Макария: Хроники беспредела

Поиграть с собачкой

— Девочка, — сказала Клото, глядя на ползущую из-под пальцев нить. — Можно провозглашать.

«И родилась ныне у подземного царя дочь, — ухмыляясь, прошамкала Атропос. — И быть ей… кем ей быть-то, Лахезис?»

Лахезис была какого-то невнятного травянистого оттенка. Жребий новорожденной выплясывал у нее в руках буйный сиртаки.

Клото подошла, посмотрела на жребий и тихо присвистнула.

— А «трындец ходячий» вообще можно внести в свиток предназначений? — поинтересовалась она. — Ну, как основную стихию?

— Нельзя, — немного подумав, сказала Атропос. — Иначе мы бы это Аиду написали. Или Гермесу. Так что возглашать-то?

— Блаженная смерть, — приглядевшись, заметила Клото.

Лахезис выдала странный булькающий звук. Как минимум с первым словом она была не согласна.

— Это… — заговорила она наконец, — сестры…, а давайте как с Кроном? Выдадим пророчество Аиду — мол, его дочка свергнет. Вдруг он ее… того… в Тартар или проглотит…

— Да покажите уже, что у вас такое! — заволновалась Неотвратимая, рассеянно щелкая ножницами над нитями.

Сестры переглянулись и спрятали жребий подальше. Судя по их лицам, неподготовленным мойрам такого лучше было не видеть.

* * *

В легендах подземного мира рассказывается, что в первый раз Макария уползла на волю сразу после родов, из колыбели (причем, нашли ее уже во дворце Гекаты, где она, радостно лепеча, вырезала что-то из парадного гиматия богини колдовства).

На самом деле все обстояло плачевнее. В первые три года Макария себя дальновидно не проявляла (кровь разведчика Титаномахии явно брала свое). Она сосала пальцы, очаровывала окружающих зелеными глазами, кушала амброзию с ложечки и вообще вела себя как образцовый ребенок.

— Невидимка, — признался как-то Танат, — у меня такое чувство, что она что-то планирует.

Пророков не слушают никогда. Если пророк — мрачнорожий чернокрылый вестник смерти — его вообще в принципе не особенно слушают. Особенно если он так высказывается про вот это милое, с рыжими волосиками, которое ползает по ковру и в упоении повторяет: «Хотю гланатик! Глана-а-тик ам!»

Макария дождалась дня, когда мать соберется на поверхность. Поцелует дочь в очередной раз и посетует, что вот, до пяти лет подземным богам по закону нельзя покидать мир. И пообещает вернуться скоро-скоро, и приходить по ночам, и уговорить бабушку в гости, и попросить не скучать…

За дочерью Владыки должны были приглядывать няньки — семь, если точнее. Согласно пословице, дитя должно было остаться без органа зрения.

Согласно характеру Макарии, именно этих самых органов нянькам и не хватило. Потому что у нянек было все же не сто глаз, как у Аргуса. А дочь разведчика умела очень быстро ползать в тени. И очень удачно маскироваться коврами.

«В конце концов, Гермес уже в пеленках успел многое натворить», — решила юная Макария, оборвала оборочку на платьице и вышла в поле. То есть в коридор. А потом и из дворца. Дальше блуждания приняли хаотический характер, пока щедрая кривая не вынесла дочь Владыки к златым Вратам, где в три головы спал ничего не подозревающий о своей участи Цербер.

— Ага-а-а! — обрадовалась Макария, которая собаколюбство тоже унаследовала от отца.

«Ой-ёй», — подумал дракон, которого ласково придушили детские ручки.

Три головы учуяли приключения на своем драконе, просчитали варианты и переглянулись.

«Сожрать», — предложила первая.

«Владыка прибьет», — мелькнуло в голове у третьей.

«Делаем финт и уходим в несознанку», — решила средняя голова, которая после Геракла еще маялась кошмарами.

Дальше был разыгран театр (опять же, памятный с Геракла) трех голов, зато одного актера. Головы закатывали глаза и показывали, что всё, доступ воздуха перекрыт, закончилась жизнь молодая, прощайте, лепешки, кто-нибудь, оплачьте наш хладный труп.

От финального «бздыщ!» на землю с замечательно натуралистичными конвульсиями прослезилась бы муза трагедии Мельпомена.

Глаза Макарии оставались сухи.

— Песик — бяк? — предположила она, склоняя голову набок.

Дракон утвердительно обвис в руках. Картине не хватало факелов и плакальщиц.

Макария потерла нос и достала из-за пазухи острого вида ножичек.

— Свежевать, — смачно и неожиданно полно произнесло дитя подземных Владык и оттянуло складку шкуры.

Примерно через три секунды Харон вздрогнул и утопил весло из-за пронзительного воя.

* * *

Суды у Владыки были делом размеренным. Судебный процесс — налаженным и отточенным. Тени — печальными. Судьи — справедливыми. Свита — сдержанной. Цербер с висящей у него на хвосте Макарией — неожиданным.

Страж Ворот ворвался в Зал Суда вне очереди (тени из этой самой очереди были местами разметаны по окрестным кустам-деревьям, местами замаскировались под складки местности), справедливо полагая, что избавить его от участи лютой, гиблой, ужасной может только Владыка.

Участь намертво вцепилась в дракона крепенькими божественными ручонками, так, что дыхнуть огнем не представлялось возможным.

— А-я-я-я!!! — радовалась участь. — Папа!

Легенды, опять же, гласят, что именно в этот момент на виске у Аида заседела первая прядь.

К сожалению, Владыке не пристало в разгар судейства прыгать с трона, подобно лососю на нересте. И гоняться за обезумевшим стражем ворот. Которому в хвост вцепилось единственное и неповторимое продолжение рода самого Владыки.

Конечно, можно было повелеть Церберу остановиться…, но момент был упущен, а Цербер был в ужасе, непонятках и скорби по поводу хвоста, а потому был намерен продолжать постоянное неостановимое движение по залу (Макария его в этом очень поддерживала). Поэтому компания продолжала радостно выписывать дуги и восьмерки, немножко крошить колонны и пугать теней и в целом, устраивать малое подобие то ли Титаномахии, то ли какой еще махии. Тем более, что свита опознала дочь Владыки и вознамерилась присоединиться к погоне.

Какое-то время Владыка, не вставая, созерцал, как по его Залу Судейств толпой бегает свита. С азартными криками: «Загоняй! Лови! Ушел, зараза!» За Цербером. На котором, гикая, висит Макария.

— Мгм, — наконец выдал Аид в риторическом порыве. — А ты вообще молчи. Я знаю, что ты предупреждал.

Танат пожал плечами и промолчал.

Посмотрел на потирающего подбородок Аида, на колоритную сцену скачек, тихо ругнулся и свел крылья, возникая прямиком перед Цербером.

Стукнувшийся о нерушимую преграду в виде бога смерти пес потряс головой и попытался благодарно зарыдать («Лепешки пополам, о мой благодетель!»). Макария, наследственным чутьем уловив, что катание окончено, отпустила хвост стража. И посмотрела на Таната огромными, чистыми глазами.

— Аняня? — робко предположило невинное дитя.

— Щас! — невозмутимо пресек бог смерти сквозь зубы. — Полными фразами!

— Ну, извиняюсь, — угрюмо выдало дитя, ковыряя ногой щербинку в полу. — Я просто так, пап. Ух ты, какой мечик!

* * *

— Впервые вижу теней, которые лазают по деревьям, — вздохнул Аид, когда Танат зашел к нему вечером на чашу нектара. — А. И они все заикаются.

Танат хмыкнул, что-то о том, что, мол, зато ты можешь быть уверен, что она точно твоя дочь. Другим бы таких подтверждений, ага.

— Попросил Гекату сделать ей амулет, — продолжил Аид, морщась, — чтобы защищал ее от огня и прочих там… опасностей мира.

Танат хмыкнул еще раз.

— Сделать амулет, который бы защищал мир от нее, ты Гекате не предложил? — поинтересовался он.

— Предложил, — ответил враз помрачневший Владыка, — она честно сказала, что такое невозможно.

Найти няньку

Вообще-то, богам не пристало заниматься воспитанием своих детей. Особенно если ты вдруг Владыка. У Владык это все обстоит как-то несравненно проще: родили — спихнули на нянек-нимф-второстепенных божеств — и наслаждайся себе через сколько-то лет гордостью: я, мол, родитель.

На худой конец, есть еще мать. И придворная свита. И другие мелкие божки-богини. И…

Когда из-под стола посередь трапезы Владыки появилась детская рука — он сначала привычно все списал на усталость, недосып и близость Лиссы, которой иногда в голову приходило нехорошо пошутить. Рука зашарила по столу и уцапала куриную ножку. Ножка медленно проехала по скатерти. Из-под стола донеслось довольное чавканье.

— Макария? — немного поколебавшись, определился Аид. Из-под стола донеслось разухабистое «Эх-х!», а потом на свет чертожный вынырнула растрепанная рыжая головенка.

— А я в Гермеса играю! — доложилась головенка и слегка загрустила. — Только красть совсем еще не получается пока…

Глаза Владыки обежали зал. Нянек или хоть кого-то, кто сошел бы за няньку, на горизонте не объявилось.

В мозгу выскочило поспешное: «Приди, о Персефона!»

Как общаться с маленькими девочками, которые к тому же еще и твоей крови, Владыка не знал.

Как общаться с Макарией, кажется, не знал вообще никто. Персефона, уходя на поверхность, явно заныкала куда-то подробный мануал по воспитанию подземной царевны. Или хотя бы по временной блокировке шила в соответствующем месте подземной царевны.

— А ты это, — начал Владыка, на всякий случай просчитывая пути отступления. — От нянек опять сбежала?

— Не-е, я их пришила! — глядя сияющими глазами, сообщила Макария. Аид втихую поблагодарил себя за то, что не сделал глоток из чаши. «Персефону звать не будем, — панически прыгнуло в мысли. — Тела убрать, тени подальше на асфоделевые поля, набрать новых нянек, не было ничего, ничего не было».

— Пхх-х, — сказал Владыка вслух, в тоске вцепляясь в чашу зубами.

— Они меня учили шить, — радостно балаболила Макария, — и одна сказала — а давай куклам сошьем какую-нибудь одежку, только я с куклами вчера поиграла в Титаномахию, и они как-то, в общем, кончились, и мы решили, что будем шить такое большое покрывало, чтобы маме в подарок и чтобы бабушке, и они мне все показывали, какие надо делать стежки, и я как-то немножко совсем случайно увлеклась, ты же не будешь меня ругать, да-а-а?

«Шел двадцатый день без Персефоны», — подумалось Аиду в стиле «Город был осажден, и в конце все умерли».

Невольно создавалось впечатление, что все три года предыдущей жизни (пока мать безвылазно сидела в подземном мире по уходу за подземным ребенком, а Деметра на поверхности стенала и временами устраивала заморозки посреди лета) Макария только и делала, что планировала. По истечению же срока решила, что все, совершеннолетие достигнуто, пора пройтись по составленному списочку.

За двадцать дней Владыка твердо выучил, что если кто-то стонет и бегает по коридору — это няньки. И сейчас ему опять будут доказывать, что невиноватые они, она сама. И что они честно смотрели, сменяли караулы, бдили во все глаза, но где сейчас царевна — как бы это сказать, неизвестно. И нельзя ли дать объявление по подземному миру в духе «Если вам вдруг попадется что-то рыжее, мелкое и пронырливое — сообщите во дворец за вознаграждение».

На угрозы ужасными карами няньки смотрели с подозрительным равнодушием (некоторые — с еще более подозрительным энтузиазмом). Аид пожимал плечами и решал, что нужно больше нянек, Макария пожимала плечами и приспосабливалась, и вскоре со всех концов подземного мира опять начинало сыпаться:

— Мы вот царевну привели, она тут разбила сосуд Данаид…

— А это ведь царевна, да? Нет-нет, в Элизиуме уже почти все в порядке.

— Да, она жарила мясо над Флегетоном. Нет, вопрос в том, что мясо было живым, и вообще, у гидры-то, конечно, всё отрастет…

— Нет, мы не знаем, откуда она появилась в бане наших конюхов.

— Нет, Цербера она не догнала, но выманить его мы тоже не можем…

— Ой, а у вас точно не двойняшки или тройняшки? А то вот, кажется, на востоке еще одну такую видели. Или двух.

Владыка, уже в полной мере осознавший характер дочки, вздыхал и думал, что еще одну такую мир бы попросту не выдержал.

— А получилось красиво даже, — вздохнуло невинное дитя. — Пап, хочешь посмотреть?

Аид таки хотел, ибо даже разрушения, произведенные дочуркой (после пары чаш и долгого смотрения в одну точку) временами наполняли его неясным чувством гордости.

Нянек в трапезную доставили скоро и единым комом. Няньки дергались, стенали и пытались оторвать друг от друга свои одежды и плотное покрывало. Получалось что-то нимфически-многотелое, что, возможно, понравилось бы Зевсу.

— Правда, похоже на Гекатонхейра-девочку…? — с энтузиазмом начала было Макария — и тут же смолкла под задумчивым взглядом отца. — Ну… хочешь, я их распорю?

— НЕ НАДО! — хором завопили няньки, понимая, что последнее слово в устах у юной царевны может звучать превратно. И смолкли, ожидая судьбоносной реплики царя — реплики, которая определит их дальнейшие жизни, наполнит опустившие умы смыслом и, вполне возможно, подарит

— Мда, — величественно изрек Аид, озирая многотелое-многоголовое, сшитое к тому же так, чтобы и не распороться. — Не прокатило.

* * *

Новый план был блестящ, лаконичен, стратегичен и предполагал в себе равную ответственность всех подземных за воспитание царевны. План строился классически: выдохнется один — заступает второй, и так до тех пор, пока не закончатся ресурсы. План, кроме всего прочего, предполагал обычное «ну, есть же свита, все такое, какие вопросы?» Поэтому следующие два или даже три месяца были для юной Макарии необыкновенно познавательны и включали и помощь Гипносу с разминанием мака, и визит к Гекате, и прогулку к Ахерону с женой, и посещение Стигийских болот… В общем-то, в список входили практически все значимые подземные фигуры, включая Нюкту, Стикс, Лету, Эмпусу, Ламию, Эриду, Мнемозину…

Два или даже три месяца в коридорах дворца не голосили безутешные няньки.

Потом ресурсы кончились.

Это Владыка понял, когда к нему заявился задумчивый Танат.

— И ты…? — начал Аид тоном помирающего римского императора.

Танат пожал плечами.

— Я — нет. Не считая просьб показать несколько приемов на мечах. И попыток напроситься во внешний мир. И…

О том, что целость перьев удалось отвоевать с величайшим трудом, Убийца решил не упоминать.

Аид приподнял бровь. Танат прочистил горло и продолжил:

— В общем, я тут вроде как вестник.

Аид приподнял вторую бровь.

— От остальных, — уточнил вестник по призванию. — Потому что идти к тебе сами они вроде как боятся.

Геката, кажется, вещала что-то вроде «Черные крылья — черные вести» (и хихикала более чем странно), но это Танат решил не передавать.

Аид продолжал смотреть вопросительно.

— Но похоже, — продолжил Танат, который был царю, конечно, другом, но в душе оставался стабильно подземной скотиной, — что ее они скоро будут бояться больше.

Аид мужественно не застонал.

— Отчет! — потребовал он лаконично.

Танат хмыкнул. Проследовал к двери и бросил коротко: «Вкатывайте!»

Трое слуг-теней вкатили в зал неопределенное нечто. Нечто напоминало большой пузырь с лапками и крылышками. Поколебавшись, Аид определил нечто как одного из крылатых псов Гекаты.

— Последствия изучения эликсиров, — пояснил Танат кратко.

— Только один? — приободрился Аид.

Танат кивнул в открытую дверь. На этот раз в зал вкатился шар другого цвета, но тоже с крылышками и подвывавший в другой тональности.

— Только одна? — переспросил Аид, опознав в шаре мормолику из свиты Трехтелой.

— Это образцы, — уточнил Танат, — остальные во дворце.

— А Геката не…?

— Геката — нет. В целом она очень довольна, потому что наблюдает такое действие впервые. Сейчас исследует эликсир и предупреждает, что не сможет присматривать за царевной… должным образом. Какое-то время.

— Так, — сказал Аид. — Дальше.

В глазах у Таната проступило явственное сомнение. И желание унести многое из услышанного в века. Потому что нельзя же так, в самом деле.

— В общем, они предлагают тебе дары, — выразил бог смерти главное.

— И только?

— Крупные дары, — уточнил Танат. — И я отговорил их от снаряжения посольства к Деметре.

— Еще что-то? — спросил Аид загробным голосом, который и положен царю подземному.

— Да. И я приуменьшил.

Аид вздохнул, побарабанил пальцем по подбородку, пробормотал: «Все самому делать приходится!» — встал с трона и пошел на выход, материализуя в руке меч.

— Где она? — бросил он по пути решительно.

Танат, конечно, проводил. И показал зал, в котором юная Макария гонялась за оборотнем-Ламией с восторженным воплем: «А покажи дельфинобелку! А овцелисицу можешь?!»

И да, Танат был крайне безжалостным богом смерти. После же краткого знакомства с Макарией он начал относиться к детям с двойным предубеждением.

Но перед дверью он таки тронул Владыку за плечо и с сомнением кашлянул, поглядывая на клинок в опущенной руке царя.

— А может, все-таки ремнём?

* * *

— Мечик! — завопила Макария восторженно. — Ух ты, какой мечик, а лезвие, а рукояточка-а-а!

Глядя, как его дочь (невесть где ссадившая коленки и превратившая сотый розовый гиматий в подобие боевого хламиса) пробует выполнить его тяжелым мечом тычковый удар, Аид вздохнул.

Владыки, конечно, не должны заниматься воспитанием детей. Особенно если ребенок — девочка. Но уж если на весах твой авторитет и судьбы мира…

— Этот для тебя тяжелый, — сказал он, забирая у дочери меч. — Другой подберем. Но вот на что нужно обращать внимание…

Через какое-то время из зала донеслись дикие вопли, взвизги и удары.

Проплывали часы. Мир примолк в ужасе и трепете.

Через три часа просьбы «Ну, одним глазком, а вдруг там совсем плохо» порядочно достали Таната (тем более, что «плохо» по версии многочисленной свиты должно было быть Аиду). К просьбам примешивалась наступившая в помещении зловещая тишина.

— Ну? — поинтересовался Убийца, возникая в зале. Аид обернулся и вскинул палец к губам.

Он задумчиво рассматривал свой плащ.

На сложенном плаще, вытянув ноги, вовсю сопела царевна подземного мира. Подголовьем царевне служил короткий облегченный ксифос.

— Ого, — с невольным уважением сказал Танат. — Ну как?

Аид неприметно вытер со лба испарину.

— Нормальный энергичный ребенок, — оскорбленно отозвался он. — Пока что не хватает точности, хотя она берет… хм, громкостью. Ей бы лабриссу.

Предложение дать Макарии боевой топор горячего отклика в Убийце не вызвало.

— Подменишь? — осведомился Аид. — У меня суды все же. Не могу ж я так, каждый день.

— У меня нити, — кисло сказал бог смерти. — Пару раз в неделю — может быть.

Аид задумчиво кивнул. Чего уж там, осталось до Персефоны продержаться.

— Стрельба, метательные ножи, рукопашные поединки, копья, — перечислил обстоятельно. — На сколько-то лет должно хватить. Главное — выматывать ее посильнее.

Макария перестала сопеть и открыла слегка сонные глаза.

— Пап, я чуть не забыла, — сказала она изумительно четким голосом. — Ты же научишь меня владеть колесницей?

Впервые за свою многолетнюю жизнь Танат Жестокосердный испытал недостойное желание заржать в голос.

Показать знамение

— Это что? — поинтересовался Аид тоном, который содержал тысячи подтекстов. Главным был «это мне за что?!»

— Па-ап! — восхищенно выдохнуло «эточто» и раскинуло руки. — Мы так летали, так летали! Тебе бы тоже понравилось бы!

Танат Жестокосердный, которому только что предложили выступить в роли Пегаса для царя подземного мира, дернул углом губ. В глазах у Таната жило неявное желание запить от такой жизни.

— Это что? — повторил царь подземный.

— Это вот, — сказал Танат хмуро. — Вернули.

Подошел на два шага и добавил шепотом:

— Я туда больше не полечу. Я, знаешь ли, не привык, чтобы из-за угла на меня набрасывались богини плодородия…

— О-о да-а, — вклинилась Макария, которая тоже подошла поближе. — Бабушка кинулась на него, как леопард на добычу! И оплела руками, словно Гекатонхейры пленных титанов.

Аид молча глазел на гонца. Тот пожал плечами и показал, что да, в общих чертах так оно и было.

— И я не привык, что меня называют «спасителем» и «вестником покоя», — добил Танат. — И еще…

— И еще?

— И еще она щиплется.

— Деметра?! — поразился Аид.

Танат медленно покачал головой. Макария обиделась и пробормотала о том, что вот, всего-то взяла на память пару перьев. Сделать себе небольшие крылышки. И что Гипнос против такого вообще-то не протестовал, хотя да, она его почему-то найти не может…

Аид кашлянул, потер подбородок и вернулся на исходную.

— Почему вернули? — осведомился он по-военному четко. — То есть, Макария, ты ведь хотела увидеть бабушку. Тебе не понравилось на Олимпе? Или, — тут в ход пошел тон «строгий папик», — ты вела себя плохо?

Макария немного подумала и ответила тоже по-военному четко:

— Нет. Думаю, что я как раз себя вела хорошо.

Танат, на которого Макария не смотрела, молча провел пальцем по горлу. Мысленно Аид с ним согласился.

— То есть, мама же мне говорила, — продолжила царевна подземная, — что олимпийцы друг другу помогают. Вот я и решила, вроде как, помочь.

Аид представил свое чадо помогающим и испытал странное ощущение. Будто бы ты в кошмаре, а проснуться не можешь.

— И кого же это ты так решила… облагодетельствовать? — сдержав себя, осведомился царь подземный.

Макария ответила широким, полным решительности жестом.

— Всех сразу!

Аид начал невольно понимать поведение тещи.

— Понимаешь, — деловито заговорила Макария, — я просто случайно услышала от бабушки Деметры, что смертные совсем как-то про богов забыли. И поняла, в чем дело. Олимпийцы — у них ведь то пиры, то дела какие-то, а мама вообще все время занята… А знамениями вообще никто серьезно не занимается. Папа, ты не поверишь — Олимп, а такой бардак! В общем, пришлось брать дело в свои руки.

И она торжественно выставила вперед руки. Аид, за последние годы обнаруживший в себе неистребимые бездны спокойствия, повторил задумчиво:

— Знамения для смертных.

— Ага, — сказала Макария. — Ты эти олимпийские знамения видел, вообще?! Змея выползла на алтарь. Орел пролетел над дубом. Огонь ярко вспыхнул. Пап, смертные — они такого под носом не увидят, им нужно что-то поярче, подоходчивее!

Аиду остро захотелось на поверхность. Убедиться, что там хотя бы относительно все в порядке. На его памяти о «поярче, подоходчивее» как-то заговорил младший братик — после чего тут же и устроил всемирный потоп.

Танат хмыкнул, извлек из-под крыла восковые дощечки и протянул царю.

— Тунец, — сказал Аид, ознакомившись с первой строчкой.

— Тунец, — торжественно подтвердила Макария.

— …тухлый тунец.

— Просто очень много тухлого тунца.

— …с неба в Спарте, — смачно договорил царь подземный.

Макария немного подумала и решила, что объясниться таки придется.

— Я хотела кефали, — заторопилась она, — а у дяди Посейдона не нашлось, зато тунца он сказал — бери, не жалко, только оказалось, что тунец какой-то не очень, но вообще-то получилось хорошо, только вот эти самые жрецы так и не поняли — чего это может быть символом и кому и за что жертвы приносить…, но они так смешно дрались, честное слово, смешнее только в Фивах…

Тут Макария прикусила язык и посмотрела на отца с выражением ангельской чистоты.

Аид уткнулся в таблички.

— Фивы, — пробормотал он, — овцы… овцы?! В каком смысле — цветные овцы?

— Они вообще-то, не цветные, — вступилась Макария за овец, — они, вообще-то, цветочные.

Аид пристально посмотрел на Таната, со стороны которого донесся явственный звук удара ладонью по лицу. Танат стоял неподвижно, всем своим видом выражая, что двигаться он и не намеревается.

— Ну, у бабушки Деметры есть такие семена, — растолковывала тем временем Макария, — такие хорошие семена, которые прорастают на чем угодно. А в Фивах есть овцы, ну и вот… как-то… если одно соединить с другим… В общем, тюльпановые были ничего, а которые все с дельфиниумом — они выглядели прям жутко вульгарно.

Аид покивал, как бы говоря, что в этом дочери верит полностью. Задумчиво покачал табличкой.

— Да, — вспомнила Макария. — Только овцам, оказывается, очень понравились цветы. И они начали объедать друг друга, и получился небольшой хаос, потому что главный жрец — он собирался утопиться в пифосе с вином, потому что честно признался, что истолковать такое не может.

Она подумала и прибавила:

— Слабак. В Дельфах, например, истолковали все!

— Жрецы, — уточнил Аид, сверяясь с табличками.

— Жречихи, — не согласилась Макария. — Ну, то есть, жрицы. Пап, это кошмар. Сидят в своем храме, дышат парами этого, как его, источника, потом всякие туманные прорицания выдают. Всего-то пару капель одного зелья, меня вот Геката научила варить, и…

Геката, которая как раз мешала что-то в котле на другом конце подземного мира, чутко прислушалась, уловила настроение царя и, напевая, отправилась подальше на поверхность. А то мало ли.

— И они начали петь, — продолжил Аид спокойно.

— Ага, — радостно подтвердила Макария. — Правда, не сразу. Сначала они объявили одному басилевсу, что он беременный, а одной знатной афинянке — что она скоро пойдет на войну и свершит великие подвиги…, но потом зелье подействовало как надо. Хотя да, голоса у этих пифий гадкие. А уж репертуар…

— А потом? — осведомился Аид самым что ни на есть нейтральным тоном.

— До или после того, как они устроили танцевальное шествие? — переспросила Макария. — Ну, там оказалось, что я немножечко переборщила с зельем. А пифии, оказывается, любят лазить по деревьям.

Она вздохнула и добавила:

— Все равно ведь они это истолковали как особую милость Аполлона!

— На Крите, — продолжил Аид, ведя пальцам по строчкам, — басилевс и бассилисса внезапно сменили цвет…

— Его я покрасила в черный, а ее — в багряный! — похвалилась Макария.

— Патриотично, — хмыкнул Танат, но тут же сделал вид, что ничего не говорил.

— Стая летающих ослов в Афинах…

— Они посчитали, что это знак от Зевса, — подтвердила Макария. — Папа, почему они посчитали, что это — знак от Зевса?!

— Огромная говорящая белка в Пилосе… — Аид осекся и поднял удивленный взгляд.

— Нечего на меня так смотреть! — прошипел Танат.

— Правда, пап, чего ты на него-то смотришь, — вступилась Макария. — Я Диониса в беличью шкуру только с третьего раза зашила.

— То есть, белка еще была и пьяной, — обреченно уточнил Аид.

— Вусмерть, — подтвердило дитятко. — И все время звала жителей устроить оргию. Говорят, там во время войн такой паники не бывает.

И хихикнула, но тут же приняла умеренно суровый вид.

Палец Аида шел по строчкам дальше и дальше.

— Циклоп в розовом пеплосе, бегающий по городу с выкриками: «Вот это хтонь!»

Макария потерла нос. Набрала воздуха в грудь, выдохнула и пробормотала смущенно:

— Это вот вообще как-то случайно вышло…

— Все? — слегка удивился Аид, поворачивая таблички.

— Вообще, у меня были еще идеи, — возмущенно пробубнила Макария. — Но тут день кончился. И мама освободилась. Потом еще бабушка пришла. А потом я ей начала все рассказывать, а жрецы как раз на земле жертвы начали приносить, а бабушка почему-то начала ломать руки, а тут вдруг Убийца, а бабушка на него — прыг.

— А мама что же?

— А мама очень смеялась, — вздохнула Макария. — Да, и передала, чтобы наказал меня в этот раз ты. Только меч сказала не отбирать, «а то девочка тогда включает фантазию».

— Ясно, — сказал Аид сурово, — иди к себе в покои. Беседу о знамениях и их результатах я с тобой проведу. И неделю — никакой колесницы.

Макария сложила руки сзади на манер арестанта и отправилась из зала, бубня себе под нос, что вот, помогай после этого богам.

— Убийца, — сказал Аид после этого, — на Олимпе там что?

Танат презрительно передернул крыльями, как бы говоря «Этим-то что сделается».

— Как-никак, а смертные про богов вспомнили. Правда, они думают, что боги малость…, но это ведь все же олимпийцы.

Аид хмыкнул.

— Зевс так вообще решил взять пару идей на вооружение.

Аид пробормотал, что никогда не сомневался в брате. И помнит, как кое-кто тоже устраивал знамения. Во дни златой юности.

— Правда, они не могут извлечь Диониса из шкуры белки… — на последнем слове Танат покривился, — но кое-кто предлагает все оставить так.

У Аида создалось невольное впечатление, что «кое-кто» — Персефона.

— Ясно, — решительно сказал царь подземный и встал с трона. — Оповести подданных, что царевна вернулась.

— Кажется, — прислушиваясь, заговорил бог смерти, — они уже знают.

Сквозь толстые стены дворца среди воплей: «Мы еще пировать в честь отъезда не закончили!» и «В убежища!» долетало время от времени явственное: «Нас-то за что?!»

Полечить зубки

— Я вот думаю, — проникновенно сказала Макария в одно прекрасное утро, — мне нужно выбрать себе какое-нибудь полезное предназначение.

Аид машинально поискал глазами Персефону. Не нашел и поборол в себе желание влезть на ближайшую колонну. И заунывно уже оттуда призывать жену. Вызывая вздохи подданных: «А кто это так тоскливо орет?» — «Так это, весна… у Владыки родительский период, обострение…»

За несколько лет Аид четко уяснил себе — чем заканчиваются внезапные утренние идеи дочери.

— Может, лучше на мечах? — попытался царь подземный совратить невинную детскую душу.

Невинное и детское стояло напротив Владыки и смотрело крайне вредными глазами.

— На мечах было вчера и с Танатом! — отрезало невинное и детское. — А колесницу после прошлого раза еще не починили. И вообще, пора взрослеть. Аполлон, например, сразу из пеленок дракона завалил.

— Ты решила убивать драконов? — осведомился Аид, мысленно считая — сколько ценных пресмыкающихся обитает в его владениях и со сколькими он может проститься, пока дочери не надоест.

Макария всплеснула руками.

— Нет, конечно! Драконов мне жалко. Мне вообще всех жалко. Я вся полна сочувствия к окружающему миру!

Ну да, вообще-то, — подумал Аид. Девочка у меня с нежной, сочувствующей душой.

Как начнет всех вокруг жалеть — только успевай сваливать.

— В этом мире столько страданий, — продолжала Макария вдохновенно, — смертные мучаются, боги мучаются… нужно же что-то делать, в самом деле!

Аид, в свое время единолично придумавший пару сотен пыток для грешников, попытался добавить в глаза невинности, но у него не особенно получилось.

— Вот Хирон мучился от стрелы Геракла, — пламенно продолжала Макария, — А Ареса вообще постоянно сестра бьет, а Пэон за всеми не успевает…

— То есть… — начал Аид медленно, — ты решила…

— Посвятить себя врачеванию! — торжественно обрадовала отца Макария и вытащила из-за спины коробочку с жутковатого вида склянками и инструментами. — Я тут кое-чего попросила у Гекаты…, а кое-что сама придумала…

И добавила, придавая глазам умоляющее выражение:

— Только мне пока лечить некого…

Аид, бывалый интриган и военачальник, стойко усидел на троне и даже сделал вид, что не заметил прозрачного намека.

— Хмм, — выдал царь подземного мира. — Понимаешь, у меня завидное здоровье. Да и у твоей мамы. Да и у всех Кронидов… — «Не благодарите, братья и сестры, я же должен вывести вас из-под удара». — А мои подданные обычно тоже на здоровье не жалуются, разве что нарвутся на какого-нибудь дурного героя.

Макария поникла рыжей головушкой. Весь ее надутый вид так и говорил, что вот, столько благих намерений и хороших зелий пропадает.

— Но у нас же есть Поля Мук! — прибавил Владыка с жестом фокусника, который извлекает гарпию из шляпы.

Макария просияла зелеными глазами, восторженно возопила: «Пап, ты лучший!» — и унеслась на Поля Мук, чтобы облагодетельствовать грешников.

Владыка сказал «фух» и почувствовал, как у него стало на один седой волос больше.

— И не смотри на меня так, — буркнул он в сторону выступившего из угла Таната. — В конце концов, для грешников много мук не бывает. Гипнос! А ты там… присмотри.

— Что я-то?! — возмутился Гипнос, выступая из второго угла. — У меня, может, чаша. И вообще, пусть Танат, он с ней ладит.

— Я вчера на мечах, — отрезал чернокрылый близнец сна. — И вообще, если тебя полечить — может, полезнее будет.

Крыть было нечем, но последнюю подножку Гипнос брату все же подставил:

— А вот скажу ей, что у тебя что-нибудь болит! — крикнул он, уже вылетая из зала.

Намерению Таната остаться без близнеца помешал Аид.

— Спокойно, Убийца, — велел он. — Если что — отобьемся.

* * *

Гипнос был существом по своей природе крайне стойким и слегка дурашливым. Потому приказ Владыки «присмотреть» пережил относительно безболезненно. Как выяснилось, очень зря.

Макария была добра. Макария была переполнена жалостью к несчастным грешникам.

Грешники, которые уже успели познакомиться с Макарией, быстро осознали, куда они вляпались, и принялись заверять, что у них после смерти здоровье-то как раз — ого-го.

Мало заверять — еще и доказывать. По этой причине Поля Мук уже через час представляли собой место, исполненного здорового олимпийского духа и неумеренного энтузиазма.

Данаиды бежали наполнять пифос наперегонки. Сизиф катил свой камень в легком реактивном режиме, бодренько покрикивая: «Это у кого тут поясница? Да я при жизни себя так хорошо не чувствовал, спасибо Танату, доброго ему здоровьица!»

Тантал громко живописал пользу долговременного голодания и долговременной же жажды. При этом с честными глазами уверял, что мысль о еде вызывает у него омерзение, а скала над головой — провоцирует на полезные мысли и душевный подъем.

Менетий, которому грифы клевали печень, уверял, что печень была не очень, так что самое время ее выклевать. Да, несколько раз, а лучше — много. Нет, не надо ему зашивать рану. Пожалуйста, пожалуйста, не надо вообще ничего зашивать, где тут Владыка, я хочу воззвать к его милости, пусть мне оставят грифов!!!

Иксион, которого катали на огненном колесе, заявил, что всегда мечтал иметь такие ожоги. А колесо его отвлекает от мысли о Гере. При этих словах Иксион плакал, поэтому звучало крайне правдоподобно.

Словом, все были внезапно и фатально здоровы, по каковой причине Макария была внезапно и фатально грустна.

Гипнос бледнел, ибо предчувствовал, с чем предстоит столкнуться.

— А может, ты их того… все-таки полечишь? — предложил он, ощущая за плечами тяжкую поступь Ананки.

— Так ведь это не по-настоящему получится, — отмахнулась Макария. — Ну, кто бы мог подумать, что они на самом деле стенают притворно.

Мимо с восторженным «Эге-гей, обожаю свой камень!» пробежал Сизиф. Камень громыхал за Сизифом по пятам и выглядел слегка польщенным.

Гипнос подумал, как он будет докладывать это («Все внезапно здоровы, Макария еще и не начинала») и приуныл. Дитятко своего отца сморщило лобик, поймало бога сна за крыло и проникновенно заявило:

— Нужно срочно найти кого-нибудь, кто страдает.

Гипнос мысленно поставил на весы Макарию и Таната. Желание ляпнуть что-нибудь типа «вот, у него в перьях паразиты» становилось все сильнее.

— Вот, например, в Стигийских болотах, — развивала Макария мысль. — Там же много всяких чудовищ. А герои им то копье в бок, то голову лишнюю отрубят…

Гипносу вообразилась Макария, целующая в лобик гидру и обещающая помазать там, где бо-бо. Морда у гидры, даже в воображении у Гипноса была внезапно мученической.

— Слушай, — начал бог сна осторожно. — А вот у меня десять тысяч сыновей, бери какого не жал… то есть, в смысле, вдруг там что-нибудь у кого-нибудь да болит?

Но Макария уже застыла, прислушиваясь. Под сводами подземного мира перекатывался жуткий тоскливый вой. Вой долетал со стороны Стикса.

— А это Харон, — отмахнулся Гипнос. — У него что-то зубы болят — какой день уже мучается…

Что именно он сказал — бог сна только когда лицо Макарии осветила счастливейшая усмешка.

Так широко она улыбалась, только когда ей в руки впервые дали лук и стрелы.

* * *

Тени на переправе были слегка удивлены. Стикс катил свои воды еще медленнее и задумчивее, чем обычно.

Поводом к витавшему в округе изумлению было поведение перевозчика.

Еще недавно согнутый в лодке и жутко стонавший Харон вдруг резко разогнулся, выскочил из лодки и молодцевато убежал в неизвестном направлении.

Лодка осталась сиротливо покачиваться на середине реки.

Вдалеке затихало тоскливое: «Живым не дамся!»

— Ух ты, — сказала Макария. — Он бежал по воде.

По мнению Гипноса — с такой скоростью Харон мог бежать и по воздуху. А уж его глаза, когда он осознал, зачем они сюда…

— Наверное, он очень сильно страдает! — решила Макария. — От этого у него бред и горячка начинается. Давай же его скорее догоним!

Тон сомнений не оставлял: либо Гипнос помогает ловить Харона, либо избавлять от страданий будут Гипноса. Мучительно и долго.

Бог сна решил, что братские узы того не стоят и отозвался обреченным кивком на следующую реплику:

— Я загонять буду, а ты хватай.

…примерно половина суток ушла на поимку Харона. Гипнос не подозревал своего престарелого брата в способности с такой скоростью бегать, молодецки карабкаться на скалы. О том, что Харон обладает навыками прицельного веслометания, богу сна тоже только предстояло узнать.

В конце концов подземный перевозчик был загнан в угол неподалёку от входа в Тартар и приготовился отмахиваться оставшимся веслом. Но был окроплен эликсиром усыпления (Гипнос отворачивался, смахивал слезу и приговаривал: «Ну, уж ты меня прости»).

— Ы-ы-ы, — печально проговорил Харон, закрывая глаза и обнимая весло, как любимого друга.

— Ы-ы-ы-ы!! — выдал он уже гораздо энергичнее, когда проснулся и обнаружил себя привязанным за руки-ноги, с открытым ртом и умиленно взирающей на него Макарией.

Самым тревожным было последнее.

— Надо бы его усыпить, — выдала Макария, деловито вглядываясь в рот Харону. — А то вдруг горячка опять начнется.

— У-у-у-у-у!!! — известил окрестности об этом предложении Харон. В вое прослеживалось, что Ананка — крайне нехорошая натура, посылающая тяжкие испытания несчастным перевозчикам.

— Не хочешь? — слегка удивилась Макария. — Ну да, конечно, мужчины должны терпеть боль…

Харон вытаращил глаза и попытался захлопнуть рот, но не очень в этом преуспел.

— Это такое специальное приспособление, — сказала Макария, гордясь собой. — Ты не беспокойся, я его на Цербере опробовала.

Со стороны Гипноса долетело тихое: «Так вот что с ним случилось в прошлом месяце».

Макария напустила на себя деловитый вид и погрузилась в созерцание рта Харона примерно с таким видом, с каким Аполлон обычно созерцал муз.

— По-моему, — сказала она наконец, — тут кое-что лишнее.

— Выу-выу-выу, — ответил Харон, очень желая вернуться в лодку к теням.

— А вот оттуда на меня, кажется, что-то моргает… ух ты, а это обол? И я не понимаю, как сюда попал этот кусок весла… о, а если крикнуть в эту дырку — оттуда эхо. Как из Тартара.

Харон закатил глаза и показал, что он в принципе не против Тартара. Приятное место, опять же.

— Все ясно, — решительно сказала Макария. — Случай сложный. Гипнос! Щипцы!

Сквозь подступающий к глазам туман Харон разбирал решительные распоряжения: «Кинжал! Иглу! Адамантий! Вон ту зеленую дрянь в пузырьке! Нет, я не знаю, что это такое, но Геката разберется!»

Харон решил, что целительный обморок для него — самое то.

* * *

Войдя в мегарон своего повелителя этим вечером, Танат был встречен фразой:

— Ну, я же хотела как лучше…

«…но немного увлеклась», — привычно додумал Убийца. Фраза была знакомой до боли. До озноба. До дрожи в крыльях.

Аид восседал на троне в позе мыслителя. Гипнос стоял у трона рядом с Макарией в позе «Невиноватый я, она сама этого хотела».

Центральное место перед троном занимал Харон с веслом наперевес.

Услышав шаги бога смерти, Харон обернулся.

«Ё!!!» — коротко и экспрессивно подумал Танат, узрев брата в фас.

— Это вариант «кабан-секач», — виновато сказала Макария. — Ну, вдруг ему понадобится, я не знаю…

— Нарыть желудей, — гадски подсказал Гипнос. Ненормированно клыкастый Харон вскинул руки и молча воззвал к милости Владыки.

— Вообще, минуту назад они были другими, — задумчиво сказал царь подземного мира.

— Так ведь я ж с запасом! — радостно откликнулась царевна. — Чтобы несколько комплектов, только сменялись! Взяла зелье Гекаты, клыки гидр у меня были, немного поколдовала еще… Подумала — если вдруг захочется, чем развлечься…

Харон при помощи сложных манипуляций с веслом обозначил, что нет, развлекаться ему не хочется. На очередном эффектном взмахе зубы Харона магическим образом поменяли форму: нижние клыки убрались, а верхние резцы коснулись подбородка.

— О, — радостно сказала Макария. — Это «бобрик». Еще есть «Цербер», «мурена», «леопард», вариант «мы из подземелья» — там просто очень много разных зубов… А есть парадный. В три ряда.

Она щелкнула пальцами, и много повидавший Владыка сглотнул, узрев стоматологическое разнообразие подчиненного.

— А, и они не болят, — добавила Макария. — И еще он теперь что угодно сможет прокусывать.

В доказательство отчаявшийся Харон с треском откусил кусок от весла.

— Весла не жрать, имущество казенное, — не моргнув глазом пресек бесчинство подземный царь. — Дочь моя. А их можно сделать нормальными?

Макария обиженно засопела, но пожала плечами и пробормотала: «Скукотень».

Подошла к шарахнувшемуся Харону, взмахнула рукой, прошептала несколько напевных слов.

Перевозчик недоверчиво скосил один взгляд вниз. Глянул на колонну, сверкающую золотом, и обнаружил во рту нечто идеальное, снежно-белое как парадные одежды Аполлона и в полном комплекте.

Нервно икнув и быстро поклонившись, перевозчик обнял весло и исчез из зала с нестарческой прытью.

— Только они все равно расти все время будут, — тихо добавила себе под нос Макария и подняла на отца прозрачный взгляд. — Ну, если, конечно, не грызть постоянно ничего твердого…

Теням на перевозке предстояло либо удивляться, либо ужасаться — зависит от способности Харона грызть твердое.

— Наверное, целение — это все-таки не моё, — призналась Макария со вздохом, и в зале ненадолго воцарились радужные настроения. — Как ты думаешь, может, мне стать богиней приготовления пищи?

По лицу Аида Танат понял, что царя нужно спасать. Или подземные все-таки услышат заунывные весенние призывы Персефоны с ближайшей колонны.

— Может, на мечах? — предложил бог смерти сухо. — И вообще, кто будет финт сверху отрабатывать?

…через пару минут, когда из дальнего зала доносились только удаляющиеся шаги да звонкие вопли: «А покажешь тот двойной финт? А тычковый с обманкой в горло? Ну, Таа-а-а-анат!» — Гипнос осмелился заговорить.

— У меня вот десять тысяч детей, — начал бог сна несмело. — Но вот как так вообще…

— Не количество важно, а качество, — отрезал царь подземного мира. — И вообще, уметь надо.

Потом взял табличку и принялся зачеркивать дни до прихода жены.

Раскрыть тайну

Подземным царям, вообще-то, положено ждать ужасного и смиряться с неизбежным — вотчина обязывает. Аид честно ждал. И смирялся.

Ужасное и неизбежное честно наступило.

— Пап, — сказала Макария, деловито материализуясь рядом с креслом отца. — Откуда берутся дети?

На закаленном лице царя подземного не дрогнуло ни единого мускула. Но у ледяных истоков Стикса внезапно объявилось стадо белых пушистых зверей, обитающих где-то за Гипербореей. Звери дружно символизировали все, что Аид думал о внезапных интересах дочери.

— Кхм, — с философским видом отозвался подземный царь. — Почему ты спрашиваешь у меня? Твоя мать…

— На юге. Она там сейчас приносит весну, — Макария чутко уловила задумчивость на физиономии подземного царя и зачастила живенько: — То есть, ты не подумай, мне просто разобраться, потому что, может, хоть ты знаешь точно, потому что я же уже спросила…

— Спросила… кого?

— Всех, — отчеканила Макария и заглянула в объемистые таблички, которые вытащила прямо из воздуха. — Ну, то есть, всех, кого догнала.

Судя по разочарованию в голосе Макарии, олимпийцы и подземные равно совершенствовались в скорости.

— …потому что долг настоящего лавагета — узнавать всю-всю информацию! Любыми средствами, — добавила Макария, и Аид остро понял — отчего олимпийцы и подземные так совершенствовались в скорости… — Только пока что я не могу построить нормальную версию. Понимаешь, это все как-то… немножко противоречиво.

Аид выразил лицом весь доступный интерес.

— Ну, то есть сначала я решила спросить у наших, — зачастила царевна, — и я пошла к Эребу и Нюкте, а Нюкта почему-то сказала, что дети получаются, когда на кого-нибудь разозлишься, например, на Крона — тогда как-то лучше рожается. А Эреб вдруг начал орать, что это форменное свинство, и вообще, она хоть видела — что она там нарожала, а Нюкта тоже начала кричать, что лучше б она и не видела, и вообще, Эреб весь в Таната, или Танат в Эреба, я не очень поняла. Потому что я сказала, что Танат — он в Эреба и Нюкту. Потому что хороший. И после этого они немножко перестали кричать…

Воображение подкинуло Аиду картину полной семейной идиллии Первомрака и его жены: обнимашки и сдержанные рыдания друг другу в хитоны.

— …но откуда берутся дети так и не сказали. Ну, а потом я встретила Медузу, а Медуза сказала, что дети получаются из крови, ну вот как у нее Пегас и Хрисаор. А я не поняла и спросила: это всегда надо героя, чтобы голову отрубил — и тогда кого-то родишь? А можно не голову, можно палец порезать, или вот пятку если уколоть — тоже что-нибудь такое родючее получится? Ну, тут Медуза вспомнила Персея и тоже начала плакать…

Возможно, защитная реакция, — хмуро подумал Аид. Ему как наяву представилась Медуза, льющая слезы рядом с рыдающими Эребом и Нюктой. Кажется, Макария на всех оказывает примерно одинаковое действие: некоторые плачут, некоторые притворяются мертвыми, некоторые…

— …так что я пошла дальше и встретила Немезиду. А она сказала, что у нее Елена вылупилась из яйца. Только она больше не знала, где такие яйца взять, а они мне были ну вот очень нужны. Ну, в общем, я немножко их поискала в подземном мире, но почему-то никто не хотел подсказывать…

Вообразив себе Макарию, подступающую к придворным с мечом и горящими энтузиазмом глазами с вопросом: «А если найду?» — Владыка вслед за тем срочно прикинул количество успокоительных речей и настоев, которые придется потратить на подданных. Чтобы разъяснить лингвистическое недоразумение.

— …но тут я вспомнила, что у Гипноса же десять тысяч сыновей, так что он точно знает, откуда бывают дети. Но он сказал, что это как-то само получается, так что может, они сами как-то делятся на части, ну, как головы у гидры. Тогда я немножко поймала веревкой Морфея и Фобетора и попыталась их чуть-чуть стукнуть, но они как-то совсем не хотели раздвояться, а потом я подумала — может, лучше их немножко рубануть…

— А… почему двух-то? — кашлянув, поинтересовался подземный Владыка.

— Для чистоты эксперимента, — глядя чистыми глазами, обрисовало дитя. — А рубануть не получилось. Потому что их спас Танат.

— Ему ты тоже задала вопрос? — обреченно предположил Аид. Макария звонко брякнула табличками. Ошеломленно вгляделась в отца. И поинтересовалась пронзительным шепотом:

— Да Танату-то откуда о таком знать?!

Аид не выдержал и прикусил ус. Макария бдительно полезла в таблички, время от времени взглядывая на отца — не хочет ли усомниться в невинности и чистоте бога смерти.

Под полным правоты взглядом дочери Аид усомниться не осмелился.

— А! Еще я спросила у Гекаты, но она сказала, что тоже не в курсе…

— Хм, — усомнился Аид.

— …потому что количество данных слишком велико, так что нужно как-то все собрать и привести в систему, да! Так что она дала мне мудрый совет: спросить у… ну, у профессионалов…

Аид боролся с желанием уронить лицо в ладони. Дальнейший путь Макарии явно вел на Олимп.

— …дерево, — с сияющими глазами прошептала Макария, водя пальчиком по строчке. — Представляешь, папа, дерево! Мне Геба рассказала, как Афродита рассердилась на одну царевну и превратила ее в дерево, а отец царевны бац — мечом по стволу, а из ствола — младенец! Конечно, Геба хихикала и все такое, но…

Тут Макария нагнулась вперед, и отец безошибочно опознал в глазах дочери пламя энтузиазма.

— … мне уже почти нравится садоводство! И потом я начала спрашивать у Гебы: а она не знает, где найти такие саженцы? И из какого дупла она тогда вылезла? И бац мечом по стволу обязательно, или можно топориком поковырять? А вот если выполнить двойной тычковый, мне Убийца показывал… А дальше…

— Геба начала плакать, — резонно предположил Аид.

— Чуть-чуть, — согласилась Макария виновато. — Просто я немножко увлеклась, пока показывала ей двойной тычковый. У нее немножко какая-то плохая реакция. Ну, и я решила пойти к Афродите и спросить — вдруг у кого-то есть такие саженцы, с детьми, и еще мне стало интересно: от сорта дерева что-нибудь зависит? Потому что я вот подумала, что Гере подходит яблоня, а Артемиде береза, а Арес — дуб, или Аресу дуб, но потом я как-то…

Аид не зря умел читать по глазам. В глазах дочери опознавалось вдохновенное полотно «Сад будущих Кронидов». Среди пяти вполне вменяемых деревьев торчало одно — какое-то по-родному черное, хмурое и упрямое. Обвешанное отобранными у незадачливых тыкателей мечами.

— …и в общем, я дошла до Афродиты, а она вообще из пены родилась. И она совсем не поняла, почему я так радовалась, а это же прекрасно! Детей! Можно! Взбивать! Из пены! Ну, и я стала спрашивать — чем взбивать и сколько, и при какой температуре получится что-нибудь приличное, ну, и что будет, если в пену добавить болотной тины или что-нибудь случайно ядовитое. А Афродита стала закатывать глаза и стонать. А потом у нее там что-то заскреблось в шкафу. Нет, к мышкам я отношусь хорошо…, но я… ну, в общем, это как бы был рефлекс.

В широко раскрытых невинных глазенках полыхнуло пламя.

— Пламя? — переспросил Аид. Дочка утвердительно вздохнула.

— Ну, я сказала Афродите, что пришлю ей новый шкаф. И пеплосы тоже, потому что старые убежали. На мышке. Между прочим, она была почти что больше Цербера, хотя я как-то не рассмотрела: она очень быстро ускакала, я даже кинжал не успела метнуть. Просто она выла. И вся была в пеплосах и гиматиях. И так красиво пылала…

Макария, мечтательно зажмурившись, покрутила головой, очнулась и прибавила, разводя руками:

— Наверное, это была какая-то стигийская мышка… Да, а потом пришел Гефест, и совсем меня за шкаф не ругал. И за мышку не ругал. Только очень жалел, что кинжал не метнула. И за Афродиту в обмороке тоже не ругал. И столько рассказывал!

— О том, откуда берутся дети? — недоверчиво справился Аид. В мыслях он все еще пытался отмахнуться от образа изрядно подпаленной и отчаянно сыплющей спартанскими ругательствами «мышки» с голосом Ареса.

— Так ведь само собой! — подтвердила Макария с безудержным счастьем. — Он рассказал мне, как сковал Пандору. А еще рассказал, как Прометей накидал каменюк — и из них получились дети. А Галатею слепил Пигмалион. Ну, и я, конечно, сразу попробовала…

Аид усилием воли сдержал вздох.

— Ковать?

— И лепить. И кидать камни немножечко тоже. Только мне, наверное, еще надо тренироваться ковать, потому что дети пока что не получаются, зато Гефест сказал, что оружие у меня получается очень хорошо. Только он не знает, как оно называется. Но молнии точно рядом не лежали, это он прямо клялся! И еще он обещал отстроить кузницу уже очень скоро.

— Лепить тебе тоже нужно тренироваться? — голосом, полным адамантового терпения, поинтересовался Аид.

Макария только вздохнула и пробормотала что-то о том, что вот, вполне себе красиво получалось, и непонятно, почему это Аполлон схватился за сердце, простонал что-то об умершем чувстве прекрасного и упал где стоял.

— Зато тренироваться кидать камни мне не надо, — просияло вслед за этим дитяти. — Я как Прометей — через плечо, вслепую, уххх! Ну, правда, дети из камней не получились. И спросить Геру о том, откуда берутся дети, не получилось…

Макария немного помолчала, разглядывая потолок и предоставляя Аиду самому связывать факты воедино. Потом добавила задумчиво:

— Все же если Убийца ставит руку на бросок — это надежно. Да. А потом… я вспомнила, что есть же тот, кто точно знает, откуда берутся дети.

Аид коротко кивнул и сделал пространный жест, говорящий: «Ну, так я и знал, что мы доберемся до моего дражайшего младшего».

— И дедушка Зевс тебе… объяснил?

— О-о-о-о, — завелась Макария. — Он еще как объяснил! Он сначала очень смеялся, а потом сказал, что про первую стадию рассказывать мне не будет… тут я не совсем поняла, но он что-то бормотал про строгих родителей и какие-то там шлемы…

Аид сумрачно ухмыльнулся в бороду.

— Но он вспомнил, как родил Афину! Из головы и… и в полном облачении, — Макария отвлеклась от табличек и пробормотала в сторону. — Ну, кто бы мог подумать, что у Зевса ТАМ оружейные… А еще он родил Диониса — только его уже из бедра, так что все почти что стало ясно! Ну, то есть, Аполлон с Артемидой — они, наверное, из рук нарожались, а Гефест из какой-нибудь селезенки, а откуда нарожался Арес, я не скажу, а то ты будешь ругаться. Кхм, — тут Макария взяла сбилась с тона энтузиаста и вернулась к тону исследователя. — Только непонятно — как это все внутри Зевса появилось. Ну, то есть, Диониса он сам зашил в бедро, но Дионис же до этого откуда-то взялся? А чтобы родить Афину, Зевс, вроде бы, кого-то там проглотил, ну как Крон своих детей. И я стала просить у дедушки кого-нибудь еще родить, ну, просто чтобы я посмотрела…

Аид еле приметно содрогнулся. Уж он-то знал о настырности дочери и мог себе представить, что ее просьба звучала скорее как «Ешь и рожай!» — первые триста раз и на первом этапе. Второй этап включал бы собственноручную попытку Макарии зашить в Зевса что-нибудь трудноопределимое и наблюдения за тем, что из этого получится.

— …а потом прибежала тетя Гера и начала ругаться, что только успеешь отвернуться — а Зевс уже чего-то рожает. А потом, — тут Макария поникла головенкой, — потом пришла бабушка.

Двойной вздох родителя и дочери блистал синхронностью.

— …и у бабушки я тоже спросила, — добавила Макария, ковыряя носком сандалии пол. — И тут все немножко усложнилось. Потому что она рассказала про капусту.

Аид поморгал, решив, что не успевает за стремительной мыслью дочери.

— Детей находят в капусте, — пояснила Макария, посмотрела на лицо папы и восхитилась: — А что, ты не знал?!

Аид продолжал сидеть тихо, как мышь, потрясенный мощью воображения тещи. В мыслях Аида уже рисовались и бескрайние капустные поля имени Зевса, и такие же бескрайние (но уже с морской капустой) — имени Посейдона… И цветная капуста, из которой появляется сама Деметра. И даже воз украденной капусты, в котором нашли Гермеса.

О пьяной капусте, породившей из себя Диониса, Аид решил не размышлять.

— Правда, под землей капуста не растет, — задумчиво продолжала дочка. — Но, наверное, у нас асфодели. Или какие-нибудь корнеплоды — ну, чтобы все было подземное, да, папа?

Аид не успел заткнуть разыгравшееся воображение, и оно подкинуло ему грядку колосящейся горькой редьки. С большим валуном, на котором высечено «Не влезать. Танат».

— Но только же детей в капусту должен кто-то класть, — продолжила Макария на диво последовательно. — И я хотела спросить у бабушки, а бабушка отвлеклась, а мимо проходила Артемида… в общем, она сначала сказала, что мне рано знать такие вещи, но потом сказала, что это аист…

Аид вцепился правой рукой в левое запястье. Чем удержал державную шуйцу от недостойного «шлёп» по лицу.

— Очень поэтично, — вдохновенно сказала Макария. — И логично. Ну, Гермес носит вести, Танат носит смерть, Гипнос носит сон…, а аист носит детей, все правильно?

Аид разразился серией звуков, полных неопределенности. Он, что называется, на ходу проникался жалостью к несчастной птице. Стабильно работающее на подачу воображение показывало аиста в самых разных вариациях: глухого (потому что нёс Геру), ошеломленного (потому что не каждый раз тебя будет домогаться младенец-Зевс), угнанного в далекие края предприимчивым Гермесом… Апофеозом было мгновенное и острое видение младенца-Таната, летящего с полудохлым аистом под мышкой.

— Бедняга, — добавила Макария, которая явно воображала ту обреченную птицу, которая взялась подбросить ее до родительского дома. — Так вот, если свести воедино все, что я узнала, то можно представить все это так…

Аид поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать. Макария набрала в грудь воздуха.

— …Итак, личинка человека зарождается в кузнице богов при помощи их крови, потом ее забирает аист и относит на дозревание в капусту или в ствол дерева, а потом приходит будущий родитель и или глотает личинку, или зашивает ее в себя… — причем, возможно, есть промежуточная стадия. Ну, когда личинка закукливается в яйцо, а потом выпрыгивает из него, присасывается к родителю и…

— Дочь, — сказал Аид внушительно на этом моменте. — Пришла тебе пора узнать правду.

Он подождал, пока маленькая Макария вскарабкается к нему на колени. Глубоко вздохнул и начал:

— Когда мама и папа очень любят друг друга…

…после окончания «Саги о деторождении в античном мире» в комнате царила вязкая тишина. Макария почесывала нос. Аид отращивал нервы, безвозвратно потраченные на мягкость тона.

— И точно без аиста? — спросила Макария наконец несчастным тоном.

— И без капусты, — обрубил Владыка подземный.

Макария подумала еще немного.

— И даже не нужно никого никуда себе зашивать?! А как же пена… яйца…

Судя по тону, она была возмущена тем, насколько неинтересно происходит производство детей в Элладе. Аид открыл было рот, но тут дитя подтвердило его опасения:

— Вообще-то, — деловито сказала Макария, — я хотела попросить братика или сестричку.

У истоков Стикса ощутимо прибавилось гиперборейских пушных зверей.

— Но раз заводить детей — такое скучное занятие, я лучше останусь единственным ребенком в семье, — добавила подземная царевна и слезла с коленей отца. Помахала на прощание и пошлепала в коридор, сурово бормоча под нос: — Нет, ну а ведь так вырисовывалось…

Аид остался в комнате — рассматривать новую поседевшую прядь и прислушиваться к облегчению, которое затапливает подземный мир. Он даже уже почти поверил, что на сегодня все закончилось.

Пока рыжая головенка не всунулась в комнату обратно.

— Пап, — громким шепотом сказала Макария. — Ты только Убийце этого не говори. Ему такие вещи знать рано. Договорились?

Посидеть с дедушкой

— Тварь! Отродье Ехидны! Слепой отросток кишки развратного дракона! Похотливая помесь помойной крысы и ощипанной вороны!

«Последнее нужно будет запомнить», — стоически подумал Зевс, морщась от чистоты и резкости звука. Многолетнее привыкание эффекта не давало. Воск в ушах — тоже.

Над головой у Громовержца под аккомпанемент безостановочного визга расколотилась надцатая амфора. Семейный скандал шел привычной, уютной, проторенной дорогой.

Крыло дворца привычно опустело. Слуги забились по кладовым. Догадливые детишки смотались во дворец то ли к Афине, то ли к Аресу — делать ставки.

— Кхм, — грозно напомнил Зевс. — Уж не осмеливаешься ли ты оскорблять меня подобными словами?!

— Поганое испражнение дряхлой летучей мыши! — разразилось в ответ с другого конца покоя. Смачно грохнуло еще трижды. После чего Гера осмотрительно добавила: — Нет, о неверный супруг мой — я о нимфе, которую ты почтил своим божественным вниманием! Эта… эта помесь Гекаты со зловонной самкой хорька!

«За хорька обидно», — невесть к чему подумал Громовержец.

«За Гекату ответишь», — очень даже конкретно подумала Геката, которая как раз было наведалась на Олимп.

— Жена моя, — тоном, полным нежного покаяния начал Зевс, — разве мало я уделяю тебе своего внимания как муж? Ну вот хотя бы сегодня мы могли бы…

Судя по звуку — с очередным кувшином на другом конце гинекея сотворили что-то противоестественное.

— Уж не думаешь ли ты, что я возлягу с тобой! О, сосуд неверности — после этой гадючьей дочери, выношенной ослицей?! Я… я не желаю тебя видеть! И слышать! О, если бы ты мог провалиться под землю, несчастье моей жизни…

Зевс испустил горестный, болезненный и до глубины души правдивый вздох.

— Что ж, может ты и права. Стоит ли задерживаться на Олимпе, где тебя никто не любит? Кто знает, может, мой подземный брат будет мягче тебя, о жестокая! Может, он примет меня как должно и у него найдется ко мне хоть толика теплых чувств!

Гулко хлопнула дверь гинекея, выпуская обиженного царя всея Олимпа. Стоя в коридоре, Зевс прислушался.

В комнате раскололось еще два кувшина. Потом настала гулкая тишина, в которой раздалось робкое «Ч-чё?!»

Громовержец кивнул и энергично потер руки. Первая фаза плана прошла как по маслу. Пора было приступать ко второй.

* * *

Вообще-то, в подземный мир попасть было просто. Для тени. Или для Гермеса. Или для какого-нибудь отбитого на голову героя, возжелавшего увести подземную собачатинку. Для кого в подземный мир попасть было непросто — так это для царя всея Олимпа, присмотревшего себе симпатичную коцитскую нимфу.

К неучтенной живности вроде прекрасных белоснежных быков в Аиде относились с суровым гастрономическим интересом. Воды Стикса, Цербер и Флегетон составляли рубежи обороны в духе «и Зевс змеёй не проползёт, и зайцем тоже фиг промчится». Еще в Аиде был, в некотором роде, Аид. Которому по должности было положено знать — что там проползло или промчалось в его вотчине. Зная нрав подземного братца — можно было не сомневаться, что в самый стратегически важный момент он снимет шлем где-нибудь в углу и поинтересуется движением брови — мол, а что это вы делаете, а?

Нет, можно было, конечно, стать золотым дождичком и немножко поморосить… Но Зевсу очень не хотелось выяснять — какое там отношение у подземных жителей к внезапным драгоценным осадкам. Потому стратегия была выбрана другая — хитроумная как Одиссей и вдохновенная, как Гермес, задумавший очередную кражу, а еще беспроигрышная, как сам Громовержец, ведающий души богов и смертных…

— Брат мой, — сказал Зевс торжественно. — Я решился тебе помочь!

Аид прищурился из полутьмы. Рассмотрел на физиономии младшего брата неувядаемый энтузиазм.

Левая рука малодушно дернулась за шлемом.

— Брат мой, — выдал Зевс проникновенно, — Я вижу, что ты печален…

«Да неужели же?!» — проскользнуло в глазах Аида, улыбка на лице которого сошла бы за какое-нибудь особо редкое знамение.

— …ибо ты истомлён заботами: и всё-то ты в трудах, всё в трудах, Владыка… — тут Зевс осёкся и со значением покосился на часть трудов. На очень значительную часть трудов.

Рыжая часть трудов безмятежно почивала на скамье, завернувшись в отцовский гиматий и нежно прижимая к груди лезвие медной махайры.

Аид пожал плечами и жестом показал, что ничего нового — лето, Персефона наверху, и вообще, сам попробуй несколько месяцев побыть отцом-одиночкой.

— Тебе нужен отдых, брат мой, — твёрдым шёпотом заключил Зевс. — Срочно. Немедленно!

— Дионис, пиры, по нимфам? — подозрительно уточнил Аид.

— Да как ты мог такое обо мне подумать! — возмутился целомудренный Зевс. — Всем ведь известно, что ты избегаешь увеселений Олимпа! Но почему бы тебе не надеть твой шлем и не навестить супругу?

Аид еще не успел открыть рот, как Зевс с широким жестом добавил:

— А со своей внучкой Макарией посижу я.

Аид твердо решил не открывать рот в принципе — иначе рот мог бы остаться в таком положении на пару веков. Благо, взгляд у подземного царя был пугающе выразительным.

— И не пьяный! — возмутился Зевс, поймав взгляд на лету. — И не Лисса! И… вообще, должен же я как-то общаться со своей внучкой… и племянницей.

Взгляд перетек в уничтожающий прищур.

— И не в этом смысле, — торопливо добавил Зевс и выдал ответный, еще более уничтожающий прищур. — Верно ли я понял, что ты мне не доверяешь, брат?!

Аид медленно почесал бороду. На его лице со смаком вызревал длинный мимический монолог, что вот да, конечно, Громовержец — та самая нянька мечты, на которую свободно можно оставить подземную царевну. У него же бездна опыта, в конце-то концов.

— А вот это зря, — оскорбился Зевс, который читать оттенки хмуроты на лице брата научился еще во времена златой военной юности. — Я, между прочим, лучше всех знаю, что такое родительский долг…

Аид понял, что его мимика сейчас уйдет за пределы разумного, и через силу все же подал голос:

— Скажи же мне, о брат, сколько раз ты сидел с детьми на Олимпе?

Зевс прилежно пошарил в памяти. Память послушно заржала, почему-то голосом Посейдона. Потом грохнула амфорой и заругалась, как Гера.

— …ну, вот с Афиной точно сидел, — выдал Зевс, когда понял, что хорошего от памяти ждать не приходится. — И еще вот с Дионисом.

— С Афиной — это после того, как она вышла у тебя взрослой из головы?

— Но мы же с ней сидели? Весь вечер… за чашей хорошего вина… обсуждали позиции расстановки войск в Титаномахии…

Тут Зевс утратил мечтательность, понял, что теряет собственные позиции, и перешел в резкую контратаку:

— А Диониса я вообще родил! И если ты думаешь, что я не уделяю воспитанию своих детей должного внимания…

Тут риторический пыл Громовержца споткнулся о братскую бровь. Бровь недвусмысленно напоминала о плодах отцовского воспитания. Например, о Гермесе, с его вечным девизом «Пришел — увидел — и упёр». Или об Аресе, у которого в девизе значилось «убил» вместо последнего слова. И вместо первого со вторым тоже.

Или о Дионисе.

На Дионисе Громовержец поежился и пошел с отчаянных козырей.

— Уж не считаешь ли ты, что царь богов может не справиться с каким-то делом?!

Аид открыл рот, чтобы дать предельно честный ответ.

— Ой, — сказала разбуженная братским спором Макария. — Папа, а это кто? А почему у него колчан? А зачем борода? А он умеет на мечах?!

Зевс понял, что решительный момент настал.

— Милое дитя, я — Зевс Олимпийский, спустившийся в подземный мир, чтобы наконец познакомиться с дочерью моего бра…

Аид тихо хмыкнул. Задумчиво взвесил в руках шлем, как бы говоря — «Почему бы и нет? Все равно тут сейчас такое начнется…»

— Деда Зевс! — грянуло в покое. — А ты взял с собой колчан? А как ты Тифону головы рубил? А ты правда стал однажды дождиком? А глянь, какой у меня топорик!

Топорик Зевс похвалил, колчан показал, про Тифона и дождик рассказывать отказался, смутно понимая, что это не подходит для девочки в нежном возрасте.

Потом поискал глазами брата, чтобы наградить того торжествующей миной.

Аид решительно не желал находиться глазами. Только за дверью звучали торопливо удаляющиеся шаги.

Да еще Громовержца тянули за край гиматия. Но это уже явно был не Аид.

— Деда, — сказала Макария проникновенно. — А ты можешь стать сиреневенькой гидрой? А если с пятью головами? А если одну отрубить, то она прирастет?

Зевс смутно ощутил в великолепном плане какой-то изъян.

* * *

— То есть как это — Зевс? — спросила Персефона подозрительно.

— Ну… он сидел, — донеслось задумчиво из пустоты. — Раньше. С Афиной. Возможно, и с Дионисом, но это неточно.

— Дионис пьёт, — враждебно сказала Персефона.

— Он не от этого, — усомнилась пустота. — Хотя…

В невидимости явно обозначилось раздумье.

— Царь мой, — встревожилась Персефона. — Ты хотя бы подстраховался?

— Попросил Убийцу присматривать.

Колокольчики на лугу раздрожались от звонкого смеха.

— Ты попросил бога смерти посидеть с Зевсом, который сидит с Макарией?!

Аид не стал доносить до жены, что ответ Таната звучал лаконично: «Ваш Зевс — вы его и спасайте».

И вообще, у супругов после нескольких месяцев разлуки могут быть дела поважнее.

* * *

Нимфа Автоноя была родом из подземного мира, состояла в свите Гекаты и навидалась в своей жизни всякого. Однако когда в её комнату вторглось нечто неопределенное, жёлтое, пушисто-квадратное и постреливающее из хвоста лёгкими разрядами — нимфа на всякий случай попыталась влезть на стену.

Неопределенное, пушистое и несчастное продвигалось по полу целеустремленными зигзагами, бубня себе под нос подозрительно знакомым голосом:

— П-покататься верхом… хрррр… Выдумаем новых животных, хррр… Розовый дикобраз, гибрид дракона и козы, помесь ишака с летучей мышью… хрррр… и какого Тартара я обязан вообще знать, что за твари водятся у брата в вотчине… и чтобы сходу лабриссой…

Нимфа немного подумала и попыталась прорыть подкоп.

— Чё смотришь? — угрюмо поинтересовалось многоголовое и неопределенное. — Белочки с молниями не видела? Ну вот, я новая тварь — покемонус. Люби меня, давай.

Автоноя нервно икнула и взялась за случившуюся рядом кочергу. Электробелочка отупело помотала головами, буркнула что-то вроде «А, да, точно, я ж уже дополз» и обратилась в Зевса средней степени потрепанности (где-то между «скандал с Герой» и «схватка с Тифоном»).

— Радуйся, прекрасная! — осипшим голосом начал Громовержец. — Твоя красота столь разительна, что заставила меня спуститься с Олимпа и преодолеть… гм… ужасные опасности подземного мира. Будь же милосердной ко мне и помоги истомлённому путнику!

Нимфа приоткрыла рот, но истомленному путнику все же взялась помогать. Правда, похоже было на то, что путник истомлён как-то уж чересчур.

— Что же утомило тебя так, о Великий? — с трепетом вопросила нимфа, отворачиваясь за благовониями и воображая предстоящий любовный марафон.

Позади послышалось мирное бульканье — это Громовержец тихо опочил лицом в чаше с нектаром. Хотя тут же лицо из нектара сконфуженно поднял, сфокусировал глаза на нимфе и вполне связно произнес:

— В мире моего подземного брата много… чудовищ.

После чего попытался свернуться калачиком, бормоча, что если взять за единицу вредоносности одного Гермеса, то в некоторых детях будет семнадцать с половиной единиц…

— Неужели властительный Зевс встретился с Химерой? — игриво осведомилась нимфа, подбираясь поближе. — Или, может, чудовища Стигийских болот задержали тебя? Не сестры ли Горгоны и бой с ними смог истомить такого прославленного героя?

— Хрррр, — ответил смутно прославленный. — Играли… в Титаномахию… пу-пусти, Гера, я ещё пять минуточек.

Нимфа обиженно попрыгала на собственном ложе, большей частью занятом похрапывающим Громовержцем. Потом призадумалась. Потом поёжилась от внезапной догадки.

— О Величайший, — спросила она шепотом. — А твой путь сюда… не лежал ли через покои царевны Макарии?

При упоминании Макарии Зевс мгновенно проснулся и тревожно покрутил головой («Где Макария? Там что, Макария?! А, нет, хвала Гармонии»). Но тут же опомнился и приосанился.

— На какие только жертвы нельзя пойти ради столь чудесных глаз, — затянул он привычную песенку. — Да, лишь для тебя мне пришлось сделаться нянькой и справиться с буйным нравом племянницы. Конечно, это не сравнится с победой над Тифоном, но…

Тут Зевс скис и явственно додумал «А может, и сравнится». И еще заметил, что прекрасные глаза, пожалуй, не особенно прекрасные. Скорее уж какие-то подозрительно выпученные.

— В-владыка Олимпийский, — обреченно сказала Автоноя. — То есть ты что — оставил её одну?!

Зевс уже хотел безмятежно отмахнуться и заверить свое новое сердечное увлечение, что конечно оставил, она же спит, да и вообще смотри, как тихо…

А потом чуткое ухо бывшего предводителя войск уловило и впрямь страшноватую тишину за стенами покоя.

Полнейшую и слишком мертвую даже для подземного мира.

А плечо запоздало ощутило еще более подозрительную легкость колчана…

— Крон! — сразу же вслед за этим прозвенел под сводами мира девчачий голос. — Выходи, подлый трус! Ибо я — Громовержец и пришёл тебя покарать! Трепещи перед мощью моих ужасных молний!

Выскакивая из покоя как ошпаренный, Владыка Олимпа успел только заметить, как нимфа Автоноя привычно и споро сооружает баррикады из мебели.

И вспомнил, как в золотые годы подначивал брата — мол, когда ж у тебя наконец дети появятся…

И успел надрывно спросить у прошлого себя: «Ну, вот и зачем?!»

* * *

— Я взяла на пять минуточек, — сказала Макария и выдала умилительную улыбку зашкаливающей силы. — Немножко поиграть в Титаномахию. Или в какую-нибудь другую махию. Это же ничего?

Зевс молча смотрел в пространство. Гиматий Громовержца отчаянно вонял паленым. В бороде намечалась славная молниевая пропалина.

— Порядок должен быть, — басом сказала Макария и тихонько уселась рядом с Зевсом. — И вообще, мне папа почему-то двузубец не разрешает. Деда, а тебе не больно?

Громовержец молча помотал головой. Кажется, он размышлял об особенностях воспитания подземных детей. Или о том, как объяснить пожары. И разрушения после землетрясения, ибо Крон с титанами в Тартаре поймали травматические флешбеки, и по этому поводу с ними сделались корчи и истерики.

Ну, или о том, что нужно что-то наврать Нюкте по поводу сбитого молнией Гипноса.

Поэтому осторожное «Мы же папе не скажем, а то он расстроится?» тоже удостоилось мотания головой.

— А я, может, тоже буду чудовищ истреблять, — сказала Макария, усаживаясь к дедушке под бочок. — Как ты и как Геракл… вот я с мечом умею, и вообще, у меня же есть способности?

Зевс задумчиво покосился на остатки молний в колчане и честно признал, что способностей к истреблению в отдельно взятом ребенке — хоть отбавляй.

— Деда, а расскажи сказку, — тем временем заявило невинное дитя. — А то что-то спать хочется. А можно про Тифона? Или как вы дедушку Крона порубали?

Громовержец испустил мужественный вздох.

— Однажды давным-давно… — начал он покорно, — мать-Гея решила родить стоглавого Тифона…

* * *

— …и потом отрубил ему семьдесят вторую голову… и семьдесят третью голову… и семьдесят четвертую голову…

Персефона не выдержала и тихо хихикнула. Муж не зря уверял ее, что спуститься в мир непременно надо, хотя бы на час и «чтобы не жалеть, что не увидела».

— …и семьдесят пятую голову… — невозмутимо продолжала Макария, которая, скрестив ноги, восседала на краю кровати. На кровати безмятежно похрапывал гроза всея Олимпа. — И семьдесят шестую голову… Мам, пап, вы только тихо! Дедушка очень устал, он же за всеми бдит, и вообще замотался.

После чего невозмутимо подоткнула дедуле одеяльце. Повернула к родителям серьезное лицо и продолжила:

— Вы не беспокойтесь, дедушка вёл себя хорошо. Ну, я же за ним присматривала.

Аид всё-таки разродился насмешливым хмыком. Он-то буйную молодость брата помнил.

Разрушения подземного мира все еще подходили под девиз: «Они не шалили».

— И вообще, мы здорово играли, — продолжила Макария счастливым шепотом. — Пап, а можно мы его оставим? Ну то есть, можно он у нас подольше погостит?

— Понимаешь, — сказала прочувственно Персефона, — тетя Гера будет очень по нему скучать…

— Но мы же ей скажем, что всё будет хорошо! И если что… я… я могу с ним посидеть, вот! Ну, или в крайнем случае Танат, потому что это же дело серьезное…

Аид ответить временно не мог. С царем подземного мира творилось глобально нетипичное.

Он давился беззвучным смехом.

Подарить спокойствие

Танат спал. Он знал, что проснется ровно через двадцать минут. Потому что все равно случился очередное западло — например, взбесятся со своими ножницами Мойры…

— Танат, — спросил в ухо вредный голос. — Ты спишь?

Бог смерти сдавленно застонал в подушку.

Верный ответ звучал бы: «Пытаюсь, но Мойры, Арес с войнами, Посейдон с бурями, богиня голода с голодом…» (следовал длинный список всех взбесившихся богов, которые в последнее время гробили смертных направо и налево).

Конец списка замыкала бы обладательница вредного голоска. Которая что-то непонятное забыла у бога смерти в спальне.

Уточнять — что именно забыто в спальне, у Таната не было сил. Осталась лишь тень слабой надежды, что у него не утащат меч и не выщиплют крылья.

— Тебе, наверное, очень хочется спать, потому что ты много работаешь? — прозвучал коварный вопрос. Танат извернулся и дал всеобъемлющий ответ одним звуком:

— Хрррр.

— Ты, наверное, очень устал, — жалостливо продолжал голос. — Знаешь, Убийца, ты должен работать меньше!

«Да неужели же», — хмуро подумал Танат и попытался спать еще старательнее.

— Я вообще удивляюсь, как ты этого не понял раньше, — сверлил мозг звонкий голосок. — Но не волнуйся, теперь этим занимаюсь я! Убийца, ты можешь спать спокойно, я тебе обязательно помогу!

«Уйдешь?» — с надеждой подумал Танат и был жестоко разочарован.

— Потому что ну ты же мой друг, и значит я просто обязана тебе помочь, понимаешь? Не считаясь с жертв… ну, то есть, изо всех сил! В общем, ты ничего не бойся, Убийца, ты спи спокойно. А я тебе помогу, согласен?

— Уг, — сказал Танат, которого из-за усталости не хватило на последний звук. «Уг» прозвучало зловеще, как скрежет крышки, сдвигаемой с сосуда Пандоры.

Потом пришли странные сны. В них был девичий шепот — «Он разрешил, кропи скорее!», и сладкий дурманный аромат, и… кажется, его кто-то укусил за пятку.

А потом на нем заботливо поправили одеялко.

* * *

«День как-то не задался», — подумал Владыка Аид, когда к нему в тронный зал ввалились сразу четверо: Гермес с выпученными глазами, заикающаяся Нюкта, орущий нечто нечленораздельное Эвклей и несколько встревоженная Геката.

— Кража! — заорал с порога распорядитель. — Тут, понимаешь ли… третью кладовую — подчистую! Девять копий бронзовых! Три лука ясеневых! Ведро медное… три.

— Факел, — вкрадчиво промолвила Геката. — Владыка, не кажется ли тебе, что смерть с факелом — это… плагиат?

— Лисса косит смертных! — провизжал Гермес из-под потолка. — Тени все как одна невменяемые и несут что-то про то, что Танат исторгает их тени поварёшками!

В наступившую мгновенную тишину робко вторгся голос богини Ночи.

— К-кто-нибудь м-может м-мне объяснить д-двенадцать Танатов около м-моего д-дворца?

— А их двенадцать? — вскинулась из-за колонны Макария (она, как дочь лавагета, предпочитала скрываться и наблюдать). — Так-то я туда штук пять послала, но они, наверное, и дальше размножаются.

После этого богиня (ныне пребывающая в нежном двенадцатилетнем возрасте) вылезла из-за колонны, сделала с десяток шагов к отцовскому трону и сообщила Нюкте, нежно сияя глазами:

— Я просила им отнести тебе цветы и сказать, что они очень тебя любят! Тебе же понравилось?

Нюкта ухитрилась издать заикающийся хрип. Кажется, зрелище нелюбимого сына (в двенадцати экземплярах), который признается тебе в любви, а потом посылает прямой наводкой в лицо охапку асфоделей (в двенадцати экземплярах!) не оставило богини ночи равнодушной.

Вслед за этим юная богиня ощутила тяжкий отцовский взгляд. Взгляд заставил остальных присутствующих живенько распределиться по стеночкам. Взгляд однозначно приказывал: «А теперь давай сначала».

На этот классический за последние годы пароль Макария откликнулась классическим за последние годы отзывом:

— Ну, я же хотела как лучше!

А потом набрала в грудь воздуха (Гермес на всякий случай ухватился за колонну, чтобы не унесло) — и начала:

— Ну, просто Убийца слишком много работает, и совсем не спит, и он уже совсем усталый, и на мечах мы с ним уже пару столетий не рубились, вот, и он же мне друг, и наставник, и немножко даже подданный, а мама говорила, что царевна должна ощущать за своих подданных ответственность, ну, вот я и ощутила.

Макария чуть сгорбила плечи, показывая, что груз ответственности ох, как неимоверно тяжел.

— Так что я решила, что Убийце нужно немного меньше работать. Ну, и я хотела, конечно, пойти на Олимп, поговорить с Аресом, с Аполлоном, потом еще с Мойрами, с… кто там за болезни отвечает?

Аид заглянул в ясные глаза дочери, горящие желанием причинять добро. Царя подземного посетило внезапно вполне правдивое видение того, как Арес с места в карьер записывается в пацифисты, Аполлон закапывает лук в глубокую яму, Мойры шипят друг на друга: «Куды резать? Сказано же — не резать пока!» Венчало видение зрелища болезней и бед, на разные голоса поющих Танату колыбельные.

— …но я решила, что это чересчур сложный путь, — заявила Макария, гордясь стратегичностью. — И тогда меня осенило: если нельзя сделать меньше смертей — нужно сделать больше Танатов!

— Ы-ы-ы-ы, — раздалось из того угла, куда отступила великая Нюкта. Вообще-то, в жизни ей хватило и одного сына с таким характером.

— И я немножко поэкспериментировала с одним зельем Гекаты — ну, добавила туда крови гидры, и остатков какой-то там Мелинойи, там на полочке стояло… И еще прядь волос Пандоры, ее же делали все боги, и пены от Урана, она же такая плодородная, ну, и крови Таната, конечно, да! Ну, и у меня получилось, вот!

В доверчиво распахнутых глазах ясного дитяти виднелись стройные ряды танатов — одинаково суровых, чернокрылых и русоволосых. Танаты хмуро переглядывались, кривили губы и готовы были исторгать тени из всего, что дернется.

— И еще они меня слушались! — ликующе поведала Макария. — Только я совсем забыла, что у настоящего Таната меч. Ну, и я им сказала, чтобы нашли себе что-нибудь подходящее, вон, в ближайшей оружейной.

— Ы-ы-ы-ы, — отозвался теперь уже Эвклей. Не от боли и не от страданий. Распорядитель просто откусил слишком большой кусок прихваченного с собой пирога и теперь боролся с вывихом челюсти.

— Понятно, — заговорил Аид с умеренной суровостью. — И что же было в ближайшей оружейной?

— Бгы-бгы! — возмущенно отозвался распорядитель. — Три сундука олимпийской работ… тьфу! — суровый взгляд царя воззвал к правде. — Дык, перевел я оружейную оттуда. В другой зал. А там-то пока кладовую для всякого хлама устроили: ну, факелы старые, инструменты там, ведра, еще какие безделицы…

— Факелы, — сказал Аид, задумчиво обращая взгляд на Гекату.

— Ы-ы-ы-ы, — отозвалась та просто за компанию. Потом неторопливо проплыла к сосуду Мойр, где плавали отсеченные нити. Зачерпнула целый клубок и выбросила на пол.

— …факел, — недоуменно сказал только что умерший герой. — Это что, факел? Ну и что ты со мной этим-то сделаешь?!

— Засвечу, — хмуро отозвался Танат № 2.

После этого смертный помнил лишь мощный удар и какую-то вспышку. Жизнь оборвалась внезапно и удивительно.

— Гм, — сказал Владыка, напряженно зря на остальные нити. Нити мерцали и разворачивались. Танаты множились. Инструменты тоже.

— Доволен? — цедил Танат № 6, сумрачно взмахивая косой. — Я кошу твоих долбанных смертных!

— Заткнись! Заткнись! — повторял Танат № 7, примериваясь к очередному воину с серпом.

Нюкта удивленно притихла в углу. Макария приподнялась на цыпочки, чтобы видеть лучше.

— Ух ты, — прошептала она. — Это что — чья-то искусственная нога?

— Ух ты! — воскликнул весельчак-пастух, которого только что прибили за неудачную шутку. — Это что — бог смерти с лопатой? Аха-ха-ха…

Танат № 34 слегка приподнял бровь. Появился нарастающий смертоносный свист…

Бдыщ.

— Что это в принципе такое? — заговорил Аид, приглядываясь к картине, которая возникла из следующей нити.

— Носоковырялка работы Гефеста, — со знанием дела заявил Гермес. — Включает еще пяткочесалку и ногтеполировалку. Модель № 19. Только я в жизни не представляю, что ей можно… что… а-а-а-а, что он делает, что это такое?!

— Это Танат, — ласково пояснила Макария. — Модель № 48.

— Не-е-е-ет! — завопил умерший на пиру пьяница. — Нет! О нет! Ну, когда ж меня, спрашивается, отпустит?!

Танат № 82 недоуменно покачал у него перед носом гранатовым сундучком для благовоний.

В принципе, всё уже было ясно. Но нити не кончались. Танаты — тоже. Терпение Владыки, который пристально оценивал размер каждой катастрофы, было и вовсе бесконечным.

Аудитория же не расходилась. Аудитория подошла творчески и азартно обсуждала каждого нового Таната и каждый новый инструмент.

— Ну, с ножницами-то неплохая идея…

— Удивительная изобретательность с пилочкой для ногтей.

— Так прямо-таки и амфорой для масла?!

— А, теперь я понял, почему эти тени говорили про поварешки.

Тень хмурой старухи вперилась в бога смерти подозрительно.

— А ты шой-то, лепешечков решил мне на дорожку нажарить?

Танат № 107 неопределённо взвесил в руках тяжёлую сковороду.

— Ух ты, — весело заговорила Макария. — Никогда не думала, что можно исторгать тени статуэткой Зевса. Так прямо… по-олимпийски.

Тут она поймала суровый взгляд отца и проявила пристальное внимание к тому, что творилось в мешанине нитей.

— Ха! — хмыкнула надменная красавица, отравившаяся из принципа. — Я говорила, что олимпийцы неудачники: вот у этого даже оружия нет!

Танат № 150 (юбилейный!) хмыкнул в ответ и протянул руку к волосам смертной.

Треннь!

— Я вообще-то всё понимаю, — забубнила Макария, поняв, что пора бы воспользоваться путями отступления. — Ну, я просто ненадолго… И вообще, это же было весело…

— Да, — заговорил Танат № 189. — Да, я смерть, а это ведро.

Тень басилевса молча раскрывала рот, немо спрашивая — а что, собственно…

Танат пожал плечами и великодушно предложил:

— Ну, ты можешь в него проораться.

— И я больше не буду! — веско добавила Макария. — Вот.

И приготовилась понести наказание, понурив голову и пробормотав, что вообще-то, эффект был не такой уж долгий, да и концовка вполне эффектная…

Стая Танатов под сводами подземного мира рассыпалась облаком разноцветных пузырьков.

* * *

Великую Нюкту удалось утихомирить дарами. Эвклея — очередной порцией еды. Восхищенная Геката убыла восстанавливать рецепт зелья (Макария честно призналась, что его не помнит, потому что «ну это же было от души»).

Гермес упорхнул куда-то, хихикая себе под нос как ненормальный.

Словом, все потихоньку возвращалось в изначальный порядок.

Физиономия Макарии — тоже. Суровую нотацию отца подземная царевна выслушала со всей серьезностью. После чего вновь засветилась неукротимой энергией и выдала радостно:

— Ты прав, папа. Это не выход. Нужно поискать другой способ сделать жизнь Убийцы спокойнее, правда?

Охладить пыл дочери Аид катастрофически не успел. В тронном зале объявился наконец-то выспавшийся, но слегка недоуменный Танат.

— Почему все встречные при виде меня кричат «Еще один»? — осведомился он хмуро. — И ужасаются. Больше обычного.

Макария развернулась и порхнула богу смерти навстречу.

— Не волнуйся, Убийца, — успокоила она. — Я найду тебе сменщика, ну или напарника. Я обязательно всех опрошу и найду! Чтобы ты мог спать как следует.

Танат перевел взгляд на Аида. В глазах у Убийцы значилось: «Я вообще сколько спал?» Аид пожал плечами. Он как раз воображал, как Макария предлагает всем своим знакомым немного подработать смертью.

Дочь лавагета тем временем попыталась довести отступление до конца. Голос подземного царя догнал ее уже у двери.

— А это зелье… ты потратила до конца?

— Ну… пузырек остался, — весело ответила Макария, не оборачиваясь. — Я его Гермесу отдала, все равно там штук на двенадцать только. Вот еще не понимаю: почему он бормотал что-то про кровь Геры?

Дверь звонко захлопнулась. Аид потер подбородок и направил слух на Олимп.

Через все своды подземного мира смутно проламывался полный ужаса вопль Зевса:

— За что-о-о-о-о-о?!

Пережить похищение

Жильцы подземного мира были плохими путешественниками. Переделав дела на поверхности, усыпив и прибив, кого им нужно, они поскорее спешили домой — в свои дворцы, трясины и норы. В списке время от времени отсутствующих значилась только Персефона, которая после четырех месяцев пребывания в подземке отправлялась на поверхность.

На этот раз, правда, Персефона была в наличии. А вот ее дочь, Макария — нет.

Отсутствие дочки царица подземного мира обнаружила, вернувшись с девичьих посиделок у Гекаты. Опрос теней и Кер установил, что Макарии нет не только во дворце — в подземном мире.

Вместе с дочерью отсутствовали Аид и Танат, что было уже подозрительно. Правда, этих двоих царица вскоре обнаружила в одном из покоев дворца.

Царь и его гонец наглым образом предавались безделью.

Пнувшая дверь Персефона обозрела горизонты комнаты. Танат примостился на полу и перебирал перья, время от времени закидывал в рот медовые фиги. Развалившийся поперек ложа Аид бездумно рассматривал потолок. Появление жены явно оторвало его от философских размышлений и прервало на полуслове какую-то вслух выражаемую мысль.

— Отдыхаем, мальчики? — спросила царица подземная, решительно вторгаясь в мужской досуг.

Мальчики в один голос подтвердили, что «а, да, теней почти нет и вообще, нужно наслаждаться покоем». При слове «покой» бог смерти почему-то нервно хихикнул.

— Макария где? — продолжила расспросы Персефона.

— Похитили ее, — деловито отозвался Танат и выдернул из крыла дефектное седое перо. — Арес на Олимп умыкнул.

Аид с ложа испустил тяжкий вздох, как бы говоря: «Не сидится им на том Олимпе — еще и наших крадут…»

— А вы, значит… — начала Персефона, постепенно прозревавшая, откуда взялось безделье, — тут сидите?

— Точно, — подтвердил муженек. — Сидим. И думаем: спасать или не спасать?

— Как это — не спасать?! — возмутилась подземная царица. — А ну-ка быстро — на Олимп и спасать! — и прибавила тоном пониже: — Арес мне не кто-нибудь — брат все-таки…

— Не поеду, — мгновенно оповестил покой Аид, сгреб лежащий рядом шлем и исчез.

Танат тяжко вздохнул и доел последнюю фигу.

— Деметре привет передавать не буду, — скучно сказал он, поднимаясь и проверяя крылья.

Заманчивая мысль о том, что по пути на Олимп можно завернуть в какой-нибудь смертный город, чикануть пару сотен жизней, была срезана на месте — взглядом царицы.

***

Если бы у Таната Жестокосердного поинтересовались, какой вопрос его занимает в мире больше всего — он ответил бы без раздумий. Он бы поинтересовался у вечных мойр — на кой, собственно, было даровать подземному Владыке дочку?!

И спрашивать он имел полное право. Как тот, кому каждый раз приходилось эту дочку возвращать в отчий дом — то из Тартара, то из верхнего мира, то из стигийских болот после бурной вечеринки…

А еще слышать жалобы подземных, видеть поджавшего хвост Цербера и стремительно, прямо на глазах седеющего Аида после каждого: «Повтори, что она сделала?! А-а-а, почему я не бездетен!!!»

«Наверняка Крон глотал детей именно из-за этого, — размышлял Танат, приземляясь по ту сторону олимпийских врат. Пять деточек с такой наследственностью…, а потом бы они в подростков вымахали…»

Очень жаль, что метод Крона к юной Макарии нельзя было применить из-за наличия поблизости матери с боевым характером.

Во дворце Ареса было пустовато. Слуги бродили по углам и путались в ногах. По мраморным колоннам основательно прогулялись удары глубокого лезвия. «Он что — дал ей в руки меч? — удивился Танат. — Странные какие-то эти олимпийцы…»

Несколько слуг, увидев бога смерти, шустро поползли к нему на коленях с мольбами избавить от ужасных воспоминаний вместе с жизнью. Танат хмыкнул, прокручивая в руке клинок.

Макария на всех производила подобное впечатление. Деметра, когда к ней отправили внучку в гости, выдержала два с половиной дня. Увидев на пороге хмурого Таната, посланного за дитем, Плодоносная с благодарным воплем полезла посланца обнимать.

— Мойр просите, — отрезал Танат, распугивая слуг легкими пинками. — Где ваш господин?

Из углов возобновилось жалобное вытье. Наконец по полным ужаса взглядам Танат установил, что господин, конечно, должен быть в спальне. В конце концов, куда еще направляться, если только что похитил хорошенькую девушку?

«Сигать в Тартар, — подумал Танат. — Если ты нечаянно похитил именно эту девушку».

В спальне Ареса почему-то не оказалось.

Сама спальня была роскошной, но роскошь кто-то серьезно подправил. Три светильника были срублены с подставок. От полосатой шкуры тигра остались лохмотья. У тщательно вырубленной из мрамора скульптуры хозяина дворца не хватало ушей и носа.

На кровати, среди разложенной коллекции кинжалов, восседала дочь Владыки во всей красе шестнадцати лет. Макария была занята взвешиванием на ладони метательного ножа с адамантовым лезвием и богато украшенной золотом ручкой.

— Пф, — выразила она. — Изумруд дисбалансит. Но если выковырять — тогда неплохо. Эть!

Нож свистнул в воздухе и оказался перехваченным Танатом в пяди от своего левого глаза.

— Я ж говорю — дисбаланс, — расстроилась Макария. — Убийца, у него нет нормальных ножей! И на колеснице он вообще гонять не умеет: я у него вожжи на секундочку попросила, коней подогнать… так он до самого дворца орал и на дно грохался.

Танат потер лоб. Вставать на колесницу, когда в роли возницы выступала дочка Владыки, из всего подземного мира осмеливался Владыка (потому что правил точно так же), сам Танат и Гипнос (потому что у этих были крылья).

— Я боковой крен на повороте выполнила! — похвастала Макария и извлекла из груды оружия серебряный кинжал.

Слабый скулеж не пойми откуда подтвердил, что крен удался на славу.

— Арес где? — осведомился Железнокрылый, вспомнив о миссии спасителя.

— Тут где-то, — отозвалась Макария, пристраивая лезвие на ладонь. — Тьфу, женская штука, метать не очень, вот если горло исподтишка перерезать… Мой все равно лучше, который я в тайных ножнах таскаю. У меня там клинок отравленный.

Повторный скулеж подтвердил, что кое-кто уже познакомился и с кинжалом, и с тайными ножнами, и с манерой Макарии неожиданно выхватывать первое из второго.

Оглядев комнату, Танат пришел к выводу, что жалобные звуки идут из-под кровати, наклонился и приподнял покрывало.

Из-под кровати на него смотрели большие и испуганные глаза.

Один из глаз был обведен приятной фиолетиной.

— Братан, — выдохнул бог войны, мужественно гася в себе радостный крик. — Братан, помоги, как мужика тебя прошу! Да я тебе что угодно…

Судя по его виду, Арес готов уже был на единственный вид помощи, который оказывал Убийца: мечом по горлу.

— Я ж… я ж как честный бог… девушка красивая, на лужайке поет…

Танат опустил покрывало и приподнял голову:

— Ты пела?

— Ага, — рассеянно ответила Макария, метая в посланца папы еще один нож. — Геката сказала, что покажет, как варить тот яд, отсроченного действия. Конечно, пела!

Танат опять нырнул под кровать, где Арес продолжал свою горькую повесть:

— Я… я честно… она была не против! Сказала, что даже сама колесницей будет править… — здесь был судорожный вздох и комментарий Макарии: «Правая пристяжная — отстой». — П-приехали…, а потом…

— Понимаю, — без малейшего сочувствия сказал Танат. — Характер у нее папин.

— Убийца, он пытался меня хватать за всякое! — возмущенно прозвучало сверху.

Арес прерывисто икнул и шепотом поведал, что нет-нет… она же была не против… попросила раздеться, чтобы увидеть своего избранника…, а потом… — тут икание стало чаще — откуда-то взялся отравленный кинжал…

— Ай, какая цаца, — раздраженно откликнулась дочка подземных Владык. — Подумаешь, сказала, что я девушка невинная и предложила кое-что уменьшить! А пнула я его вообще легонько! Слушай, Танат, тот удар по ушам реально действует. С перебросом через себя и последующим по горлу — вообще здорово… Хотя вот с бубенцами — это я перестаралась.

Танат решил, что не хочет знать, что Макария имеет в виду. Надо будет Аиду, что ли, сказать, чтобы прекратил обучать дочку. Умение себя защитить — это, конечно, прекрасно, но когда оно перерастает в серьезное увлечение…

— Братан, забери ее, — хрипло взмолился Арес из-под кровати. — Ну, я ж не знал, что она еще и мечник!

— Он сам говорил, что мы развлечемся! — отрезала Макария с кровати. — Слушай, Убийца, у него тут где-то есть оружейная, он пока не признается где. А там наверняка копья…

Глаза под кроватью вознамерились вылезти из орбит.

— Я откупиться пытался… — выдохнул неустрашимый Эниалий. — Не уходит.

Еще б она ушла, подумал Танат. Когда вокруг столько оружия. Ладно, спасать уже все равно некого, хоть развлекусь.

— Вообще-то, — тихо проговорил он, сильнее нагибаясь под кровать, — Владыка Аид прислал меня не за этим. Я только вестник. Я должен передать, что теперь, как честный бог, ты обязан взять Макарию в жены.

Под кроватью тихо вскрикнули, раздался звук соприкосновения лба с полом, и все смолкло.

Танат распрямился, отражая железным крылом еще один кинжал.

— Домой, — выговорил он коротко. — Живо.

Макария угрожающе сощурила зеленые глаза и потянулась за остальными кинжалами, как бы говоря, что папочкиному гонцу сейчас придется невесело. Опытный Танат только хмыкнул.

Два ножа прошли над его головой, еще один он выдернул из руки Макарии в замахе. После чего перекинул дочку Аида через плечо и развернулся к выходу.

— Гад, — резюмировала царевна подземного мира.

Арес, только-только приподнявший голову под кроватью, успел увидеть широкую спину Таната в дверях и висящую поверх черного крыла Макарию.

Перед тем, как исчезнуть, Макария помахала Аресу и, многообещающе улыбнувшись, провела пальцем по горлу.

После чего из коридора донеслось:

— Давай возьмем его колесницу?

— Нет.

— Ну, грабанем оружейную…

— Нет.

— Подожжем дворец? Будет красиво — как Флегетон.

— Нет.

— А дашь своего меча? Ну, всего-то на полчасика, решить пару личных дел…

— Нет.

— Я же царевна. Ты обязан мне подчиняться!

— Мы об этом уже говорили.

— Ага. И что?

— Нет.

— Ну, ты хотя бы доставишь меня на крыльях?

— Ладно.

— И один мечевой бой. Тренировочный? А?

— Нет…

Слуги в коридорах шарахались и тихарились за колоннами. Макария болтала без умолку: о том, что на Олимпе красиво, только не хватает «кое-чего подземного», о том, что можно навестить бабушку (это Танат отверг: ему не хотелось выманивать из-под кровати еще и Деметру), о коллекциях оружия, о том, что неплохо бы подучиться стрелять из лука, «а то тётка Артемида меня все еще обстреливает…»

Танат молча шагал, чувствуя себя спасителем Олимпа. В голове настойчиво прокручивалась фраза, случайно слышанная от Персефоны: «Скоро девочка станет невестой, нужно будет искать женихов».

— …а ты можешь проделать пару-тройку переворотов? В небе? Или показать мне пикирование?

Убийца покачал головой, перегружая девчонку с плеча на руки и расправляя крылья. Искать женихов?

Скорее — цепями их тащить на сватовство!

Хотел бы он увидеть идиота, который пойдет на такое по доброй воле…

Немного потренироваться

— А если вот я влюбилась, — мечтательно сказала Макария.

Афродита икнула и окатила Артемиду чем-то нектаро-винным. Артемида порвала струны кифары. Подслушавшая разговор богиня раздора Эрида торопливо зашуршала по кустам, бормоча в них, что тут уже и без того всё фатально.

Мойры хором всхлипнули в свои нити, что вот, «снова эта».

Афина сдержалась и подняла бровь. Поднятие брови вышло каким-то очень сочувственным.

— Он знает?

— Не знает. И вообще, это всё в теории. В общем, мне нужен совет.

Дочь царя подземного наклонилась вперёд, глядя на олимпийских богинь горящими глазами:

— Как привлечь внимание мужчины?

Воцарилась минутная и грозная тишь. В кустах замерла не успевшая уйти ползком Эрида.

— Мудрость, — сказала Афина.

— Танцы? — спросила Терпсихора.

— Охота, — предположила Артемида.

— Угощение, — выдохнула Геба сквозь медовые финики.

— Песня, — довольно-таки неуверенно предположила Гера.

— Подарок, — выдала Гестия.

— Сюрпри-и-и-и-из! — это был несколько сдавленный выкрик из кустов.

— Сиськи, — механически икнув, сообщила общественности Афродита.

Воцарилась ещё более грозная тишь, пока все пытались взглядами донести до Афродиты, что такой прямой способ — это, конечно, как бы да, но не для юных же умов.

Афродита под порицающими взглядами икнула уже жалобно.

— Сиськи, — не согласилась она. — Желание. Ржавый. Семнадцать. Рассвет.

— Ой, — сказала Макария, нюхая кратер. — Это я травок из запасов Гекаты взяла. В вино добавить.

— Козодой. Разветвление. Шлемомедный. Харибда. Бздыщ.

— Её сейчас отпустит. Наверное. Ну, понимаете, мне же скоро нужно определяться, кем быть, то есть, что я буду делать, как богиня…

— Гомеостаза. Дезоксирибонуклеиновый. Амперметр. Синхрофазотрон.

— …ну, и я об этом всём призадумалась, потому что у меня, вроде как, с одной стороны наследственность и с другой тоже, и это как-то обязывает, чтобы было вот что-то такое оригинальное, а с другой стороны — хочется же людям помогать и учитывать способности…

— Хрюкостяг. Пупсокрот. Хрякохрыч. Мракощуп.

— …но с другой стороны — мне же ещё хочется быть рядом с мужем, ну, то есть, за кого я там замуж выйду, в общем, это всё гипотетически, теоретически и вообще…

— Ктулху фтагн.

— Во-во, примерно так. В общем, я решила сначала потренирова…

Макария застыла, просияв неожиданной идеей. Мудрая Афина мудро поёжилась.

— Точно! Вот, что нужно делать-то — потренироваться! Получить опыт… ну, в привлекании мужчин! Разными способами и на… на…

— Кошках? — под нос спросила Гера.

— Они в Египте, — припомнила Афина.

— П-поэтому на кошках? — понадеялась Геба. — На… на больших кошках. Львах. Гепардах. Барсах.

— Не трогай барсиков, — прошипела Артемида, хватаясь за лук. — И вообще, она же хочет привлекать мужиков. Значит, тренироваться будет на…

— Богах! — ликующе отдалось под синим элладским небом. — Всё равно у нас их много… о, а вдруг попутно ещё и участь себе подберу!

Молчание наступило опять и не собиралось прекращаться. Афродита выдохнула, вернула глаза в нормальное состояние и тихонько спросила кого-то:

— Убещур?

В принципе, общество было с ней согласно.

Макария понюхала кратер второй раз и сморщила нос.

— Но богиней коктейлей мне всё-таки не бывать.

* * *

— Почему Дионис? — спросила Афина. Под рукой у воинственной и мудрой лежала табличка с воском. Потому что катастрофа или нет — а исследовать надо.

— А почему нет, — срезала Макария с воодушевлённой улыбкой.

— Но он же женат?

— А я спросила у Ариадны разрешения! Так что теперь он вроде как холостой. Ну, то есть временно холостой, потому что Ариадна пошла и стала созвездием…

— ?

— Но она мне честно сказала, что это временно. И что ей нужен отдых. Да. Потому что «Это только кажется, что дельфины весёлые, а знаешь, как этот гад носом больно пихается, и вообще, ты пьяного дельфина видела?» А я не видела. Ну, то есть тогда ещё не видела, но я тут подумала — Дионис же весёлый, он по всяким там полянам любит бродить… и пение тоже любит… и… травочки там… цветочки… тоже…

Афина сдвинула шлем и потёрла лоб. Шлем Афина у себя в покоях надела исключительно из разумной предосторожности.

— Зачем грибы? — второй вопрос прозвучал ещё загадочнее. Макария с невинным видом начала подкидывать в руке ножичек.

— Да я знаю, что мне предлагали цветы. Но в повторениях-то какой толк? Потом, у цветов-плодов-трав богини уже есть. А тут как-то… ну… оригинально.

Афина почесала нос стилосом, решая, вписать в века «оригинально» или какое-то куда более подходящее слово.

— Большие грибы.

— Ага, я старалась, чтобы всё выглядело покрасивее! Выбрала самые симпатичные. Растить совсем нетрудно — оранжевые всякие, и ещё красные с белыми точечками, и зелёные, и фиолетово-леопардоватые — это они уже от вдохновения получились…

— ?!

— И чуть-чуть от зелья Гекаты. Но ты не думай, я грибочки гадостью всякой не поливала!

Она поскучнела и добавила под нос, что поливала грибочки всяким отборным. Отчего они пёрли в рост. В рост человека. Возможно, кентавра. И грибочки, кстати, оценили. Так и сказали: «Во прёт!»

Совоокая почувствовала, что начинает слишком соответствовать своему прозвищу.

— То есть они ещё и разговаривали.

— Нет, вообще-то лучше ходили. А несли ну так чушь всякую. «Убейте меня», «Не подходи, пырну», «Тысяча червей!» А ходили довольно хорошо, даже пританцовывали. Под музыку. И пение.

Афина сверилась с другой табличкой.

— Басом.

— Это было горловое пение! — оскорбилась Макария. — Между прочим, из Гипербореи. Мне как-то рассказал Борей. Даже штуковину достал, на которой нужно играть. Смешную такую, с двумя струнами. Но я и без неё могу напеть. Оуууууэээээээёёёё…

Афина честно попыталась представить себе Диониса, который в сопровождении свиты вывалился на полянку, где ходят огромные разноцветные грибы, а на одном них сидит Макария, тренькает на двух струнах и выводит что-то горловое. Однозначно звучащее как угроза. Даже без предложений грибов пырнуть.

Воображение (такое же разумное, как Афина) тихо сказало: «Ты чо, мать» — и оставило госпожу совсем.

— А Дионис слабак, — приложила Макария, мрачнее. — «Столько я не выпью», как же. Свита его тоже. Орать. И чего в неистовство впадать, спрашивается?!

— Просто он протрезвел, — сообщила Паллада в пространство. — Впервые в жизни.

— Грибы кусал, — поделилась Макария. — Это уже когда леопардом стал. Грибам не понравилось. Хорошая у них реакция, кстати… Но с реакцией Таната, конечно, не сравнится.

— То есть Чернокрылый спас Диониса от… грибов?

— Угу, — вздохнула Макария. — Ну, мы вдвоём спасли. Когда грибы немножко слишком разбушевались. Хорошая такая была охота. Тихая.

Она посмотрела в пространство рассеянным взором и подытожила:

— В общем, богиней грибов и песен я вряд ли буду. Может, сначала с простого начать? С танцев там…

Воображение оставило Афину чуть раньше, и она об этом остро пожалела. Макария встала, по-военному одернула короткий хитон и подытожила:

— Но я хотя бы увидела, как могут бегать пьяные дельфины.

* * *

Аполлон уснул под утро. Ночь выдалась бурной — с музами, нимфами, вином и поэзией. Правда, без Диониса, о котором шептались, что он отправился на край света, чтобы что-то там развидеть. В любом случае, Аполлон напелся, напился, настрелялся, получил дозу восхищения от обычных поклонниц, столпившихся во дворе парнасского дворца. После чего безмятежно опочил. На четырнадцать с лишним минут.

Из сна златокудрого вырвали вопли и грохот. Похоже было, что под окном меряется силами армия пьяных кентавров. Поэтически ругаясь гекзаметром и нашаривая лук, Аполлон вышел на балкон дворца и окостенел.

Во дворе плясала Макария.

Танец Макарии был лих, стремителен и содержал в себе элементы всех доселе известных и неизвестных человечеству танцев. Из вихря рук и ног время от времени высовывались коленки и выкидывались локти. Слышалось разухабистое «Эххх, залётныииии!» — и по временам выдавалась безусловная цыганочка с выходом.

Тартарский шум производили поклонницы Аполлона и немного — музы. Им дальновидно были розданы тимпаны, трещотки, кимвалы и бубны. У поклонниц вид был обескураженный и напуганный. В стороне в обнимку рыдали Полигимния и Эвтерпа, жестоко травмированные услышанным.

Терпсихора, явно сунувшаяся с советами, а потому травмированная не только музыкой, частично торчала из кустов.

Задорно подмигнув Аполлону, Макария выхватила, казалось, прямо из воздуха два кинжала и принялась танцевать явный пиррихий*. С предвосхищением будущих элементов кордебалета, брейкданса и, судя по гримасам, немножко новозеландской хаки**.

Послышался лёгкий шум, и позади Феба явилась перепуганная Терпсихора. Явно успевшая покинуть кусты незаметно из-за того, что сливалась с ними цветом.

— Что делать?! — задалась Терпсихора несколько слишком русским вопросом. Судя по большим глазам Аполлона, ему уже хотелось даже дать довольно русский ответ про «вызовите милицию». Однако бог искусств всё-таки собрался.

— Позовите Таната, — прошептал он, глядя, как Макария внизу переключается на лезгинку с египетскими элементами.

Потом обнял лук и заплакал.

— Шлабак, — презрительно сказала дочь Аида сквозь кинжал в зубах. Потом оценила позу Таната, возникшего перед ней со сложенными на груди руками. Отплюнула кинжал и обозначила: — Это был «Танец маленьких тифонят». Но знаешь, я решила, что не хочу быть богиней новых танцев. Там ведь нельзя стрелять. И вообще, я точно знаю то, что всем понравится…

* * *

— Чой-то мне не нравится, — сообщил Эвклей.

Эвклей был в списке не потому, что бог и холостой. Эвклей был там, потому что обладал повышенной всеядностью. Можно даже сказать — всежручестью. Негласным девизом Эвклея было «Пришёл, увидел, обожрал». Ходили слухи о том, что как-то раз Эвклея вызвала на поединок богиня голода, и это с той поры она скрывается в горах Кавказа.

Эквлей разгрызал кости, которые не мог одолеть Цербер. Эвклей ел спартанскую похлёбку как любимый десерт, приготовленный мамой.

На кулинарные изыски Макарии Эвклей посматривал без особого энтузиазма.

— А чой-то я, — мрачно буркнул распорядитель. — Мне копать надыть. Гипноса бы взяла. Цербера бы взяла. Тантала бы взяла.

— Улетел, закопался, отказался, — перечислила Макария, сурово наставив на него кинжал. — Ты давай не отлынивай, ты пробуй давай. И вообще, ты подземный, ты должен любить кровь. А кровь она что? Кровь — она надоедает. Так что я, как будущая жена и вообще, возможно, богиня разнообразия на кухне…

— Чой-то ето, — хмуро буркнул Эвклей, глядя на стол, который вызвал бы гастрономический экстаз у графа Дракулы и гастрономическую агонию у вегетарианца. — Кер бы взяла.

— Керы помогали готовить, — отмела Макария. — В общем, они… немножко напробовались.

Откуда-то издалека долетел сдавленный стон и обещание с завтрашнего дня перейти исключительно на капусту.

— Хочешь вареньица? Это из овечьей. А вот супчик. Из трёх видов. Колбаска из свиной и с голубятиной. Лепёшки, а? Глянь, как луна в затмении!

Эвклей несколько уподобился луне в затмении. Вид Макарии с поварёшкой и с ног до головы в кровище навевал скорее мысли о долгой и мучительной расчленёнке, а не о кулинарных изысках.

Изысков явно было припасено до этой самой луны.

— Тут у нас всякое тушёное и из лошадиной — Эвр поделился рецептами. Тут один какой-то разбойник решил на меня прыгнуть с мечом. В общем, он тоже поделился. Но не секретами. О, пироги! Есть с сыром и со свиной, есть с гусиной, с куриной, с лебединой, ну, правда, не повезло Зевса встретить, но дедушка уже почти в порядке, я уверена. Есть с орлиной — орёл Зевса сам подвернулся, тут извините. Что ты смотришь-то? Никого не прикончила, всё от жертвенников. Ну, почти. Дракон этот сам подвернулся, подумаешь. И нацедилось-то с него только на баклажанчики.

Макария поникла головой и пробормотала, что вот, мельчает мир. Уж и холодец с кровушкой скоро варить будет не из кого.

Эвклей, издав странный утробный гул, похожий на приближающееся извержение вулкана, нетвёрдо двинулся к дверям.

— А десерт? — понеслось вслед. — Ну, хотя бы пробу-то сними! Из бычьей крови с мёдом. Отличное лекарство от бледности и худобы! Ну, то есть не тебе от бледности, а…

Из-за дверей донёсся звук падения с извержением. От Кер доносились стоны про «ни капли больше в рот». В покой, недоуменно перешагнув через Эвклея, вступил Танат. Мельком окинул взглядом стол, прошёл мимо, прихватив со стола тот самый десерт.

— Назвала «рождающим кровь», — поделилась Макария вполголоса.

Танат двинул бровью и не выказал протеста. Новорождённый гематоген тоже помалкивал. Остальная кровавая братия на столе не встревала.

— Но всё-таки кухня — это не моё, — поведала окружающему миру юная богиня и поболтала ногами. — Хотелось бы чего-то такого… с сюрпризом.

* **

— …просто-таки вообще ничего не делала!

— Так-таки и ничего? — прищурился Аид самым своим судейским взглядом.

Макария засопела и принялась поигрывать шлемом.

— Я хотела — сюрприз! Ну, в шкаф залезла. Даже без копья! И не в шкуре медведя! Отец мой, сколько раз так с тобой делали? С Танатом делали?!

— Да уже со всеми делали, — тихонько заметил из угла кто-то подземный и многоопытный.

— Вот! — завопила Макария, тыча пальцем в угол. — А этот, тоже мне, бог войны…

— Может быть, Арес счёл это местью за тот раз, когда тебя похитил?

Макария возмущённо зафыркала. Показывая, что не отличить ужасную месть от прекрасного сюрприза могут только вконец размякшие на Олимпе боги войны.

— Да я так и сказала, как из шкафа выпрыгнула: «Сюрприз!» А он…

— В окно, — полным знания голосом сказала Персефона. — И найти не могут.

— Откуда ты знаешь, мама?!

— Потому что-то же самое случилось с Гименеем.

— Да он вообще специалист по браку, — возмутилась Макария. — Да я к нему вообще не по тому вопросу! В смысле, чтобы мудрости набраться — надо обладать знаниями, нет? Ну, вот у него и спросила — а правда ли он умирает в день брака, и вообще, как это ему умирается, и не надо ли ему как-то помогать. А потом я начала проявлять мудрость.

Владыки переглянулись и уставились на дочь с новым интересом. Макария воздела палец и произнесла, явно подражая одновременно Афине и Гере:

— «Ибо что более мудрое может быть в женщине, нежели умение хранить молчание?» Ну, я и стала хранить молчание! Смотрю на него… отец мой, я твоим взором смотрела… и храню молчание. Многомудрое. А он мудрость совсем ценить не умеет. Сначала цвета менял, потом заплакал, потом в окно и найти не могут…

— Вообще, можно понять, — задумчиво молвила Персефона, покосившись на мужа. Тот как раз смотрел на Макарию тем самым взором. Свита, так полностью к взглядам Владыки и не привыкшая, медленно вплавлялась в стены. Макария, имеющая от взглядов родителя врождённый иммунитет, тихонько засвистала песенку.

— С Гермесом, — размеренно вымолвил Владыка, — что?

— А что с ним? Он у Гекаты. Скрылся, подлец.

Тут Макария опустила голову и забубнила, что у неё-то был такой хороший план, включавший приглашение на охоту. И она уже попросила Тифона и Ехидну… и выхухоль там… бражка Эвклея… в общем, кто ж знал, что Гермес попросит убежища от Гекаты, а та его возьмёт и впустит.

И вообще, такой образец пропал, досрочно прирезанный Танатом в лесах Артемиды.

— Значит, после этого ты и отправилась к Гефесту, — подвела черту Персефона.

— Потому что в списке же ещё оставался подарок.

— И ты решила его сковать.

— Ну-у-у, у меня были другие варианты...

Варианты Макария дальновидно озвучивать не стала. Щадя то ли владык подземного мира, то ли свиту.

— А Гефест…

— В окно — и не нашли? — углом рта спросил Аид, который начал уже улавливать тенденцию.

— В какое окно? — возмутилась Макария. — В кузнице же нет окон! А Гефест сказал, что я очень старалась. И что у меня талант. Только мне нужно точнее представлять, чего я хочу, а то божественные сплавы немножечко не так реагируют.

Она открыла рот, чтобы описать ещё что-то, потом благоразумно передумала, закрыла и подняла изящные золотые ножнички.

— Вот! То есть это шестая пара. От одних волосы вырастали. Вторые резали сразу напополам и не волосы. Третьи убирали все волосы сразу. Четвёртые дядя Гефест обещал обязательно поймать. А пятые у меня Мойры забрали. Говорят, если они режут что угодно, то нити тоже должны брать, а то у Лахезис тупые.

— А эти…

— А эти я никому не дам. Ну, то есть я хотела подарить… кому-нибудь… волосы там обрезать, кончики подравнивать. Только если бессмертному этим волосы чикануть — ему станет так… хорошо-хорошо, прямо как от чаши Гипноса, но где-то на месяц. И они, конечно, полезные, и деда Зевс их даже зачем-то обещал купить, только я ему по ошибке отдала то ли первые, то ли третьи…

Аид и Персефона взглядами попытались решить — что лучше: Гера лысая или Гера брутально-волосатая. Царь подземного мера ратовал за минимализм. Царица выступала за пушистый вариант.

— …но я лучше себе оставлю, потому что если чикануть смертного — из него сразу тень вылетает, так Мойры сказали. А у Таната запарка, так что я его, если что, и подменю. Раз уж богиней подарков мне тоже не быть. И вообще, — Макария набрала воздуха в грудь. — Мать моя. Отец мой. Мне кажется, я уже готова.

Она счастливо раскинула руки, и голосок зазвенел на весь зал:

— Давайте же посватаем меня как полагается — с состязаниями!

Свита из углов поддержала наполовину восторженным, наполовину испуганным «Оуу-у-у!»

Аид неопределённо покашлял.

— Дочь моя, — мягко выговорила Персефона. — Мы рады, что ты привержена традициям. Но есть, как бы это сказать, проблема… Дело в том, что все холостые боги после твоих тренировок — они немного, как бы это…

— В бегах, — обозначил Аид. — И даже Танату понадобится не менее года, чтобы их всех выловить и доставить. И кого-то явно придётся искать на краю света. Возможно, на нескольких.

— Так это же у нас есть время, чтобы как следует подготовить состязание! — утешила родителей Макария. — И подготовиться к приёму гостей — у нас же проводить будем, да? О, и пока Танат не вернётся — я же его буду подменять да? С ножничками, временно? Вот видите, как складывается — прямо-таки Судьба!

«Так, — подумала Ананка в своих чертогах, хмуро глядя в список судеб мира. — Ну, вот это-то точно не я!»

Примечания:

* Пиррихий, или пиррихион — воинственный танец древнегреческих воинов. Изображал сражение.

** Хака — воинственный ритуальный танец новозеландских маори, сопровождаемый злобными гримасами.

Поговорить о пестиках и тычинках

— …а ещё — он девственник!

Аполлон охнул и хотел было красиво всплеснуть руками, но красиво не получилось: в этот момент седалище Мусагета громко бумкнуло о ступеньку.

— Ик, — удивился Дионис. Он всю дорогу топил горе в вине, благо, последнее — всегда с собой. — Да не может быть!

Гермес растопырил руки и ноги, чтобы удержаться за стены тоннеля, но пальцы скользнули по камню, оставив бороздки. С досады Долий накорябал: «Танат — дурак» и вернулся к прежней теме.

— Да-да-да! Его цветочек еще не сорван, нива не вспахана, дорога не езжена, пихта…

— Заткнись, — буркнул Танат, он же цветочек, он же гипотетический девственник. Он остановился, потер лоб, поправил сползший хитон и поудобнее взялся за канат. Тоннель был слишком низкий, чтобы лететь. По крайней мере, не с тремя олимпийскими придурками на плечах.

Ладно, двинули.

Троица позади попыталась было упереться, но вскоре сдалась и продолжила покорно считать ступеньки в подземный мир, вредно рассуждая о танатовой личной жизни.

— …мужики, это все знают! А вы знаете, знаете, почему?! Это все меч. Одно неосторожное движение в детстве…

— Ик… не согласен, — выдал Дионис, расплескивая на себя вино из верного рога. — Это… ик? трагическая история. Что?! Тут даже у меня — трагическая история!

— Трагическая история с огромными грибами, — припечатал Гермес и бумкнулся на этот раз мягко — на Аполлона.

— Я могу это воспеть! — мстительно заявил Аполлон, неясно что имея в виду.

— Попробуй, — буркнул Танат и расправил крылья. Тоннель кончился, а лететь до лагеря, где должны были проходить состязания, было не так уж далеко.

Через пять минут олимпийская троица, обвязанная канатом плетения Афины, гурьбой повалилась к ногам подземных Владык.

Персефона, ослепительно яркая в алом пеплосе, оторвалась от навощенных дощечек, в которых старательно черкала стилосом.

— Это что?

— Гермес, Аполлон, Дионис, — перечислил Танат и вытер лоб краем плаща. — Пригласил.

Покоцанные по дороге приглашенные глухо взвыли, возражая против термина.

— Пригласил? — с напряжением переспросил Аид.

— Приказали доставить — я и доставил, — открутился вестник.

Макария вывернулась из-за спины матери и подошла поближе. В ее облике ничто не говорило о кровавой битве со служанками и Гекатой сперва за наряды, потом за причёску. Служанки взяли бессрочный отпуск в Элизиуме, Трехтелая до сих пор заправлялась успокоительными зельями, Макария же выглядела свеженькой, румяной и привлекательной — как и полагается невесте.

— Убиться тирсом, красотулечки-тройняшки! — тут же выдал Дионис с пола. Рог бога вина точно не пустел.

— Мама, — возмутилась Макария, — я не пойду за это замуж! Оно пьяное!

— Отучим, — пожал плечами Аид. Дионис издал печальный звук, похожий на последний крик чайки.

— Гермес. Аполлон. Дионис, — бормотала Персефона, выставляя галочки в таблицах, — почти все, кажется. Нет, еще Тритон, из подземного царства. А за Хироном ты залетал?

— Мама, — уничижительно последовало от Макарии, — он старый, он женат и он лошадь!

— Ах, да… ошибочка вышла.

— Арес! — возмущенно воздела палец Макария. — Забыли про Ареса!

— Точно, — удивилась Персефона. — Танат! Почему ты не принё… почему не пригласил моего брата?

Богу смерти пришлось обернуться к царице.

— Потому что не смог догнать.

— Ты — и не смог? — тихо удивился Аид.

Танат мрачно зыркнул на своего царя.

— Догнал бы, если бы он не спрятался.

— Снова под кроватью? — со знанием дела осведомилась Макария. — Так это легко: берешь зажженный факел и тычешь прямо в…

— В саду? На дереве? — сочувственно осведомилась Персефона.

— Под юбкой у Афродиты.

Мать и дочь переглянулись и воззрились на гонца с возмущением.

— И ты что — не мог его оттуда извлечь?!

Тут Гермес наконец поднял голову и сообщил ликующим голосом:

— Он — не мог! Потому что он стеснялся! Потому что его челн еще не знал моря…

— … стрелы — колчана… — включился основательно пьяненький Аполлон, которому тоже перепало из рога Диониса.

— … меч — ножен! — четко включился Вакх.

Что Танат девственник — они проорали в три глотки и синхронно.

Владыки и царевна молча посмотрели на гонца.

— Это из-за Фобоса, — скучно заговорил тот. — Когда я его… пригласил, он… обронил пару ненужных слов. В общем, он немного вывел меня из терпения и теперь не сможет прийти.

«Месяца три. Никуда. Если будет хорошо лечиться», — мысленно договорил подземный вестник. Владыки продолжали глазеть удивленно.

— А они теперь тоже пытаются меня вывести. Чтобы, — он покосился на Макарию и заменил «не жениться на ней» более скользким, — продолжать веселую холостую жизнь.

— А почему девственник? — удивился Аид. — Есть куча оскорблений! Безмозглый ишак, отрыжка Тартара, плевок стигии…

— … рахитичный козел, — вставила Персефона, — мрачнорожий маньяк…

— Это не оскорбление, — буркнул Танат.

— Ну, тогда кривоногий упырь или, например, асфодележор-змеелюб, но почему — девственник?

Танат обозрел троицу, которая уже почти выпуталась из канатов и теперь медленно смирялась с мыслью, что участвовать в соревнованиях за руку царевны подземного мира так или иначе, но придется.

— Видимо, это казалось им самым страшным.

— Почему? — влезла Макария. — Можно же сказать просто… — и она сказала слово, после которого Танат покраснел, троица побледнела, а Персефона возопила гневно:

— Откуда это ты набралась…?!

— Папа сказал, — отмазалась Макария.

— Я такого с Титаномахии не говорил! — возмутился Аид под взглядом благоверной. — Может, Танат…

— Я такими словами в принципе не разговариваю! — оскорбился бог смерти.

— Патаму шта девштвенник, — ёмко выразился Дионис и с надеждой подставил Танату левый глаз.

Глаз сиял желанием познакомиться с танатовым кулаком, но Танат, как все подземные, был существом ужасно коварным.

— Геката как раз отревзляющего наварила, — сообщил он в пространство, — в соревнованиях он участвовать сможет.

Дионис торопливо припал к рогу, Гермес и Аполлон сжали друг друга в объятиях и пискнули, что девушками уже в принципе не интересуются, а Персефона оживилась.

— Может? Вот и хорошо. Значит так, Кратос и Зел уже смирились, сыновья Ахерона на месте, мужчины-мормолики и сыновья морских божеств тоже собрались… кажется, скоро можно начинать!

Пока вокруг творились сумятица и беспредел (распутать троицу, препроводить троицу на специально сооруженную посередь асфоделевого луга арену, внушить сначала троице, потом всем остальным, что о бегстве не следует помышлять, потому что выходы закрыты, и да, на выходах стоят крайне любвеобильные стигийские твари, и вы же не хотите сказать, что вы предпочтете подземной царевне что-то вот такое страшное трехголовое, слизкое… всёе, можно не отвечать), Танат молча маячил за спиной своего Владыки. И старался не отвлекаться на болтовню повзрослевшей с их последней встречи Макарии («Убийца, где тебя носит вообще?! Тут же на мечах не с кем поразмяться! А ты слышал, что меня навещал дедушка Зевс? Ничего такой, милый старичок, но в мечах тоже не очень. А ты сегодня будешь сражаться?»). Но когда они уже заняли место на специально приготовленной для Владык и свиты высокой золоченой трибуне — Танат взглядом опытного воина окинул арену, оценил пораженческие настроения и наклонился к уху своего царя:

— Можно одолжить у тебя шлем?

— Нет, — углом губ отозвался Аид, — Персефона забрала неделю назад.

Братский вздох получился восхитительно синхронным.

* * *

Соревнования Танату не запомнились. В памяти сохранилось урывками: вот приходится гоняться за вопящим Кратосом… вот кто-то из мормолик свалился под копыта подземных лошадей («Убийца, а давай Цербера приведем, он приберет!»). О, да, а вот Макария обносит колесничих заздравной чашей. После чего вещает с юбилейной улыбочкой: «А противоядие у финиша! Только там его всего три порции». Потом — конечно, нахмуренные брови царя и невинное: «Что? Я их немножко замотивировала! Посмотри, как они рванули».

Ярче всего запомнилось одно: Аполлон, крепко зажмурившись, натягивает тетиву, а потом отводит стрелу подальше от мишени, чтобы ни в коем случае, не приведи Тартар, не попасть…

И взгляд Макарии. Несмотря на то, что царевна за пару последних лет повзрослела и похорошела, взгляд у нее остался прежним: вредным. Танат, которому этот взгляд постоянно ввинчивался между лопатками — особенно на очередном отчаянном выкрике женихов про его, танатову, невинность — чувствовал, что ему хочется обратно на поверхность. Под солнышко. К умирающим.

— Я вот что не понимаю, — задумчиво проговорила Макария, на секунду отвлекаясь от соревнования лучников (вернее, от пальбы по лучникам, потому что соревнование с подачи царевны прошло под девизом «Или ты хороший лучник — или хорошая мишень!» — Чего они все время орут про твоего, — она прислушалась, — вола, не знавшего ярма. Ведь ты же с ними потом расправишься.

Танат хмыкнул, что обозначало: «Непременно».

— Они что — настолько не ценят свои кости?

— Нет, они просто пытаются избежать более страшной участи, — фыркнул Аид со своего места, поймал взгляд благоверной и только плечами пожал.

В конце концов, насколько Танат знал по рассказам Гипноса, запавший на красоту Макарии Зевс после пяти минут разговора с царевной (она называла его только «дедушкой») — вспомнил про супружескую верность и отбыл на Олимп в образе стрижа, потому что так быстрее.

В следующий раз Макария заговорила только на состязаниях мечников. Ну, то есть, как заговорила — больше задействовала…

То есть, Танату пришлось держать царевну силком.

— Убийца, гад, пусти, я ж только на минутку! Пару ударов показать… Папа, скажи ему!

— Дочка, невесты не должны резать своих женихов, — адамантовым голосом изрекла Персефона.

Аид как-то многозначительно хмыкнул, но промолчал.

— Убийца, как подземного тебя прошу, — извиваясь в железных руках вестника, шипела царевна, — тебе самому на это смотреть не больно?

— Немного, — флегматично ответил Танат, — Перестань пинать меня в голень.

Задохнувшаяся Макария смолкла, но только до того момента, как Аполлон, которому явно не пошли на пользу «заздравная чаша» и противоядие Гекаты, принялся, размахивая клинком, бегать по арене. При этом предводитель муз орал гекзаметром в том духе, что вот, он самый лучший, он и не только стрелами, и не подходите вы, стигийские отродья, он все равно не хочет жениться…

Стигийские отродья, они же Гермес и Дионис (больше на арене никого не оставалось) пугливо косились на брата с приличного расстояния. Дионис, правда при этом, простирал руки в сторону Гекаты и умолял поделиться рецептом. Геката многообещающе скалилась.

— Убийца, — пробормотала Макария, — дорежь его. Сил же уже смотреть нету…

Танат пожал плечами, прогулялся до арены, вытащил клинок и аккуратно удалил Аполлона из соревнований коронным с финта.

— Зачем же рукояткой в лоб, — поморщилась Персефона, — брат все-таки так печется о внешности…

— Точно, — подтвердила Макария, — мог бы удар до конца довести, а не просто меч выбить. Такая… знаешь, бабочка на иголочке получается.

Родители подземной царевны переглянулись. В глазах Персефоны гневно пылало: «Срочно замуж!» Аид, как уже наполовину поседевший по вине дочки бог, мнение жены вполне разделял.

Кулачный бой, в котором должен был избираться достойный из отстойных, скомкался и смялся по той причине, что Дионису взбрело в голову намекнуть еще не покинувшему арену Танату что-то насчет возможности подучиться у сатиров. После чего дисквалифицированный тяжелой десницей бога смерти Вакх выпал на арену, а Гипнос, слегка помявшись, радостно заявил: «Это был кулак Ананки! Жених остался только один! Поздравляем победителя!»

Победивший Гермес обреченно заорал, но это ему уже не помогло.

И намеки на неискушенность Таната в любовных делах — тоже. Сразу же после того, как Убийца скрутил новоиспеченного жениха прочным канатом, он ему сообщил, что бить не будет — пусть Гермес не надеется.

— Тебе уже и так прилетело — лучше не надо, — мстительно добавил Танат, дождался тихого всхлипа и горького: «Сволочь ты, а не просто девственник» и поднялся на крыло: нужно было отлавливать гостей к пиру.

А гости оказались юркими: все были наслышаны о том, как единственная дочь Аида любит развлекаться на пирах.

* * *

К своему дворцу он добирался заполночь. Ныли крылья, глухо, но приятно саднили костяшки кулаков, сбитые о всех, с кем пришлось объясняться по поводу личной жизни. Память бурчала что-то невнятное о рыдающем по жизни холостой Гермесе, улыбающейся новоиспеченному женишку Макарии…

Персефона и Владыка дружно обсуждали готовящуюся свадьбу, отчего Гермес рыдал еще больше, а Макария улыбалась еще ярче. Впрочем, неудивительно. Повсюду пропасть несбывшихся женихов — есть, кого стаскать во двор, попрактиковаться на мечах, а на ком испытать навыки в варке ядов. Или вообще подкрасться в папочкином шлеме и изобразить злобную совесть.

Интересно бы знать, чем дочурка Владыки займется, когда доконает послед…

Танат толкнул дверь своей спальни — и следующая мысль была на диво нецензурной.

Кажется, такую грязную лаконскую ругань он слышал только от Аида. Во времена Титаномахии.

— Убийца, — с мрачной торжественностью возвестила Макария, рассевшаяся на его кровати, — мы с тобой должны поговорить.

Развернуться и опрометью вылететь из собственной спальни Танату помешала усталость и гордость воина. Этот тон он знал слишком хорошо. В частности, именно с такой решительностью пятилетнее дитяти однажды возвестило: «Я решила стать мечником!»

— Ну?

Царевна соизволила подвинуться и похлопала по кровати рядом с тобой.

— Ты вполне взрослый бог…- Танат, годившийся по возрасту Макарии в дедушки, мрачно фыркнул, — и я думаю, что кому-то пора побеседовать с тобой об отношениях мужчины и женщины!

Танат потер лоб. Интересно, насколько невежливо будет пинком выкинуть за дверь дочь своего царя?

— Царевна, — (стигийские на этом тоне начинали рыдать), — сегодня для тебя был тяжелый день. Может быть, тебе лучше отдох…

— И оставить тебя в неведении и дальше? — возмутилась Макария, потрясая длинным пергаментным свитком. — Даже не надейся. Да садись уже, разговор будет долгим!

Блеск темно-зеленых глаз продрал Таната морозом по коже. Этот взгляд обозначал: «Или ты делаешь, как я сказала, или я от тебя не отстану до конца времен».

— Знаешь, царевна, — холодно произнес он, садясь на кровать как можно дальше от нее, — что бы ни говорил мой брат и остальные… — эпитет он тактично опустил, — с женщинами я…

— Ага, — прервала его Макария с нетерпеливым жестом, — понимаю: меч, пряди, поле боя, просветиться некогда, а брат тоже занят — постоянно делает детей. Ты не волнуйся, я буду объяснять медленно, чтобы ты понял, — она потрясла свитком и выдала издевательскую улыбочку такой силы, что Танат почувствовал, как дернулась щека, и невольно смерил расстояние до двери. — Начнем с простого — с цветов.

Танат молча упал на кровать, прикрыв лицо ладонью. В прежние времена Цербер прикидывался мертвым, только бы дочка Владыки от него отстала… вдруг прокатит?

— Цветы, — они как люди, во многих отношениях, если ты меня понимаешь, — судя по звонкому голосу, тревожившему спальню, не прокатило. — Бывают цветки-женщины и цветки-мужчины. И когда они оказываются рядом, между ними происходит… опыление. Эй! Смотри на меня!

Смирившийся, что покоя ему не дадут, Железнокрылый открыл глаза. И обнаружил, что Макария подобралась поближе — чтобы ткнуть в него наглядным пособием.

Пособием являлся крупный золотистый асфодель.

— Сначала подумаем о том, как отличить цветок-мальчик от цветка-девочки, — воодушевленно частила Макария, одним глазом поглядывая в свиток, — здесь сказано, что у цветка-девочки есть пестик. Он находится в цветке и защищен лепестками, но если их отогнуть…

И деловито принялась отгибать тугие золотистые лепестки, высунув кончик языка от усердия.

Танат почувствовал, как пересохло во рту. Картина явно была не для хрупкой психики уставшего бога.

После трех или четырех попыток Макария ласково погладила бутон, шепнула что-то — и он раскрылся прямо на ее ладони.

— Значит, у девочек — пестик, — царевна заглянула в свиток и картинно обвела названную часть цветка пальцем, — А у мальчиков — тычинки.

Танат крепко зажмурился и попытался представить старух Грай. Всех трех — безглазых и беззубых. Да, именно голых. И именно под водами Стикса. И лучше вообще вообразить их без кожи…

— Глаза не закрывай! — Убийца подчинился и обнаружил, что дитятко Аида еще сократило дистанцию. — Значит так, вот они, тычинки. А в тычинках есть пыльца — видишь? Где побольше… где поменьше… здесь что-то многовато.

Она решительно сунула испачканный пыльцой палец в рот, и Танат мужественно подавил стон.

Помусолив палец, Макария запустила пятерню в волосы. Закусила губу, пристально вглядываясь в письмена в свитке.

— Ну, в инструментах разобрались, — объявила важно, не замечая, как с розового плечика медленно уползает край пеплоса, — теперь сам процесс… Как я уже сказала, у цветков это называется опылением, и в нем участвуют и пестик, и тычинки…

Тонкий палец опять прогулялся по описанным органам, и Танату пришлось срочно вспоминать вечную присказку: «Я — ужасный железнокрылый бог, у меня и сердце тоже железное, а еще — железные нервы… железные нервы… железные нервы… она хоть понимает, что делает?!»

С Макарией присказка не работала традиционно. Но вообще-то еще и потому, что она как раз вознамерилась в деталях описать процесс опыления.

Нет, хуже. Показать на наглядном пособии.

— И тогда на рыльцах… видишь рыльца? — на рыльцах тычинок созревает пыльца, — тонкий указательный пальчик опять задел тычинки, — это значит, что она должна попасть вот сюда — на рыльце пестика. Иногда это происходит с помощью ветра, но если их заставить соприкоснуться, вот так…

Все, подумал Танат. Если я этого не сделаю сейчас — я сдохну. Плевать, что бог смерти.

Он решительно потянулся и мягко отобрал у царевны свиток.

— Думаю, на сегодня хватит. И вообще, я считаю, что такие вопросы лучше изучать, — он нагнулся пониже, смешивая ее дыхание со своим и отводя с ее раскрасневшегося лица рыжие пряди, — на практике.

Безумие. Не верилось, что он делает это. Не хотелось вспоминать, сколько раз он прокручивал это в мыслях, раз за разом — коснуться губ… проследить линию округлившихся плеч, одновременно опрокидывая на спину, прижимая к кровати бессознательным движением воина, который не дает противнику возможности бежать…

Первое касание губ было медленным и сладким, а потом девушка, застонав, впилась в его губы своими алыми, обвила руками шею, а ногами — бедра, будто плющом обвила…

— Дурак, — скользнул по щеке горячий шепот, — какой же ты дурак, даже не верится… я уже столько времени…, а ты…

И в нетерпении скользила острыми ноготками по его спине, зарывалась пальцами в железные перья, подставляла свое тело под его руки, привыкшие к клинку, под обветренные губы, будто просила не сдерживаться, пойти до конца…

Все равно он не смог бы удержаться.

Позже он молча и с недоумением рассматривал ее головку на своем плече. Рыжина кудрей нахально заползала на лицо, и Танат осторожно смахивал их, ни о чем особенно не думая. Он смотрел на тихую, удовлетворенную улыбку девушки — и не мог поверить, что эта девушка несколько минут назад со стонами выгибалась под ним, умоляя не останавливаться.

Какое там — угрожая!

— Если бы ты этого не сделал сегодня, я бы тебя, наверное, прибила, — вздохнув, заметила царевна. Она с видом полноправной владелицы поглаживала бога смерти по груди.

— Тебе было больно, — он не спрашивал, а утверждал.

— Пф. Помнишь, я десять лет назад папину колесницу опрокинула? На себя? Вот это было больно. А с тобой было хорошо. Кстати…

-?

— Теперь-то ты мне покажешь тот удар? Ну, коронный, с финта и из средней терции?

Она посмотрела на побледневшую физиономию бога смерти и хихикнула.

— Шутка. Конечно же, я здесь не поэтому. Мы же закрепляем урок про пестики и тычинки, ты не забыл?

Танат открыл было рот, чтобы буркнуть: «Такое забудешь», но Макария, что-то вспомнив, приподнялась — и закрыла богу смерти обзор раскрасневшимся лицом, горящими зеленым огнем глазами и не в последнюю очередь — нежными грудками с лиловыми сосками.

— Убийца…, а ты хоть знаешь, что уроки нужно закреплять несколько раз?!

…говорить не хотелось. Вставать хотелось еще меньше, чем говорить. Там, над сводами подземного мира Эос-заря весело брызгала алым на небо. Несбывшиеся женихи наверняка только расползаются по постелям после пиров — отмечали свое избавление от такого брака.

Факелы прогорели, и тусклые алые блики скользили по круглому плечику, по тонким пальцам, перебиравшим черные перья.

Танат зажмурился. Ему вдруг живо представились насупленные брови Аида и нервное движение длинных пальцев на черной бронзе двузубца.

Сразу же вслед за этим перед внутренним взором объявилось лицо Персефоны. Танат зажмурился крепче. Зрелище было явно не из тех, которые приятно созерцать.

— Интересно, — пробормотал он под нос. — Двузубец или меч? Или…

Теперь перед глазами встал список всего, что царь подземный сотворит со своим гонцом за дочь. Список был длинный. У Аида была богатая фантазия по части «сотворить что-нибудь наказующее». Сказывалась долгая практика измышления казней.

Если вспомнить, что фантазия у Персефоны тоже богатая…

— А? — лениво откликнулась Макария. — Папа? Он обрадуется, что не придется устраивать соревнования второй раз. А мама начнет плакать и прикидывать, какое свадебное убранство мне больше пойдет.

— А почему ты думаешь, что они…

Макария вредно захихикала.

— Ну, понимаешь, после вчерашнего они должны сказать тебе спасибо. Видишь ли, ты — их последняя надежда. Гермес умудрился распутаться и сбежал.

И добавила, подумав:

— И драпал так быстро, что Эринии его не догнали.

СВАДЬБА — ЭТО ЗВУЧИТ ГРОЗНО. Боевая подготовка

— Макария, — осторожно сказал Танат, задерживая палец на строчке, — а оно нам точно надо?

— Ум? — дочь Владыки, кусающая стилос в вящей попытке вдохновения, отвлеклась, покосилась на восковую табличку в руках у жениха и закивала. — Оно как раз надо обязательно. Нет, ну, а кто тогда будет рыдать, ломать руки и вообще, обеспечивать атмосферу?

— А, ну тогда это правильный выбор, — с флегматичным видом вставил из кресла Аид. — Вот если оно еще и со мной поговорит…

— Оно — вообще-то, моя мать, — мягко вставила Персефона. — И вообще-то, я могла бы и сама… ну, обеспечить, что там нужно.

На царицу подземную воззрились со скепсисом три пары глаз. Персефона с воодушевлением потерла руки.

— А что? Разомнусь по старой памяти. С битьем посуды, без?

— Для битья посуды у нас есть Гера, — пробормотала уткнувшаяся в таблички Макария, потом подняла голову и обнаружила, что отец судорожно тянется за шлемом. — Папа!

Аид мгновенно сделал вид, что в комнате просто душновато, а тяжелый бронзовый хтоний — именно то, чем можно как следует обмахиваться.

— Тогда рыдания, — подняла палец Персефона. — Пронзительные, бессильные, безутешные и с причитаниями?

— Нет! — возопил Аид, который, было дело, такого до женитьбы наслушался.

— Да-а-а-а! — с восторгом выдохнула Макария, подправляя свои таблички. — В духе «Доченька моя, кому ж я тебя отдаю, похитила твою невинность эта подземная скоти…» ой.

— Ага, — желчно сказал Танат. — Еще давайте Нюкту позовем. Чтобы тоже причитала. В том же духе.

У Убийцы на лице было написано откровенное сомнение — кто у кого там чего похитил.

— Красота, — прищелкнула языком Макария. — Милый, ты прям блещешь!

Аид, который вздумал утопить картину будущей свадьбы в вине, поперхнулся и чуть не утопил в вине себя.

— Перкс… еффона! — взывать к разуму сквозь алкогольную субстанцию оказалось трудновато. — Может все-таки — без причитаний?

— Единственную дочку отдаю, — решительно отозвалась жена, — что ж мне, порыдать, что ли, жалко? Нет, дорогой, ты тоже можешь подключиться… Убийца, что не так?

Казалось, что Танат сейчас выкашляет легкие. Он попросту вообразил своего царя, заливающегося слезами и голосящего басом: «Да кому ж я тебя, родную кровиночку, отдаю?!» — и эффект был мощным, как кулак титана.

— Я, собственно, по кому должен рыдать? — хмуро поинтересовался Аид.

— Пап, — легкомысленно отозвалась Макария. — К тому времени у тебя будут причины. Рыдающая Деметра, рыдающая мама, голосящая Нюкта… о, хочешь — к Нюкте присоединись. Танат тебе друг все-таки.

Танат зашелся в очередном приступе кашля, скорректировав воображаемую картинку в духе «Да я тебя, единственного друга, из холостой жизни…». Макария, не отрываясь от табличек, постучала жениха по спинке между железных крыльев.

— А ты хоть помнишь, что мы подземные Владыки? — вкрадчиво осведомился Аид.

— Иногда, — прилетело со стороны дочки. — Пап, вы все равно не можете прийти туда с твоим выражением лица. Мама точно не может. Опыта мало.

Потому что уникальным выражением лица обладали даже в подземном мире только Аид и только Танат. Многовековые тренировки привели мимику этих двоих в такое состояние, что после легкого сдвигания бровей любому смертному/богу/подземному хотелось пойти поискать половичок, под который можно благополучно зашиться.

— Я в том смысле, что подданные непременно возьмут с нас пример, — ядовито и ласково сообщил Аид с тем самым выражением лица, которое на дочку никакого впечатления в упор не производило. Месяцев с трех.

Танат потер подбородок.

— Нужно будет в дверях Гекатонхейров ставить, — заметил бог смерти вполголоса. — Отлавливать бегущих олимпийцев. Если все наши, да соединенной мощью…

Макария огорченно вздохнула: ей уже рисовались масштабные картины подземных проводов, с утопанием в слезах и изощренно-утонченными причитаниями в духе Гекаты (а ведь там еще стигийские подтянутся…).

— Ладно, — решительно сказала она и разровняла воск в паре мест. — Обойдемся Деметрой и Нюктой. Но вы уж там… это… хотя бы глушите эмоции?

Владыки подземного мира совершили одинаковые движения бровями, как бы говоря «Обижаешь, доча!» Глушить эмоции вскоре после рождения дочери научились и мать, и отец. В совершенстве.

Это показывало уже то, как они приняли радостную новость о скором замужестве Макарии. Новость, спокойствия общего ради, сообщалась Аиду и Персефоне порознь будущими молодоженами.

— А-а, вообража-а-аю, что на Олимпе начнется, — протянула Персефона, когда Макария бодро отрапортовала:

«Мама, я тут собралась замуж за Убийцу!». — Ну, этот хоть не сбежит. Ну что, приступаем к подготовке, пока он сам не передумал?

— Ну, что я могу сказать… — протянул Аид в ответ на обреченное «Невидимка, я, кажется, рехнулся» своего гонца. — В последнее время девочка сводит всех с ума так активно, что мне тут Лисса жалуется на конкуренцию. И поскольку это Макария… у тебя точно серьезные намерения?

После «Серьезнее некуда», произнесенного с взглядом, устремленным в никуда и с таким видом, будто Танат не верит сам себе, Аид хмыкнул. Приказал какой-то досужей тени принести вина и осведомился:

— А Макария к Персефоне пошла? Ну, вообража-а-аю, что сейчас начнется.

Владыка в своих подземельях в принципе редко ошибался.

Совет по поводу будущего действа шел четвертый час, то есть только начался.

— Может быть, все-таки у тебя? — поинтересовалась Макария, взмахивая стилосом. — Традиции, все такое…

— Дворец. Под снос. Не дам, — углом рта выговорил Танат, который хорошо представлял, чем может закончиться свадьба, где в роли невесты выступает Макария.

— На Полях Мук, по-моему, тоже не выход, — быстро вставила Персефона, перехватившая взгляд дочери.

— Титаны закрылись в Тартаре намертво сразу, как услышали новость, — добил Аид ухмыляясь.

— Сволочи, — резюмировала Макария в табличку. — Ну, ладно, придется строить. Что-нибудь такое на берегу Флегетона… с хорошим видом, например, на колесо Иксиона или грифов Менетия…

— Обеспечим, — кратко уверил Аид. — Украшением стигийские займутся… Да, Танат, а на входе кого-нибудь все-таки поставить надо будет. Если вспомнить, чем соревнования закончились…

— Соревнования! — радостно возопила Макария. — В честь свадьбы… спортивные игры, да?!

— Нет, — веско сказал Танат. — К мечникам я тебя не пущу.

Макария надула губы.

— Мама, у меня, кажется, муж — тиран…

— Да что ты говоришь, — с величайшей иронией откликнулась Персефона, косясь на собственное деспотичное счастье, восседавшее неподалеку.

— Невеста, которая вылетает на арену с мечом, — заговорило счастье мрачным голосом царя подземного, — и пытается положить всех противников под корень — это как-то…

— Войдем в историю? — попыталась сыграть на тщеславии присутствующих Макария.

— Я тебе в медовый месяц компенсирую, — шепотом пообещал бог смерти. — И колесницы, и мечи.

Макария тут же просияла неразбавленным счастьем. Танат представил, на что подписал себя, и зажмурился.

Гипнос, который заглянул в подземный покой с легким испугом, неправильно истолковал зажмурившуюся смерть и собрался было смыться. Но от Макарии сбежать было непросто.

— Гости! — радостно воскликнула она, нацеливая на бога сна стилос. — Что там гости?

— Ну, в общем… — промямлил Гипнос, почесывая затылок цветком мака. — Как-то… совсем никак. То есть, подземные-то, конечно, как один, — судя по взгляду на Аида, Гипнос проглотил «…а то они знают, что Владыка их иначе прибьет», —, а олимпийцы никак. То есть, Зевс-то согласился…

— Милый дедушка, — вздохнула Макария, не замечая, как прыснула в рукав Персефона. — Как ты думаешь, мы сможем напоить его до метания молний по движущимся мишеням?

— …Посейдон пока опасается, а с холостыми богами плохо. Они вообще-то не верят. То есть, — теперь уже было очевидно, что бога сна серьезно пробивает на «хи-хи». — Они считают, что это ловушка. Для них. То есть, понимаешь, они боятся оказаться…

— На моем месте, — разомкнул губы Танат. — Ну, с Гермесом-то после прошлого раза понятно…

Гипнос замотал головой.

— Этого я не догнал. А Ареса не нашел. По-моему, его навыки маскировки вышли на новый уровень.

— А женщины?! — возмутилась Макария.

— Наверное, не отошли от прошлого пира, на котором присутствовала ты? — ласково предположила Персефона. — Помню, после него даже Гера посуду не била. Так, стояла у зеркала… молча.

— Просто хотела посмотреть, как они будут выглядеть с другим цветом волос, — пробубнила Макария. — И вообще, изначально планировалось облысение… Дедушка Зевс, кстати, благодарность мне прислал. Сказал, что давно так не смеялся. Ладно, кого бы за гостями послать?

Танат приподнял было бровь, но на него тут же махнули рукой.

— Не-ет, ты уже на соревнования богов стаскивал, да и неудобно как-то: жених всех вручную собирает. Я и сама не пойду. По той же причине.

— Жаль, — фыркнул Гипнос, — они б наперегонки побежали.

— Геката, — предложил Аид коротко. — Отказавшихся не будет.

Макария радостно закивала и зачеркала стилосом, бормоча что-то вроде «А вот если откажутся — тогда тот самый эликсирчик на потерю волос». Просмотрела список до конца и вдруг подпрыгнула.

— О! Обряд похищения невесты женихом! Мама, вот у меня есть мысль…

Гипнос смылся быстро и безмолвно — пока не успели припахать ни к чему страшному. Аид потер лоб, глядя на дочь, увлеченно сыплющую идеями.

— Убийца, — проникновенно и тихо обронил он. — А у тебя все еще серьезные намерения?

— Сам себе удивляюсь, — мужественно отозвался Танат.

Этап 1. Ошеломляй и ужасай

— В общем, я вроде как женюсь, — пробубнил Танат, глядя в пол.

— Хю, — выдала Нюкта, всем своим видом показывая, что не особенно обожаемый сын таки может идти и жениться.

— И ты, вроде как, приглашена.

Обычно так сообщают, что почил какой-нибудь очень дорогой родственник.

— Ф-ф-ф-a! — высказала Нюкта все, что думает о будущей свадьбе.

— А, да. И это Макария.

Шорох покрывала замер. В наступившей тишине было слышно кваканье лягушек в Стигийском болоте на другом конце подземного мира.

В полной тишине богиня ночи развернулась и побрела в глубины дворца.

— Эре-э-э-эб! — послышалось из глубин. — Эреб, мы переезжаем! Нет, не восстание титанов! Хуже! В разы хуже!

— …вообще-то, я хотела познакомиться с родней поближе, — мечтательно вздохнула Макария из невидимости. — И вообще, как там насчет традиции гостить в первые дни после свадьбы у родителей жениха?

Из коридоров дворца донесся звук бьющейся посуды. Судя по всему, отступление производилось поспешно, хаотично и с уничтожением особо ценных предметов по принципу «так не доставайся же ты никому!»

— Ну, как минимум насчет этой традиции, — заговорил Танат, мечтательно прислушиваясь, — они в курсе.

* * *

Гипнос водил ножкой по полу. Гипнос вздыхал и закатывал глаза. Гипнос был тревожен, любезен и обескуражен внезапно опустевшим маменькиным дворцом.

— Ми-и-и-илые го-о-ости, — пропела Макария, нехорошо целя в него указательным пальцем.

Гипнос попытался разорвать на себе хитон и показать, что все, все на благо свадьбы родного брата, но эти гадкие олимпийцы…

— Странно, — удивился Аид. — Там ведь, вроде, Геката, она должна была их убедить… и пригласить…

Персефона покашляла и заговорщицким шепотом поведала, что коварные олимпийцы успели-таки нанести по Гекате предупреждающий удар. Нечаянно. Просто Гермес, когда пытался сбежать от чести быть зятем Аида, привычно спрятался во дворце Гекаты. Потому теперь Геката в статусе тяжелобеременной на всю голову… головы… в общем, прости, дорогой, но наше положение сильно осложнилось, а союзники убывают с каждым днем. И да, решено было не посылать Гекату на Олимп, потому что перепады настроения при беременности… с тремя телами…

— Точно! — активно вмешалась Макария, — прикидывавшая ленты к волосам. — Несправедливо ее посылать, если мы не можем этого видеть.

Аид уловил в глазах дочери знакомый блеск («Идея пришла и оформлена!»), ущипнул себя за бороду и решительно поднялся.

— Ладно, если уж приглашать, то я, пожалуй…

И осекся. Лицо Макарии так и источало желание пойти, сообщить всем и каждому потрясающую весть (так, чтобы пробрало до печенок), а попутно еще пообщаться с любимыми родственниками.

Увернуться у любимых родственников не было никаких шансов.

* * *

В разгар безоблачного дня на Олимпе Деметру посетило нехорошее предчувствие.

Предчувствие дрогнуло, материализовалось и разрослось в радостный приветственный вопль от ворот: «Ба-а-а-а-абушка-а-а-а-а!!!»

«Меня нет дома, — панически прыгнуло в мысли. — Я на Элевсине, нет, на Элевсине найдет, тогда на Крите, да нет, туда долго, у Зевса, о, здорово, за Зевса можно спрятаться, где моя колесница, нет, на колеснице увидит и догонит, нужно незаметно, лучше всего ползком…»

Мысли были вялыми и мечтательными, ибо за годы взросления маленькой Макарии было уже проверено: любой вариант чреват последствиями. Иногда — разрушительными и страшноватыми последствиями.

А вообще-то, внучку Деметра любила. Крепко, но… на расстоянии.

Деметра решила встретить грозу лицом и цыкнула на разбегающихся нимф из свиты («Пусть хоть не мне одной будет страшно!»). Вырастила валериану — высокую, чтобы удобно было отщипнуть. И стала стойко ждать.

Нимфы, которые только-только начинали расползаться по кустам, активно под кусты и маскируясь, обреченно прихлынули назад. Они помнили каждый визит Макарии к бабуле. Изредка пересматривали. В кошмарах.

«На три дня, — с ужасом и в унисон подумали нимфы, — опять потащит дразнить дракона, нет, в прошлый раз заявила, что это скучно… Орла Зевса брили, лук у Эрота крали (если бы она еще не начала стрелять!), облаву на Ареса устраивали, кухню Зевса громили… что ЕЩЕ там образовалось у нее в голове?!»

Присутствие поблизости от Макарии хмурого Таната нимфами было воспринято с умеренным облегчением. После первых трех визитов дочери Аида на Олимп авторитет бога смерти взлетел до небес. Его не боялись: на него уповали. Его пытались пригласить в гости, подкупить и склонять к аморальному. Как того, кто может раньше забрать домой ЭТО.

— Бабушка-а-а-а-а! — радостно и вдохновенно голосила Макария, повисая у Деметры на шее. — Я определилась!

— Гермеса кто-нибудь все-таки догнал? — поинтересовалась Деметра с невообразимым сочувствием.

— Говорят, он установил рекорд скорости, — с гордостью за достижение сообщила Макария. — Бабушка, ты помнишь, что я думала: может, мне стать девственной богиней, как Артемида… Ну, взять лук, ходить по лесам, отстреливать мужиков, все такое…

Деметра ощутимо содрогнулась в крепких объятиях внучки. Она-то могла представить, что в понятии Макарии блуждания по лесам выглядят гораздо, гораздо разнообразнее.

— …ну так вот, я решила этого не делать. В общем — я выхожу замуж!

Деметра подумала и в дополнение к валериане вырастила рядом пустырник. «Неужели еще кто-то увернуться не успел, — подумалось с удивлением. — А если… нашлось похожее?! Да нет, откуда могло найтись-то…»

Богиня плодородия изобразила удивление в сочетании с улыбкой.

— Радость-то какая! А тут Гипнос прилетал, говорил… И кто же… счастливец? — последнее вытолкнулось через силу, — Стой-стой? Олимпиец? И свадьбу-то будете у нас гулять?

«Ну все, Гефест сопьется, когда увидит, что осталось от Олимпа…»

Макария с энтузиазмом покачала головой.

— Из водных божеств? Из титанов? Из смертных героев? — героев, как и думала Деметра, не нашлось. — Погоди, погоди, неужели из ваших? Но ведь я думала, что там…

«…точно знают, с кем имеют дело». Почему-то Деметре явственно представился рассказ Персефоны о том, как Макария в первый раз удрала из дома — «делгать за хвостю» Цербера. Аиду пришлось весь день судить совершенно заикающихся теней.

Макария тем временем мотала головой и делала вид, что страшную тайну открывать не намерена. Зато может пойти на поводу у бабули и описать жениха.

— Умный! — Деметра постаралась воздержаться от сомнения на лице.

— Знатный! — Макария вдохновенно загнула второй палец.

— Молчаливый! — «С такой невестой онемеешь…»

— Работящий! — «Она что, за Харона собралась?!»

— Хм, правда, не очень молодой…, но опыт и мудрость — это же плюс? — «Харон, ну ты даешь…»

— Красивый! — «Не Харон. Даже как-то за него радостно».

— Шикарный мечник! — «Да кого ж там так угораздило?!»

— …ну, в общем, это, как бы, я, — выдавил Танат под жест Макарии, обозначавший «Сюрприз!»

В привычно наступившей тишине нудно затренькала уловившая настроение птичка.

В кустах зашевелились замаскировавшиеся ветвями нимфы. Деметра вырастила ромашку, страстоцвет и вербену и выразила переполнявшие ее эмоции.

— О.

А через минуту уже демонстрировала чудеса устойчивости психики: клялась, что не пропустит свадьбу, показывала, как она рада, обещала цветов (много и разных, и нет, внученька, по твоему заказу я ничего растить не буду). После чего нашептала Макарии что-то насчет того, что, мол, подружек-нимф тоже надо обрадовать известием (в кустах обозначилось волнообразное движение от эпицентра опасности).

И уже после того, как нимфы были принесены в жертву энтузиазма невесты — Деметра повернулась к Танату.

— Присядь, — сказала она, хлопая его по плечу. — Я тебе это… чаек сейчас успокаивающий сделаю… Ну… воля Владыки — закон. Опять же, судьба у тебя и так тяжелая, так что… может, покрепче чего?

От бездны сочувствия в глазах Деметры хотелось провалиться… домой.

— Вообще-то, это было мое решение, — суховато заметил Танат. — И потом, я привык…

Сочувствия в глазах меньше определенно не стало.

— В конце концов, она сильно повзрослела. За годы.

Из сада богини Плодородия раздался многоголосый визг нимф, которым явно посчастливилось встретиться с повзрослевшей Макарией:

— Дерево хочет меня съесть!

И заливистый смех кого-то, кому вскоре предстоит стать женой.

Деметра мягко осела на землю. Танат невозмутимо всучил ей букетик из кстати растущих вокруг успокаивающих трав.

— А чаю все-таки побольше навари, — посоветовал он, мерным шагом направляясь на поиски невесты. — Нам еще остальных приглашать.

Крики нимф плыли в безмятежном небе вестниками всеобщей радости.

Увернуться от нее у олимпийцев, опять же, шансов не было.

Этап 2. Бей по командирам

— Стой! — кричала Макария, уже почти настигая свою добычу. — Стой!

— Олимпийцы не сдаются! — бодро ответил Арес, с разбегу залезая на дерево.

Макария притормозила. Не каждый день видишь, как на дерево влезает бог войны в полном вооружении и зажав копье в зубах.

— Ты… вообще зачем? — выдавила дочь подземных царей.

— За яблоками, — осекли сверху.

— Это ильм, — не растерялась Макария.

— У меня с собой, — на ходу сочинил анекдот Арес, пошарил по карманам гиматия и вытащил огурец.

— Это не яблоко, — подозрительно заметила дочка царей подземных.

— А это и не яблоня, — отрезал бог войны и победоносно хрустнул огурцом.

Макария вздохнула и прибегла к испытанному средству. Длиннющий монолог на тему «Как добыть бога войны, если он вдруг на дереве» не оставил Ареса равнодушным: последний кусок огурца явно пошел не в то горло.

— …но мне больше нравится вариант с разведением костра, потому что плотоядные деревья — не ново, — закончила царевна. — А я вообще-то замуж выхожу.

— Ага, — недоверчиво ответил Арес, ползя вверх по стволу.

— Кстати, за Таната.

— Э-э, рад за него.

— И вообще-то, я просто хотела тебя пригласить. На свадьбу. Ну, знаешь. С самыми чистыми намерениями.

Кашель сверху показал, что в чистые намерения Макарии на верхушке ильма тут ни разу не верят.

— Просто Танат пока что приглашает тех, у кого есть крылья…

Макария прислушалась. Отдаленный вопль «Живым не дамся!» явно принадлежал Гермесу.

Планы с приглашениями явственно летели под откос.

* * *

— Быстрые они, — завистливо вздохнула Макария к исходу дня.

— Тренированные, — лаконично поправил Танат, наслышанный про бурные визиты дочери подземных Владык на Олимп (больше половины визитов ему приходилось жестко пресекать, уворачиваясь попутно от благодарных лобызаний олимпийцев).

— Надо было все же брать хтоний, — подытожила невеста, мрачно устраиваясь в объятиях жениха.

Жених хмыкнул. Он с утра успел навидаться нимф Деметры, бегающих повсюду с безумными глазами и вопящими: «Она здесь!».

И вообще, о какой маскировке идет речь, если Гефест (после краткого, но насыщенного и никем не санкционированного визита маленькой Макарии в свою кузницу) еще десять лет назад пообещал выковать под визиты подземной царевны особый тревожный колокол.

— У тебя-то как? — поинтересовалась Макария, и уже в самом тоне было все: и долгие погони за олимпийцами, и попытки льстить-уговаривать-угрожать.

Танат пожал плечами и отмахнулся. Он в принципе понимал два вида ведения переговоров. Первый вид включал «оглушить-связать-приволочь», второй был летальным и начинался с «достаем меч».

И вообще, он только с третьего раза понял, что фраза «Подожди, я собираюсь жениться!» в его устах может быть двусмысленной.

Ну, во всяком случае развившая немыслимую скорость Ирида на это малость намекнула.

— Думал, мои крылья самые быстрые, — поделился Танат, — оказывается, не когда речь идет о тебе.

Макария вредно захихикала. После чего вскочила и приобрела вдохновенное выражение лица (Танат обреченно зажмурился).

— Итого остается несколько вариантов. Первый — похищение… можно, конечно, просто: позвать Гипноса, чтобы всех усыпил, подогнать телеги и…

— Это все-таки не дрова, — заметил Танат, зоркими глазами выцеливая что-то подозрительное, сидящее на вершине дальнего ильма. Подозрительное было в шлеме с гребнем и тянуло заунывную песню о доблести и непобедимости.

Представлялись почему-то мрачноватые рабы в набедренных повязках, распоряжающиеся: «Робяты, Афродиту — туды, Геру — сюды, а Громовержца поверх, на тую телегу!»

— Ну, или можно одолжить у папы колесницу, — еще больше вдохновилась Макария. — Гонки, вопли, «спасайся кто может…»

Танат подумал, что Макария с колесницей на Олимпе произведет эффект восставшего Тифона. Возможно, вызовет миграцию олимпийцев в другие страны.

— Но поскольку зреть всегда нужно в корень проблемы, — продолжала Макария, нравоучительно подняв палец, — предлагаю отправиться к Зевсу.

Танат отобразил на лице вежливое сомнение, а Макария продолжила с плохо скрытой нежностью:

— Дедулю вообще вечно все недооценивают. А он со мной, между прочим, даже в детстве сидел.

Один раз, — прикинул Танат. Но да, сидел. И даже стойко вынес решительно все, сдал счастливое дите на руки слегка удивленному Аиду и убыл четким шагом Громовержца, раскачиваясь и бормоча под нос что-то вроде «…десять Тифонов…»

— …главное — замотивировать! — оптимистично добавила Макария.

Танат прикинул, что его невеста может вложить в это понятие. И внутренне содрогнулся.

* * *

Пока по Олимпу носились, сея панику, нимфы Деметры, пока бог войны пробовал себя в древолазании и пении, пока, наконец, над пресветлой горой летал Танат Жестокосердный, уверяя, что собирается жениться (злые языки уже пустили слух, что кого, мол, поймает, на том и женится) — так вот, пока эти события имели место, Зевс Громовержец вел себя как подобает защитнику Олимпа и вообще верховному богу.

Зевс Громовержец спал, сладко посапывая в шитую золотом подушку.

Сон у Громовержца был делом особым, любимым, хорошо тренированным. В некотором роде — даже искусством.

Ходили слухи, что именно из такого сна Зевс черпает силы на двенадцатидневные пиры и двенадцатиночные — в перерывах между пирами — забеги по нимфам. Якобы Гипнос варит что-то такое убойно крепкое, что сам старается это не вдыхать и кропит Громовержца, с ног до головы закутанный в покрывало.

Крониды хмыкали и не верили, ибо знали, что сон Громовержца — предмет многолетних стараний, холимый, лелеемый, отточенный и теперь уже совершенный.

Громовержец мог уснуть под вопли разгневанной Геры.

Ходили слухи, что во время битвы с Тифоном Зевса не могли добудиться даже хоровым олимпийским подражанием петуху, и только сказанное шепотом Посейдоном «Народ, пошли по нимфам» — сподвигло Громовержца на громкое: «Без меня-а-а?!» Олимп был спасен.

На этот раз из целительного сна Громовержца подняло вкрадчивое и тихое, сказанное кошмарным шепотом на ушко: «Деду-у-у-ушка-а-а-а-а?»

Зевс открыл глаза и мгновенно вернулся от сна к ужасной действительности: на него с расстояния пяди с нежностью опытного палача смотрела Макария.

«Это не я», — первое, что захотелось почему-то сказать Громовержцу. Следующей была мысль о мгновенном превращении во что-нибудь такое… что-нибудь…

— Лучше в птичку, — заботливо проворковала Макария, пальчиком указывая в угол. Из угла Громовержцу суховато кивнул Танат — все еще, по слухам, самое быстрокрылое существо в Элладе.

Зевс укоризненно фыркнул носом и царственно высунул ногу из-под одеяла.

— Я вообще-то пока что не принимаю, — мрачновато сказал он, созерцая оную ногу. В ответ Макария уверила, что это ничего, поскольку она тут совершенно неофициально, завернула к любимому дедуле.

На «дедуле» Зевс пожелтел, но стерпел, памятуя, как недавно возобновил знакомство с уже взрослой Макарией. После краткого разговора и долгого и радостного полета на Олимп в виде стрижа в голове у Зевса напротив имени Макарии появились череп и скрещенные кости. То есть, «не трогать ни под каким видом».

Дочь Владык подземных изложила дело скупо, в редких душераздирающих подробностях: впереди главное событие ее жизни (после первого мечевого боя), счастьем так и хочется поделиться, а олимпийцы вот почему-то против.

Громовержец посмотрел на чернокрылое счастье, мрачно торчащее у двери, и выдал глубокомысленно:

— Да неужели.

По уже первому взгляду на Таната ясно становилось, что ой, не повезет тому, с кем таким вот поделятся.

Макария развела руками и заявила, что вот уже все перепробовала в вящих попытках осчастливить Олимп…

Громовержец выполз из-под одеяла окончательно, и пошел к окну — оценивать целость Олимпа.

— А что ж ты сама? — поинтересовался Зевс, убедившись, что вотчина таки стоит на месте. — Послала бы Гекату…

— Так она беременна.

— Что, правда?! То есть, а когда это я…

— От Гермеса.

— А-а, — и Зевс почесал бороду в тихой печали. Что от него требуется — он уже сообразил.

Что Макария не остановится не перед чем в вящем стремлении собрать родственников на свадьбу — сомнений не было с самого начала.

— И вот я подумала, что ты ведь можешь отдать прямой приказ… — Макария засмущалась и опустила глазки. — То есть, конечно, все будут в отчаянии…

Громовержец проявил заинтересованность.

— …и все друг с другом, конечно, перессорятся, особенно женщины…

Громовержец просветлел.

— …и я даже не знаю, как такое отразится на Аресе, потому что он как-то не так меня понял в наше знакомство…

Громовержец хихикнул.

— … и тебя будут умолять и ужасаться твоему решению, и придется долго искать Диониса, который спрячется в какой-нибудь бочке…

Танат принял отстраненный вид, который говорил: «Да он уже там, мы тут пересеклись…».

— …и Гера будет так занята, что я даже не знаю, найдется ли у нее время для своего семейного очага…

Зевс полегоньку начинал сиять.

— …и тебе не придется даже выдумывать кар для провинившихся богов…, но ведь разве ты не поможешь своей внучке, о великий? И племяннице. И… — тут Макария посмотрела на Таната, вспомнила, что они с Зевсом не родственники, немного удивилась этому факту, подумала и дожала. — И еще я тебя дедушкой называть не буду…

Примерно через час из тронного зала дворца Громовержца сверкали молнии, раздавались вопли и слышались раскаты непреклонного грозного гласа: «А я сказал — всем на свадьбу!»

— Ну, а что, — отозвалась Макария в ответ на недоуменный взгляд жениха. — Папа всегда говорил, что насчет «поглумиться над окружающими» Громовержец молодец. Ну, с гостями решено… как думаешь, какого цвета сделаем скатерти?

Этап 3. Кради и спасай

— Невесту надо бы украсть, — заявила Макария с тихой мечтательностью.

Персефона оторвалась от восковых табличек, в которых вычеркивала особо изобретательные предложения подземных — чем можно развлечь дорогих олимпийских гостей. Аид поднял голову от кубка с вином. Кубок с вином Владыка дальновидно держал при себе всё последнее время. Как необходимое средство для того, кому приходится слушать идеи дочери.

— Точно, — уверилась Макария и рассеянно помахала метательным ножичком. — Бедная девушка собирает цветы на лужку. Танцует и наслаждается свободой, ничего не подозревая. Готовится к свадьбе и воображает первый поцелуй. И тут…

— Ты ее крадешь? — дополнил Аид вполне себе спокойно.– Могу одолжить колесницу. Или шлем-невидимку.

— Опытом поделиться… — под нос заметила Персефона и поймала укоризненный взгляд царя подземного.

— Колесницу давай, — деловито кивнула Макария. — Артемида точно на своей прикатит, давно не гонялись. Шлем ночью пригодится… А опыта не надо, потому что ну…

Когда прозвучало ожидаемое «красть будут меня» — царь и царица серьезно призадумались. В воображении синхронно возник лужок асфоделей и Макария, кружащаяся в боевом подобии танца — с мечом и восклицая: «Раз-два-три-четыре, Аполлон в минусе».

— Хтонично, — кратко обрисовал картинку Владыка.

— И что, кто-нибудь отважится… — начала Персефона в тихом сомнении. — То есть, красть будет кто, Танат, конечно?

— Ну, зачем же всё на него-то валить, — пробормотала Макария, пробуя пальцем нож. — У него и так, понимаете ли, я. В обозримом будущем. И вообще, пора ломать старые традиции! Зачем жениху красть невесту? Лучше, если бы кто-нибудь другой. А жених потом идёт по следу, вступает в бой с похитителями и выносит возлюбленную на руках к свету и к солнцу.

— Ну надо же, — пробормотал Аид в кубок, — а я как-то не догадался. Попросил бы Гермеса или там Ареса…

Персефона захихикала в таблички. Зная, как Аид недолюбливает свет — к солнцу на руках он невесту тащил бы, отчаянно поминая Тартар. И бурча, что да, вот, я твой спаситель, нет, обратно к похитителям нельзя, что за невесты такие непонятливые. И да, всё, свет увидела? А теперь мы вниз по ступенечкам.

— А невеста тем временем, — продолжила вдохновлённая Макария, — рыдает и заламывает руки, и рвет на себе одежды, и посыпает главу пеплом в ужасе от своей участи, и отказывается от еды и ждет, пока явится ее избавитель…

— А ты будешь плакать и заламывать руки, дочь моя? — спросила Персефона с интересом.

— …возможно, — прозвучало в ответ. Во взгляде у Макарии явственно проскальзывали какие-то мысли о подкопах, угонах колесниц и прочих заманчивых вещах.

Подземные супруги перекивнулись подозрительно. Они-то знали, что с Макарии станется посыпать голову пеплом своих похитителей. И что вообще, непонятно, кого там Танату придется тащить на руках к солнцу и свету.

— То есть… начала Персефона, окончательно отрываясь от табличек, — нам нужно найти того, кто тебя похитит… с лужайки… перед свадьбой…, а потом еще вступит в поединок с Танатом, так?

Макария подарила матери утвердительную улыбку.

Песочные часы неспешно отсыпали сколько-то секунд молчания.

— Могу я взяться, — сказал Аид и отставил в кубок, — по старой памяти. Ну там, колесница, подсолнух…

Макария засопела и пробормотала, что этот вариант «отдает Зевсом». Уточнять это высказывание царь подземного мира не решился. Пожал плечами, потеребил седую прядь и высказался в духе того, что ладно, кто-нибудь да подвернётся.

— Ух ты, — сказала Макария, когда отец вышел из зала. — Он верит в лучшее.

— Дитя моё, — изрекла Персефона. — Знаешь, почему об изворотливости твоего отца не поют песен? Потому что он слишком коварен. А вообще, вроде бы, это он уговорил Зевса жениться на Гере. Хм-м… по-моему, кто-то перепутал список развлечений для олимпийцев и казней для грешников…

— Ух ты, — сказала Макария, проникшаяся величием отца в очередной раз. — И за что ж он так Зевса-то… какой список, этот? Да нет, все правильно.

* * *

— А почему, собственно, я? — спросила Афина, заинтересованно зря на Владыку. Тот покашлял, почесал подбородок и выдвинул:

— Ну, ты основательная.

После чего изобразил мимикой — мол, а кому я могу доверить похищение собственной кровиночки?

Племянница двинула бровью, как бы говоря: «Не лесть не ведусь». Двинула второй — вопросительно. Как бы говоря: «А других-то нет, что ли?»

Аид выразил на своём лице мучительную озадаченность, которой богиня мудрости не поверила ни на грош.

— Гермес, — предложила она, — у него по специальности.

— Я его не нашёл, — отмёл Владыка. — И вообще, у него о Макарии воспоминания.

Какие воспоминания — этого Владыка не сказал. И без того ясно было, что не те, после которых побежишь похищать девушку на лужку.

— Дионис? — не сдалась Афина. — У него тоже по специальности. То есть, если вдруг он как следует выпьет…

— Его я тоже не нашёл, — отозвался Владыка. — И вообще, есть сомнения, что он столько выпьет.

— Аполлон?

— У него о Макарии воспомина…

Афина вздохнула, как бы говоря: «А у кого их нет». Как богиня, которая в свое время пыталась преподать подземной царевне основы ремесла — она хорошо представляла, с кем имеет дело.

Хотя и признавала, что соорудить из ткацкого станка такую катапульту — это еще уметь нужно.

— Зевс?

Аид закатил глаза, вспоминая.

— Нет, — сказал Зевс и захихикал в бороду.

— Почему нет? — вопросил Аид и насупился. Громовержец приобнял старшего брата за плечо и поведал заговорщицким шепотом:

— Потому что я жажду наблюдать за этим со стороны!

С другими вариантами у Аида за прошедших три дня сложилось еще хуже. Например, Крон в ответ на заманчивое предложение «Ты крадешь мою дочь, а я тебе пару веков относительной свободы подарю» — сначала долго молчал из Тартара.

Потом на вольный воздух из Тартара вылезла рука Крона. Рука посредством незамысловатых жестов изобразила: «Ага, щас». И медленно, с достоинством погрузилась обратно, повторив жест неведомого в Аиде Терминатора. Просто с другим пальцем.

Паллада задумчиво побарабанила по эгиде.

— Арес? — наконец предложила она.

— А этот уже крал. И у него не получилось. Так что как видишь…

Тут Аид обозначил, что всё, варианты закончились, надежда только на Совоокую и Многомудрую, а иначе Макария останется некраденной, и свадьба пойдет под откос.

— То есть, ты пытаешься мне сказать, что вот Арес не смог, — проницательно заметила Афина, — а я могла бы его обставить.

Аид сделался неразбавленно честным. Видавшую виды Палладу от этого зрелища немного передернуло.

— Ну, и еще у тебя будет возможность помочь подруге, — добавил Владыка вкрадчиво. — Это вообще-то, все, что я могу предложить.

Он помолчал еще пару мгновений и выдал мягко:

— Ну, кроме того, что тебе придется сразиться с Танатом.

Паллада подтянулась. Суровый взор просиял отдаленной мечтательностью. Потому что возможность утереть брату нос — конечно, хорошо и мило, но если при этом еще и есть возможность схватиться с лучшим мечником Эллады…

— Значит так, дядя, с тебя шлем, — прозвучало затем в комнате, — с меня — детальная проработка плана похищения, реализация и Артемида. Что значит — «зачем Артемида»?! Для компании, и вообще, она в стороне не останется.

Аид отмахнулся с удовлетворенным и усталым вздохом. У него были другие дела. Ему нужно было готовиться к встрече олимпийских гостей в подземном мире. Пока что за встречу в основном отвечали сильновдохновенная Персефона и тяжелобеременная Геката. Макария за встречу не отвечала вообще, но выразилась туманно: «Это будут помнить в веках».

* * *

В следующие дни оказалось, что да, таки будут помнить. Возможно, пересказывать темными грозовыми ночами у костров. Или пугать непослушных детей.

Кто-то, возможно, даже изваяет в мраморе Аполлона, высказавшегося, что Геката, мол, как-то слишком подозрительно пышна. И потомки будут гадать над статуей «Аполлон, пытающийся прикинуться тополем у дороги (ветви прилагаются)».

Рядом, возможно, будет статуя «Арес и встречающая его Макария». Поприветствовавшая бога войны ликующим: «А вот и настоящий жених приехал!».

Хотя скульптор вряд ли успел запечатлеть Ареса в момент героического рывка обратно на поверхность.

Олимпийцы ступили в подземный мир, как воин-разведчик на враждебную территорию. На территории, правда, были пиры, дворцы, танцы, удобные комнаты и места для состязаний. Но здесь же поблизости были стигийские жильцы, Поля Мук, Тартар, Геката и Макария.

Поэтому вопль «Укра-а-а-али!» уже на первом пиру в честь прибытия олимпийцев был встречен с умеренным энтузиазмом.

Вопль издал Гипнос, который был бледен, растрепан и поражен настолько, что неизменная чаша в руках ходила ходуном. Гипнос цокотал зубами, выглядел виноватым и после первого вопля только повторял с потерянным видом: «Украли… ну, украли же…»

— Невеста похищена! — громогласно объявил Владыка, поднимаясь со своего трона. — Найдется ли смельчак, который отыщет ее и вызволит из плена?

— Н-нет, — пробормотал Гипнос тихонько.

— Не найдется? — удивилась Персефона шепотом.

— …не невеста.

— Ух ты, — послышался радостный голос Макарии, и в пиршественный зал ворвалась сама царевна. — Что случилось, кого сперли?

В наступившей тишине Посейдон в азарте начал прожевывать бороду вслед за листиком базилика. Зевс нашептывал Гере на ухо что-то вроде: «Я ж говорил — не зря поехали…»

— Кого?! — переспросила Персефона и поднялась с трона, когда по лицу Гипноса прочитался ответ.

— У меня вопрос, — сказал Аид и тоже поднялся с трона. — КАК?!

— Оборжака, — сказала Макария и осела на пол, заливисто хохоча.

— Владыка! — возмущенно гаркнула вслед за этим Афина Паллада. — Стиксом могу поклясться — ну, это-то точно не я!

* * *

— Всегда мечтал это сделать, — заявил Гермес с энтузиазмом. — Ик.

«Буль-буль», — подтвердил Дионис из верного рога. Аполлон перебирал струны кифары и корил братьев глазами за то, во что его втянули.

То, во что втянули бога поэзии и лучников, хмуро позвякало цепями. Обозрело окрестности пещеры — где-то в окрестностях Парнаса. Поскрипело зубами и прошипело:

— Вы что — совсем…

Танат осекся и понял — совсем. Потому что признаться в том, что всегда хотел украсть бога смерти, может только совершенно отмороженный олимпиец.

Ну, или совершенно пьяный.

Гермей Психопомп всхлипнул от нахлынувших чувств и пролил на хитон половину кубка:

— Спал и видел, можно сказать, — поделился он. — Всё, венец карьеры.

Танат нетерпеливым скрежетом зубовным обозначил, что да, точно, венец карьеры. Хотя, пожалуй, и не совсем венец. Пожалуй, там какое-то другое, более выразительное слово. Потому что рано или поздно бога смерти развяжут…

— Ты мечтал украсть бога смерти? — удивился Аполлон. — Зачем? Скажи, и я воспою это.

Гермес немного подумал, глядя на Таната. Очевидного применения вот этому, с мрачной физиономией, как-то не находилось.

— Ну, малли, — отозвался Психопомп. — Пряди хршо срезает. И ваапще.

— Выпьем, — философски выдал Дионис.

Все, кроме Таната, выпили. Танат, как сидящий в цепях, отказался выразительным взглядом.

— Зачем? — кратко спросил он вместо этого.

— Птмушта ты мне друх, — сказал Гермес и постучал себя в грудь кифарой. Аполлон, у которого кифара была мимоходом позаимствована, поморгал и потянулся за своим кубком. — А тут, понимаешь, такое. Такая участь. Да я ж… да я ж ради тебя, во. Да мы ж с тобой столько соли… это…, а тут такое.

Где-то вовне пещеры затренькала птичка. Танат резко выдохнул через нос.

— Развяжите, — потребовал коротко.

— Выпьем? — прозвучало радостно в ответ. И тут же, с другой стороны:

— Это точно нужно воспеть…

После чего Танату в три голоса попытались объяснить, что его пытаются спасти, желают ему самого наилучшего, и вообще, он должен быть крайне благодарен.

Убийца покривился при мысли, что придётся разговаривать. Потом тряхнул головой и взял своё спасение в свои же руки.

— Давно? — тон располагал к ответам. Таким тоном Владыка по временам допрашивал особо закоренелых преступников.

— Ик? — уточнил Дионис.

— Пьете давно?

В ответ прозвучало тройное утвердительное «ик». После чего Жестокосердному попытались объяснить, что Гермес — да, давно, примерно после того, как узнал, что это не он женится на Макарии, с эпизодическими просветлениями. Аполлон присоединился после какой-то истории с Гекатой и тополем, а Дионис… тут Гермес задумался и употребил жизнерадостное «пстаянна».

Танат сделал отметку в уме: уровень неадекватности троицы высок. В смысле, еще выше, чем обычно. Потому что ведь все-таки олимпийцы же.

— Давайте рассуждать, — попытался Танат.

— Нет, давайте выпьем, — заикнулся Дионис.

— И воспоем, — вдохновенно прибавил Аполлон.

— И… украдем? — неуверенно вклинился Гермес, рассматривая теперь уже рог Диониса.

С тремя головами Цербера было много проще. Да что там — со ста головами Тифона определенно бы…

— Вы с Макарией ссориться хотите? — напрямик спросил бог смерти.

Троица помотала головами, хотя Дионис успел-таки вклинить: «Нет, мы хотим выпить… и воспеть».

— А со мной?

Такие же мотания головами.

— А вот представьте, — воззвал к воображению Танат, — что сюда явится Макария и освободит меня.

Воображение у троицы работало как-то не так — это Танат понял, когда Аполлон задумчиво ударил по струнам, а Дионис родил очередной тост.

Гермес же попросту сообщил богу смерти, что тот сволочь — расхожее мнение.

— Мы тут тебя спсаем, — прибавил он. — А ты…

— От Макарии, — уточнил Танат, пытаясь разорвать цепи. Цепи были крепкие и неприятно пахли вином.

Похитители удивленно икнули и переглянулись.

— От такого, — задушевно сообщил потом Гермес, — тебя уже не… не спасти, да. Но ты же понимаешь — это же холостая жизнь… заканчивается… вот ты знаешь — как жизнь заканчивается?

— Чуть-чуть в курсе, — хмуро ответил бог смерти, глядя мрачным профессиональным взором.

Дальше уже излагал пустивший слезу и тренькающий кифарой, но стойкий и красноречивый Аполлон. Получалось так, что подходит к концу эпоха, скоро свадьба, а холостяцкую жизнь обязательно нужно проводить достойно, так что пиры пирами, но посиделки между мужчинами это святое, а Танат — о, ужас, это надо воспить, в смысле, воспеть — остался как-то вдруг и без компании, так что Вакх и Феб спешат на помощь… ах да, и тут еще Гермес.

— Посиделки, — повторил Танат голосом того, кто не хочет уже даже убить — только понять.

— Ну, ты же сидишь, — без тени сомнения отозвался Дионис. — Выпьешь?

— На работе не пью.

— А ты на работе?

Взгляд Таната показал, что вот как только цепи ослабнут — он окажется на работе. А кто-то окажется в разобранном состоянии.

— А я говорил, — вздохнул Гермес, который ухитрялся в перерывах между чашами как-то еще и трезветь. — Ну что… воронка?

Танат моргнул.

Дионис потянулся в угол пещеры и призвал что-то, похожее на уменьшенную копию Харибды. Деловито осмотрел, взглядом вопрошая агрегат: «И где ж у тебя инструкция?»

— А Гефест не говорил — куда… — начал он в тихом недоумении.

Танат понял, что спасением себя ему придется заняться основательно.

— Выпьем? — предложил он коварно.

— А то! — прилетело с двух сторон.

— И воспоем? — ожидаемо добавилось с третьей.

— Тартар с вами, — буркнул Танат, — и воспоем.

— И по нимфам.

— И по ним… что?

После чего ему объяснили, что посиделки не могут обойтись раз — без нимф, два — без музыки (Аполлон погладил себя по головке), три — без вина («буль-буль»), четыре — без мордобоя. И нет, с последнего начинать нельзя. Нет, прямо здесь это тоже нельзя — нужно сначала дойти до нужного состояния, потом к нимфам, а потом к кентаврам. И бить нимф тоже нельзя.

— Кто вам эти правила пишет, — буркнул Танат. — К нимфам не пойду. А выпить — выпью.

В ответ ему икнули недоверчиво.

— Клянусь Стиксом, — добавил бог смерти. — Сколько нальете. Сбежать пытаться не буду. Расчленить пытаться не буду. Освободите крылья.

— А я бы не стал, — дальновидно сказал Аполлон, загораживаясь кифарой.

— Ну, а что может случиться, — легкомысленно отозвался Психопомп. — Мы тут сейчас еще немножко — и на поиски приключений, да?

— Обещаю, — почти нежно прибавил Танат, принимая первый кубок с вином. — Вы их уже нашли.

* * *

Макария очень хотела освободить своего жениха с воплем, громом и яростным сражением.

Правда, сражаться было не с кем.

Разве что с Гефестом, который был почему-то в женском пеплосе и храпел у входа в пещеру.

Макария с сожалением попинала Гефеста сандалией. Сунула нос в пещеру, высунула, глотнула воздуха и смело шагнула в винные пары.

— Знаешь, — хмуро сказал Танат, поднимаясь ей навстречу, — а в целом хорошо посидели.

Изменений в облике бога смерти не было. Разве что слегка перекосившийся обруч на волосах.

Дионис, Аполлон и Гермес были разложены вдоль стен. На скрещенные руки Феба торжественно возложили кифару с торчащей в ней секирой. Вокруг глаза Гермеса синел красивый полукруг. Дионис в полусне пытался превратиться в дельфина и бормотал, что у него прекрасная кожа.

Макария обошла павших в неравном бою, побрызгала трезвящим зельем, дальновидно с собою прихваченным, и обнаружила, что оно не действует. То есть, Аполлон вроде бы пробудился, посмотрел со смутным узнаванием и произнес:

— Удались, женщина, я утомлен.

После чего засвистел классическим носом, над которым на лбу была изрядная шишка.

Макария посмотрела на жениха укоризненно.

— Не я, — отмазался тот. — Я вообще… только следил. Это уже после того, как они перепутали кентавров с нимфами.

Макария обиженно надулась, как бы говоря: «А я тут с кем вообще должна яростно сражаться?»

— Нести тебя на руках к свету не буду, — отрезала царевна.

Танат пожал плечами, подхватил невесту на руки и двинулся на выход. Пару раз бога смерти ощутимо качнуло. Зато речь оставалась кристально ровной.

— Думал, олимпийцы менее стойкие.

— Рассказывай, — потребовала Макария.

Танат пожал плечами, прошуршал крыльями.

— Мойры. Край света — Гермес предложил ловить Горгон. Драконы. Великаны. Грайи — Дионис хотел жениться на той, у которой зуб. Аполлон предложил превращать нимф в деревья. Пошел отбирать у Эрота лук. Старые счеты. Нимфы. То есть кентавры.

— А Гефест у входа откуда?

Танат посмотрел на Гефеста, который действительно был у входа. Лицо Таната не выразило ничего, но в глазах появилась доза озадаченности.

— Принесли с собой, потому что не нашли Циклопа, — он помолчал, перешагивая через кузнеца, и добавил устало: — И все время пили. И воспевали. Олимпийцы.

Вместе с обычным осуждением в этом слове засветилась какая-то доля уважения.

— И всё это без меня, — выдохнула Макария. — А я думала — похищение, освобождение…

Помолчала, прислушавшись к донесшемуся из пещеры воплю: «Стоп, кого я вчера украл?!» И приободрилась до того, что заболтала ногами на руках у жениха.

— А может тогда лучше выкуп? А?

«Не уронил, — подумала Ананка на небесах. — Я так и знала, что судьба».

Этап 4. Плати и торгуйся

— Меч, — сказал Танат.

— Хороший? — заинтересовалась Артемида.

— Приличный.

— Пфе, — ответила Афродита.

— Собственно, а в каком смысле ты упоминаешь данную разновидность оружия? — поинтересовалась Афина.

Убийца посмотрел хмуро. По взгляду можно было приблизительно определить, что вообще-то уже в любом. В том числе — в излюбленном, профессиональном.

Выкуп невесты проходил вполне в традиции подземного царства. Танат пришел один, трезвый и с оружием. У покоев невесты его встретили Афродита, Афина и Артемида с четким настроем не пущать.

Пока что не пущать у богинь получалось очень хорошо.

Выкупать невесту у Таната получалось несравненно хуже. Хотя бы потому, что приходилось разговаривать.

И еще на подкуп богини не велись. Убийца дальновидно прихватил с собой гору добра, на которую можно было бы обменять условно пленную Макарию, но олимпийки браковали оружие и драгоценности. Что-нибудь стигийское олимпиек тоже не привлекало.

Макария в застенках, воздвигнутых подземными строителями специально для такого дела, обреченно стонала и время от времени вскрикивала: «Убийца, они тут меня пытают!» Примерка свадебных нарядов шла полным ходом.

— Весло, — сказал Танат.

— На кой? — резонно спросила Артемида.

— По-моему, ему пришло в голову первое, чем можно бить смертных, — пробормотала Афина, не отрываясь от каких-то особенно интересных записей на табличках Мнемозины. Перевернула табличку и добавила: — И богов.

Афродита радостно захихикала. Танат покосился на кучу отбракованных возможных выкупов, полез в карман и вынул амулетик.

— Вот.

— Пфе, — привычно сказала Афродита, потом присмотрелась и добавила. — А хотя не пфе, хотя симпатично.

— А что он делает? — заинтересовалась Артемида, присматриваясь к амулетику. Тот был разноцветным, напоминал куколку и казался сплетенным из очень тонких разноцветных нитей.

Танат посмотрел на богинь как на идиоток.

— Он — выглядит, — сказал внушительно.

— А тогда в чем его ценность? — возмутилась Артемида.

— Сам связал.

Афина оторвалась от табличек и вперилась в амулетик взглядом профессиональной рукодельницы, учуявшей конкурента. Артемида и Афродита почтительно посторонились. Особенно Афродита, которая как-то раз решила сесть за прялку и на века потом запомнила пламенный монолог в духе «Можешь трогать Ареса, но не трожь святое, иначе будешь долго бита ногами по корпусу».

— А это… из чего? — уточнила Паллада тихо.

Танат пожал плечами.

— Из волос.

— Пф… — начала было Афродита, но быстро определилась. — Нет, буэ.

— Еще есть диплакс, — мстительно добавил Убийца. — И где-то были носочки.

— Буэ, — уподобилась Артемида богине любви. — Подземные…

— Полностью поддерживаю, — хмуро подтвердила Афина и отдала амулетик Танату. — Нет.

Убийца фыркнул носом и полез в глубины плаща. Из глубин был извлечен золотой фрукт с надписью.

— Яблоко, — озвучил очевидное Танат. — Золотое. «Прекраснейшей».

— У-у-у, — обрадовалась Афродита.

— Нет, — выдала Афина с выражением лица, которое говорило ясно: «Я на это дерьмище больше не ведусь».

Танат пробормотал пару слов, развернулся и ушел.

— Что-что там было о женском воплощении Цербера? — встрепенулась возмущенная Артемида.

— Он улетел, — расшифровала Афина, — но обещал вернуться.

* * *

Вернулся Убийца приблизительно через полчаса и уже в компании двух примечательных вещей. Первой была здоровенная ссадина на щеке.

Второй был…

— Арес, — сказал Танат и ногой слегка подвинул замотанного веревками бога войны к богиням.

— Зачем? — спросила Артемида.

— Как? — с деловым видом осведомилась Афина.

— Я это, — сказал Арес из веревок грозно, — я по дружбе согласился.

— Пфе, то есть ой, — донеслось со стороны Афродиты.

Из-за массивных окованных дверей требовательно послышалось: «Где Арес?! Я слышала — там Арес! А ну-ка пустите меня!»

Арес бросил на Таната очень укоризненный взгляд и попытался уползти в позе гусенички. Танат, как полагается ужасному богу смерти, взгляд проигнорировал и совершил однозначный жест: меняю вашего заложника на своего заложника. И вообще, в подземном мире своя атмосфера, так что берите, пока непомятый.

— Нет, — отрезала Афина боевито и радостно. В глазах у богини читалось, что непомятый — это как раз непорядок.

— А может, все-таки… — жалобно начала Афродита, всем своим видом намекая, что ей-то Арес пригодится.

Арес застыл в позе изогнутой гусенички, источая надежду.

— А мне-то зачем? — резонно спросила Артемида и презрительно вздернула нос, как бы говоря, что Арес мужик — раз, сводный брат — два, ни разу не любовник — три…

Танат немного подумал и предложил:

— Ну, могу сходить за Аполлоном, — чем тут же заставил Артемиду поперхнуться.

Афина, как прирожденный стратег, сообразила, что сейчас последует вопрос к ней — за кем бы для нее сходить, папу, например, не надобно? Потому посуровела и отмела все возможности подкупа единым царственным жестом (Арес поглядел злобно).

— Умолкни, о бог смерти, и не взывай к низменным чувствам! Мы назначим тебе испытание.

Танат вопросительно приподнял бровь.

— Спеть, — предложила Артемида. Афродита радостно захлопала в ладоши.

Танат немного подумал и приподнял бровь чуть повыше.

— Песню, — уточнила Артемида. — О маленькой замерзающей ели, вот:

Ель небольшая зимою дрожит, как листок на осине:

Холодно ей, ибо вновь восскорбела о дочке Деметра

Так забери её из лесу, праведный путник,

В дом свой введи, и она тебе радость подарит.

Танат тяжко вздохнул, как воин, в сотый раз выходящий на поединок.

— Нет.

Спустя десять минут стало понятно, что с испытанием дела тоже не ладятся: верхи в виде трех богинь не могли уступить, низы в лице Таната испытания, порочащие бога смерти, выполнять не хотели. Последовательно был отвергнут весь олимпийский и часть подземного репертуара. Категорическое «Нет» получило даже хтоничное: «Ворон, о черный, что вьёшься над воина буйной главою».

Афина заикнулась над предложением «поиграть в загадки», но была срезана категорическим «Нет» Афродиты, Артемиды и даже Ареса. Последний прошипел «Она у тебя такое спросит, что Стикс в Тартар бы кинулась!» — причем, сказано было со стопроцентной уверенностью, болью и опытом.

Предложение станцевать в Танате отклика тоже не вызвало. Даже в паре. Даже с Аресом (Арес посмотрел еще более злобно и отполз дальше). Уяснив, что игрой на кифаре или других инструментах Танат также не страдает, богини перешли к более экзотичным предложениям.

— Ну, вот если я дам ему мое золотое колечко, а он должен будет отнести его и бросить в вулкан, где оно было сковано Гефестом…

— Нет, — отрезали Танат и Артемида разом.

— Потому что это хрень какая-то, — добавил первый.

— Потому что он полетит, — добавила вторая.

— А мы ему запретим, — коварно предложила Афродита. — И пусть берет с собой в спутники девять муз. Или лучше Гермеса, и Диониса, и Ареса, и Гипноса, и Аполлона…

— А в вулкан точно нужно сбрасывать кольцо? — хмуро уточнил Танат.

— Вообще да, в такой компании легко увлечься, — пробормотала Артемида. — Так что нет.

Афина пожала плечами и пробормотала, что в этой идее что-то есть, и надо бы подкинуть музам мысль.

После чего наступило толосное молчание.

— Могу почитать стихи, — предложил Танат.

Оттесненные на последний рубеж обороны богини облегченно вздохнули, дали отмашку и приготовились слушать.

Танат встал в эффектную позу, приподнял крылья и объявил:

— Моё любимое.

После чего начал:

Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына…*

— Модерн, — со знанием дела сказала Артемида.

— Что-то имя знакомое, — прошептала Афродита.

Афина молча уронила лицо в ладони.

* * *

— …может, уже хватит? — прошептала Артемида.

— Тсс, — цыкнула Афродита. — Не лезь, я хочу узнать, чем там кончится! Слушай, а что обозначает — пышножо… пышнопожо… пышжопоно…

— Пышнопоножные, — донеслось приглушенно из-за руки Афины.

Артемида коротко обрисовала — что там и где обозначает.

Афродита вздохнула разочарованно.

* * *

Рек он, — и горько Пелиду то стало: могучее сердце

В персях героя власатых меж двух волновалося мыслей:

Или, немедля исторгнувши меч из влагалища острый,

Встречных рассыпать ему и убить властелина Атрида;

Или свирепство смирить, обуздав огорченную душу.

— Нет, — сказала Афина, увидев насторожившуюся Афродиту. — Это не то, что ты думаешь.

— Но там же… — попыталась Киприда.

— Это метафора.

— А что, Ахилл свой меч…

— Нет.

— Ну, он хотя бы правда был такой волосатый?!

Танат вдохнул побольше воздуха и зловредно продолжил читать дальше.

* * *

— А почему они все время бросаются друг в друга камнями? Ну вот, опять…

— Это же мужики, — сказала Артемида.

— Это же смертные, — снизошла Афина, которая немного взгрустнула над табличками.

Арес молчаливо отполз еще на десять шагов.

Шел второй час чтения.

* * *

Скоро насыпав могилу, они разошлись; напоследок Все собралися вновь и блистательный пир пировали В доме великом Приама, любезного Зевсу владыки.

Так погребали они конеборного Гектора тело.

— О Ананка, наконец-то, — выдохнула Артемида, когда Танат примолк. Афродита недоуменно поглядела на чтеца глазами, полными кристальной чистоты.

— А счастливый конец будет?

— Мы в Элладе, — напомнила хмурая Афина. — Будут просто бить морды.

Афродита немного подумала и зарыдала. На немой вопрос окружающих был дан исчерпывающий ответ:

— Трою… ик… жалко!

— Могу развеселить продолжением, — предложил Танат угрожающе. — Про Одиссея, потом про Энея…

Богини переглянулись и отметили общую бледность на лицах друг друга.

— Можешь забирать, — разрешила Афина, указывая на дверь. За дверью тут же послышалось торопливое:

— Убийца, ты еще там? Я почти от них отбилась, я сейчас…

На лице Таната медленно выступило подобие злорадной улыбки.

— Боюсь, просто на Макарии мы теперь не сойдемся.

Последовала немая сцена.

* * *

— Лук, — предложила Артемида.

— Пф, — сказал Танат, который был ни разу не лучник.

— Могу дать эгиду, — добавила Афина. — С головой Медузы.

Танат сделал вид, что раздумывает. Богини затаили дыхание.

Дыхание затаилось плохо, потому что олимкийки подпирали собой двери покоев. Двери колебались и ходили ходуном. Макария рвалась на встречу с женихом с неистовством взбесившихся титанов. При этом, кажется, кем-то таранила дверь и еще обещала «разбежаться посильнее».

— Неа, — сказал Танат, и богини увяли.

— Почему нет?!

— У Медузы нет волос.

— Подземные, — дружно простонали Афина и Артемида. Афродита поморгала ресницами и уже собиралась предложить Танату заманчивое и непотребное — но воспоминание о Макарии пришло внезапно и грозно, как молния Зевса.

Сомнений, что при попытке покуситься на честь ее жениха, Макария таки найдет, чем протаранить дверь, в принципе не оставалось.

— А если… — начала Киприда и поискала глазами Ареса. Ареса не находилось, он дальновидно уполз еще до окончания эпических чтений. — Если мы кого-нибудь тоже украдем?

Танат молчаливым жестом разрешил красть кого угодно. Особенно брата-близнеца. Его — так даже обязательно.

— Персефону? — предложила Артемида, поняв, что с Гипносом не прокатит.

— Ее уже крали, — отмела Афина. — И вообще…

— Сопри тёщу — осчастливь жениха! — внезапно породила Афродита новый слоган.

На Афродиту посмотрели с опаской, как на существо, внезапно достигшее стадии критического поумнения. Потом, с гораздо большей опаской — на Таната.

Потом Афина сдалась и спросила прямо:

— Чего надо?

Макарию, которая все-таки протаранила дверь подручной портнихой, ждала умилительная и даже слегка пасторальная сцена.

Артемида наигрывала на кифаре. Афродита бодро выплясывала что-то однозначно буйное и радостное. Поблизости в глубокой задумчивости находилась Афина, бьющаяся над загадкой: «Что это — красное, злое, кусачее, ругается и ползает».

Вдалеке смутным намеком на отгадку полз Арес.

— Убийца! — радостно воскликнула Макария и повисла у жениха на шее. — Признавайся, чем ты меня выкупил?

Танат сделал лицо, обозначающее, что он не выдает профессиональных секретов. Но одну фразу всё-таки себе позволил.

— Ну, можно сказать, что они дёшево отделались.

* Здесь и далее — цитаты из "Илиады" в переводе Гнедича.

Этап 5. Получай советы

Вообще-то, в свои немногие по меркам богов годы Макария приобрела репутацию богини совершенно бесстрашной.

Более того — она приобрела репутацию богини универсально отмороженной.

Однако когда ее с предвкушающими улыбками окружили Афродита, Гера и Амфитрита — она содрогнулась. «Возмездие, — мелькнуло в голове у Макарии. — Афродита — за Ареса, Гера — за перекрашенные волосы, Амфитрита — за Тритона, что ж я такое с Тритоном-то сделала, ну, кроме пузырей из рога?!».

Тактическое отступление не удалось. Богини щебетали, уверяли, что Макария просто прекрасна в новом наряде и потихоньку теснили к отдельной комнате.

«Устранять невежливо, сбежать не получается, — решила дочь лавагета. — Буду держать оборону и поражать стойкостью, при необходимости — ужасну и смоюсь».

— Мне бы отца найти, — сказала она невозмутимо, когда ее втащили в комнату. — Я того, я к нему по делу.

— Он с братьями, — срезала Гера. — Решили вспомнить старые дни — охота на чудовищ, разговоры за вином…

— …а потом — по нимфам… — коварно прошелестела Афродита. Гера дернулась, позеленела, но приобрела вид крайнего самопожертвования.

— Милая! — произнесла она решительно. Макария насторожилась от тона и приготовилась дорого продавать жизнь. — Скоро у тебя свадьба.

— Правда?! — попыталась закосить под дурочку Макария. — Ой, точно! А я думала — чего это пиры вокруг? А может, нам устроить небольшие соревнова…

— И ты не знаешь — что тебя ждет, — неумолимо продолжила Гера.

— Почему-то все говорят вот это вот Танату…

— И потому мы решили… несколько семейных советов… от замужних богинь…

Гера осеклась. Вообще-то, она руководствовалась самыми благими намерениями — все-таки, богиня домашнего очага. Но энтузиазм на физиономии Макарии мог вогнать в ступор кого угодно. Он как бы говорил: «Всё равно я сделаю свои выводы, и все у меня попляшут».

— Мужчины, — начала Гера глухим и трагическим голосом, — существа неверные. Они склонны заглядываться на смазливых нимф и смертных…

— Все подонки, однозначно! — радостно подтвердила Макария.

— Они коварны и низменны, и никто из них не исключение.

— Ну да, Убийца, зараза, даже соревнования мечников отменил!

— И тебе, о дитя, придется беречь свой семейный очаг всеми силами!

Макария потерла ладошки и скорчила зверскую мину. На ее лице явственно обозначилось, что нимфа тут не проползет и нереида не промчится.

— Так знай же, дитя, что если твой муж стал рассеянным, улыбается, не ночует дома — значит…

— Улыбается?! — охнула Макария, хватаясь за сердце. — Убийца?! Где Геката, где зелья?

Царица олимпийская вспомнила, о ком речь, и слегка сбавила тон:

— Или же особенно мрачен…

— В смысле — особеннее, чем обычно? То есть, ну куда там дальше-то?

— Или если он обещает бессмертие какому-то герою…

— В смысле, прядь ему не режет? Ага, с Гераклом было…

Тон у Геры сбавился еще раз.

— …или же он вдруг принимает облик прекрасных животных, которым легко приманить легковерных смертных женщин…

— Еще б они не приманились, — браво согласилась Макария. — Когда оно будет все черное, мрачное, и всем по морде, по морде. И еще оно будет за всё цепляться своим длинным…

Амфитрита целомудренно охнула.

— Мечом, — договорила Макария, — ну, потому что у этого животного точно будет меч на боку. Хотя вот если вдруг будет что-нибудь безобидное — то точно кто угодно приманится — ну, то есть, черный огромный ёжик с мечом на боку… а если еще и с крыльями…

Воцарилась неловкая тишь. Амфитрита робко пробормотала, что на такое вряд ли кто приманится. Такое скорее произведёт обратный эффект. А хотя, если взять вкусы ее супруга…

— Изменщики весьма коварны, — наставительно продолжила Гера. — И могут обращаться птицами, насекомыми и даже… дождем…

Тут ей пришлось переждать приступ спонтанного смеха. Макария крайне живо представила себе Убийцу в виде хмурого нетопыря или ворона (являющегося соблазнять с лаконичным: «Ну, кар»). Финальная картина — сурового вида черная лужица, — отправила невесту в тихую истерику с отчаянным «Это надо будет в медовый месяц попробовать, бгыгы».

— И тогда, — отчаянно продолжила Гера, — той, кто хочет сохранить свой семейный очаг в целости может понадобиться вся ее отвага, вся хитрость и вся фантазия. Ибо ей придется мстить тем, кто соблазнили ее супруга. Слушай — ибо я знаю, о чем говорю.

Какое-то время Макария слушала с воодушевлением. Потом на лице у нее начала проступать скука. Потом — разочарование.

— Гигантский овод? — возмутилась она. — Дракон? Превращение в медведицу?! То есть, никаких грибов, растущих из носа и ушей, никаких влюбленных говорящих ослов, гидр в кровати, поющих глистов, дара превращать яблоки в пауков…

Публика моргала. Только Афродита на очередном вдохновенном витке речи Макарии осмелилась переспросить: «Что-что? Откуда растут волосы?»

— Потише! — прервал ее гневный окрик Геры.

Царица богов что-то торопливо строчила в восковых табличках.

* * *

— Мужчины — существа скучные, — мурлыкнула Афродита. Продолжения речи от Геры не предвиделось. Царица богов, мстительно хихикая, что-то торопливо перечитывала в табличках. Амфитрита нервно икала, выхватывая глазами отдельные строки типа «перевязать бантиком», «запустить сто семнадцать енотов» или «обязательно — с мухоморами». Смотрелось разрозненно и зловеще.

Макария пока что безмолвствовала и смотрела на богиню Любви в искреннем сомнении. По ее мнению, уж как минимум Аида скучным назвать было нельзя. Особенно в момент придумывания новых казней.

— Они весьма однообразны, — продолжила Афродита, — все их ужимки… все их истории о своем величии…

Макария поискала в памяти, но кроме «гм» за Танатом никаких особенных историй не обнаружила. Ну, еще команды вроде «Парируй снизу» и «Немедленно домой». Вспомнив последнее, Макария преисполнилась ностальгии и слегка затуманилась.

— И потому, — обворожительно улыбаясь, продолжила Афродита, — женщине следует разнообразить свой досуг любовниками. Хорошо подыскать любовника, который тебя понимает…

Танат, — тут же решила Макария. Спрашивается, кто сразу понял, что у нее ножницы затупились во время особо тяжелой войны? И сгонял за точильным бруском, хотя уже сам с крыльев падал?

— …а также того, который будет нежен и будет ублажать тебя на ложе, как ты этого захочешь…

Без вариантов, Танат, — решила Макария. Чего стоил только тот разговор о пестиках и тычинках. И следующая ночь, когда она с воплем «Сюрприз!» выскочила у него из-под кровати (пришлось сразу вцепляться в ногу, ибо тренированный Танат после вопля «Сюрприз» попытался было эвакуироваться из собственных покоев). И потом еще вот когда под шлемом невидимости… И в кладовой, и в оружейной, и на берегу Ахерона…

— …а также еще и того, кто мог бы развлечь тебя разговорами или развеселить…

Ну конечно, Убийца, — мысленно пожала плечами Макария. Фразы вставляет к месту, слушать умеет. А уж если учесть то, как он ее выкупил — это и вовсе оборжаться.

— …а также того, кто умеет петь и сможет потешить тебя медом поэзии…

Тут Афродита осеклась и зажмурилась. Перед ней как наяву встала зловещая сцена: Убийца, расправивший крылья и читающий бесконечные, монотонные стихи о странных смертных, которые все не могут взять какой-то там город. Страшно подумать — чем бы закончилось, если б спел.

Окончание своего поучения Афродита так и договаривала, зажмурившись.

— А также того, кто будет страстен, и того, кто надёжен, и сурового любовника, если тебе вдруг захочется испробовать чего-то необыкновенного, и, конечно, изобретательного, и еще великого мужа, которым можно было бы восхищаться…

Тут Афродита осмелилась открыть один глаз и удостоверилась, что Макария взирает на нее с умеренной жалостью. Смотрелось страшновато.

— В общем, ты поняла, — с надеждой сказала Киприда. — Разнообразие…

Макария покивала. Потом нагнулась вперед и жалостливо погладила богиню любви по руке.

— Бедняжка, — прошептала она, глядя с ласковым сочувствием. — У тебя просто Таната нормального не было!

Засим настало молчание, прерванное странным звуком из угла.

Судя по всему, царица богов, глядя на лицо Афродиты, только что проглотила стилос.

* * *

— Семейная жизнь, — с надрывом сказала Амфитрита, — трудна.

И посмотрела вокруг, ища поддержки. Но Гера как раз запивала нектаром стилос. Афродита запивала рядом с Герой. Осознание того, что все ее несчастья — от недостатка Таната в жизни.

И только Макария смотрела в упор. С выражением, которое явственно говорило «Две есть, третья на очереди»

— Сначала он будет носить тебя на руках, — попыталась Амфитрита. — А потом… о, потом он забывает о тебе за своим царством, своим уделом…

— Хорошо, когда есть общие интересы, — просияла Макария и показала золотые ножнички из кулака. Амфитрита приобрела благородный цвет морской волны, но не сдалась:

— А после муж начинает выплёскивать на тебя свой гнев — и ты не смеешь сказать ему слова поперек, потому что…

— Правильно, чего разговаривать, по бубенцам! Ну, или можно достать меч и с финта…

Макария посмотрела на оскорбленную в лучших чувствах Амфитриту и несколько приуныла. Непонятно было — где набрать столько Танатов. Поскольку этого полезного персонажа явно недоставало в жизни не одной Афродите.

Своим Танатом Макария не желала делиться категорически.

— Дитя, — лучшим своим увещевательным тоном продолжила Амфитрита, — дитя, ты ничего не знаешь о семейной жизни. Тебе придется запастись кротостью и терпением, чтобы сохранить свой очаг в целости. Тебе придется быть смиренной и угождать мужу — если хочешь, чтобы благополучно выросли ваши дети…

На заднем плане Гера и Афродита дружно подавились нектаром. Макария, которая уж было соскучилась и начала поигрывать кинжалом, подалась вперед с интересом.

— Дети? То есть, в смысле, мои дети?

— Да, Макария, — улыбаясь мученической улыбкой, просветила Амфитрита. — Такова женская доля — сперва носить в себе дитя и чувствовать его шевеление…

Лицо Макарии выразило слабый восторг.

— Потом произвести его на свет и слушать его крики и капризы, играть с ним и учить его, и слушать о его проказах…

Гера и Афродита, давясь нектаром, активно изображали что-то вроде «Молчи, молчи, молчи…» Амфитрита умолкла сама — когда увидела, что на лице у Макарии светится явное умиление.

В глазах у нее было все — и возможность обучать детишек мечному бою, и коллективное поедание сладостей, и предвкушение хаоса, который сможет произвести потомство…

— Спасибо, — сказала Макария прочувственным шепотом и поднялась. Облобызала пораженную Амфитриту. Помахала Афродите и Гере, которые только что справились с нектаром.

И порхнула к дверям.

— Куда? — робкой весенней вороной каркнула вослед Амфитрита.

— Размножаться! — радостно донеслось по коридору. Судя по звуку, дальше двинулся уже вихрь во плоти.

Тишина в комнате стала густой и обреченной.

— По-моему, — робко заговорила Афродита, — мы сделали что-то страшное.

— Собственно, — раздумчиво припечатала Гера, извлекая из воздуха амфору с нектаром, — в случае с ней у нас шансов изначально было немного…

Этап 6. Импровизируй и рожай

— Хочу детей! — радостно возопила Макария, врываясь в комнату.

Аид потянулся за амфорой с вином — в последнее время жест у него был отточен до блеска. Из угла донеслось неясное позвякивание — как будто кто-то пытался сунуть голову под железное крыло. Персефона стремительно нырнула в восковые таблички.

— Сколько надо? — деловито спросила она. — И каких? Возраст, пол, цвет волос? По детям у нас Ламия. Я ее сейчас вызову — пусть сгоняет…

Организаторские таланты царицы подземной в последнее время начинали приобретать пугающие масштабы.

— Своих! — отмела Макария решительным жестом. Второй жест показывал, что проблема ой как велика. — Побольше!

— …сейчас? — обреченно раздалось из угла. Макария заглянула в угол и с некоторым недоумением обнаружила там жениха.

— Здесь нет Диониса, — хладнокровно отозвался Танат на вопрошающий взгляд невесты. — Здесь нет Гермеса, здесь нет Гипноса. Здесь нет Лиссы, которая почему-то извиняется и интересуется — когда ж она так меня зацепила…

— А твой дворец… — заикнулась Макария.

— Там Деметра, — преспокойно просветили ее из угла. — Украшает брачное ложе, развешивает фиалки по стенам.

Шел второй день пребывания олимпийцев в подземном мире и пиров в честь близкой свадьбы. Первое чувство ужаса перед мрачным миром подземелий схлынуло, и олимпийцы активно адаптировались к недружественной среде. Большинство при помощи алкоголя. Деметра — при помощи бурной деятельности. Итогом бурной деятельности стало преображение дворца Смерти в нечто цветочное, омерзительно радостное и с развеселыми косичками, торчащими из стен (гобелены из волос тоже подверглись изменениям). Тени-слуги, бродившие по коридорам, выдавали вместо стенаний сдавленное «ик… ихихи». Танат, вернувшийся после очередной жатвы, оценил старания Деметры коротким «гм».

После чего отыскал во дворце друга и Владыки самый темный угол и принялся в нем заращивать порванные нервы. Вопреки расхожим убеждениям, нервы у Убийцы были не из адамантия. Даже с учетом той, на ком он решил жениться.

— Отлично! — радостно возопила Макария и с размаху сиганула к жениху в угол. — И нет, можно не сейчас. Но скоро. Скоро! Ну, ты только вообрази — вот будет у нас с тобой как у Гипноса, только очень-очень много копий меня и тебя…

Персефона меланхолично подняла таблички, чтобы поперхнувшийся супруг не устроил ей винный душ.

— …интересно, они будут с крыльями или как? А пойдут в маму или в папу? А если вдруг умом в меня, а красотой в тебя…

— Убийственное сочетание, — сдержанно отозвался Танат.

— …или если вдруг наоборот… а как ты думаешь, они будут мечниками? О, тогда папе придется тренировать их на мечах — ну, как любимому дедушке…

Персефона пристальнее вгляделась в невозмутимое лицо супруга и обнаружила, что одна из всё еще черных прядей в бороде прямо на глазах начинает медленно седеть.

— Дитя мое, — мягко сказала она, — что бы тебе ни говорили, материнство — это не столь приятно, как кажется. Даже если говорить только о беременности…

Макария отмахнулась из угла, как бы говоря «Да это мелочи».

— Пф, девять месяцев! Сначала ты вся такая психованная и пытаешься пырнуть Гипноса за то, что он надел темно-синий хитон, потом просишь жареных асфоделей в меду с приправой из печени гидры, потом немножечко играешь в царя Эрисихтона — ну, которого бабушка голодом покарала — и отнимаешь у Цербера медовые лепёшки. А потом в один прекрасный день ты понимаешь — вот оно! И говоришь…

— Ща рожу, — предупредила доселе незамеченная Макарией Геката из противоположного угла.

— Да, вот примерно это и случится, — пробормотала Персефона в свои таблички. — Стоп, то есть в каком смысле — «сейчас»?!

* * *

— Тартар, у нас проблемы, — скучно сказала Персефона, входя в покой.

Танат иронически пробормотал: «Неужели?»

Вопли и грохот, долетавшие с женской стороны дворца, немножко напоминали восстание Тифона. Ну, может быть, были более выразительны.

— Я, вроде как, не по этому делу, — попытался отмазаться Аид.

— Я вообще по противоположному, — попытался отмазаться следом и Танат, которого Макария последний час настойчиво тащила к гинекею — «Ну, хоть в коридоре постоять, опыта набраться» (аргументы типа «Так ведь не мне же надо набираться» с Макарией не действовали).

— Ты лавагет, — отрезала Персефона, уткнув палец в мужа. Дальше палец нацелился на Таната. — У тебя крылья. И нервы. Поэтому идут все.

— Вообще-то я думал, Илифия*… — слегка озадаченным тоном начал Аид, выходя из покоя за женой.

— Илифия попала под заклинание, — невозмутимо донеслось спереди. — Теперь она козомышь.

— Ну вот, — громко прошептала Макария, дергая жениха за крыло. — Кто говорил, что рожать невесело?

* * *

— Ложись! — скомандовал Аид. Все покорно залегли. Мимо грозно просвистел столик. Надрывно завопила какая-то служанка. Вопль перешел в печальное «Кря-я-я-яу…»

— Уткокот, — с удовлетворением резюмировала Макария. — Мама, ты мне такого про свои роды не рассказывала.

— Это потому, что я не богиня колдовства, — шепотом просветила Персефона. — В общем, так. Похоже, у нее там какие-то зелья друг на друга наложились. То есть, я хочу сказать — еще до того, как она произнесла заклинания и расколотила все остальные принесенные зелья. Теперь вот она… ну…

В коридор неторопливо и хищно выплыла скамья. Скамья клацала новообретенными зубами и плотоядно косилась по сторонам.

— Колдует, — стоически договорил Аид, врезал мебели двузубцем и укрепил баррикаду. — А мормолики…

Персефона, насколько могла, высунула руку из-за баррикады и показала на группу табуреток в глубине комнате.

— Мормолик нет, — подытожил Аид, — Илифия — козомышь… Служанки, как я понимаю, там же. Пэон?

— Пэон тополь, он не может.

— А может, Геру?

— Там же нет Зевса и нимф, — вставила Макария тоном тотального непонимания — что тут Гера-то может сделать.

— Она богиня домашнего очага, — тихо напомнил Танат и зазвенел крыльями. — Могу слетать.

— А если она её столиком, — усомнилась Персефона.

Аид и Макария посмотрели на нее с равным непониманием — в чем проблема.

— Ушибленная царица богов на свадьбе наследницы подземного мира. Отец…

— Поржет, — сказала Макария. — Ложись!

Рой лопат, просвистевший над головой, все проводили взглядами с равным недоумением.

— Геру оставим на потом, — согласился Аид. — Гипноса звали?

— Гипнос тоже не может.

— Он дерево или козомышь?

— Он благоразумный. Поэтому послал Морфея. Морфей теперь кротоёж. Но чашу в нее он метнул полчаса назад. И пока что…

Компания хтонических боевых акушеров дружно прислушалась. Надтреснутый голос Гекаты зловеще выпевал что-то наподобие «Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул…»

— Могу вырубить двузубцем, — коротко предложил Аид. Предложение Таната было короче на слово «двузубцем». Женщины посмотрели с укоризной.

— А рожать?

— Нитки, меч, хирургия, — с готовностью предложила Макария.

— Пэон тополь, — напомнила Персефона. — Ложись!

Замешкавшаяся Макария чуть было не поймала мраморный столик головой, но рука жениха надежно рванула ее на пол.

— Нужно разведать обстановку, — решительно сказал Аид и приготовился надеть шлем на голову. Коротко оглядел скульптурную композицию на тему «Жена, дочка и зять — все в попытках отговаривать» и подытожил: — Я Титаномахию видал.

После чего шлем таки надел и исчез.

— Так то ж Титаномахия, — сказала Макария. У нее над головой грустно парил павлинобелк — видимо, какая-то из служанок. — Там вполовину так весело не было! Ну, правда, там были еще Гекатонхейры и Зевс…

Танат не успел зажать невесте рот. Макария накликала.

По коридору зазвучали державные шаги, и бодрый голос Владыки Олимпийского игриво спросил:

— Дочь моя! К чему все эти крики и грохот? И почему у вас по коридорам бегает стадо странных…

— Ложись! — дружно рявкнула приникшая к баррикаде у двери троица. Рефлексы бывшего командира Титаномахии не подкачали: Зевс быстро распластался на животе, схватился за колчан и шепотом осведомился:

— У вас тут война или веселье?

— Роды у нас, — хмуро заявил Танат. Владыка богов смерил его сомневающимся взглядом и протянул неловкое «А-а-а-а…»

— У Гекаты, — решительно уточнила Персефона. — Нам бы Геру.

— Авада Кедавра! — кровожадно рявкнул голос Гекаты в комнате. Мимо баррикады проскакало нечто неописуемо испуганное и со шрамом.

— Геру не дам, — категорически заявил Зевс. — Могу помочь сам — поделившись опытом. Я вообще-то пару раз родил.

— Один раз из бедра, а один — из головы, — напомнила Персефона.

— Ха! — не растерял царь олимпийский. — И при этом все равно помню самое главное.

Тут он величественно воздел палец и произнес:

— Дышать и тужиться! — потом присмотрелся и добавил: — Ложись!

* * *

Аид появился через несколько мучительных минут. Снял шлем медленно, с видом бога, который сожалеет о том, что не повидал вторую Титаномахию.

— Царь мой! — тут же проявила заботу Персефона. — Тебя не задело?

Подземный царь задумчиво передернул плечами и пробормотал, что летящие табуретки и пара копий, конечно, были лишними, но в основном он стоял за Пэоном. В смысле, за тополем.

— Она дышит и тужится? — деловито осведомился Зевс.

— Дышит, — буркнул Аид, не удостаивая брата приветствием. — Дышит так, что…

— Ахалай-махалай! — послышалось изнутри, и мимо пронеслась стая плотоядных лебедей. Плотоядность выяснилась, когда пара лебедей попытались пощипать Громовержца и были на месте испепелены молнией.

— …а вот тужится, вроде, не очень, — договорил Аид хмуро.

— В смысле, оттуда на тебя ничего не моргало? — шепотом поинтересовалась Макария. Аид задумчиво потер подбородок и принялся излагать диспозицию:

— Роды начались сразу у трех тел. Горячка тоже у всех. Шесть свободных рук, колдует она с помощью любой… Затянем роды — лишимся дворца.

В наступившем молчании все обдумывали варианты, за которые не стыдно.

— Предлагаю связать, — сказала Персефона.

— Предлагаю по нимфам, — отозвался Зевс.

— Предлагаю кинуть туда Гермеса, — выдвинула Макария. — Ну, это же он виноват.

— Предлагаю залечь, — лаконично выдал Убийца.

На сей раз баррикаду перепрыгнул лось насыщенного фиолетового оттенка. Воображение у Гекаты работало даже в состоянии помрачения.

Владыка подземный смерил лося рассеянным взглядом и наконец придал своему выражению лица лавагетскую отточенность.

— Предлагаю идти по варианту Титаномахии. Танат — найди мне Пана. Персефона — найди мне воск и веревки. Зевс — на тебе пеленки, погремушки и молоко…

— ?!

— Ну, ты же дважды рожал. Макария…

Но Макария уже пробормотала: «Это будет сюрприз!» — и унеслась по коридору, прозвенев счастливым колокольчиком смеха.

* * *

— Я туда не пойду, — хмуро сообщил Пан, глядя в дверной проём. — Там Пэон, и он тополь.

На Пана не обратили особенного внимания — достаточно было Таната, который его держал. Остальные выслушивали торопливые распоряжения Владыки подземного:

— Шлем будет у меня, так что руки на мне, Персефона, ты стой и лови, ну, а если дети вдруг будут шустрыми — Танат, это на тебе…

— Брат мой? — вмешался слегка оскорбленный Громовержец.

— А ты будешь останавливать, — невозмутимо отозвался Аид. Теперь он зачем-то пихал себе воск в уши. Персефона и Танат занимались тем же. Громовержец к воску остался равнодушным как великий, могучий и царь богов.

Вскоре Аид, деловито кивнув, растворился в воздухе. Танат, так же деловито шурша крыльями, разбирал баррикаду.

— Я туда не пойду, — ещё раз предупредил общественность Пан и уже почти собрался уходить.

Правда, при этом он забыл залечь. Поэтому весь заряд аппетитных тараканов, которым отработала по баррикаде магическая артиллерия Гекаты, полновесно достался сыну Гермеса.

За три секунды зловещей тишины Зевс вдруг вспомнил — чем оно там кончилось, в Титаномахии.

Потом грянул вопль.

«Дыши и тужься, — думал Зевс, держась за трясущуюся от вопля стеночку, — дыши и тужься…» Дальше мелькнула мысль о том, что рожать-то, кажется, не ему, но, Тартар, как же родить-то хочется, и вообще, почему бы и нет…

«Уы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!» — надрывно сверлило мозг. Собираясь с силами для единственного удара, Зевс подумал, что вот странно — в Титаномахии никто, вроде, не разродился — хотя кто его знает. После этой философской мысли Зевс собрался с силами и угомонил звуковую волну простейшим владыческим в репу. Пан отбыл в страну относительно блаженного забытья.

Зевс покосился на разнесенную воплем Пана баррикаду и шагнул внутрь комнаты с любопытством естествоиспытателя и спокойствием дважды рожавшего папомама.

Аид разматывал веревки с запястьев приуставшей Гекаты. Персефона укутывала Трехтелую одеялом, бормоча что-то успокоительное — о том, что вот, все просто прекрасно, и сейчас ей найдут какое-нибудь зелье, и тополь… ах да, это Пэон, не о чем беспокоиться.

В руках Таната голосисто перекликались три запеленутых младенца женского пола. Божественные младенцы были горласты, сучили ручонками и пытались поинтересоваться у бога смерти на предмет «Мама?» Танат стоически каменел и сжимал младенцев как-то излишне крепко — судя по всему, богу смерти все же пришлось изрядно постараться, чтобы их поймать.

Громовержец почувствовал себя слегка лишним в теплой подземной компании и под хмуроватым взглядом Гекаты. Но смущаться было не в его правилах:

— Я явился поздравить тебя, о Трехтелая, — объявил он торжественно. — И увидеть внучек. И…

— Сюрприз! — долетел до всех беспредельно радостный голос Макарии от двери. Вслед за голосом у двери объявилась и сама Макария — цепко сжимая за плечо Гермеса. Гермес ничего не понимал, но моргал заранее с ужасом.

Ужаса стало больше, когда из разгромленной комнаты, полной диковинных зверушек и каких-то деревьев, к нему навстречу тяжко шагнул Танат Жестокосердный с тремя свертками в руках.

— Поздравляю, — хмуро сказал Танат и одарил Гермеса всеми тремя свертками.

— Папа, — хором определились свертки.

— Ну и молодежь пошла, — неодобрительно пробормотал Зевс, глядя как Гермес оседает на пол. — Я вот сам… а он…

— Ужасно, — согласилась Макария, с нежностью глядя, как Танат одну за другой передает дочек счастливой, хоть и несколько недоумевающей Гекате. — Знаешь, о великий, а вот я хочу много детей… Ой, папа! Кажется, дедушке нехорошо.

*Илифия — богиня родов у древних греков.

Этап 7. Низводи и курощай

— Харон, — сказала Персефона.

— Гм, — угрюмо прилетело из угла.

— Пил с Дионисом, — продолжила Персефона. — Потом устроил гонки с Гипносом — кто быстрее гребет…

— Собственно, откуда они взяли вторую лодку? — едко поинтересовались в углу.

— Они не взяли, — радостно хихикая, просветила Макария. — За лодку был Ахерон. Ну, то есть, он уже был почти что в состоянии лодки, потому что он…

— Пил с Дионисом, — добавила Персефона и заглянула в табличку.

Из угла донесся неопределенный вздох.

В углу царь подземный заседал не от хорошей жизни. Шел шестой день пребывания олимпийцев в его вотчине. То есть — беспрерывных пиров. То есть — активного вживания олимпийского населения в изначально недружественную, потом тихо недоумевающую, а теперь уже пребывающую в явственной панике среду.

Подземный мир в результате полнился разудалым весельем и хаосом. Хаос разрастался и пытался втянуть в себя Аида — обычно коварно засылая гонцов в виде братьев. Шлем от Зевса и Посейдона спасал только временно, поэтому Аид перешел на осадное положение в углу, прикрываясь делами государственными.

Дела государственные росли с каждым днем — спасибо гостям с поверхности.

— И? — наконец смирился Аид с информацией.

— Пострадала лодка, Ахерон, Стикс, — емко подытожил Танат.

— Убийца, мы же так самого главного не узнаем, — возмутилась Макария. — Кто первым пригреб-то?

— Харон.

— Да здравствует опыт!

— Сначала.

— До того, как Гипнос начал его опережать — использовал крылья, как понимаешь, — пробормотала Персефона. Табличек у нее в руках было множество, все — сплошь исчерканы самыми разными донесениями. — Потом Харон попытался сбить Гипноса веслом и случайно попал в Ахерона. А Ахерон… ну, он разозлился.

Танат тихо кашлянул, как бы намекая, что выражение-то слишком мягкое.

— Пришел в неистовство! — взмахнула руками Макария. — Титаномахия на воде! Представляешь, он гнался за Гипносом и Хароном почти полмира вниз по течению. Угрожая им веслом.

День у теней что на одном берегу, что на другом выдался точно нелегкий.

— Ну, а потом Гипнос свалился в лодку и стал помогать Харону спастись, так что это была настоящая честная гонка: одно весло у них и одно у Ахерона! И вот они гребли, гребли, а потом появился Убийца… и все испортил. Ну, то есть, они пригребли. Или…

— Огребли, — поправил Танат потом подумал и добавил: — Все.

Подразумевая, что ситуация исчерпана. Из угла донеслось хмыканье, которое обозначало: «Дальше!»

— Посейдон, — сказала Персефона, встревоженно сверяясь с табличкой.

— Пил с Дионисом, — обреченно донеслось из угла.

— Сначала, — поправила Макария чопорно. — Ну, то есть, сначала с Дионисом, потом с Гермесом, с Аресом, с Ахероном, с Цербером — просто нужна была компания…

— Цербер тоже пил? — угрюмо осведомился царь подземный.

— Цербер не пьет принципиально, — с достоинством ответствовала Макария. — Так что он-то, понимаешь, все больше закусывал. И у нас теперь не хватает медовых лепешек. Опять. И Цербера тоже, потому что он куда-то укатился — ну, то есть, понимаешь, после того, как они посидели с дядей, было еще ничего, но потом Цербер издалека увидел Геракла, и очень испугался, и начал заедать свою печаль, и немножко переусердствовал, ну и, теперь он…

Она обрисовала в воздухе идеально круглый шар. Танат кожей почувствовал пристальный взгляд своего царя.

— Разослал даймонов — найдут, прикатят обратно.

Аид тихо вздохнул, как бы говоря — «Ну вот, хоть кто-то при деле».

— Посейдон, — озадаченно напомнила Персефона, не расстающаяся с табличками.

— Еще с кем-то пил? — ядовито просочилось из угла.

Царица глянула в угол укоризненно, как бы говоря: «Да что ж ты об очевидном спрашиваешь!»

— Соскучился по водной стихии, — продолжила она монотонно, — а потому решил повелевать водами подземных рек. Чтобы показать свою мощь Зевсу. А потому он… ну, в общем, он…

— Ахерон или Коцит? — скучно спросил царь подземный.

— Стикс, — огорченно призналась ему жена. — Он кинулся в Стикс вместе с трезубцем.

— Пострадали тени и Амфитрита, — отчитался Танат. По глазам бога смерти было видно, что он отчаянно умалчивает.

Например, о всей гамме чувств, которую пережила Амфитрита, когда величественный супруг с гордым: «Трепещите же, муаха-ха-ха!» канул в черные ледяные воды. Или о том, что она ощутила, когда уже менее величественный, но и более синий супруг через две секунды явился обратно из вод с оглушительным «Ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!» — и унесся в неизвестном направлении.

— А Мнемозине понравилось, — вздохнула Макария. — Она вообще говорит, что он будущее прозрел — ну, когда кричал на бегу: «Сволочи, горячую отключили!» Только вот какое будущее — это не говорит. Мойры уверены, что жуткое, и они даже пытались его догнать и расспросить, но потом смирились…

— Кстати, а куда он… направлялся?

— Никто не знает, — удивилась Макария. — Ну, потому что он так и не остановился. Бегает где-то.

За стеной вырос и пронесся мимо инфразвуковой истошный рев «Ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!» — и растворился в обычном шуме подземного мира.

— Объявлен план «Перехват», — доложил Танат, прислушиваясь. — Поймают сеткой, укутают, дадут горячего вина с медом и травами.

Судя по воплям вовне, план «Перехват» пока что результатов не дал.

— Стикс тоже пострадала, — мягко вмешалась Персефона. — Там было что-то вроде «То соревнования по гребле, то рыбная ловля, то мусор с трезубцами валится».

— Рыбная ловля? — переспросил Аид, явственно слабея в углу.

— Гермес, — дружно обозначили остальные тоном, который ясно говорил: ты не хочешь этого слышать.

— То есть, пока все было с удочкой и сетью — было еще нормально, — добавила Макария, помедлив. — Но когда он попросил у Гекаты пару этих взрывчатых зелий…

В углу наступил тяжкий мыслительный процесс. Затем оттуда царственно изрекли:

— Мне кажется, вино Диониса раньше так не действовало.

Подозрительные взгляды скрестились на невесте. Невеста закономерно возмутилась:

— Что?! У меня скоро свадьба — зачем мне их, спрашивается, с ума сводить какими-то снадобьями? Убийца — ну вот скажи…

— Подтверждаю, — разомкнул губы Танат. — Ты справляешься без снадобий.

— Вот! — радостно воскликнула Макария и ткнула пальцем в понимающего почти-что-мужа. — А я вам о чем… хотя, конечно, может быть так, что Дионису в чан слезы Лиссы попали — это очень даже…

— А Лисса плакала, потому что она пила с Дионисом, — проявил Аид редкостное понимание закономерностей, по которым существовал его мир в последние дни.

— Нет, — вздохнула Макария. — Просто она разговаривала с Артемидой, ну, а та начала рассказывать ей свои идеи про превосходство женщин, и Лисса плачет уже почти три дня, потому что сама говорит — она такое нести даже в полном помешательстве неспособна.

Все немного помолчали, отдавая дань сочувствия. Выносить риторический пыл Артемиды с равной стойкостью могли лани, зайцы и дубы. Нимфы-спутницы временами не выдерживали, с облегчением пополняя собой флору Эллады.

— Аполлон, — пробормотала царица, заглядывая в таблички. — Ну, тут все нормально…

Из угла недоверчиво хмыкнули.

— Сравнительно нормально, — спохватилась Персефона. — Он всего лишь решил дать театральное представление к свадьбе — и теперь репетирует вместе с музами.

О творческих метаниях Сребролукого царица решила не рассказывать. Как и о трагических воплях: «Не верю!» и «Молилась ли ты на ночь, Персефона?!» — и о полузадушенных музах, печально шатающихся вокруг покоев, где полным ходом шли репетиции.

— Гефест, — сказала Персефона и озадаченно почесала нос. — Да, конечно, можно не спрашивать насчет Диониса… В общем, сначала Гефест ковал.

— Без остановки, — уточнила Макария, — три дня. В общем, теперь у Цербера есть шестнадцать ошейников и на всякий случай доспех для дракона. Потом Гефест начал подковывать коней — ну, или то, что считал конями, так что Кер он тоже как-то случайно подковал, хотя кто там знает, может, они и не против были. Да, а потом Гефест добрался до Полей Мук. Теперь там оградки. Разные.

— Где? — поинтересовался Аид с тихим вздохом.

— Везде, — развела руками Макария. — Вокруг Сизифа, вокруг Тантала, вокруг Менетия, вокруг ям с гадюками. Узорчатые такие. Оградки. Вот. А потом Гефест ушел в секту.

— В… куда?!

Царь подземный наконец-то явил себя на свет светильников, пораженно нагнувшись вперед из угла.

— В эту… в… скандинавскую, — невозмутимо озвучила Макария. — Кричал, что он какой-то там Тор и обзывал подземный мир каким-то там Хелем. Еще он метал молот. В Гермеса — Гермеса он почему-то называл каким-то там Локи…

Аид откинулся обратно в тень — переварить информацию. Немного погодя из тени донеслось привычное: «И?»

— Что Гермес сделал с молотом? — подсказала Персефона.

Наступило молчание, в котором явственно нарисовалось: «Ну, это же все знают, он же Гермес».

— Имеется в виду — после того, как украл, — невозмутимо добавил Аид.

Первой пожала плечами Макария. За ней — ее жених. Последней отметилась Персефона.

— Продал кому-нибудь… наверное.

— Кхм, — тихо напомнил о себе Танат. — Гефест перехвачен — он предлагал подземным жильцам поговорить «О Всеотце нашем Одине». Эвклей нашел запасной молот. Теперь Гефест трудится у Тартара.

— Что он там вообще кует? — полюбопытствовала Макария.

— По его словам — что-то, что позволит предотвратить Рагнарек.

Молчание вышло густым, недоуменным и насыщенным. В нем Персефона нерешительно потянулась к табличкам.

— Ареса пока не могут найти, — бормотала она. — Ходят слухи, что он занят в постановке Аполлона вместе с Афродитой… еще говорят, что видели, как он зачем-то рыл оборонительные сооружения вокруг себя. Еще он пил с Дионисом…

— …как будто это кого-то удивляет, — пробормотали из угла.

— …и пошел к Афине, чтобы помириться — в смысле, поговорить как мужик с мужиком… кхм, — смутилась Персефона, перепроверила каракули на воске и развела руками — мол, так написано.

— Зато теперь ясно, почему его не могут найти, — осенило Макарию.

— Ах, да, — кисло добавила царица и отложила четыре таблички, исчерканных гуще других. — И еще, конечно, Зевс.

Аид издал неясный звук, полный зубной боли. Наступило похоронное молчание, которое говорило: «Об этом-то можно и не упоминать, дайте сам догадаюсь».

— Гипнос называл это «режимом ударного размножения», — брюзгливо заметил Танат.

— Это когда всё, что навстречу попадется? — шепотом осведомилась Макария, пихнув жениха локтем.

— Это когда всё, что шевелится.

— Ух ты, а я-то думаю, почему стигийские стараются даже не моргать! А, ну да, там же еще…

Еще — было непременным злом, который шел в комплекте с Громовержцем. Еще — была Гера.

— Кто же ожидал от нее такой фантазии, — пробормотала Персефона, заглядывая в табличку. Вырастить волосы повсюду, даже на языке… вот еще нашествие блох, а вот эта нимфа почему-то теперь все время признается в любви к Эвклею…

— Очень знакомая фантазия, — буркнул Танат под нос, косясь на невиннейшее выражение лица Макарии.

— Ну, она сама спросила, как я буду мстить твоим любовницам, — елейным голосочком отозвалась невеста.

— Моим — кому?

— Убийца, — проникновенно изрекла Макария, устремляя на бога смерти трогательный взгляд. — Мы должны с тобой поговорить о премудростях семейной жизни у бессмертных.

По лицу Таната Персефона догадалась, что после этого разговора свадьба может лишиться ценного элемента. Жениха. Потому объявила торопливо, взмахивая табличками:

— Дионис…

И получила три удивленных взгляда: а с этим-то что?!

— А, ничего, — согласилась царица тут же. — То есть, он, конечно, развел виноградник на берегу Коцита… и все эти его пиры и пляски с вакханками… но на фоне остальных он как-то еще…

— Особенно, — углом рта добавил Танат, — на фоне некоторых.

Персефона попыталась спрятать таблички. Из угла долетел вопросительный звук. Макария прыснула в кулачок и вскинула руки в торжественном жесте.

— О да! Ведь есть же еще она — неумолимая, неотвратимая, неустрашимая, неутолимая, не…

— Ананка? — вяло осведомился Аид.

— Хуже, — буркнул Танат. — Деметра.

Из угла повеяло пониманием.

Деметра в последние три дня прониклась серьезностью задачи и постановила, что свадьба должна быть — в кои-то веки нормальной, «как у приличных богов». А потому взяла на себя обязанности главного распорядителя и немножко декоратора. И если преображенный дворец Таната и рейд по Стигийским болотам, с высаживанием кувшинок где только можно и перевязыванием ленточками гадюк — еще можно было понять, то…

— Поля Мук теперь… гораздо красивее, — сообщила Макария, покатываясь со смеху. — Там, конечно, все мучаются…, но теперь в парадных гиматиях. Все, кроме грифов. Потому что грифов она украсила павлиньими перьями. Менетий еще кричал, чтобы эти твари не смели к нему приближаться, потому что такого он не перенесет… Глыбу Сизифа посеребрили, сосуд Данаид тоже… отец, почему мы не сделали этого раньше — это же весело!

— Кх, — напомнил Танат о том, что план Деметры по украшательству дворца включал и погоню за женихом с парадным гиматием наперевес и требованием «немедленно привести в порядок прическу».

— Я знала, что ты спасешься, — ласково отозвалась Макария. — Ты был таким… быстрокрылым!

В углу мученически молчали. Там шел анализ последствий. Возможно, составлялись стратегические планы.

— Ладно, — наконец произнес царь подземный, вставая с кресла и щелчком пальцев призывая шлем. — Кажется, придется по старинке…

— Милый, — тревожно окликнула Персефона. — Не забывай, что основная церемония завтра, и… ты правда думаешь, что сможешь их остановить?

Аид дернул подбородком. Ответ подземного царя показывал, что он таки осознает реальный масштаб проблем.

— С Титаномахией же как-то справились.

Шлем привычно скользнул на голову. Лавагет-Невидимка вышел в поле.

Этап 8. Побеждай меньшее зло большим

— Давно, говорю, сидишь? — попытался Зевс ещё раз.

Дионис грустно икнул и попытался вырастить из стены зала виноградную лозу. Камни торжественно породили четыре опёнка и ехидную сыроежку. Предыдущие попытки — щавель, капуста и свёкла — слаженно колосились у ног бога виноделия. Похоже было, что Дионис плюнул на своё происхождение и возжелал борщеца.

— Вечность, — простонал Дионис, прислонил трезвую голову к жестоким камням и загрустил.

Громовержец орлиным взором обозрел пространство. Пространство представляло из себя немаленький зал, освещённый нудно чадящими факелами. Для накала античной готики недоставало печально стенающих отовсюду призраков.

Правда, в помещении присутствовали печально стенающие отовсюду олимпийцы.

И пускающий пузыри Посейдон. В огромной и с виду неподъемной ванне.

Ситуация проясняться упорно не желала.

Последним, что помнил Зевс, была симпатичная нимфочка, которая этак призывно сделала ему бедром. И нарастающую песнь любви… в царственной груди, да. Потом, вроде бы, он кинулся за прелестницей, а потом был нарастающий свист и звонкий треск в черепушке.

«И рука-то, вроде бы, знакомая, — припомнил Громовержец удалую молодость. — Гера, нет, не Гера, Посейдон не может, он в ванне, Деметра бы точно била бы не по голове — она коварна… Аид!»

— Ну, братик, я тебе ещё… — хмуро начал Зевс, стискивая пальцы в призыве молнии. Свадьба свадьбой, но отстаивать свое право на нормальное веселье царь всея Олимпа собирался до победного.

Молния не явилась. Лабрисса тоже куда-то запропала. Геру Зевс решил не звать до последнего, здраво рассудив, что может только всё ухудшить.

Нужно было принимать царственный вид и заниматься привычным — ломать зловещие планы, вдохновлять родню, выходить из положения.

— Мы обязаны выбраться, — пафосно сказал Зевс, подходя к тихо булькающему в ванне Посейдону. — Подземному миру не сломить нас! Мы ещё покажем им, что могут настоящие олимпийцы!

Над колышущейся поверхностью воды всплыл нос царя морей. Нос немного подвигался, внимая речи Зевса.

— У-у-убрать… перископ, — булькнуло из недр ванной, и нос погрузился обратно.

— Кажется, он все еще немного прозревает будущее, — донеслось от Аполлона безутешно. Через секунду Златострунный опять оплакивал в хитон сестры «свое гениальное творение, свою высочайшую драму, которую мне не дали даже дорепетировать». Артемида со страдальческой миной гладила братца по плечам.

Ну, подумал Зевс с долей оптимизма, — конечно, семейство деморализовано, но хоть Геры тут нет. Хотя кто там знает — вон от той стеночки летят комья земли, мало ли кто там копает.

На дне солидной ямы обнаружился Арес. Арес залихватски покрякивал, мерно перекидывая землю взмахами лопаты.

— А ты что это делаешь? — слегка опешил Зевс, подкравшийся к яме на цыпочках.

Бог войны выразительно посмотрел на лопату у себя в руке. Потом крякнул особенно громко и спешно вернулся к работе.

Из ямы лихо летела земля вместе с бормотанием о том, что раз уж ему сказали, что тут нет Макарии… И всучили лопату… словом, окопаться никогда не помешает.

— Внезапная любовь к стратегии, — ядовито донеслось из самого темного угла. Зевс встрепенулся, узнав голос любимой дочери, и радостно в угол устремился.

Радость прошла мгновенно, трепет остался. Афина вроде бы присутствовала в нормальном виде, даже со шлемом и щитом, она не стенала, не булькала, не страдала от похмелья и не копала окопов.

Но за богиней мудрости на свет факелов явилось что-то шарообразное, пушистое и радикально-синего цвета.

— Аэээээ, — сказал Зевс и поморгал.

Синепушистый шар разразился стенаниями и всхлипываниями.

— Афродита это, — безжалостно сказала Афина. — Гере попалась под горячую руку. А у той как раз фантазия что-то разыгралась…

— У-у-уё-ё! — донеслось со стороны окопа, и земля наверх полетела с вдвое большей интенсивностью.

— Сто-о-оп, так это не опята? — послышалось со стороны Диониса.

И даже от ванны смутно долетело издевательское бульканье про «гибрид колобка и смурфика» (под заинтереснованное «Он опять прозрел будущее, наверное, это новые порождения Тифона и Ехидны!» от Аполлона).

Но Зевс все-таки неслучайно угодил на свой олимпийский престол. Потому принялся восстанавливать ресурсы и давить уныние в зародыше.

— О, этот цвет Урана в летний день! — прочувственно воскликнул он. — Как он подходит к твоим глазам! И как нежна эта шерсть — легче руна овец Нефелы…

Всхлипы умолкли. Афродита взмахнула ресницами, явственно намекая, что ежели вдруг кому-то нужно немного пушистости…

Зевс собрался жестким усилием воли.

— Сын мой! Ты должен воспеть наше заточение! Опиши наши страдания и коварство подземных Владык!

Этим в боевое настроение «уже почти пою» оказался переведен Аполлон. Артемида наконец-то смогла тихо выжать хитон и подойти.

— …а нам нужно выяснить, где мы находимся, — тихо и уже без всякого пафоса договорил Громовержец. — Моя сила тут не действует. И сила Диониса…

— А никто не знает — из капусты можно делать бражку?

— …тоже.

— Можно предположить, — зачастила Афина, принимая несколько маниакальный вид, — что речь идёт об особом помещении, изолированном при помощи сил Владыки Мира. Моя теория — возможно, это древняя темница во дворце Эреба или же зловещее строение на Полях Мук, ограничивающее на время силу божеств. И с учётом мощи данного помещения — его цель, очевидно, должна быть крайне серьезна, как-то: ловушка для титанов и богов, место содержания опасных преступников, место для божественных поединков…

— Я извиняюсь, — раздался чуть надтреснутый голос Аполлона. Златострунный прекратил оплакивать лук и стрелы и попытался разобрать надписи по стенам. — Как это понимать — «Вытрезвитель»?!

* * *

— Нам нужен план, — заявила Афина.

— Нам нужен виноград, — не согласился Дионис. Из-под его пальцев коварно лез укроп.

— Нам нужен воск, — пробормотала Артемида, со знанием оглядываясь на брата. Тот сидел в меланхолической задумчивости и впитывал эстетику заключения. Дело шло к неизбежному взрыву вдохновения.

— Нам нужен Гермес, — чётко и сумрачно выдал Зевс. — Потому что он может украсть молнии. У того, кто их украл в этот раз.

— Гермес не может, — глубокомысленно выдала Афина. Она наблюдала, как Арес с радостным «И-ээээх!» зарывается всё глубже. После чего в сжатой форме очертила, что Гермес вроде как занят, обретая себя в отцовстве тройняшек. Поэтому ничего не может, ничего не хочет, иногда отрывается от детей и ложится в позу эмбриона, мучаясь вопросом — не лучше ли было жениться на Макарии.

— Тогда Гефест, — уточнил Зевс, — чтобы разбил молотом двери.

Совоокая помотала головой и уточнила, что, во-первых, молот у Гефеста Гермес все-таки украл пару дней назад. Во-вторых — Гефест в секте.

«В-третьих» Афина сопроводила наглядным пособием, прикатив Гефеста из второго темного угла.

— Отец мой Один, — выдал пьяненький кузнец, мутно щурясь на Зевса. — П-пач-чиму у тебя в-второй глаз?

— Отрос, — без колебаний заявил Громовержец. Гефест успокоенно икнул, нашел глазами жену, пробормотал: «О, пушистая Хель», изрыгнул длинный язык пламени изо рта и задремал, прислонившись к стеночке.

— Нет, никто не знает, что с ним такое, — предупредила вопрос отца Афина. — До того, как ты очнулся, он говорил, что Макария предложила ему отобедать… и чуть-чуть ошиблась с остротой.

В наступившем молчании раздался мелодичный и чистый звук кифары.

Внемли, темница, которую вечно Борей овевает!

Шествие узников наше несчетно увидело бедствий…

— Значит, — сказал Зевс с сумрачным спокойствием, — время обратиться к необузданной мощи.

— Призвать Гекатонхейров? — поинтересовалась Афродита. Она как раз старалась определить — где у нее теперь нос, чтобы можно его было пудрить.

— Вообще-то, — вполголоса заметила Афина, — Макария в таком случае не то чтобы огорчится… если, конечно, она вообще не это спланировала.

В ответ Зевс хмыкнул и от души хлопнул по спине Гефеста. Гефест глухо изрыгнул сначала «В-в… славу… Одина…» — а потом длинный язык флегетоновского пламени. Пламя без колебаний лизнуло и подожгло воду в ванне, где тихо полоскался Посейдон.

— М-м, тёпленькая пошла, — оценил царь подводный.

Водичка с языками пламени начала закипать и побулькивать. По мрачному залу поплыл многообещающий запах супца.

Дионис обреченно вздохнул и вырастил на только что появившейся лозе морковку.

Арес крякнул, обозвал всех идиотами и молодецки нырнул в окоп.

— Тр, — успела сказать Афина, которая как раз собралась высказать брату за недостаток смелости.

«Ус» оказался поглощён могучим, на грани слышимости, рёвом.

Зевс мгновенно пристроил на голову дочки шлем, забрал у неё вечный щит и прикрылся им наподобие строительной каски.

— Н-напоминает Рагнарёк, — неуверенно заметил Гефест, приподнимая голову.

Остальные молча поймали флэшбеки о Титаномахии.

Нечто огромное, разъяренное, смешанного оттенка вареных раков и замороженных моллюсков, чувствительно шарахнуло сперва в дверь, потом рикошетом в стену, потом во вторую стену, потом в потолок — и уже оттуда со смаком рухнуло вниз.

Из окопа, который как раз оказался внизу, послышался многообещающий хруст костей Ареса.

— Сволочи! — грянуло потом оттуда глухо. — Опять люки не закрывают!

— Он опять прозревает будущее! — восхитился Аполлон, которого как раз не задело.

Как выяснилось, Посейдон прозревал и настоящее немножко тоже. Потому что наружу вылез уже полностью красный и незамедлительно начал орать.

Орал Посейдон на брата. Долго и виртуозно, с обещанием изобретательного применения трезубца и полностью понятными выражениями типа «твое место у папаши!»

— Мда, — сказал Зевс задумчиво. — Не прокатило. Аполлон! Ты можешь сокрушить эти камни поэзией?

* * *

…концерт был долгим. Концерт был разнообразным. Концерт радовал своим репертуаром в духе «Чалил срок я с Сизифом», «Закатали в Аид по беспределу», «Этапом к Харону нас кодлою гнали», «Ой, из Леты я глотну без закуси». К концу концерта все прониклись духом новых в античности форм и жанров и даже местами прослезились.

Посейдон перестал орать через пятнадцать минут после того, как Аполлон начал брать на нежной кифаре блатно-античные аккорды. Еще через десять минут все кинулись искать, чем можно заткнуть уши. Афина предлагала заткнуть Аполлона — но увы, к творцу прекрасного и вечного (который как раз напевает про «Наказанный Тантал, век некормленный») опасались приближаться. Как к источнику звука.

Метательные попытки остановить Аполлона успеха не принесли. Даже любящая Артемида призналась, что «от такого у меня трясутся руки, и вообще, вы что, я же попытаюсь его совсем убить». Решено было — терпеть и надеяться, что окрестным стенам тоже будет плохо («По моим расчетам, — шепнула Афина, — дольше часа даже камни не способны это вынести»).

Стены темницы остались глухи к веяниям моды. Зато из окопа послышались глухие всхлипывания и шепот Ареса: «Прям до печенок пробрало, братуха, хоть раз что-то нормальное спел».

— Может, попробовать разбежаться? — жалобно выдохнула частично полинявшая от напора искусства Афродита. — И… и в дверь?

— Разумнее сперва узнать, что нам могли приготовить, — отвергла Афина. — Если уж дядюшка считает, что мы возмущали покой его царства — за дверью нас может ждать нечто…

Совоокая не была сильна в поэзии, и метафоры тут же кончились.

— Страшнее Макарии? — уточнил голос Ареса из окопа.

Все невольно зябко передернули плечами.

— Так будем же готовы! — провозгласил Зевс и занялся расстановкой войск.

Ударную и пробивную силу обеспечивали сам Громовержец и Посейдон. Аполлон и Афродита шли по флангам в психологическую атаку. Гефест отвечал за огнедыхание, Афина — за стратегическое планирование.

Арес в окопе отвечал за крепкий тыл.

Дионису груза ответственности не досталось, потому два голоса из-за двери первым услышал он.

Два сулящих что-то страшное голоса.

— Аид, а может, не надо? — спрашивал в сомнении женский.

— Надо, Гера. Надо! — сурово отвечал мужской.

— Аид, ну а вдруг они не выдержат… — сомневался женский. — Все-таки ее ничто не берет… в таких-то ситуациях — мы уже и пробовали…

— Кого? — тут же находчиво спросила Афина.

Зевс пожал плечами и пробормотал, что уж чего они только с Герой не пробовали, он даже и не все помнит. Афина глубокомысленно кивнула. Афродита, пытающаяся распушиться посильнее, тихо заскулила.

Остальные встали в боевой порядок, намереваясь дорого продавать олимпийские жизни.

— Впускайте! — распорядился снаружи голос царя подземного.

Дверь скрипнула медленно и зловеще. За дверью пришёл глас Судьбы.

— Вы что же, — спросил глас со знакомыми истероидными нотками, — решили испортить моей внученьке свадьбу?!

* * *

— Аид, — уже довольно робко пробормотала Гера, прислушиваясь к воплям из-за двери, — а тебе их… не жалко?

Черный Лавагет на миг заколебался, но тут же пренебрежительно дернул головой.

Этап 9. Причитай и поздравляй

— Шлем не красть, — углом рта предупредил Танат. — И вообще, хватит использовать мои перья вместо метательных ножей. К тому же, хватит метать их в гостей.

Макария обиженно засопела и забубнила, что просто хотела как-то расшевелить народ. Потому что народ ведет себя как покойнички.

Танат в ответ изобразил два многозначительных движения бровью. Первое гласило, что на свадьбе двух смертей — это было бы логичным поведением.

Второе намекало, что Макария как-то не очень хорошо знает, как выглядят покойнички.

Покойнички, они же олимпийцы, вовсю кутили за пиршественным столом. Поднимались кубки за новобрачных. Поедались блюда. Рассказывались скабрезные истории.

— Скука, — выдохнула Макария с омерзением. — Вот если бы мне дали проявить немного фантазии…

Артемида и задерганный Гермес дружно облились вином при виде предвкушения на лице новобрачной.

— И вообще, — негодующе выдохнула Макария. — Я же и без того была образцовой невестой. Скажи?

Танат поколебался между ложью и возможностью обидеть молодую жену и изрек задумчиво:

— Ну, можно сказать, что ты просто создала новый образец.

Макария в ответ на это фыркнула. С её точки зрения — основная часть церемонии прошла как-то уж слишком по маслу.

Новобрачные вошли в зал для совершения обряда в своих лучших одеждах. Танат был в чёрном и на крыльях. Макария была в доспехах и на Цербере. Последний в зал ступил задом наперед, истерично раскачивая драконом и празднично воя.

— Я не нашла свадебную колесницу! — проорала Макария радостно. — И шлем папы тоже не нашла!

Аид, заблаговременно припрятавший хтоний, скроил удивленное лицо. Лавагет таки мог представлять себе степени дочернего свадебного планирования.

Произнесение обетов слегка скомкалось из-за того, что Танат вместо обетов окинул свою вот-вот уже жену пристальным взглядом, после чего лаконично произнёс: «Угу». Аид потер бороду и пробормотал, что Убийца вот прям красноречиво задвинул. Макария, читающая по глазам, расплылась в умилённой улыбке.

Проводящий обряд брачевания Зевс смутно понадеялся на «угу» от Макарии.

— А можно мне свои обеты прямо зачитать? — ласково спросила невеста и потащила из воздуха свиток, с виду по размеру превосходящий свиток Мойр. — Ну, я хочу, чтобы в моем браке не было недоговоренностей!

Эллада временно получила новый мем — «Зевс, скрывающий боль».

Длинный список чудовищ, с которыми Макария готова сразиться во имя спокойствия мужа, все кое-как переварили. Истовое «Клянусь не изменять тебе с Аресом, и с Аполлоном, и с дедушкой Зевсом, и с Гефестом, и с Посейдоном, ну и Дионис, кажись, сам такого не хочет, а Гермес уже занят, у него дети и Геката» вызвало сдержанное хихиканье. Всех, кроме Гермеса, который пытался в углу играть роль многодетного папы. После «клянусь петь тебе колыбельные каждый раз, когда тебе этого захочется» все поняли, что дочь Аида готовилась к семейной жизни основательно. Моменты типа «клянусь не прятать от тебя медовые лепешки, даже если ты потолстеешь» и «клянусь не красть твой меч, ну-у-у-у, если только будет крайняя надобность» были встречены уже как должное.

— О, ещё! — подняла палец Макария минут через сорок. Глубоко вдохнула и произнесла: — Вот прямо клянусь тебя любить, пока смерть не разлучит нас!

Две смерти посмотрели друг на друга и сдержанно поржали глазами.

Вкушение подземного символа брака — граната — получилось вполне в традициях жениха и невесты. Подброшенный мощной рукой Таната гранат оказался разрубленным на две идеальные половины мечом Макарии.

— И как это я не додумался, — пробормотал Аид, глядя как Макария торжественно сгрызает алые зёрна, выплевывая попутно шелуху. У блаженной смерти явно не было намерения по полгода проводить на поверхности.

Церемония же зажжения очага оказалась довольно предсказуемой: «Раз, два, три, очажок, гори, ух ты, бааааахнуло-то как!!!»

— Торопилась, — горько сказала Макария, глядя на всё еще слегка подкопченную Геру. Та уверяла, что вот в таком очаге точно тепло поселится надолго… — Я тут, понимаешь ли… торопилась. Думала, что будет весело.

Музыканты вдоль стен наигрывали весёлое и до отвращения свадебное. Сладкоголосый аэд разливался о мужественности невесты и красоте жениха. Аэда явно перемкнуло от лиц олимпийцев, но это Макарию не радовало.

Потому что на лицах богов олимпийских она читала постыдное желание сотворить идеальную свадьбу.

Отчаянные взгляды туда, где сидела Деметра, показывали, что бабушка к этому всему как-то причастна.

— И ведь не боятся же меня, — выдохнула Макария почти благоговейно.

— Ну, она-то с ними на Олимпе круглый год, — под нос себе заметил новоиспеченный муж.

— Ну, — с долей оптимизма ответила вторая половина Таната. — Значит, мне ещё есть куда расти.

Олимпийцы чутко схватили мстительное выражение на лице Макарии. Гефест, крякнув, начал чертить на скатерти план новых укреплений.

— Вот хороший же был окоп, — ностальгирующе выдохнул Арес.

— Следующий роем на двоих, — мудро предложила Афина.

Олимпийцы таки недооценивали подземных, хорошо знакомых с нравом дочери Аида. Подземные не дрожали. Они продолжали лопать сырое мясо с перцем и ухмыляться.

Подземные четко знали: у Владыки есть план, чтобы их защитить.

— Первая фаза, — шепотом выдал Аид, поглядев на лицо дочери. Персефона сурово кивнула и подытожила:

— Пора скорбеть.

— Ого, — сказала Макария, когда Персефона внезапно поднялась с места.

— Ух ты ж, — выдохнула Гера, когда царица подземная начала заливаться пронзительным плачем и ломать себе руки.

— Вся в меня, — со сдержанной гордостью прошептала Деметра, вытирая уголок глаза рукавом.

— Ну, и вот, у кого стоило поучиться, — меланхолически сказал Пан, осознав свою полную ничтожность.

К пронзительному плачу с ломаниями рук добавлялись причитания. Причитала Персефона от широкой души, поминая, что вот, была у нее доченька, милая, самая распрекрасная, кроткодушная, послушная, смирная нравом и добрая сердцем…

— Ух ты, — сказала Макария, хищно поигрывая кинжалом, — у меня, кажется, есть сестра, и она таки полная дура.

А-а-а-а-а, голосила Персефона, — моя бедная доченька, пламенноволосая и обсидианоглазая, честная и ласковая…

— А м-м-можно предложить другие эпитеты? — робко заикнулся Аполлон, который малость обалдел от этого насилья над искусством художественного слова.

— У неё же правда рыжие волосы и чёрные глаза, — прошептала Артемида, наклоняясь к брату. Феб поглядел печально.

— Другие эпитеты, кроме «честная и ласковая»!

— В печеньпыряющая, больношпыняющая, — обрел вкус к творчеству сидевший неподалеку Арес.

— Копьеметающая, всехраздражающая, — сравняла счет Афина.

— Нимфопугающая, оружиетаскающая, — не осталась в стороне Артемида.

— На-раз-протрезвляющая, запопукусающая… — последний эпитет Дионис задушил могучим глотком вина и показал, что нет, не было ничего, ничего не было, он нем, как камень Сизифа.

По глазам Зевса видно было, что он рад бы сказануть что-нибудь вроде «Всёопускающая», но Громовержец сидит в зоне поражения двух опасных элементов: своего брата и своей жены.

— О, как прекрасна была моя дочь, безмятежно резвящаяся в цветах на душистых лужайках, — тут голос царицы подземной набрал оборотов и чистоты звука. Задумавшийся Гефест тут же намалевал на скатерти проект циркулярной пилы.

Персефона в несколько эффектных риторических мазков расправилась с описанием безмятежных дней матери и дочки — само собою, наполненных невинными песнями, чесанием волос и собиранием цветочков… Чувствительная Амфитрита не удержалась и прослезилась, повторяя: «Ах, вот если бы у неё и прааааавда была такая дочь!»

Дальше в причитания царицы вкрался темный образ кое-кого с крыльями.

— О, ты, мрачный бог подземного мира! — Танат слегка двинул бровью, как бы говоря: а я-то шо?

— Как смел ты забрать у меня моё сердце? — Жестокосердный второй бровью показал, что лишних органов царицы ему не надобно.

— О, безжалостный исторгатель теней, чернокрылый жнец прядей, — стенала Персефона, обливаясь правдоподобными слезами, — о ты, растлитель невинных…

— Танат! Ты растлевал невинных? А меня не позвал?! — в этот момент вклинился в материнские причитания возмущенный голос Макарии.

Судя по его лицу, Танат задумался о том, не стоит ли сунуть голову под крыло.

Персефона, прижимая руки к сердцу, исторгла из груди последние трели — о том, как у неё похитили её милое, невинное дитя, и о том, как это переполняет её печалью и раздирает грудь болью, и вообще доставляет всяческий дискомфорт.

— И она пыталась вовлечь в это меня, — с болью сказала Нюкта возлежащей рядом Стикс. Титанида вскинула брови и осведомилась — а что не так-то.

— В конце концов, если посмотреть на Таната и Макарию… ты просто могла бы проплакать тот же текст.

Богиня ночи сдвинула брови и не ответила. Её участие в прощальном плаче сокрушительно провалилось на моменте репетиций. Нюкта принципиально начинала голошение с «Ах, зачем ты на свет появился, нафига ж я тебя родила?!», а заканчивала развесистым: «Туда тебе и дорога» или даже «Подобное к подобному». Пока что лучший вариант поздравлений образцовой матери сводился к: «Я думала, что хуже быть не может, но ты таки смог меня удивить, горжусь!»

Персефона тем временем широким жестом смахнула со щек слезы, подплыла к своему трону и преспокойно на него уселась. Выбрала пару зернышек граната и кивнула мужу — мол, ну всё, теперь ты, раз уж Нюкты нет.

Владыка подземного мира в пораженной и мертвой тишине поднялся со своего места. Опираясь на двузубец, прошествовал к месту, на котором стояла жена. Остановился, поворачиваясь к новобрачным. Внушительно откашлялся и выдал в сторону Таната.

— В общем, я вроде как расстроен, — после чего вернулся на место под ту же пораженную тишину и шепот Макарии, что «Ухх, скорбь-то какая о друге, прям за душу взяло».

Танат каменел на своём месте подозрительно. Острый взгляд бога смерти выцеливал главное: шныряющие повсюду виночерпии, изображающее внимание и ожидание олимпийцы, а главное — готовность на лице Зевса. Инстинкт воина говорил, что близится катастрофа.

— Поздравления и тосты, — озвучила роковое Макария.

В красивые словеса по поводу праздников на Олимпе умели от души. Судя по лицам присутствующих — готовились основательно и запаслись риторикой в изобилии. Подземных ждало не меньше двух часов отборных пафосных мучений под россыпи метафор.

— Не выход, — ответил Танат на взгляд жены.

— Не догнали бы, — сердито ответила царевна, которая уже вознамерилась было скользнуть под стол. — И вообще, сам тогда предлагай.

Танат покосился на поднимающегося Зевса, и Макария тут же понуро заключила:

— Не-а, сжечь дворец уже не успеем.

Громовержец поднялся, торжественный и величественный. Огладил бороду и вознёс кубок. Одарил сияющей улыбкой внучкоплемянницу. Вторая, менее сияющая улыбка, вдребезги разбилась о мрачную мину жениха.

Потом Зевс глубоко вздохнул, набираясь вдохновения и ощущая ответственность момента. Помедлил и торжественно изрёк:

— Оливка полюбила крокодила! Пырнём ромашку сообща заточкой! Золотисто пяткой в варенье!

Народ безмолвствовал, хором тыря сцену у неродившегося русского поэта. Из угла доносилось деловитое: «Баю-баю, да спите уже, ё-ё-ё-ё-ё» Гермеса.

Зевс подозрительно покосился на кубок и попробовал ещё раз.

— Лукошком мышек в морду запеканке! Кусни жука в окошке мухоморов! Язви собаку гордым коромыслом!

В воздухе подозрительно запахло наступающим Серебряным веком. «Странно, — подумал Аполлон, рассеянно проводя пальцами по струнам кифары. — Вроде как, что-то такое у смертных уже было, но прошло».

Однако, папу надо было выручать, потому Мусагет покрепче стиснул кифару, глубоко вздохнул и завёл:

Стукнем малиною в репу, полезет из яблони лошадь!

Я обниму мухомор, водопад барсуком отзовётся!

Как глубока оленина в закатной лопате…

Дружно чеснок осуши, и себя ощутишь с волосами!

Муза эпической поэзии Каллиопа выдала лаконичное: «Вот это эпос!»

— Вот это мухоморы, — не согласилась вполголоса довольная Геката и тут же сделала вид, что не-а, ничего она не говорила, и вообще, она занята материнством. Ну, тем, плоды которого в углу укачивает страдающий Гермес.

— Сиреневое в ухо погруженье! — лирически обрисовала Артемида всю экспрессию момента.

— Кедровым огородником в сандаль! — не согласился Арес, разводя руками.

— Свиньёю пуп надоблачный взвихряя, — резюмировала Афина.

— Помедленнее! — послышался нервный голос Мнемозины из угла. — Я тут записываю!

Аэдам предстояло сильно удивиться, сочиняя песни о свадьбе двух смертей.

Этап 10. Дели яблоки и бей морды

Хлопнула дверь.

— А вот вам всем! — радостно проорала Эрида, швыряя внутрь чертога золотое яблоко. Яблоко проскакало по мраморным плитам с подозрительно гулким звуком бильярдного шара, набрало неожиданный импульс и радостно въехало в лоб Посейдону.

Царь морской, не ожидавший нокаута фруктовым десертом, красиво откинулся на ложе.

— Ну вот, — вздохнула Амфитрита. — И так-то был ушибленным…

— Её же в этот раз пригласили, — пробормотала Персефона и на всякий раз проверила в восковых табличках. В табличках крупными буквами значилось: «Пригласить Эриду» — с двойным подчёркиванием.

— Характер такой, — лениво отметил Аид.

— Профессия, — хихикнула Макария, любовно погладив по плечу хмурого муженька.

Подземные за столом потупились, отложили куски сырого мяса и застенчиво вытерли кровищу с губ. Гефест призвал золотое яблоко из угла, куда оно укатилось.

Фрукт раздора лёг на стол с тяжёлым звуком.

— Хороший снаряд, — вполголоса отметил Арес, — пошёл бы для пращи. Чья работа?

Все дружно посмотрели на Деметру.

— А что я? — возмутилась та. — Ты разве видел, чтобы я свои яблоки какой-нибудь гадостью поливала?

— Ну, кто мог такое видеть, — ласково пропела Макария и добавила под нос: — Есть же для таких вещей шлем-невидимка. Так что там на яблоке-то написано? Прекраснейшей?

«Мужественнейшему», — озвучила Артемида, вглядываясь в яблоко зорким взглядом охотника.

Повисла мгновенная тишь.

— Отдаём Афине? — скучно и как о чём-то решённом осведомился в ней Гипнос.

— Чего сразу Афине-то? — возмутился Арес. — Я это, я, может, желаю оспорить в честном состязании!

— Ураааа, состязание! — радостно долетело с места новобрачной, и Арес ощутимо приуныл.

— Протестую, — резко высказалась Афина. — Спасибо, конечно, за сомнительный комплимент, но с меня хватает афер с фруктами. И вообще-то, тут есть и другие кандидаты.

Зевс скромно покашлял в бороду и пробормотал, что да, он, как бы, ни на что не намекает, но есть тут один эталон мужественности…

— Не в этом смысле, муж мой, — прошипела Гера. Громовержец из благодушного сделался озадаченным, ибо — в каком-таком еще смысле-то может быть?

— Во всех смыслах! — страстно воскликнула Амфитрита. — И если уж речь идет об образце мужественности, то мой муж мог бы…

Посейдон поддержал верную супругу мужественным храпом.

Персефона задумчиво покашляла в кулачок, как бы говоря, что у нее тут тоже неслабый эталон мужественности. Сидит, с мрачной миной наблюдая за происходящим.

Повисла мгновенная предгрозовая тишь. Минос, Радамант и Эак в этой тиши быстренько удалились на цыпочках, бормоча, что им куда-то срочно надо по судейским делам. «Могли б и подождать!» — выразительно прошипела Фемида Правосудная, поправила повязку на глазах и дезертировала под стол.

— Смертного приглашаем? — деловито осведомился Аполлон. Он свою кандидатуру мудро выдвигать не пытался.

— Есть мнение, — выдохнула Афродита, — что смертные на такое больше не поведутся.

Все дружно восскорбели по поводу снобских смертных (а могло бы получиться развлечение лет на двадцать, с войнушкой и конем).

— Позвать смертного и напоить настойкой Гекаты, — не сдавалась Макария. — И там будут не только троянские кони, но и…

Широкий жест обозначил, что потенциал мухоморной настойки безграничен в принципе. Геката потерла все три подбородка и обозначила, что за качество она, конечно, отвечает… но вообще-то, настойки в наличии нет, потому что она ее кое-кому послала — это раз. И два — она не поручится, что под её настойкой смертный не выберет самой мужественной Афродиту.

— Так у меня уже одно есть, — фыркнула Киприда, проигнорировала косые взгляды Геры и Афины и предложила коварно: — Если же говорить о той, кто воинственнее всех богинь… то у меня есть предложение…

Взгляды всех немедленно скрестились на Макарии, которая приподняла бровки и уже приготовилась протестовать (потому что вот зачем тебе какое-то там золотое яблоко вместо кровавых состязаний)…

— Ва-а-апще-то, — веско припечатал Дионис, поднимая головушку из блюда зеленью, — тут кое-кто… на этом вот… женился.

Танату сделалось слегка не по себе. Не так-то часто на бога смерти глядят как на героя. Как на безумного героя. Как на безумного героя, который малость перепутал чудовище и прекрасную царевну, которую надо спасать.

— Безусловная победа, — прошептала Афина в тишине. Аполлон приготовился ударить по струнам и воспеть мужественность Таната, получателя золотого яблока… Зевс приготовился оное яблоко победителю торжественно вручить.

Судя по выражению глаз победителя — он собирался показать всем присутствующим, что такое Громовержец, фаршированный золотыми яблоками.

Яблока на прежнем месте на столе не значилось.

Не находилось оно около Афины. Не лежало в тарелке с зеленью перед Дионисом. И вообще, предмет раздора как-то подозрительно отсутствовал.

В гулкой и таинственной тиши доносились монотонные напевы из угла:

Баю, баюшки, баю,

Не гекзаметром пою

Засыпайте поскорей,

Где ж ты, сволочной Морфей,

Не устраивай возню,

А не то вдруг уроню,

Будет больно голове

Почему вас только две?!

Последнюю строчку Гермес проорал в полный голос, оценив некомплектность свёртка. Теперь из свертка высовывались только четыре руки — с явным намерением схватить папашу за нос или за волосы.

Еще две руки вместе со своей обладательницей были как раз на полпути между Гермесом и пирующими.

Мелкое темноволосое создание поправило на себе пеленки, извлекло из них золотой фрукт и звонко заявило на весь зал:

— На, батя, яблоко!

Возражать никто не посмел. Афродита томно вздохнула и прошептала, что да-а-а, воспитывать трех дочек Гекаты — вот на это нужно мужество. Макария пробормотала под нос что-то вроде «Не могли раньше детей наделать, у меня было бы еще более веселое детство».

— Куда уж веселее, — углом рта сказал Танат, который отчасти веселье и обеспечивал. В поединках на мечах.

Гермес с тихим вздохом обрушился в кресло, которое под него тут же подпихнули чары Гекаты. И с умилением заключил:

— Ну, можно сказать, что это талант.

* * *

Хлопнула дверь.

Загремели по полу шаги, полные рока.

Деметра Плодоносная вышла минут пять назад. Исключительно чтобы пафосно войти.

— Ну, всё, — тихонько прокомментировала Макария, глянув на решительное бабушкино лицо. И попыталась заховаться к жениху под крыло.

Танат с сомнением посмотрел на второе крыло, как бы прикидывая — а хватит ли там и на него. Аид коротко выдохнул и призвал хтоний.

— Традиции обязывают старших давать напутствия молодым, — слегка дрожащим голосом начала Деметра. — И я, как та, кто дала жизнь той, кто дала жизнь Макарии…

Пока все пытались разобраться в сложных синтаксических конструкциях Деметры, та обрушила на голову Макарии наставления о необходимости быть в браке терпеливой, мягкой и женственной.

Сомнение, прокравшееся в воздух, затопило брачный чертог задумчивой тишиной.

— А мухоморов что, совсем нет? — тоскливо выдохнула Гера. Она была лучше других знакома с умением сестры давать советы.

Геката скорбно покачала головами. И процедила сквозь зубы, что на такое-то никаких мухоморов не напасёшься.

Олимпийцы и подземные переглянулись и дружно потянулись за кубками с неразбавленным. Дионис нетвердо защелкал пальцами, делая вино покрепче.

Макария, глядя на марафон экстренного винопития, негодующе фыркнула. И пропустила наставления о том, что следует быть кроткой и уважать своего мужа.

— Не-а, не остановится, — оценила она разошедшуюся бабулю. — В раж вошла. Как ты думаешь, отец что-нибудь предпримет… ну, чтобы спасти мою свадьбу?

Танат пожал плечами, покосился на каменную мину своего царя и пробормотал, что кто там знает, какие планы у Владыки на этот праздник. И вообще, кто там знает, что при таком-то может помочь.

— Массивный отвлекающий маневр, — воодушевлённо прошептала Макария. — Ну, вот, например, если ты станцуешь на столе…

— …муж же должен быть внимателен к своей жене… — тем временем заливалась Деметра, — и не отказывать ей в её просьбах.

Танат чутко прислушался к мнению Плодоносной и задумчиво кивнул.

— Нет.

— Хмм-м… ворвавшийся на пир Цербер?

— Было.

— А если все, например, начнут летать?

— Деметра продолжит.

— Восстание великанов?

Танат только хмыкнул, как бы говоря: «Да какой идиот в такое-то пекло сунется?»

— А если все вдруг поменяют пол?

Танат посмотрел искоса и попытался отодвинуться.

Деметра выдала еще один длинный пассаж про необходимость уважать тёщу.

Планирование могло затянуться.

* * *

Хлопнула дверь.

— Я восстал, — категорически заявил Крон, оказавшийся на пороге.

— Пздравляю, — горько выикал Дионис из-под стола. Все остальные олимпийцы дружно вознесли чаши. Пьяненький Гипнос попытался произнести тост на тему: «Вот, брат, чтобы ты… то есть, что бы у тебя всегда… в общем, чтобы у тебя как он».

Танат несколько озадачился от грязного надругательства над греческим синтаксисом.

— Восссссстал! — бодро завершил Гипнос, соскальзывая под стол к Дионису.

Крон малость смущённо прокашлялся от дверей и попробовал ещё раз:

— Что, не ждали?!

— Как избавления, — немного истерично простонала Гера. Деметра, застигнутая в момент острой патетики, скосилась на папу злобно. Зевс же, царственно приподнявшись на ложе (и пролив на белоснежный хитон только половину чаши вина), произнёс вполне величественно:

— Иди… пацалую.

Крон осмотрел локацию подозрительно. Локация была слишком пьяна, слишком незаинтереснованна и как-то слишком истерично настроена. Посейдон хохотал, выкрикивая: «Он восстал, он восстал, все на Титаномахию!» В углу утомленно раскинулся Гермес, под чутким надзором которого три детишки собирали из украденной кухонной утвари что-то похожее на перегонный аппарат.

Аид с видом мрачного смирения сидел во главе стола, подперев щеку кулаком. Царь подземный, встретившись глазами с отцом, пожал плечами и сделал однозначный жест: «Заходи, раз уж сам нарвался».

— Танат, хватит меня держать! — грянуло тут по левую руку от Аида, и Крон перевел взгляд туда, где на местах новобрачных шла борьба с переменным успехом. Мелькали свадебные уборы, летели железные крылья, слышалось придавленное: «Ща… перья выщипаю… куда хватаешь… там дедушка… всю жизнь мечтала, тебе что, жалко?!»

— И-и-извините, — сказал Повелитель времени, проникаясь размерами катастрофы. — Я… попозже восстану, — и тихонечко прикрыл дверку.

— Ну, хоть бы ногу, что ли, оставил, — с горечью выдохнула Макария, обрушиваясь на своё место. — А остальных титанов он что — не взял? И что, даже и не поздравил? И что, мы теперь будем пировать как ни в чем не бывало? И что, никто ничего не сделает, что ли?!

Афина в ответ на этот крик души глубоко вздохнула. Пожала плечами. И с сияющей улыбкой заехала Аресу в ухо.

— Вот сейчас обидно было, — успел выдать слегка контуженный бог войны, опрокидываясь вместе с ложем.

— Что? — удивилась Афина, слегка потирая кулак. — В конце концов — какая свадьба без мордобоя?

В наступившем хаосе потонул восторженный шепот Макарии:

— Это… самый… счастливый… день в моей жизни!

Этап 11. Получай новые имена

Хлопнула дверь.

— Хвала Ананке! — обрадовался Аполлон.

— Да что ж так невовремя! — простонала Макария, которая только-только примерилась ткнуть Мусагета кинжалом в мягкое.

Мордобой олимпийцев был суров и роскошен, потому стол и часть мебели давно пали смертью храбрых, в пиршественном чертоге не осталось ни единой целой тарелки (на секундочку, ЗОЛОТОЙ тарелки), а Посейдон в углу колотил своим ложем Гефеста, который протестующе бормотал, что «Это не Мьельнир, и ты ваааапще недостоин».

Остальные находились где как. Вернее сказать, в крайне предосудительных позах.

Правда, пьяным Мойрам было море по колено.

— Тебя свергнет ссс-с-с-с-с… — радостно начала Атропос, вваливаясь через порог. Споткнулась о бессознательную Эринию, бахнулась на пол и огорченно закончила: — …собака сутулая.

— Собственно, кого? — встрепенулась Афина, которая привычно и мечтательно душила братца. Арес приподнялся, четким хуком под дых сдвинул сестренку с себя и прохрипел куда даже более рационально:

— Собственно, как?!

— Как — что? — спросила Лахезис, тихо вползая в зал.

— А мы, собссно, за чем? — добавила Клото, безнадежно падая на сестру сверху.

Макария вовремя поймала строгий отцовский взгляд и сообщила, ликуя:

— Во-первых, это не я. Во-вторых, на свадьбе невест не бьют!

И таки слегка потыкала Аполлона в намеченное место. Аполлон воззвал к ныне уже мужу Макарии. Ныне уже муж Макарии из-под потолка ответил стоическим кашлем. Он как раз пытался с себя стряхнуть Артемиду и Афродиту — правда, те в него вцепились с разными целями.

— Это не она, мы с-с-с-сами! — опровергла Клото, приподнимаясь и водя вокруг себя мутными глазами.

— Сами — что? — не уследила за сестринской мыслью Лахезис.

— С-с-с-собаки… сутулые… — безнадежно подсказала Атропос, которая оказалась внизу из маленького слоёного пирожка мойр.

Аид в уголочке вышел из режима «стелс» (он же «хтоний», он же «экстренная невидимость», он же «возможность посидеть с женой под пирожки и насладиться зрелищем драчки между родичами»). Персефона, которая составляла мужу компанию в режиме невидимости, задумчиво переглянулась с супругом.

— Вообще-то — они же были у нас в гостях. Мы же приглашали их вместе с остальными олимпийцами. Только вот на пир они почему-то не явились.

— Птамушка дела, — невнятно донеслось из-под Лахезис и Клото. — Нити… резать… ик.

— Нити? Резать?! — ужаснулась Клото. — Мы их разве… того… резали?

— А зачем? — справедливо озадачилась Лахезис.

Танат и Макария переглянулись (это было… акробатично, потому что бог смерти всё еще отмахивался от богинь под потолком). И дружно покачали головами. Убийца ещё и пощупал свое божественное достояние (меч). Со слегка встревоженным видом, как будто на клинок мог повлиять творившийся свадебный беспредел.

— Вызовов не было.

— А хочешь — я тебе подскажу, почему? — вкрадчиво вмешалась Макария, кивая на Мойр. Те как раз пытались превратиться из слоёного пирожка в какое-то другое кулинарное изделие. Очень может быть, что в античную народную кулебяку.

Макария и Танат обменялись долгими и понимающими взглядами. Танат свой взгляд переадресовал Аиду. Аид почесал бороду и посмотрел на Персефону. Царица пожала плечами и отфутболила взгляд Гекате.

— Куда, говоришь, пошла твоя настойка для мухоморов?

Трехтелая являла собой прекрасную инсталляцию на тему «Совести ни в одном глазу». Ни в одном из шести.

— Ну, кто-то же должен был позаботиться о том, чтобы молодые остались без работы, — заметила она, изучая мойрообразный пельмень. — Кхм… но я полагала, что они будут употреблять этот напиток умеренно.

Под выразительными взглядами олимпийских и подземных Геката пробормотала, что на каком-то этапе расчётов тут вкралась ошибка.

— Наверное, у них был повод, — выдохнул Гермес, глядя, как три доченьки чертят у его ног план экспериментальных испытаний на Зевсе того, что они только что получили через перегонный аппарат.

— Повод! — радостно уцепилась за это слово Лахезис. — А по какому п-поводу мы здесь?

— Хде? — вопросила жалобно Клото, обозревая зал.

— На поле… брани, — предположила Лахезис. В принципе, почти верно, если судить по состоянию зала.

— По-моему, — вмешался в светскую беседу Дионис, отлипая от рога и слегка кося глазами, — это таки подземный мир.

Короткое молчание вышло полным догадок.

— Сталбыть, хороним кого-то, — выдала Клото радостно. Она познала настойку от Гекаты особенно качественно.

— Кто помер? — поддержала Лахезис.

Тихое, донесшееся с потолка «Здравый смысл» было при ответе не учтено.

— С-с-с-с… — придавленно понеслось снизу. Старшая мойра была еще в сознании и пыталась вставить в беседу свои пять оболов. — С-с-с-с-с…

— Собака сутулая? — осведомилась Персефона уже даже с сочувствием. Аид приготовился смахнуть со щеки невидную слезинку за упокой пёсика.

— Свадьба, — не согласилась Атропос. — Тут… с-с-с-свадьба, и мы прибыли, чтобы сделать подарок невесте!

Она приподнялась и мутно обозрела зал, явственно не находя искомого. Которому можно было бы что-нибудь подарить.

Подозрительный взгляд мойры уперся в Персефону, прошелся по Аиду с легким комментарием «Вроде, не та», оценил кучу-малу в исполнении Посейдона, Горгоны, двух Кер и Харона… и безошибочно дошел до поигрывающей кинжалом Макарии.

— Пздравляю, — неуверенно выдала мойра и опала как озимые.

Клото почесала подбородок, глядя на сестрицу, и пробормотала, что вот, как-то неловко вышло. Но они сейчас всё подарят. Прямо сейчас. Как только вспомнят, что должны подарить.

— Можно мне прорицание о том, как меня будет свергать сын сутулой собаки? — вкрадчиво осведомилась Макария.

Атропос с пола восхрапела что-то отрицательное. Клото, которая явно трезвела быстрее остальных, тихо постучала Лахезис в бок с вопросом: «Чего мы там дарили-то?»

— Имя, сестрруа! Имя! — проорала в ответ Лахезис с безупречным английским акцентом и невиданным, почти шекспировским драматизмом.

По рядам гостей прошел заинтересованный шепоток. «Всегда считала, что Блаженная — ей не подходит», — резюмировала Афродита, которую наконец стряхнул с себя Танат.

— А что подходит? — разумно осведомилась Артемида, приземляясь рядом с богиней любви.

Арес, взятый в борцовский захват Афиной, метко помянул пушистого зверя из гиперборейской страны.

— Даже начинается на «пе», как у мамы, — вполголоса умилилась Гера.

— А мне нравится! — возопила Макарии. — Ну, то есть, если на поле боя все воины разом начнут призывать Великую Рыжеволосую Песец…

— С-с-с-с-с… — начала опять Атропос. — С-с-с-с…

Гости перестали тузить друг друга и вытянули шеи. Макария предвкушающе оскалилась, ибо в её понимании богиня блаженной смерти Собакасутулая — звучало вполне… в её характере.

— Стикс? — удивилась Стикс.

— Сфено? — удивилась горгона Сфено.

— София? — удивилась Афина.

«Сургут», — подумал всё еще прозревающий что-то странное Посейдон.

— С-с-с-с-с… — зловеще тянула Атропос. — Сс-с-с-с… — потом подняла голову, осмысленно поглядела на лицо Макарии и категорично выдала: — Ньяптозерб!

После чего, не имея возможности устроить себе античный фейспалм, устроила фейсстоун, упав лицом в мрамор.

— Ну, — взвешенным голосом сказала Геката, — у них и правда был повод…

В поднявшейся волне возмущения («Да что это за имя такое, оно же не эллинское!» — «Ананке что, тоже отослали кувшинчик от Гекаты?!») особенно ярко прозвучал радостный вопль Макарии, обращенный к мужу:

— Ты же будешь ласково называть меня Ньяптозербушкой?

Этап 12. Исполняй супружеские долги

В подземном мире стояла благостная тишина. Тишина густо пахла вином и слегка — маковым отваром. Тишина была относительной — потому что разбавлялась храпом и мерным кап-кап-кап.

— Похоже на поле брани, — со знанием дела сказала Макария, озирая пиршественный покой.

По покою были разложены пласты олимпийцев и подземных жителей. В тех местах, где сон сковал танцующих, пласты переходили в залежи. Громоздились кучи нимф, стигийских чудовищ и певцов из свиты Афродиты. Афина и Арес трогательно сопели в обнимку в обоюдной позиции «моргала выколю — пасть порву». Зевс сладко похрапывал, пощипывая первое попавшееся под руку бёдрышко. Хозяин бёдрышка Посейдон бормотал что-то про рака, который вцепился Гераклу в рифму.

Всё дышало торжественным и чуточку даже обидным покоем. Особенно им дышал Гипнос, который уложил голову на главное своё достояние (чашу) и безмятежно смежил веки.

— Самоотверженно, — оценила Макария. — Вот не думала, что он на такое способен.

Танат хмыкнул с обоснованным сомнением. В последние два часа (которого, кстати, дня гуляний?) пирушка начала приобретать уже не олимпийский и даже не титанский разврат. Она плавно стремилась уйти в первородный хаос. Вот тогда-то Владыка вполголоса и уронил, что кто там знает — удастся ли им отсюда выдворить олимпийцев. И вообще, нужна жертва.

Персефона предложила пустить в ход крайнее средство. Потом задумчиво посмотрела на крайнее средство, кружившееся в воздухе в танце с новоявленным мужем — и примолкла.

— Нужен тот, кто пожертвует собой, — буркнул Аид и пошёл готовить Гипноса к неизбежному.

Потому примерно полчаса назад пьяноватый, но на всё готовый близнец смерти поднялся на крыльях под потолок и заявил, что миру подлец. В смысле, пиру мирец. Или скворец? Да-да, как назывался тот гиперборейский зверь? Перебрав такие варианты, как истец, крестец, дубец, Гипнос остановился на привычном и заявил, что пиру пришёл полный Аид.

— Я не полный… — долетело на этом моменте мрачное шипение из пустоты.

— Худой Аид, — поправился Гипнос и получил уже женское мрачное шипение из той же пустоты. — А худой Аид лучше доброго Зев… эээ. Всё, пир кончился. И ето потому что… молодожёнам надо исполнить долг!

Тут Гипнос малость притормозил, потому что публика внизу начала интересоваться: какой-такой долг?

— В кости продулись, небось, — икнул Дионис.

— Перед родиной, — мгновенно сориентировалась Афина.

— Или перед м-м-мойрами, — набренчал на кифаре Аполлон.

— Хто такие мойры? — поинтересовалась из-под стола Клото.

— Краса-а-а-а-авицы, — заметил Зевс, ползя поближе, чтобы урвать себе немножко мойр.

Из пустоты шикнули приказательно. Гипнос собрался. Он трогательно шмыгнул носом, проорал: «Так идите же и СДЕЛАЙТЕ ЭТО!» — а потом с размаху широким жестом гостя, который лупит посуду на счастье, грохнул чашей об пол.

Неусыплёнными остались Танат и Макария. Танат — по причине опытности и врождённой быстроты крыльев. Макария — потому что быстроты крыльев рванувшегося к своду мира Таната хватило на двоих. Были, конечно, подозрения, что Аид и Персефона тоже не попали под сонную завесу охватившую мир, — но Владыки дальновидно отсиживались где-то под верным хтонием.

— Отдыхают, — великодушно предположила Макария. — А тут все спят. Ехехе-ехехе.

Танат тихонько вздохнул. «Ехехе» было ознобно знакомым.

— А вот если мы им сейчас…

— Нет.

— Ну, а вот только немножко…

— Нет.

— Просто со змеями же!

— Нет.

— Старый зануда.

— Нет. А хотя да.

Макария с сожалением посмотрела на потенциал. Потенциал в виде спящих олимпийцев манил неимоверно. Но богиня смерти как-никак вот уже несколько дней пира (кстати, сколько?) была замужней. Потому она не стала настаивать. Она просто повернулась к мужу и поглядела на него совершенно сияющими глазами.

— А вот Гипнос был прав, — самым искушающим образом сказала Макария. — Кое-что мы забыли сделать, а-а-а-а?

«Да неужели же», — отрисовалось у Таната на лице.

— То, что всегда делают молодожёны после свадьбы…

«Что, прям щас?»

— Так что почему бы не последовать совету твоего брата…

«Ага, вот уж чьих советов я ещё не слушал».

Уж конечно, Танат ничего такого не сказал. Довольно-таки трудно говорить, когда жена подпрыгивает в предвкушении и вопит: «Хватай меня, давай сделаем ЭТО!»

* * *

— А что это, собственно, такое?

— Ты раньше таких не видела?

— Да вроде как и нет.

— Думал, ты на Олимпе всего навидалась.

— Но не такого же!

— Гм.

— А форма-то интересная какая! Только вот ручка-то зачем?!

— Гм.

— Сталбыть, покрутим, — с уверенностью заметила Макария. — Непременно же надо покрутить! Ага, оно вот так трясётся и греется. И лязгает. Интересно — а это чьё?!

Танат озадаченно посопел. Возможно, потому что представлял себе брачную ночь (после скольких же дней пира?) как-то иначе.

Распаковка подарков шла третий час. Она довольно споро преодолела стадию «Пфе, опять чего-то драгоценное припёрли». И значительно бодрее — стадию «Уххх, мечик-копьё-секира-кинжал, дай-ка опробую…». И даже успела мимоходом пройти стадию «Шо, опять сервиз от троюродной тётушки как-её-там?». Теперь распаковка подарков прочно обосновалась на стадии непредсказуемой и опасной, которую проще всего было бы обозвать стадией «Шо это за…». Или стадией «мешка с песцами».

Мешок с этими самыми песцами (слегка проголодавшимися и малость агрессивными, но очень даже живенькими) как раз недавно обнаружился в одном из углов. Теперь гиперборейские звери что-то громко делили в пиршественном зале, будучи выпущенными туда сердобольной Макарией. Танат втихомолку надеялся, что делят всё-таки не Зевса.

Макария была прочно занята очередным непонятным подарком неизвестно от кого. Теперь уже прочно женатый бог смерти тем временем окидывал взором поле брани.

Полем брани являлся немаленький чертог с россыпями подарков и двумя дверями. Судя по всему, подарки в чертог складывались не в один день. И если в первые дни всякое пристойное и подобающее приносилось через парадный вход вполне себе трезвыми олимпийцами, то во дни последнее имело место «Вспомнил, что не подарил, всунул через чёрный ход, уполз». Именно от этого в глубинах чертога образовалась сокровищница непонятного и неизведанного, в чём с восторгом копалась Макария.

Лёгкий аромат хаоса всему этому придавало то, что таблички с подписями или печатями были не на всех подарках. Иногда их приходилось очень даже поискать.

— Титановый измельчитель… а, нет, измельчитель титанов, — прочитала Макария, заглянув куда-то внутрь причудливого механизма с ручкой и жерлом. — О, это от Гефеста, наверное! Времён Титаномахии, м-м-м, древность. Три режима работы… Подходит для оливок. Есть режим пюре — специально для Кроноса… а-а-а-а вот я теперь не уверена, что это от Гефеста. Ты, случайно, не знаешь — отец во время войны не увлекался изобретательством?

Танат, подозрительно покосившись на измельчитель, буркнул, что чем там только не занимался отец Макарии во время войны. И что вообще Владыка подземного мира — персона разносторонняя.

— А корзинка от Гермеса, — увлечённо зачастила Макария, засовываясь в корзинку едва ли не целиком. — Ну, знаешь, как дарят корзину фруктов ну или сластей каких-нибудь, а тут…, а тут есть табличка «Это вам на развод».

Танат нежно попробовал пальцем остроту меча.

— А-а-а-а, стоп, это чтобы мы разводили что-то! — спасла Макария родственника. — О, тут трезубец Посейдона. И вообще, я так поняла, что вещи самую чуточку не Гермеса… аха, сандалия Аполлона, кажется, ещё тёплая… три хитона Ареса… почему три?! Серьги Артемиды, а вот это точно румяна Геры… О! Поняла! Это корзина краденых вещей! И тут ещё восковая табличка на дне: «Обмену-возврату не подлежит. Как и вы» И ехидная рожица. Или это поздравительная рожица, но такой вышло. Ну не знаю, кажется, это довольно мило…

Танат фыркнул, задумчиво приподнял трезубец Посейдона и покачал на ладони. Из трезубца вырвался синий свет, отодвинул пару центнеров других подарков и открыл обширный и прочный аквариум с одинокой золотой рыбкой.

— Чего тебе надобно, Танат? — сумрачно вопросило диво морское.

Бог смерти поставил трезубец и посмотрел на него как на предателя.

— Сращу корыто. Построю домик. Заменю старуху. Продам гараж, — бубнила рыбка самым танатоненавистническим образом.

Теперь уже Макария попробовала пальцем остроту подаренного Афиной меча. Но сделала это не нежно. Рыбка поперхнулась.

— Когда уже меня отпустит, — хрипло сказала она. — Или, может, вы меня отпустите? Я так-то Нерей. Я просто под руку Посейдону попался. С тех пор вот рыба и прозреваю… невесть что.

— Дядюшка силён, — восхитилась Макария. — А заколдовывал он тебя трезубцем, да? Сейчас мы тебя жа-а-а-ахнем…

После полутора десятка попыток с восторженным: «Он фиолетовый в крапинку!» — «Ух, какой кальмар!» — «А это что за выползень?!» — «Такого я не знаю, но уже хочу в питомцы» и слабых попыток Нерея сказать, что ему уже, в общем, почти нормально быть рыбкой — подводному старцу всё-таки удалось вернуть облик. И, бормоча что-то про «с Гераклом было проще» — выскользнуть из подарочного покоя.

Макария разочарованно посопела, глядя старцу вслед.

— Эхх, а вообще, ничего вышел подарок. Я могла бы так пару лет развлекаться! О! А это вот от кого?

Кактус был велик и грозен. Цветок на нём был чёрен, огромен и вонюч. Танат негромко заметил, что тут и подписывать не надо. Но кактус таки был подписан.

«Поливать раз в тысячелетие, — прочла Макария, щурясь. — Не требует тепла. Под светом страдает, как моя душа без Персефоны».

Произведение горемычной Деметры попыталось ухватить Таната на ногу и было метко двинуто ногой в отсутствующее дышло. Кактус всхипнул басом. Макария подперла руку подбородком и тихо заметила:

— А вот я… немножечко на бабулю повлияла, да?

* * *

— От Геры — пояс верности для мужа… что это вообще такое? Пояс как-то не очень напоминает. И почему там зубы или зубцы? О-о-о-о! Кажется, я поняла, куда это надевать!

Танат взглядом обозначил, что вот это мерять точно не будет.

Шёл четвёртый час распаковки подарков.

* * *

— Планировщик. От Афины. На ближайшую тысячу лет! Ну-у-у, я так-то страшна своей внезапностью, но он такой миленький в этой дублёной коже. Это телячья?

— Это Палланта, — невозмутимо заметил Танат, который помнил, почему Афину звали Палладой.

— М-м-м, рукодельное и со стилосом. Только надписи нужно под профессию поменять.

Новобрачная торжественно возвела очи горе и записала в разделы «Грохнуть сегодня», «Грохнуть завтра» и «Грохнуть в любой день». Потом подумала и прибавила «Отчёт Владыке».

Захихикала и вычеркнула последнее.

* * *

— Набор подушек. От Геры.

— Сожги, — посоветовал Танат. Он брезгливо изучал очередной подарок от Афродиты — приглашение на парный массаж на Кипре: «Гарантированно пробуждает страсть даже у тех, кто уже трижды мёртв внутри. Включая Харона».

— Ну-у-у нет, они миленькие, — не согласилась Макария. — Вот тут вышита надпись: «Я же говорила, что брак — это боль». А на обратной стороне: «Но вы не Зевс и не я, так что у вас есть шанс».

Две смерти задумчиво переглянулись и чуточку надменно фыркнули, как бы говоря: а ты, тётушка, что думала!

— А на второй лицо Зевса, — приглядевшись, заметила Макария. — Оооо, это подушка гнева! «Можете лупить вдвоём — укрепляет брак». А у тебя там что? От Афродиты?

— Да так, — с невозмутимым лицом отозвался её муж. — Нужно будет передарить Харону.

* * *

— Это как-то… — даже слишком трогательно, — сказала Макария, удивлённо глядя на ящик. — И вообще, это впервые в истории.

На ящике крупно значилось: «От Ареса и Афины: окопный набор молодожёнов». При вскрытии ящика в нём обнаружились два боевых топора с надписью «Его» и «Её», боевой щит-трансформер (явно работы Гефеста, потому что щит превращался в стол — «Если вдруг захочется мирно перекусить»). А также тактическая карта Олимпа. С заботливыми пометками: «Укрытие от Деметры» «Можно укрыться от Геры», «Можно укрыться от Зевса, но Зевс найдёт».

Дом Гермеса был обозначен на карте как зона повышенной опасности.

— Такой хороший подарок, — прослезилась Макария. — И даже места для засад…

Жизнь на Олимпе в ближайшее же время обещала стать более разнообразной.

* * *

— Это кадуцей.

— Это крокодил. Маленький. Нильский. Из Айгюптоса.

— У нас были гости из Айгюптоса?!

— Ради них же надеюсь, что нет.

Макария с интересом рассмотрела кадуцей Гермеса, к которому прилагалось не совсем то пресмыкающееся.

— А-а-а-а. Это дочки Гекаты и Гермеса немножко колдовали, наверное. Ну, давай его оставим, а? Я буду его крокодительницей! А кормить можно, ну я не знаю, песцами!

— Я слишком стар для этого, — углом рта уронил Танат.

— Я слишком юн для этого! — в полную пасть возмутился крокодильчик.

И пустил крокодилью слезу.

* * *

— От Диониса! — сообщила Макария ликующе. — Вечно полный кубок с инструкцией.

Инструкция была выполнена криво, как бы говоря, что хозяин кубка дегустировал прямо в процессе.

«Ешли вы веслый — вино сладко, — значилось в инструкции. — Если груст — метакса. Если злюк — дышать огнём. Опрбовано Герой. Не пить рядом с Зевс. А я тут всехда. Вечный свадьб!!!».

— По-моему, — задумчиво заметил Танат, — это всё-таки была угроза.

* * *

— Сборник тостов от Зевса… хм, и больше половины — «Если жена не права…». А это от Аполлона. Наш с тобой портрет, вернее, наша статуя… Но вообще, похоже, он просто очень сильно дубасил по мрамору чем попало! И надпись: «Смрть не имеет фрмы, а я пьян». Понятно, пил с Дионисом… Нужно отдать эту штуку Гермесу — ну так, в воспитательных целях, детей пугать. Или лучше попугать гостей?

— Это песец! — донёсся хриплый вопль Ареса из пиршественного зала.

— А вот это уже не нужно, кажется, — заметил Танат, прислушиваясь.

* * *

— Котя, — умилилась Макария.

Котя величественно зевнул тремя пастями. Леопардовая окраска подтверждала, что, скорее всего, котя и не совсем котя…

— От Артемиды, — кивнул Танат. — «Одна голова — дабы следить за входом в ваш дом, вторая — дабы следить за незваными гостями вне дома. Третья просто хочет жрать, извините».

Котя немедленно заглотнул половину золотого яблока с надписью «Мужественнейшему», зловеще сказал «Мряк!» и поточил когти о рядом стоящий сундук. С таким звуком, как будто сундук проткнули саблями несколько раз.

— Тифоша, — тут же ласково обозвала котю Макария. — Церберу понравится… Что? Не как еда. Пёсик скучает, а тут друг…

Танат мог бы поклястся, что откуда-то от истоков Стикса донеслось при этом пророческие собачьи стенания. При звуке которых по морде Тифоши распространилась клыкастая ухмылка.

* * *

— От Гекаты, — провозгласила Макария.

Танат вытянул меч и осторожно потыкал коробочку острием. Коробочка промолчала. Детальный осмотр выявил в ней три пузырька с настойками.

На первом значилось: «Жене, — чтобы терпеть родню». И мелким шрифтом перечислены случаи потребления. Среди которых значилось: «Деметра плачет», «Зевс и тосты», «Афродита в гости» и лаконичное «Гера».

На втором значилось «Мужу, чтобы терпеть жену». Пузырёк был вопиюще пуст и с издевательской надписью «Всё равно бесполезно».

На третьем было лаконично накорябано: «Гостевыводитель. Для крайних ситуаций». Макария принюхалась к нему оптимистично и улыбнулась мечтательно.

Чей-то голос из пиршественного зала вновь сонно и метко помянул песца.

* * *

— Брачное ложе от Гефеста, — с намёком сказала Макария и потыкала свежераспакованное ложе.

Ложе было шикарным и с одеялками.

— С подогревом, — читал табличку Танат. — Тут что-то техническое про дракона. Хм. Функция «бегство от тёщи». Есть рычаг с надписью «Провались всё в Тартар». Как понимаю — если брак надоел. Или тёща приставучая.

Макария со смехом пихнула мужа кулаком в бок. Потом поинтересовалась, а не стоит ли им, так сказать, вспомнить об основном.

— О супружеском долге!

Танат выгнул бровь, неясно почуяв подвох.

* * *

— Мы пришли исполнять к вам супружеский долг! — звонко заявила Макария, радостно глядя на отца.

— Что, прямо здесь? — едко осведомился Владыка. Он восседал у себя в покоях и прислушивался к слабому шевелению в пиршественном зале.

— Потому что первый долг супругов — долг перед миром! — срезала дочь. — А миру нужно что? Меньше олимпийцев!

Танат под нос добавил, что у них теперь есть для этого отличный измельчитель. Но Макария уже радостно покачивала гостевыводителем из набора Гекаты.

— Вообще, может, и есть смысл, — проговорила Персефона, когда зловещий смех дочери зазвенел где-то поближе к пиршественному залу. — Тут Гермес собирался себя узами с Гекатой связать. И свадьбу, конечно, хотел делать у нас…

— В Тартар, — лаконично обозначил Владыка.

И поднялся, чтобы оказать дочке посильную помощь.

* * *

…Неизвестно, что сработало — зелье Гекаты, стая голодных песцов или Макария, которая с радостной улыбкой заявила, что собирается провести первый месяц жизни с Танатом на Олимпе — но отбытие гостей получилось быстрым и практически бесшумным. Замыкало процессию из колесниц брачное ложе Гефеста, уносящее всё ещё изрядно пьяненьких мойр с тоже изрядно и непонятно пьяненькими песцами. «С-с-с-собаки с-с-суту-лы-е!» — разухабисто доносилось с ложа.

— А от вас мы подарка не нашли, — мягко упрекнула родителей Макария.

Персефона приняла вид сверхматеринской заботы.

— Я хотела для тебя составить список советов семейной жизни на каждый день…

Танат и Аид приметно содрогнулись.

— …чтобы было, что игнорировать, — хором с матерью закончила Макария и заржала. — Отец, а что-о-о это у тебя?

— Отпуск, — фыркнул Аид, поигрывая ножницами Клото. — Вам на двоих. На месяц. В общем, пользуйтесь, пока я добрый.

Он сунул ножницы куда-то в складки гиматия, едва заметно подмигнул новобрачным, сгрёб жену и исчез под ликующий вопль дочери.

— Месяц! То есть вот мы прямо сейчас можем сначала к себе во дворец… И заняться всяким! Дораспаковать подарки, покормить крокодила, полить кактус бабушки вином Диониса, познакомить Тифошу с Цербером, попробовать выманить Крона и спросить — а видел он измельчитель, выпить вина Диониса и разозлиться, или…

«…всякое другое», — договорил Танат глазами, запечатывая ей рот поцелуем. Макария удовлетворённо кивнула, отдавая должное супружеской фантазии. И немедленно запрыгнула мужу на руки.

— Тащи меня туда всю! Будем исполнять все долги, какие только придумаются!

Бог смерти повиновался и поднялся на крылья.

У него, правда, было лёгкое подозрение, что он как-то стремительно становится подкаблучником. В голову лезли наставления в духе Ареса: «И если вдруг она тебе хоть слово поперек — ты это, сразу… а, ну да, там же Макария».

Но, поглядев в сияющие глаза новоиспеченной жены, Танат понял, что может и потерпеть.