Love is Good

THE HEART

T H EㅤH E A R T

__________________________________________________________ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤОна была превосходной ведуньей. ㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤМагия не просто текла по ее венам, она была ею. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤОна зажгла безграничный интересㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤв ее глазах ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤи рвение жить ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ в ее душе. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ __________________________________________________________

ㅤㅤМистер и Миссис Лавгуд — две планеты в глазах их маленькой Луны, которая неминуемо, но с удовольствием, вращалась вокруг них на орбитах безмятежного детства. Самого необычного детства, которое не снилось ни единому ребенку в деревушке, на отшибе которой вырос их странный дом. Необыкновенно тихая для ребенка ее возраста, но бесконечно открытая и эксцентричная со всеми, с кем соприкасается в жизни. Всегда купающаяся в лучах солнца, всегда витающая в облаках и млеющая в мире ее собственных выдумок и фантазий. В мире их семейных фантазий, который всегда будет полным, в котором за руку ее держат обязательно с двух сторон. С одной — рука нежная, но в то же время твердая, с другой — сильная, сухая от бумажных порезов и отсутствия внимания к ней. Отец всегда старался оградить ее от внешнего мира и опасностей, которые подстерегают далеко за холмами, мать — почувствовать причастность к нему и окунуться в его загадки с головой. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ* ㅤ* ㅤ*ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤБесконечные полки с поблескивающими на солнце склянками, баррикады столиков и столешниц — хромые и ветхие подпирали иные — новые, но такие же поломанные и уже абсолютно бесполезные. Та же участь постигала каждый из когда-либо приобретенных в этом доме котлов, которые заполнили всю кладовую и считали своим долгом являть себя миру всякий раз, когда погруженная в свои мысли или подхваченная вихрем энтузиазма миссис Лавгуд забывала повернуть ключ в замке или настежь распахивала кладовую вместе с окнами во всей комнате, давая волю хорошему сквозняку. ㅤㅤНа заклинания уборки она не привыкла растрачивать свой магический потенциал и зачастую предпочитала сумбур и хаос, в которых нередко рождалось вдохновение и его плоды — изобретения, незначительные для магического мира, но по-своему любимые и нужные во всем. ㅤКак насчет Зелья Лягушачьего Проворства? Одной капли хватит, чтобы свести лягушку или жабу с ума. А ее заклинание Вечного обращения? Поначалу его целью было пожизненное изменения формы живого существа. Но с приданием действительно желаемой формы вышла незадача. Благодаря ему, у по-началу безобидных слив-цеппелин выросли зубы и колющие электрические усики - чем не сторожевая зверюшка, отгоняющая непрошеных (не то чтобы их было много) гостей? А Ползучие Штаны, а Безногий стул (ножки исчезли, но проблем с гравитацией стул не испытывал), а курицы-несушки, из яиц которых вылуплялись маленькие прожорливые ящерки? А... самый последний эксперимент?.. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ В тот день Дом, как и всегда, был жив. Он дышал, иногда перемещался и умел смотреть с укоризной на любого нарушителя, не носящего фамилию Лавгуд. Его глазами была дочь, ушами — отец, а не перестающим биться сердцем — мать. И в тот ясный день сердце билось как никогда! Пандора в ее обыденной манере суетилась (нет-нет, не на кухне) в своей лаборатории, то и дело посматривая на часы и готовя необходимые для заклятья ингредиенты. Вся его сложность состояла лишь в том, что необходимые при ритуале действия должны свершиться в определенное время, секунда в секунду. Полдень близился, а топот над головой Полумны становился все решительней. Девочка, как обычно в это время суток, свернулась калачиком в своем любимом кресле и разглядывала картинки в уже так полюбившейся ей книге о "Магических существах и Растениях" с совершенно невероятной флорой и фауной с просторов невидимого для глаз маггла мира. Некоторые животные были нарисованы от руки на инородных, новехоньких, отличных от шелестящих при каждом прикосновении страницах, и совсем не двигались. Но это Полумну совершенно не смущало, ведь отец тоже исследователь, и таким образом он вносит свою лепту в домашний научный архив. К тому же, открытые им животные казались девочке гораздо интереснее прочих, пусть даже были неподвижны. При взгляде на них она невольно уносилась в места их обитания. В неком ведомом только ей астрале, она грелась на мягком, совсем безобидном солнышке и вдыхала все любимые запахи, которые только могла представить: запах талого снега, слегка мерзлого, но уже податливого пальцам чернозема, апрельского ветра, переносящего из дали в даль нарастающее тепло долины и тяжелый дух пережившей зиму прелой листвы; запах злаковых, которым еще только предстоит впитать в себя всю нежность солнца, налиться золотом и накормить человека. Луна невольно прикрыла глаза, все еще сидя с книгой на коленях, и открыла их только тогда, когда том с глухим стуком встретил каминный коврик. Открыла и автоматически устремила взгляд в потолок. Замысловатая люстра со стеклянными шариками планет и несчетным количеством звезд, поблескивающей массой курсирующих между ними, слегка позвякивала, а исписанный асимметричным цветочным орнаментом потолок виновато сыпал штукатуркой в уже давно остывший чай с молоком. Миссис Лав уже которую неделю работала без отдыха, изредка спускалась выпить горячего или горячительного, уставшим и, в то же время, возбужденным взором обводя родных. Тщетные попытки узнать, над чем она корпит день ото дня, уже давно не предпринимались, однако, любопытство — семейная черта Лавгуд, — не иссякало и в те мгновения. — Ну как? — то и дело спрашивала девочка, даже не ведая, о чем именно спрашивает. — Кажется, совсем скоро я смогу вас удивить. — с улыбкой изрекала она. И семья замирала. Замирала в ожидании того, что им и так было суждено узнать.

В очередной раз поднимая глаза к потолку, Полумна вздрогнула. Сверху послышался ликующий вопль. Девочка моментально вскочила с насиженного места и ринулась по винтовой лестнице, ведущей в лабораторию. Отец уже был там (его кабинет был рядом). Он застыл перед распахнутой в мамину комнату дверью и смотрел на нее с таким трепетом и воодушевлением, будто влюбился в нее еще раз. Девочка заглянула ему за плечо и увидела нечто невероятное даже для волшебника. Комнату озарял ослепительный голубоватый свет, перед которым столб огня оказался бы искоркой, а полуденное солнце - лишь блеклой луной. Мама восседала в эпицентре этого свечения, а все вокруг, включая ее саму, плавало в загустевшем как парафин воздухе, который, казалось, до последней молекулы состоял из магии. Кристаллики разбившихся некогда склянок создавали завихрения и поблескивали как алмазы, просачивались сквозь мамины волосы, придавая ей сходство с неким божеством или выходцем из другого мира. Она улыбалась и, казалось, была абсолютно счастлива в этот миг. Глаза чуть приоткрыты, а руки скрывали нечто маленькое и едва различимое в потоке света. Завороженный взгляд дочери лишь на миг уловил движение в ее руках. — Это самое невероятное, что я когда-либо совершала. Я... вернула его. — этот голос был песней в ее устах, но он ей не принадлежал. — Дора! — папа вытянул дрожащую руку вперед, но наткнулся на незримую преграду. Уловив неладное, он вынул палочку и что-то бешено забормотал себе под нос, от чего белокурые кудри Полумны и его собственные волосы встали дыбом. Но бесполезно. — Но ничто не дается даром — тихо прошелестел ее голос. Он продолжал что-то шептать и дальше, но так тихо, что услышать было невозможно. Благоговение внезапно сменилось страхом. Девочка бросилась к маме, взметнув бойкие, готовые к борьбе с ненавистным барьером, кулачки. Но что она могла? Она натыкалась на преграду снова и снова, но, как и отец, была вынуждена в бессилии опереться на него руками и в ужасе смотреть на происходящее. Пандора застыла в вихре парящих мебели, склянок, обрывков тюли и капель неизвестных жидкостей, все еще прижимая к груди нечто живое. С каждой секундой ее очертания становились все более нечеткими, рот едва открывался в ставшем совершенно беззвучном шепоте. Барьер слабел и наконец отцу удалось разрушить его окончательно. Он рухнул к ногам своей ослабевающей жены и обхватил ее руками, пытаясь вернуть на землю. Он что-то крикнул на непонятном девочке языке и внезапно все остановилось. Свечение, источником которого несомненно оказалась мама, стало медленно угасать под мерное и почти мелодичное шипение, которое издает вода касаясь раскаленных углей. Отец лихорадочно цеплялся за обмякшие плечи, тряс безвольное тело, хватался за ее щеки и снова тряс, еще энергичнее. — Что ты наделала?! Что натворила?! Ради чего?! — сыпал он вопросами, глядя, как последняя искорка света меркнет в глубине ее глаз. Он кричал так громко и самозабвенно, что не сразу заметил, как кто-то слабый и трясущийся, как осиновый лист, погладил его по щеке. Ксенофилиус обернулся и встретил неверящий в происходящее взгляд своей дочери. В ту же секунду их лица озарила вспышка, и они оба вскрикнули. Мгновением позже все зависшие в воздухе предметы со звоном и треском рухнули на пол, пополнив собой склад уже непригодных к использованию вещей. Комнату залил свет солнца, которое было еще высоко и не имело ни малейшего представления о том, что произошло в жизни этих двоих.

Ему неведомо, что в тот миг сердце семьи остановилось, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤглаза ослепли, ㅤ

ㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤа уши уже не слышали.

THE SPIRITㅤ

T H EㅤS P I R I T

▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬

В детских неловких ручонках его лоснящийся мех превращался в пух. ▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬

ㅤОгонь не умолкал в камине ни на секунду, трещал, закусывая поленьями, обдавал протянутые к нему руки жаром. Ладони почти касались пламени, вовсе его не боялись и, казалось, чуть-чуть его поглаживали, а прозрачные как вода глаза, задумчивые и умные, завороженно следили за искрами и превращали каждую в блики. Светлые, почти белоснежные локоны свисали с плеч подобно ветвям плакучей ивы и практически касались пола, когда их обладательница сидела, подогнув под себя колени. ㅤ Отец уже давно не спускался в гостиную. Девочке приходилось самой организовывать свой досуг, самой заботиться о доме. Самой пытаться не думать о том, что их теперь только двое.ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤОна часами сидела в центре пустой лаборатории, прокручивая раз за разом каждое из воспоминаний, связанных с ней и с ее постоянной обитательницей. Главным образом, самые последние. Завораживающее сияние, ослепительная мама, растворяющаяся во вспышке на руках у несчастного отца. Все это казалось ей нереальным, но совершенно отчетливым. Таким же отчетливым, как маленький трепещущий нос, явивший себя миру мгновением позже, продираясь сквозь мамины одежды и так неуместно часто шурша дыханием о ткань. Мистер Лавгуд охнул и выпустил мантию Пандоры из рук. Нос исчез за стремительно падающим полотном, а тонкий писк не заставил себя ждать. Отец боялся пошевелиться. В его глазах возник страх, лицо было бледным, как только что отброшенная мантия, нижняя губа дрожала, а челюсти плотно стиснуты. Он смотрел вниз на источник движения с предвзятой ненавистью и недоверием, но медлил. Полумна опустилась на колени и, предвосхищая отцовские намерения, стянула мантию с возникшего под ней бугорка. И ахнула. Перед ней сидел робеющий кролик. Его можно было бы назвать самым обыкновенным, но нет - он имел одну особенность. Сквозь него Луна могла смутно различать дверь кладовой, разбитый горшок, треснувший террариум, мерцающий в лучах солнца, папины пальцы, которые медленно приближались к существу. Ксенофилиус часто дышал, поднимая застывшего в немом вопросе грызуна, приблизился к нему почти вплотную, вдохнул запах его шерсти, слегка помял оцепеневшее животное и, будто что-то внезапно осознав, медленно опустил его на пол. " Папа?.." - начала было дочь. "Это несомненно призрак," - вкрадчиво прервал он, не сводя стеклянного взгляда с прозрачных ушей. - "И он несомненно живой," - он повел рукой, пеняя на подрагивающий нос и тепло, исходящее от дыхания, - "Невероятно."- С тех пор он не говорил около недели.Полумна забрала малыша в спальню, ухаживала за ним, изучала его повадки, будто он был вовсе не кроликом, а очередным волшебным существом из толстого тома "О магических животных и растениях", единственным и существенным отличием которого было уже то, что он сидел на ее коленях и с интересом обнюхивал руки. Впрочем, призрачная сторона его натуры действительно заслуживала интереса.

* * *

Полумна изредка посещала деревню, в которой запомнилась каждому, кто ее видел, как девочка "от которой лучше держаться подальше, если не хочешь неприятностей", местной чудачкой из дома, к которому по непонятным причинам никто физически (хоть и ни один в этом и не признавался) не мог приблизиться. Об отце ходили слухи и того хуже, и даже мать, которую видели вне дома реже всего, заслужила звание "больной", "пленницы" или даже "давно убитой ". Однако вся семья была ни сном ни духом о всеобщем мнении, а если бы и была - груз сих знаний ее не особенно бы обременил, ибо к магглам Лавгуды относились более чем снисходительно. Единственная цель, с которой каждый член семейства мог бы спуститься со своего родового Холма, - это продовольствие: овощи и фрукты, мясо птицы (излюбленное среди прочих видов), хозяйственные товары (Полумна любила рисовать на стенах) и любимые мамой мелочи (всяческие обереги, ловцы снов, мешочки ручной работы, диковинная для волшебного мира бижутерия). Все остальное необходимое для жизни волшебника можно было приобрести только в Косом переулке. Во времена Первой Магической войны деревушка пользовалась особенной популярностью среди многих "чудаков" окрестности. Уизли, Диггори, Фосетты - все они также заслужили "особенную" репутацию среди односельчан (Диггори, возможно, в меньшей степени) и так же, как и Лавгуды, облюбовали деревушку.

* * *

Пребывая в полном одиночестве из-за апатичного состояния отца, Луна решила позаботиться о новоявленном чуде самостоятельно. А потому спускалась в деревню все чаще. В последний раз она решила последовать примеру маггловских детишек и позаботиться о животном, как об обыкновенном грызуне из мира, абсолютно обделенного волшебством. Она купила ему клетку и все что полагается обычному кролику. Однако, пресловутая "призрачная натура" не заставила себя ждать. Зверек не мог просачиваться сквозь стены, но как-то раз, гонимый желанием отведать сочной и хрустящей морковки, преодолел прутья только что купленной клетки и беспрепятственно заполучил желаемое. Так надобность в клетке автоматически отпала, так зверек заполучил всю комнату. В целом, хлопот от него было немного, вопреки всем ожиданиям. Луна назвала его Таммуз - в честь умирающего и воскресающего Иерусалимского Бога плодородия, но полным именем почти не называла, а остановилась на ласковом "Тамми". Тамми много ел, но, что удивительно, без каких либо видимых "последствий". Обычный кролик способен заполнить таковыми всю комнату, не забыв при этом сдобрить воздух характерным амбре, призрачный же - являлся маленьким безотходным предприятием, справляющем всю пережеванную морковь и выпитую воду в бездну ("Возможно, какая-то их часть могла оказаться в Исчезательном Шкафу или в Выручай-Комнате. Или в обоих местах сразу." - думала Полумна годами позднее). Луна привязалась к зверьку. Именно эта привязанность обратила прорастающие ростки магии в бутоны, а затем в ослепительные благоухающие цветки.

THE MAGICㅤㅤ

ㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤT H EㅤM A G I Cㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤ ▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬

Hey, little train! Wait for me! I once was blind but now

I see Have you left a seat for me? ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤㅤ ▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬▬

"Родиться магии было суждено еще задолго до появления лун на свет. Она витала в космическом пространстве, сколько ее помнят звезды, вне времени, вне понимания живых существ, которые были слишком озабочены эволюцией. Магия не умела ждать и просачивалась в каждый живой организм, проталкивая наиболее излюбленные вверх по ступеням эпох. Однажды, она увлеклась. Она так сильно полюбила одно существо, что, в очередной раз протягивая к нему незримую руку, коснулась не кончиками пальцев, как повелось, а всей ладонью. Так человек впервые почувствовал ее присутствие, обернулся и понял, что он не одинок. В тот миг мир увидел первую улыбку. Его счастье подарило магии новый смысл к существованию, она стремительно проносилась сквозь века, все чаще касаясь представителей взрослеющего человечества. Кого-то она задевала плечом, проносясь мимо, кого-то поглаживала по щеке, задержав на нем взгляд, а кого-то удостаивала лишь шорохом своего дыхания в шуме штормовых ветров и звенящем молчании раскаленного полудня. Магия не жалела ни единой своей крупицы и постепенно исчерпывала себя. Держа свой последний путь в Недра земли, она остановилась у потерянного в старости и долгой дороге странника, который был гораздо ближе к Недрам, чем она сама. Единственное, что оставалось ясным, единственное, что еще несло в себе энергию и силу - та ее часть, что человечество прозвало головой. Она решилась на отчаянный шаг - подарила страннику свой первый и последний поцелуй, а вместе с ним: здоровье, молодость и безумное желание жить и совершенствовать этот мир. Его потомство превратилось в наследие всего магического мира и по сей день, считается наиболее верным полагать, что для немагического сообщества самый первый маг носил имена всех богов религий некогда упомянутых в их самых прославленных писаниях, ибо он являл собою самого старого человека на земном шаре."

Мерным тоном закончив чтение очередной главы одного из самых ветхих и потрепанных томов, которые когда-либо видели стены этого дома, Полумна в очередной раз пришла к заключению, что авторы прошлого, были скорее сказочниками чем историками. К ним относилась и Батильда Бэгшот, начавшая свою карьеру сразу после школы, а потому по молодости преисполненная скорее романтических побуждений нежели научных.

Дома у них была обширная библиотека, состоящая из книг, давно позабытых вселенной: какие-то из них были приобретены отцом в известных магических библиотеках мира ради коллекции, а какие-то исключительно ради экспериментов Пандоры. Книги всегда занимали в этом доме почетное место, а потому средств на заполнение несчетных полок и шкафчиков на чердаке ( и незримо расширенных сундуков в том числе) выделялось немало. Больше половины отцовских доходов с журнала уходила на очередной редчайший, покрытый вековой трухой, томик, который мог обжигать, истошно голосить, всячески зачаровывать или хотя бы угнетать своей унылой потертой обложкой всякого неопытного , а потому редкого гостя, среди которых книгочеи встречались от раза к разу все реже.

Но этот вечер был полон одиночества, которым девочка привыкла наслаждаться, и лишен не только гостей, но и отца, который не оставлял попыток втиснуть свою неубедительную кандидатуру в ряды им же нареченных "неблагодетельных лизоблюдов", гордо восседающих на своих строгих стульях в залах Министерства, в ряды "мнительных языков, не чурающихся совиного помета", официально провозглашенных слепцами распространителями правды и по совместительству являющимися журналистами Ежедневного Пророка. Мистер Лавгуд не оставлял сих попыток с момента основания "Придиры", а иначе говоря, в период, когда он стал ощущать себя частью земного мира и наполняющих его событий, а также с момента рождения в глубинах его сознания мало-мальской уверенности в себе. Единственный присутствующий слушатель кротко принюхивался к неаппетитным страницам в руках Полумны. Да, именно страницам: книга была безнадежно испорчена. Их защищала лишь самодельная обложка, которую девочка смастерила день назад.

День назад на улице бушевало ненастье, весна упорно отказывалась выполнять свой долг перед жителями деревни и близлежащих селений. Дождь лил уже неделю, на весь сад отцу пришлось наложить цепенящее заклятье, иначе капризные растения отплатили бы гнилыми побегами, ядовитым туманом, а некоторые выросли бы так стремительно, что накрыли бы собою дом. Ксенофилиус никогда не был против подобных экспериментов с природой, однако, никак не мог придумать достойное сему оправдание перед органами Министерства, контролирующими незримость магического мира. Но наложенные в спешке чары не смогли спасти от натиска самой природы. Творившийся снаружи дома хаос был готов ворваться внутрь и лишь его собственная защитная магия сдерживала порывы ветра, превращающие обыденный ливень в очередь из маггловской амуниции, оберегала от пронырливых побегов, страдающих синдромом волшебных бобов, и не давала крыше прогнуться от скапливающейся на ней воды (Лавгуды упрямо презирали водоотводы). Такое поведение неба могло лишь заворожить единственного наблюдателя, а мерно сопящее на его коленях существо подергивать носом в знак крайнего неудовольствия. Внезапный порыв ветра сорвал с петель створку маленького круглого окошка, что являлось источником света в миниатюрном сарайчике рядом с домом уже несчетное количество лет, стекла в нем уже давно отсутствовали, а рама молила о покраске ровно половину времени своего существования. Ветер подхватил ее удивительно легко и бездумно направил в обреченное на те же муки окно первого этажа. Раздался невообразимый грохот, стекло разлетелось брызгами по всей комнате, в один миг превратив доселе мягкую софу и плед на ней в искрящегося морского ежа, все гладкие поверхности в песчаный пляж, а многочисленный текстиль - в голландский сыр. Обезумевшее от испуга животное взлетело в опрометчивом прыжке прочь от осколков, а заодно и от сулящих защиту рук Полумны, которая отчаянно выбросила их вперед ,но лишь коснулась полупрозрачного меха кончиками пальцев, в ужасе и растерянности распахнув и без того огромные глаза. В этот миг в воздухе было столько шума, что ее уши будто перестали слышать, и лишь перед глазами сверкнули меховые пятки, пропадающие в смертоносном конфетти. Неслышный ей самой вопль сорвался с губ Луны и ее маленькое тельце с не менее бесшумным грохотом свалилось на дубовый паркет. Затем все стихло окончательно. Ветер, как бы выражая свою непричастность к происходящему, милостиво сбавил обороты и лишь чуть слышно насвистывал в окно, изображая святую невинность. Полумна боялась пошевелиться и оторвать взгляд расширенных глаз со все еще вытянутых вперед рук. Горло заполонила непрошеная твердь, о которую размеренно но гулко билось разбухшее от адреналина сердце. Осознание случившегося накатывало на нее тяжелой поступью. Набравшись смелости она, наконец, подняла взор и тотчас оторопела. Зверек сидел, как ни в чем не бывало и раздраженно чистил шерсть, поднимая ворохи древесной пыли и обрывков поролона. С легкой досадой и несмываемым стыдом за свои треволнения, Полумна окинула взглядом всю гостиную, где ее ждало новое потрясение. Все, что находилось в поле ее зрения было усыпано стеклом и мелкими обломками пострадавших предметов. Абсолютно все, кроме нее самой. Находясь непосредственно рядом с источником мгновенно воцарившейся неразберихи, девочка должна была стать первой жертвой на пути безразличной рамы и стеклянных брызг. Однако, на ее застывшем в немом вопросе лице и белесых, слегка подрагивающих руках, не было ни царапины, а вокруг ее фигуры образовался кокон из остановившихся на лету обломков окна. Лицо Полумны расплылось в улыбке, которая тут же подобно солнцу отразилась в остатках стекла. Она разразилась немыслимым смехом, каким смеется человек, выживший, после авиа-атаки в бомбоубежище, или, как минимум, человек, узнавший, что недавно поставленный диагноз был ошибочным. Но внутри она ощущала, как ее переполняет магия. Магия, которая не оставит ее без защиты. С которой они никогда не будет одна.