я не могу, — сказала она, поглаживая кота. — У меня в доме кошки.

И как по команде — из-за её спины появились ещё две кошки, с интересом уставившиеся на соседа. Они выглядели так, будто специально ждали этого момента.

Губы Стэнли сжались в тонкую линию, уголки рта напряглись. Улыбка оставалась вежливой, но держалась на невидимых крючках.

«Эти кошары... Где они были, пока она мне чуть всю жизнь не изложила? Поди услышали, что собачник пришёл, и решили поиздеваться».

— Понимаю, — очень «понимающе» произнёс он, уставившись на её кота в руках. — Извините за беспокойство.

— Заходите, если что, чай попить! — улыбнулась она, однако кот прошипел на пронизывающий взгляд Стэнли.

Тот кивнул и пошёл дальше.

В следующей двери ему никто не ответил.

Дальше.

Квартира «23». Надпись на табличке «Цизда».

Тук-тук-тук.

Ответа нет.

Стэнли вздохнул и постучал ещё раз — но в этот раз вышло громче, чем он планировал.

«Чёрт...» — пронеслось у него в голове.

Из-за двери раздался низкий, простуженный голос, в котором слышалась злость человека, которого разбудили слишком рано.

— Кто такие?

— Доброе утро, я ваш новый сосед из квартиры...

— Я вас не звал.

— Ээ... Да, я сам пришёл...

— Ну и тогда сами идите нахуй...

Дверь не открылась.

Губы Стэнли скривились, понимая свою ошибку. Но зачем орать на весь дом, чтобы разбудить остальных?

— Извините за беспокойство.

Дальше квартира... «42»?

Цифры были поставлены криво. Похоже, они так часто отклеивались, что хозяин квартиры забил на их порядок.

С надписью было всё нормально — «Хорикоши».

Тук...

Дверь открылась сразу, от чего Стэнли дёрнулся от неожиданности. Сосед явно слышал голоса за стеной и понял, что «на***» — это к нему.

Из проёма вылезло пол-лица — парень в медицинской маске. Растрёпанные волосы до плеч и красные глаза под очками. Он внимательно посмотрел на Стэнли, отметив высокий рост и черты лица, которые выдавали в нём западное происхождение.

— Керри-сан? — произнёс он, ещё больше высунув голову.

Джим Керри моргнул.

— Э... да. А вы откуда...

— Рики предупредил, — перебил его Хорикоши. — Сказал, что в его квартиру въехал американец. И что он, — парень сделал паузу, вспоминая точные слова, — «странный, но безобидный».

Джим пытался хоть что-то выдать через свой рот, который беспомощно шевелился.

— ...Странный?

— Его слова, не мои, — пожал плечами сосед. — Ну так что ищете с утра пораньше?

— Я... ну, у меня питомец — собака. Он болен, и мне нужно на работу. Ищу, кто мог бы присмотреть за ним до вечера.

Присмотревшись к Керри, взгляд Хорикоши стал менее отстранённым. Несвойственные ему равнодушие и резкость ушла.

— Собакой? — парень на секунду замешкался. — А... собака. Нет. Не могу.

Он приоткрыл дверь шире, и Стэнли увидел за его спиной — стопки бумаг, разбросанные по полу, наброски на стенах, пустые чашки и хаос, который можно было назвать «творческим беспорядком».

Свет от настольной лампы падал на один из листов, лежащих на полу. Стэнли машинально присмотрелся к нему.

На бумаге был набросок. Девушка с длинными волосами, в развевающемся плаще. Она стояла на краю крыши, глядя на город. Рисунок был динамичным, живым — и линии её тела были проработаны так тщательно, что любой мужчина невольно задержал бы взгляд.

Парень перехватил его взгляд. Резко дёрнулся, перекрывая телом обзор. Движение было почти паническим.

— У меня здесь... ну, вы видите, — он неловко развёл руками, стараясь выглядеть невозмутимым. — Если собака что-нибудь сожрёт или разнесёт — я не переживу.

Стэнли встрепенулся. Сейчас они были на одном уровне неловкости, и он почувствовал, что может перехватить инициативу.

— Эх... — он протяжно выдохнул. — Да, мой маленький друг очень любит помогать. Поэтому сделает как можно больше вашего творчества.

— Как это?

— Разорвёт всё на миллиард кусочков.

Парень нервно усмехнулся.

По увиденному наброску Стэнли понимал, кто перед ним. Но прямо узнать об этом не так интересно.

— Вы художник?

Хорикоши замялся.

— Ну... вроде того. Мангу рисую.

— А что за история?

— Ну, как-то странно об этом с незнакомым человеком разговаривать...

Стэнли пожал плечами, стараясь говорить как можно небрежнее.

— Почему странно? Многие сейчас боятся говорить о том, что делают. Особенно если тема... ну, скажем так, не для всех.

Хорикоши насторожился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду — и тут же спряталось.

— Вы... вы правда так думаете? — тихо спросил он. — Просто... обычно люди считают, что если тебе это интересно, а большинству нет — значит, с тобой что-то не так.

— А вы считаете, что с вами что-то не так?

Мангака замер. Вопрос вернулся к нему неожиданно.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не считаю. Просто... не все это понимают.

— Ну так это их проблема. Если вы пишете историю — значит, она вам важна.

Хорикоши молчал.

Он давно привык, что его понимают только те, кто читает его под псевдонимом. Там, за экраном, он мог быть кем угодно. Там не было пауз, неловкости, случайно брошенных слов — только текст, который можно переписать.

А тут — живой человек. Без фильтров. Без анонимности. Без права отредактировать сказанное.

И он не смеялся. Не осуждал. Просто ждал.

Это было страшно. И — почему-то — приятно. Как прыжок с высоты, когда ты ещё не знаешь, что внизу: вода или камни.

Стэнли повернулся к лестнице налево — туда, где за балконом солнце заливало тихий городок. Раскинув руки, он заговорил громче, с жаром, который шёл изнутри.

— В конце концов, что такого в наше время делать историю про хентай? — спросил он с непробиваемой серьёзностью.

— Вот именно! — выпалил Хорикоши, шагнув вперёд.

Вот он, прыжок. Тот самый. Когда земля уходит из-под ног, а внизу — неизвестность.

— Я всегда думал, что неважно, о чём ты пишешь — главное, чтобы это было искренне. Если история важна для тебя, значит, она имеет право на существование.

Он резко остановился.

Камни. Внизу точно камни.

— Погодите, что вы сказали?

Стэнли с невинным выражением лица повернулся обратно.

— Я спросил: что такого делать историю про хентай? — повторил он, приставив палец к подбородку.

Хорикоши осознал последнее слово, и голос сорвался на крик.

— НЕТ! Я НЕ РИСУЮ ХЕНТАЙ! ЭТО ГЕРОЙКА!

Он сжался. Попытался что-то сказать, но голос сдал, лицо залилось краской даже под маской.

Стэнли был доволен результатом и непринужденно повертел рукой.

— Ладно, ладно. Проехали.

Он выждал пару секунд, давая Хорикоши прийти в себя. Тот всё ещё стоял красный, сжимая край двери как последнюю опору.

— Слушайте. Я не знаю, о чём именно ваша история, — голос теперь был без какой-либо игры. — Но если вы пишете историю о героях, когда миру и так их хватает, значит, вы хотите сказать что-то своё. Иначе не было бы смысла начинать.

Хорикоши поднял на него глаза. В них всё ещё плескалась обида — но под ней мелькнуло что-то другое. Он выдохнул, сбрасывая остатки напряжения.

— Вы сейчас серьёзно? Или снова хотите меня подловить?

— Серьёзно, — обезоружено показал руки Стэнли с искренней улыбкой. — Я сам пытаюсь что-то написать в своей жизни. Пока что получается только чай разливать да собак искать.

Парень уставился на Джима. Что-то в этой улыбке зацепило его. Как автора, которому пришло вдохновение.

Он мог бы просто закрыть дверь. Имел полное право — после всего, что этот человек с ним сделал за последние пять минут. Но рука почему-то не поднялась. Вместо этого он потянул вниз маску, открывая бледное, но живое лицо.

— Извините за мою грубость, — сказал он, протягивая руку. — Я Хорикоши Кохэй.

— Джим Керри, — начал американец. — Зовите, как вам...

ДУМ!

Дверь захлопнулась.

Стэнли замер с протянутой рукой. Пальцы медленно сжались в пустоту. Он моргнул.

— ...удобнее, — закончил он в пустоту.

Из-за двери раздался приглушённый, но отчётливый смех. Не злой. Скорее — мстительный.

Стэнли постоял ещё секунду. Потом усмехнулся сам — криво, но искренне.

— Ладно. Один-один.

Дверь снова открылась. На пороге стоял тот же Хорикоши — с приподнятыми уголками губ и плохо скрываемым удовлетворением.

— Извините, — в голосе Кохэя не было ни капли раскаяния. — Не удержался.

Он протянул руку — уже по-настоящему.

— Понимаю, — Стэнли крепко сжал холодную ладонь. — Я заслужил это.

Кохэй хмыкнул. И задержался. Не отпуская руки — просто глядя куда-то в грудь Стэнли. В этом рукопожатии было какое-то знакомое... Тепло. Его уголки губ дрогнули.

— Что ж, рад знакомству, — начал отступать Стэнли. — Но мне ещё три этажа нужно побеспокоить.

— Керри-сан...

Парень сильно колебался. Смотрел по сторонам, искав совета или подсказки. Взвешивал что-то. Или вспоминал.

— Да?

И перед тем, как сказать, Кохэй выдохнул, приняв решение.

— Попробуйте достучаться к Мидориям. Одиннадцатая квартира, третий этаж.

— Мидория? — тихо повторил Стэнли, чтобы запомнить.

— Они хорошие люди, — сказал Хорикоши, и в его голосе не было обычной отстранённости. — Правда. Если кто и согласится помочь — то они.

Стэнли кивнул — медленнее, чем обычно.

— Спасибо. Вы меня выручили.

— Да ладно, — махнул рукой Хорикоши. — Я просто знаю, каково это — искать помощь, когда ты одиночка.

Стэнли попрощался и шагнул в сторону квартиры «25», когда сосед остановил его.

— Туда не стоит идти.

— Почему? — он нахмурился и указал пальцем на дверь. — Там никто не живёт?

— Нет, там живёт «ONE», но он уехал.

— Один? — американец наклонил голову в бок от знакомого слова. — Ладно, а как его зовут хоть?

— ONE.

— Да, он же один там? Или нет?

Хорикоши приподнял очки и потер переносицу. Движение было медленным, усталым — как у человека, чья социальная батарейка мигает красным уже минут десять.

— Нет, блин... Типа прозвище — «ONE». Да, он один живёт, но кличет себя «ONE». Сейчас он уехал к своему коллеге — они тоже занимаются мангой.

— А второго зовут поди «TWO»?

Кохэй открыл рот. Закрыл. Ещё чуть-чуть и из ушей пойдет дым.

— Нет... его зовут...

Он хотел ответить, но увидел, что Джим прячет что-то на лице рукой. Улыбку. Или смех. Или и то, и другое.

— Пожалуйста, прекратите надо мной издеваться...

Стэнли усмехнулся и убрал руку, покрутив ей.

— Извините. Просто мне ещё сложно справляться сразу с двумя языками.

Мангака выдохнул, расслабляясь.

— Косите под главного героя?

— Главный герой? — Стэнли покачал головой. — Нее... Слишком много беготни по соседям и слишком мало взрывов. Так что я скорее тот статист, у которого все путают имя, но помнят лицо.

Повисла короткая пауза. Кохэй немного помялся.

— Знаете, Керри-сан... я не часто вот так разговариваю с людьми. Но вы... вы какой-то другой.

Джим наклонился вперёд с приподнятой бровью.

— Другой? Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — честно ответил Хорикоши. — Просто с вами... не хочется прерывать разговор.

Таких слов Джим не ожидал — и отпрянул, будто его слегка ударили.

— И я серьёзно насчёт Мидорий. Идите сразу к ним... — и после он добавил уже серьёзнее. — Только не пользуйтесь их добротой. Таких людей сейчас редко найти. И если вы их обидите — я буду знать, где вы живёте.

Стэнли удивился смене тона мангаки.

— Это угроза?

— Это предупреждение, — ответил Кохэй. — Чтобы вы знали: у вас есть сосед, который за ними присматривает. Даже если он не выходит из дома.

Хоть слова и звучали холодно, на душе Стэнли стало светлее.

— Вы явно прониклись этими людьми.

Хорикоши смутился, но коротко пояснил.

— Однажды они помогли мне, когда я совсем загнал себя. И не хочу, чтобы их доброта вышла им боком.

Стэнли понимал его, поэтому решил успокоить. В своей манере.

— Ну разве я похож на какое-то стихийное бедствие? — он указал на себя. — Со мной конечно не соскучишься, но катастрофы от меня точно не ждать.

Кохэй лишь кивнул, глядя ему в глаза.

— Буду надеяться на это.

Стэнли достал телефон из кармана, чтобы посмотреть время. А как убрал, то хлопнул в ладоши.

— Ладно, — сказал он, отступая в сторону лестницы, — мне уже пора. Ещё раз спасибо вам. В следующий раз жду от вас историю о вашей связи с Мидориями.

Хорикоши моргнул, не ожидая такого предложения.

— А... Погодите, в какой следующий раз? — бросил он вопрос уходящему.

Тот обернулся, продолжая идти спиной вперёд. Солнце всё больше охватывало балкон-коридор тёплым светом, превращая его в золотистый туннель.

— За чашкой чая. Как раз, где я работаю — в кафе Сато. Бежевый домик с черепичной крышей, слева от «Work Son».

Кохэй ещё больше потерялся.

— Этот дом всё время был кафе?! Нет, стойте! У меня же тоже работа, — указал он руками внутрь квартиры.

Стэнли прошёл мимо квартиры «22». Солнце теперь касалось его плеча, и он почувствовал, как тепло начинает разливаться по спине.

— Ну когда-то вы же выходите подышать свежим воздухом? Не всё же время геморрой наращивать!

Мангака закипел от такого.

— ПОПРОШУ! Не вы ли шастаете по квартирам, будя всех подряд, с мольбами о помощи?!

Стэнли поднял руки в знак поражения, подойдя к спуску вниз. Свет обтекал его правую сторону, превращая в почти ослепительный силуэт на фоне утреннего неба.

— Всё, вы меня поймали.

Они оба стояли на расстоянии четырёх квартир. Где граница света и тени прямо по середине между ними — Кохэй всё ещё стоял в полумраке, а Стэнли уже полностью растворился в золотистом свете.

Хорикоши прикрывал рукой глаза — солнечный свет, отражаясь от светлой стены, слепил его непривыкшие к яркости зрачки.

— Буду рад вас видеть!

И даже так, прищуренный мангака видел отчетливую ухмылка парня, что стоял в конце коридора. И ответил ему теплой улыбкой, помахав рукой.

Как вдруг из квартиры «23» раздался злобный топот и судорожные щелчки замка.

Глаза обоих мужчин резко округлились до размеров пятиеновой монеты. Тут же мигом один метнулся по лестнице вниз, а второй быстро, но бесшумно закрыл дверь квартиры.

...

Стэнли бежал по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле.

На третьем этаже он вылетел из лестничного проёма, резко остановился перед первой дверью и, согнувшись, упёрся руками в колени.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Сверху, с пятого этажа, доносился грохот — глухие удары в дверь и маты от жильца с фамилией «Цизда».

Стэнли втянул голову в плечи и одними губами прошептал.

— Кохэй-сан... если вы переживёте этот день, то просите что угодно в кафе.

Он ещё секунду прислушивался к звукам сверху, но послышалось другое рядом.

— ...я выйду раньше! Пока, мам!

Стэнли приподнял голову.

ДЫЩ!

Дверь квартиры №11 резко распахнулась, и её угол встретился с лицом Стэнли.

— АЙ!

Боль была обжигающая и до жути неприятная. Он схватился за нос и попятился.

И не заметил, как подошёл к самому края балкона. Пятая точка упёрлась в бетонное ограждение — и он почувствовал, как теряет равновесие. Ноги взлетели, тело перевалилось через стенку, и перед глазами промелькнуло чистое, безоблачное небо.

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Благо руки сработали раньше, чем он успел испугаться. Пальцы вцепились в край бетонной стенки.

Тело вытянулось в гиперболу. Спина прижалась к стене, ноги тянулись вниз, к улице. Он висел на руках, как на турнике, только турник был холодным, бетонным и находился на третьем этаже.

Позвоночник, который не растягивали так уже лет десять, отозвался сухим, противным хрустом.

ТР-Р-Р-Р-РЫНЬ.

Пальцы начинали неметь.

— ПОМОГИТЕ МНЕ КТО-НИБУДЬ! — сдавленным криком выдавил он. — Я БЫСТРЕЕ СЛОЖУСЬ ВДВОЕ, ЧЕМ ГРОХНУСЬ!

Дверь квартиры медленно открылась, достигнув точки покоя. На пороге стоял подросток в школьной форме, с рюкзаком, съехавшим на одно плечо. Ключи выскользнули из пальцев и звякнули о бетонный пол.

Парень беспомощно моргнул, глядя то на руки, сжимающие край ограждения, то на попу, которая выглядывала за ним.

— Э... э?

Стэнли попытался перекинуть ноги обратно, но боялся пошевелиться — любое движение могло сорвать его вниз. Руки начались трястись.

— Я ЗДЕСЬ! — закричал он, а попа запрыгала в такт его тряски. — ПОМОГИТЕ МНЕ! Я ТУТ!

Школьник наконец бросил портфель и метнулся к ограждению. Он сразу понял, что за руки вытащить не получится, поэтому попытался схватиться за его ноги.

— СЕЙЧАС! Я ЗДЕСЬ! — крикнул парнишка и схватился за край штанов мужчины.

И резко потянул. Только он не знал, что также схватился за нижнее бельё под ними.

Стэнли вдруг ощутил другой спектр эмоций от такой тяги.

— МММММММ! — промычал он, выпучив глаза.

В ту же секунду мужчина снова оказался на полу балкона третьего этажа.

Он лежал на боку, сжав руки между бедрами. С лица потихоньку спадало напряжение, пока сквозь сомкнутые губы мычание не прекратилось.

Парень присел рядом, смущённо глядя на его спину.

— А... вы в порядке?

Стэнли судорожно выдохнул.

— Я... я думаю, что да, — выдавил он. — Если не считать того, что я чуть дважды не оказался на небесах за одно утро. И меня спасёт парень, который потянул меня за трусы, как школьные задиры.

Мальчик покраснел до корней волос и отряхнул руки.

— Я... я не хотел! Я просто пытался...

— Всё нормально, — перебил его Стэнли, садясь. — Ты спас мне жизнь. Даже если это стоило мне остатков достоинства.

Повернувшись в его сторону, он прищурился от солнца, пытаясь разглядеть перед собой парнишку.

Невысокий. Тёмно-зелёные волосы — хаотичные, взъерошенные от вечной спешки. Большие, тёплые глаза того же зелёного оттенка смотрели на него с тревогой и искренним беспокойством. Лицо — с мягкими чертами и веснушками на щеках.

Его взгляд упёрся в лицо Стэнли — в то место, куда прилетела дверь.

— Ой! У вас... у вас нос! — выпалил парень, указывая пальцем то на свой, то на его нос.

Он был таким подвижным — каждая эмоция мгновенно отражалась на нём, будто он не умел их скрывать. Как и непомерное чувство вины на лице.

— Он... кажется, опух! Крови нет?!

Стэнли моргнул. От боли внизу он вообще забыл про первый удар. Осторожно коснулся пальцами переносицы и поморщился.

— Да, есть такое. — он попытался улыбнуться, но получилось криво.

Крови не было. Только боль и, судя по ощущениям, лёгкая припухлость.

— Ну, по крайней мере, я не выгляжу как боксёр после четвёртого раунда, — добавил он с той же кривой улыбкой. — Пока что.

Парень всё ещё выглядел виноватым. Он уже открыл рот, чтобы снова извиниться, но Стэнли опередил его.

— Я Джим Керри. Твой новый сосед... — протянул он слегка дрожащую руку. — Из двадцатой квартиры.

Солнце падало прямо на лицо Джима, подсвечивая красный нос, синяк, который начал расплываться под левым глазом, и — его улыбку. Она засияла ярко и искренне, будто он только что выиграл в лотерею, а не получил по физиономии.

Парень замялся на долю секунды, глядя на него. Потом его лицо озарилось облегчением. Он схватил протянутую руку и сжал её — крепко, даже слишком сильно. И с такой легкостью... просто поднял Джима с пола.

Одним рывком. Без видимого усилия.

Стэнли ощутил, как его взрослое тело под центнер поднимается в воздух и оказывается на ногах. Он моргнул, пытаясь осознать, что произошло.

«Я, вроде, никогда не соблюдал диеты. Он же меня только что вытащил из-за ограждения. Я лёгкий или он такой сильный?»

Теперь он смотрел на парня с восхищением. Подросток, который выглядел как обычный школьник, оказался крепче, чем можно было предположить.

...или это просто причуда?

— Я... Изуку Мидория. — представился парень, но тут же слова полились из него потоком. — Я... я очень-очень извиняюсь за дверь! Я просто спешил, и она... я не хотел! Я не знал, что кто-то стоит за ней! Вы в порядке? Ваш нос... он точно не сломан? Может, вызвать скорую? Или хотя бы лёд принести? У нас есть в морозилке, я могу...

Он говорил быстро, почти захлёбываясь словами, и при этом его руки дёргались — то словно пытались поймать невидимые слова, то сжимались в кулаки, то разжимались, не зная, куда их деть. Каждое второе предложение сопровождалось коротким поклоном — извинительным, почтительным, автоматическим.

— Я вообще редко с кем-то на этом этаже пересекаюсь! У нас тут тихо, все заняты своими делами, я не ожидал, что утром кто-то будет стоять прям у двери, я просто...

Стэнли поднял руки в примирительном жесте.

— Тише... Тише... Успокойся. Всё нормально. Я понял тебя.

Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась лёгкая усмешка. Ему было знакомо это состояние — когда слова вылетают быстрее, чем ты их обдумываешь.

Изуку хотел ещё что-то сказать, как из глубины квартиры раздался голос. Женский, мягкий, с лёгкой ноткой беспокойства.

— Изуку? Ты с кем там?

Он обернулся на голос, а Стэнли так и остался стоять за дверью, не видя, кто идёт.

— Мам! Это... это наш новый сосед! С двадцатой квартиры! — сказал Изуку, но вспомнил что-то ещё. — А, это тот американец, что поселился у Рики-сана!

Потом он резко повернулся к Джиму, и его глаза загорелись.

— ТАК ВЫ ИЗ АМЕРИКИ! — новый поток слов прорвался с невероятной силой. — Вы случайно не из Нью-Йорка?! Я читал, что там есть целый район, где все здания принадлежат героям! Точнее, целому агентству! Всепрощенцы! Или нет... Люди-Y! Или Z... Блин, не помню. А Всемогущего видели в начале карьеры? Говорят, он первое время был ходячей катастрофой, пока не привык к городу! А как там вообще живётся? Столько героев на квадратный метр...

Изуку говорил, не останавливаясь, и с каждым словом приближался к Стэнли всё ближе, пока тот не начал отступать, выставив перед собой руки, пытаясь остановить лавину.

Но в этот же момент на пороге появилась женщина. В домашнем платье, косынке, фартуке — руки чуть влажные, видимо, мыла посуду. Её рука ловко проскочила между Изуку и Стэнли, и, словно мебель, отодвинула сына в сторону.

— Изуку, не грузи людей с утра пораньше, — сказала она с лёгкой улыбкой, потом повернулась к соседу. — Доброе утро, меня зовут...

Но, увидев его синяк, уже расплывающийся под глазом, и опухший нос, она осеклась.

— ...Ой! Что с вами?!

Она прикрыла рот рукой, переводя взгляд с его лица на сына и обратно.

— Изуку, что случилось?

— Я не хотел! — выпалил тот. — Я просто открыл дверь, а он стоял за ней. Так ударил, что он чуть не...

— Всё в порядке, Мидория-сан, — перебил его Стэнли, повысив голос.

Он указал ладонью на мальчика, переключая внимание матери. И пока она смотрела на сына, Стэнли беззвучно, но судорожно поднёс палец к губам, намекая парню молчать о подробностях их знакомства.

— Ваш сын просто спешил, — продолжил Стэнли, когда женщина снова повернулась к нему. Он уже принял тот спокойный вид, что и пару секунд назад. — А я стоял слишком близко к двери. Здесь виноват только я сам.

— Но... — начала было она.

— Правда, — настаивал он с той особенной улыбкой, которая появлялась у него в моменты, когда он пытался всех успокоить.

И это сработало. Настороженность в её взгляде начала таять.

— Так уж и быть... — сказала она мягко, чуть склонив голову. — Однако ваше лицо нельзя оставлять таким. Наклонитесь, пожалуйста.

Она уже протянула руку, чтобы прикоснуться, но Стэнли аккуратно отстранился — и вдруг прищурился. Что-то в её чертах, в том, как свет падал на её лицо, показалось ему знакомым.

Солнце освещало её профиль мягким утренним светом. Тёплые глаза, мягкие черты лица...

— Инко-сан?

Женщина замерла.

— Мы... знакомы?

Стэнли замешкался.

— Да... — протянул он, потирая шею. — Позавчера в магазине. Вы были с подругой, которая решила, что я пьяный...

Инко всмотрелась в его лицо. Бритое, с живой улыбкой, более опрятный вид...

Но глаза. Те самые, что смотрели на неё с такой усталостью и благодарностью, — они остались теми же.

— ...иностранец с орехами?!

Стэнли усмехнулся и указал на себя большим пальцем.

— Yes, I Am... — произнёс он на своём родном. — Как видите, не потерялся.

Инко выдохнула, и в её голосе послышалось удивление.

— Господи... Вы так изменились! Тогда вы выглядели... ну...

— ...как бездомный? — подсказал Стэнли с неловкой улыбкой.

— Да нет же! — она смутилась. — Просто... уставшим. А сейчас...

Она оглядела его с головы до ног.

— ...вы выглядите гораздо лучше. Даже несмотря на синяк.

Стэнли фыркнул.

— Спасибо. Стараюсь.

Инко улыбнулась, как и тогда в магазине.

— Но синяк всё равно нужно обработать. Заходите. Я принесу лёд и мазь.

— Я...

— Не спорьте, — мягко перебила она, и её рука уже легла на его запястье, подталкивая внутрь. — Ваш нос станет фиолетовым, если оставить как есть.

Стэнли открыл рот, чтобы возразить, но она уже завела его в прихожую.

Инко повернулась к сыну.

— Изуку, ты ещё здесь?

Парень вздрогнул, будто его выдернули из размышлений.

— А! Точно! Я побежал! — он подхватил рюкзак с пола. — Керри-сан, зайдёте к нам вечером? Я... я извинюсь по-нормальному!

Из квартиры высунулась рука соседа и помахала.

— Посмотрим! Может, и зайду после работы!

Инко мягко толкнула его руку обратно.

— Проходите! — она тоже помахала сыну. — Изуку, хорошего дня!

Он кивнул, бросил последний взгляд на дверь, где скрылся его новый сосед, и побежал вниз по лестнице.