Легенда о «Пожирателе проклятых»

Глава 1

Сестра-командир Доминика остановилась и подняла кулак, закованный в багровую керамику.

Отряд замер за её спиной — четыре тени в доспехах цвета запекшейся крови, мокрые от тумана, который на Серине-Прим не расходился никогда. Дождь шёл мелкий, кислый, он шипел, стекая по наплечникам, и оставлял белёсые разводы на священных печатях чистоты. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли и чем-то тошнотворно-сладким, напоминающим запах застоявшейся воды в склепе.

— Тише. — Доминика не оборачивалась. Её голос, искажённый вокс-фильтрами шлема, прозвучал сухо и резко, как лязг затвора в пустом храме.

Она слышала это раньше, чем увидела: не шаги, а шорох. Сырой, тяжёлый, будто кто-то волочил по камням мешок с мокрой глиной. Так двигались они. Так двигалось всё на этой проклятой планете, задыхающейся в объятиях «Дара Неподвижности».

Доминика опустила взгляд на визор шлема. Когитатор выводил схему квартала, в который они вошли полчаса назад: серые прямоугольники разрушенных хабов, узкие улицы, заваленные мусором, и ни одной живой метки. На экране пульсировали лишь пять точек их отряда. И где-то впереди, в двухстах шагах, — слабый, прерывистый сигнал инквизиторского маяка, который они были обязаны найти.

— Сестра Агнесса.

— Готова. — В ответ раздался лишь короткий щелчок предохранителя и низкий гул силового ранца.

Тяжёлый прометиевый бак за её спиной тихо гудел, а сопло огнемёта «Испепелитель» выплюнуло багровый язычок пламени. Доминика кивнула самой себе. В этом вязком тумане огонь был единственным союзником, которому можно было доверять. Если то, что шуршит впереди, выйдет на них — очищающее пламя решит всё быстро.

Она пошла дальше, и подошвы её бронированных сапог глухо впечатывались в податливую почву, которая под слоем пыли казалась неестественно мягкой.

Улица вывела их на широкую площадь, и здесь Доминика впервые за это утро в полной мере осознала, насколько глубоко вошла порча в самую плоть этого мира.

Люди были повсюду. Но это не были живые существа, и даже не трупы в привычном понимании. Они стояли вдоль стен, застыли у порогов домов, замерли посреди площади в нелепых, оборванных на полуслове позах. Серые, покрытые коркой, будто вылепленные из сырой глины и брошенные под дождем. Их лица оплыли, черты стёрлись, превратившись в безликие маски. У некоторых вместо рук были бесформенные бугры, у других вместо глаз зияли глубокие, влажные трещины.

Самым страшным было отсутствие запаха разложения. Эти изваяния не пахли гнилью. От них веяло холодом и неподвижностью, бесконечным, застывшим ожиданием.

— Император, сохрани нас в свете Твоём... — Талия судорожно втянула воздух, её пальцы в керамитовых перчатках с хрустом сжали рукоять болтера.

— Молчи, сестра. — Доминика даже не повернула головы. — Сохраняй чистоту помыслов. Твой страх — это щель в броне.

Доминика уже видела подобное осквернение. Один раз, на Биче-Звезд, когда Чумной флот прошёл мимом их ордена. Тогда тела тоже застывали, превращаясь в хрупкие статуи, рассыпающиеся в пыль от одного прикосновения. Но здесь... здесь глина была иной. Она казалась живой, напитанной какой-то тёмной, тягучей волей.

— Командир, — голос Агнессы дрогнул. — Они... они смотрят.

Доминика обернулась. Серые фигуры у стены стояли неподвижно, как и прежде. Но одна из них — существо, в котором когда-то можно было угадать черты пожилого рабочего, — медленно, с сухим, древесным треском, повернуло голову в сторону сестёр.

В глубокой трещине, где некогда находился глаз, что-то блеснуло. Это был не отблеск линзы, а влажный, разумный и бесконечно голодный блеск. Глина на «лице» существа пошла трещинами, обнажая розовую, сочащуюся сукровицей плоть.

— Отряд, к бою! — скомандовала Доминика, и её голос наполнился сталью. — Цепные мечи! Строй «Святой Обет»! Пусть Его взор направит наши руки!

Ярость пришла мгновенно, привычно, как ответ на угрозу. Для сестры-командира гнев не был хаосом, он был инструментом, калёным клинком, который она держала в железном кулаке своей веры.

Первая тварь окончательно отделилась от стены, её движения были дёргаными, ломаными. За ней — вторая, третья. Глина осыпалась с них кусками, обнажая перекрученные мышцы и костяные наросты. Они не издавали ни звука, лишь сухой шелест их конечностей по камням разрывал тишину.

Агнесса выдохнула молитву и нажала на спуск. Струя ярко-оранжевого пламени ударила в наступающую массу. Туман мгновенно превратился в пар, а первая тварь вспыхнула, как стог сена. Но она не упала. Объятая огнем, она продолжала идти, пока глина не запеклась, сковав её движения окончательно, и только тогда изваяние рассыпалось в серую, жирную золу.

— Не давайте им сомкнуть кольцо! — выкрикнула Талия, открывая огонь из болтера.

Тяжёлые снаряды разрывали глиняные тела, выбивая из них фонтаны серой пыли и обрывки потемневшей плоти. Но на место каждого упавшего вставали двое. Они сползали с крыш, выходили из темных провалов окон, медленные, как сама смерть, и неумолимые, как прилив.

И в этот момент из‑за спины Доминики шагнула та, чьё присутствие в отряде было одновременно и благословением, и напоминанием о цене греха.

Репентия Марта.

Она была маленькой, почти хрупкой по сравнению с сёстрами в силовой броне. На ней не было керамита, только грубые лохмотья, пропитанные кровью и грязью, и тяжёлые железные обручи на запястьях. Её тело было покрыто шрамами от бичеваний и свитками покаянных молитв, которые хлопали на ветру, как крылья подраненной птицы.

В руках Марта держала «Экзорцист» — исполинский двуручный цепной резак. Это было грубое, яростное оружие, лишенное всякого изящества. Его зубья, покрытые зазубринами и старой ржавчиной, начали вращаться с низким, утробным рыком, который перекрыл все остальные звуки площади.

— Пусть они подойдут ближе, — голос Марты был хриплым, сорванным бесконечными псалмами покаяния. Она смотрела на глиняных монстров с такой ненавистью, что, казалось, сам воздух вокруг неё начинал дрожать. — Пусть они почувствуют вкус моей вины и Его возмездия.

— Держи центр, Марта! — приказала Доминика. — Искупи свой долг в их крови!

Репентия не ответила. Она бросилась вперёд, туда, где твари сгрудились плотнее всего. Её удар был страшен. Цепной резак взвыл, врезаясь в глиняную плоть. Он не резал — он рвал, размалывая камень и кости в кровавое месиво. Марта крутилась в центре этого кошмара, как безумный вихрь. Глина летела во все стороны, пачкая её лицо и обнажённую кожу, но она, казалось, не замечала этого. Каждый её взмах сопровождался коротким, яростным выкриком молитвы.

— За Его свет! За Его гнев! — Марта вонзила резак в грудь особенно крупного прокаженного, и механизм оружия захлебнулся, перемалывая то, что служило существу сердцем.

Тварь рухнула, но другие уже тянули к Марте свои когтистые лапы. Одно из существ ухватило её за плечо, когти вошли глубоко в мышцы, но репентия даже не вскрикнула. Она перехватила резак и коротким боковым ударом снесла мутанту голову вместе с частью плеча.

В этот миг всё вокруг изменилось.

Небо над Сериной-Прим, вечно скрытое пеленой туч, внезапно разорвалось. Но это был не гром. Это был свет — ослепительно белый, неестественно чистый столб огня, который пронзил атмосферу. Весь город на секунду стал резким, как гравюра в старинном фолианте. Доминика вскинула голову, линзы её шлема мгновенно затемнились, спасая зрение.

Высоко в небе что-то падало. Это был не метеорит и не случайный обломок спутника. Огромная, пылающая туша космического корабля продиралась сквозь слои воздуха, оставляя за собой чёрный дымный след и вой, от которого закладывало уши. Корабль падал тяжело, обречённо, его силуэт казался знакомым и в то же время пугающе чуждым.

— Командир, посмотрите! — Талия вскинула руку, указывая в разорванное небо.

Корабль шёл не на город, он падал дальше, в сторону мёртвых пустошей, туда, где за заброшенными факториями теплился сигнал инквизиторского маяка.

Ударная волна пришла через несколько секунд. Земля под ногами сестёр дрогнула и пошла трещинами. Глиняные твари на площади замерли, как по команде. Те из них, кто тянулся к Марте, опустили руки. Они все разом повернули головы к горизонту, будто прислушиваясь к чему-то, что было слышно только им.

— Оно упало там... у маяка, — прошептала Агнесса, опуская огнемёт.

Доминика смотрела на медленно расплывающийся в небе дымный след. В её душе шевельнулось странное предчувствие. Это падение не было случайностью. В этом мире, где время, казалось, застыло в серой глине, началось какое-то движение. Тёмное, мощное и неотвратимое.

— Сёстры, строй! — Доминика ударила цепным мечом о наплечник, пробуждая отряд от секундного оцепенения. — Нам нужно быть там. Это знамение. Или испытание.

Глиняные фигуры на площади начали приходить в себя. Тот, кого Доминика посчитала вожаком — массивное существо с костяными шипами, проросшими сквозь глиняный панцирь — издало утробный, булькающий звук. Оно шагнуло к Марте, но репентия встретила его, выставив вперед свой дымящийся резак.

— Ты хочешь моей смерти, тварь? — Марта оскалилась, и на её губах запузырилась кровавая пена. — Приди и возьми её! Но сначала я вырву твоё поганое сердце.

— Марта, назад в строй! — Окрик Доминики хлестнул не хуже плети. — Мы пробиваемся к выходу! Агнесса, зажигай дорогу!

Снова ударило пламя, очищая путь через площадь. Сёстры двигались быстро, слаженно, поливая болтерным огнём фланги. Марта шла последней, огрызаясь короткими, точными ударами резака на каждую попытку мутантов приблизиться. Она двигалась с какой-то яростной грацией, её тело, казалось, не чувствовало ран и усталости. Каждое движение было пропитано жаждой искупления, такой сильной, что даже Доминике становилось не по себе.

Они ворвались в узкий переулок, ведущий к окраине города. Стены домов здесь были покрыты слоем жирной, влажной глины, которая, казалось, пульсировала в такт их шагам. Мутанты преследовали их, но на открытом пространстве они были уязвимы для болтеров Талии.

— Командир, маяк совсем близко! — доложила Талия, сверяясь с ауспексом. — Сигнал стал четче после падения корабля. Словно... словно его что-то пробудило.

Доминика молчала. Она чувствовала, как под кожей нарастает странный зуд — предвестник чего-то великого и ужасного.

Они вышли к краю города, где начиналась серая, изъеденная эрозией пустошь. Впереди, в паре километров, над землей поднимался огромный столб чёрного дыма, подсвеченный снизу багровым пламенем пожаров. Там, среди искореженного металла и горящего топлива, лежал упавший небесный гость.

И именно оттуда теперь шел сигнал. Маяк находился в самом сердце катастрофы.

— Идите, сёстры, — Доминика подняла свой меч. — И пусть гнев наш станет светом в этой тьме. Что бы ни принесло это крушение, оно встретит волю Императора в наших сердцах.

Марта встала рядом с ней, её резак продолжал вращаться, выбрасывая капли чёрного масла и крови мутантов. Она смотрела на пожарище с надеждой, которую Доминика не видела в её глазах никогда раньше.

— Там... там ответ. — В глазах Марты, смотрящих на пожарище, вспыхнула фанатичная надежда. — Я чувствую его. Это конец моего пути. Или его начало.

Доминика не стала спрашивать, что она имеет в виду. Она знала одно: Серина-Прим перестала быть просто карантинным миром. Она стала полем битвы, исход которой решит не только их судьбы, но и нечто гораздо более важное.

— Вперёд! — скомандовала сестра-командир, и отряд «Кровавой Розы» шагнул в пустошь, навстречу дыму, огню и неведомому врагу, который уже ждал их в обломках звездного странника.

Глава 2

Инквизитор Марн не любил варп. Он не боялся его — он его презирал, как презирают гноящуюся рану, которую нельзя зашить, но приходится терпеть. Для него Имматериум всегда был не просто иным измерением, а личным оскорблением порядку, который он поклялся защищать. Сегодня же варп отвечал ему взаимностью, вгрызаясь в обшивку корабля с жадностью голодного зверя.

Рубка «Гнева Правосудия» стонала. Металл скрипел не так, как положено благословенному сплаву, рожденному в кузнях Марса: он визжал, будто его грызли изнутри невидимые зубы. Воздух в помещении стал плотным, маслянистым, пропитанным запахом озона и старой, застоявшейся крови. Лампы аварийного освещения мигали багровым, выхватывая из полумрака лица офицеров, превратившиеся в восковые маски ужаса.

Навигатор Каэлис стоял неподвижно на своем возвышении. Его тело, скрытое тяжелыми складками парчи, мелко дрожало. Третий глаз, обычно скрытый повязкой, был открыт — мутный, пульсирующий нездоровым желтым светом. По щеке навигатора текла тонкая струйка крови, запекаясь в густой бороде. Он не смотрел на приборы. Он смотрел в Бездну, и Бездна отвечала ему взаимным оскалом.

— Он говорит, что шторм живой, — прохрипел Тобин, интеррогатор Марна, прижимая ладонь к вокс-решетке своего шлема. Его голос дрожал от статики и подавленного крика. — Говорит, шторм нас не отпускает. Каэлис видит... он видит пасть, инквизитор. Мы в самом горле.

Марн кивнул, не сводя глаз с обзорного экрана, где завихрения нереальности бились о пустотные щиты. Он и сам это чувствовал — тяжесть в затылке, вкус меди на языке, шепот, доносящийся из углов рубки. Это не был обычный варп-шторм, порожденный капризом стихии. Это была ловушка, спланированная с демонической точностью. И «Сердце Тлена», запертое в стазис-камере на тринадцатой палубе, тянуло эту бурю к себе, как магнит тянет ржавое железо.

— Мы вышли из прыжка, — доложил капитан судна, его голос звучал как механический скрежет. — Системы навигации сходят с ума. Дух машины бьется в агонии. Мы вынырнули слишком близко к гравитационному колодцу Серины-Прим. Планета... она тянет нас, господин. Мы входим в верхние слои атмосферы.

— Тянет, — эхом отозвался Марн, сжимая рукоять своего силового меча. — Кто-то тянет нас за поводок.

Он не верил в случайности. Особенно когда на борту находился артефакт, чей возраст превышал возраст нынешних богов Хаоса. Вексис Карналион, «Сердце Тлена» — кристалл, пропитанный первобытной гнилью. Марн чувствовал его пульсацию даже здесь, сквозь десятки метров адамантия и керамита. Кристалл проснулся. Он звал.

В этот момент палуба под ногами дёрнулась. Это не был маневр уклонения или толчок от попадания снаряда. Корабль содрогнулся, как раненое животное, которое из последних сил пытается встать, но лишь ломает собственные кости. По переборкам прокатился гул, тяжелый и утробный, будто внутри корпуса что-то огромное, лишенное формы, ударило изнутри в обшивку.

— Что это было?! — Капитан едва удержался на ногах, когда по корпусу прошла волна чудовищного резонанса.

— Стазис. — Марн произнёс это пугающе спокойно, хотя внутри у него всё заледенело.

На главной консоли вспыхнула красная строка, режущая глаза: «НАРУШЕНИЕ ПОЛЯ СТАЗИСА. УРОВЕНЬ 2». Следом, почти мгновенно, возникла новая надпись: «УРОВЕНЬ 3». А затем — тишина. Сирена, секунду назад разрывавшая барабанные перепонки, внезапно смолкла, сменившись шипением выходящего газа.

— Отказ главных двигателей! — В яме управления вспыхнул каскад искр, и голос техника захлебнулся в вое сирен. — Тяги нет! Угол вхождения критический!

— Сколько до поверхности? — Марн подошел ближе к экрану, на котором серая, изъеденная глинистой заразой планета росла с пугающей скоростью.

— Три минуты. Может, меньше. Мы сгорим в атмосфере или разобьемся о поверхность.

Три минуты. Для человека — вечность перед лицом смерти. Для инквизитора — время, за которое нужно принять решение, определяющее судьбу сектора. Марн повернулся к Тобину. Глаза интеррогатора за визором светились преданностью и страхом.

— Тобин, слушай мой приказ. Отведи остатки экипажа к спасательным капсулам левого борта. Все, кто может уйти — пусть уходят немедленно. Именем Ордо Маллеус, это распоряжение не обсуждается.

— А вы? — Тобин сделал шаг вперед. — Господин, мы не можем оставить вас здесь. Если стазис пал, значит...

— Значит, «Сердце» уже не в клетке, — перебил его Марн. — Я остаюсь. Я и те, кто принес обет до конца. Мы должны попытаться удержать стазис вручную или уничтожить камеру до того, как кристалл соприкоснется с почвой этой проклятой планеты. Если Вексис Карналион вырвется на Серине-Прим, зараженной чумой Нургла... это станет началом конца для всего сегмента. Уходи, Тобин. Твой долг — выжить и доложить.

Интеррогатор замешкался лишь на секунду, затем ударил кулаком в грудь, отдавая салют, и бросился к люку, увлекая за собой тех, кто еще сохранил рассудок.

Корабль снова дёрнулся, и на этот раз удар был такой силы, что Марна швырнуло к переборке. Он успел выставить руку, но по пальцам пробежала резкая, ослепляющая боль. Металл палубы под ладонью ощущался горячим, почти живым. Взглянув на свою руку, инквизитор увидел, как по керамиту перчатки ползут тонкие, серые нити, похожие на плесень.

Когда он снова посмотрел на экран, планета уже стала огромной, злой, покрытой шрамами мертвых городов и глиняных пустынь. И на её поверхности, среди бесконечного тумана, Марн увидел то, что заставило его сердце пропустить удар.

Вспышка. Тонкий, ослепительно белый столб света ударил в землю. Это не был удар метеорита или взрыв склада топлива. Это был сигнал. Чистый, направленный призыв, на который «Сердце Тлена» откликнулось всей своей черной мощью.

— Это не случайность. — Губы Марна едва шевелились, дыхание становилось тяжёлым, как сырая земля. — Это воссоединение.

В этот момент из глубин корабля, со стороны тринадцатой палубы, донесся звук, который невозможно было спутать ни с чем. Это был не взрыв и не скрежет металла. Это был вздох. Глубокий, жадный вздох существа, которое проснулось после тысячелетнего сна и обнаружило, что оно очень голодно.

Стазис-камера на нижних палубах окончательно замолчала. Датчики на консоли погасли один за другим. Тишина, воцарившаяся в рубке, была страшнее любого крика. В этой тишине Марн услышал Шепот. Он не был звуком, он был вибрацией в костях, обещанием разложения и вечного покоя в объятиях смерти.

— Владыка Император, направь мою руку, — Марн выхватил плазменный пистолет, но его пальцы уже не слушались. Они медленно костенели, превращаясь в камень.

Корабль «Гнев Правосудия»» вошел в плотные слои атмосферы. Внешняя обшивка раскалилась добела, превращая судно в пылающий копьевидный снаряд, нацеленный в самое сердце Серины-Прим. Марн упал на колени, глядя, как стены рубки начинают плавиться, но не от жара, а от самой близости артефакта.

Там, внизу, в темноте трюма, Баалдор открыл глаза. Он еще не был собой. Он был лишь оболочкой, выкованной из варпа и страха, стражем, которого кристалл вызвал к жизни, чтобы пережить падение. Каждое страдание умирающего экипажа, каждый крик ужаса в спасательных капсулах питали его, придавая плотность его призрачному телу.

Марн видел, как по экрану ползут трещины. Последнее, что он зафиксировал перед тем, как системы жизнеобеспечения окончательно отказали — это то, что сигнал маяка внизу стал пульсирующим.

— Мы не несем спасение, — прохрипел Марн, чувствуя, как глина заполняет его легкие. — Мы несем... Пожирателя.

Громадная туша инквизиторского судна врезалась в поверхность планеты в нескольких километрах от карантинной зоны. Взрыв колоссальной силы разметал обломки на километры вокруг, превращая серые пустоши в огненный ад. Но в самом центре этого хаоса, там, где лежало искореженное «Сердце Тлена», пламя начало гаснуть, поглощаемое неестественным холодом.

Стазис был мертв. Корабль был мертв. Марн был мертв.

Но в руинах, среди плавящегося металла, что-то зашевелилось. Глина, пропитанная кровью инквизиторов и энергией варпа, начала принимать форму. Существо поднялось на ноги, отряхивая с себя пепел. У него не было памяти, только приказ, звучащий в голове подобно ударам набата: «Охраняй Сердце. Убивай живых. Поглощай проклятых».

Баалдор сделал первый шаг по земле Серины-Прим. Далеко на горизонте он увидел слабые токи отряда Сестер Битвы, пробивающихся сквозь туман. Он почувствовал их праведный гнев, их яркие, горящие души. И впервые в своем коротком, рожденном в огне существовании, он ощутил не только голод кристалла, но и странный, болезненный укол чего-то иного.

Эмоции умирающего Марна, его преданность и его ужас, все еще вибрировали в варп-поле артефакта. Баалдор впитал их, как губка впитывает воду. Он посмотрел на свои руки — серые, когтистые, чудовищные — и в глубине его сознания, там, где царил хаос, на мгновение вспыхнула мысль, не принадлежащая кристаллу:

— Я... был человеком?

Но Шепот Разрушения тут же заглушил этот слабый голос, толкая стража вперед, навстречу тем, кто пришел его уничтожить. Охота началась.

***

Орбитальная станция «Страж Серины» вибрировала от низкого, утробного гула, который не был слышен ухом, но ощущался костями — ритмичный пульс могучих генераторов пустотных щитов, сдерживающих давление разгневанного Имматериума. Внутри мостика пахло озоном, освященным маслом и горьким ароматом восковых свечей, чей дым лениво вился вокруг неподвижных фигур сервиторов. Инквизитор Каэрон стоял у главного визора, заложив руки за спину. Его черная мантия, подбитая алым шелком, казалась провалом в реальности на фоне мерцающих индикаторов.

Он смотрел на Серину-Прим — мир, который медленно задыхался под коркой серой глины. С такой высоты планета выглядела как гноящийся глаз, затянутый катарактой тумана. Для Каэрона эта тишина была обманчивой. Он знал: когда миры предают Императора, они не всегда кричат. Иногда они просто замолкают, позволяя теням в углах стать длиннее, а шепоту в вентиляционных шахтах — отчетливее.

— Навигационные когитаторы фиксируют нарастание помех, — голос техножреца Магуса Крола проскрежетал, как ржавое железо по камню. Его аугментированные конечности двигались над консолью с неестественной быстротой, выбивая дробный ритм. — Варп-шторм за орбитальным периметром изменил структуру. Он не просто накрыл систему, инквизитор. Он… дышит. Согласно моим расчетам, частота совпадает с ритмами органического сердца в состоянии крайнего возбуждения.

Каэрон не обернулся. Его взгляд был прикован к той точке черного горизонта, где реальность истончалась, превращаясь в кровоточащий рубец.

— Пульсация, — эхом отозвался он. Голос инквизитора был сухим и холодным, лишенным сомнений. — Пульсация означает, что шторм обрел волю. Или что-то внутри него начало дышать. Где «Гнев Правосудия»?

— Входит в термосферу, — доложил офицер связи, чье лицо в багровом свете аварийных ламп казалось черепом. — Связи нет. Последний вокс-пакет содержал лишь статические разряды и… неразборчивые псалмы на низком готике.

В этот момент на главном визоре планета, казавшаяся до этого неподвижной, внезапно вздрогнула. По серой пелене атмосферы полоснула острая, ослепительно яркая линия, будто невидимый исполин провел по небу бритвой. И по этому разрезу, оставляя за собой шлейф горящего прометиума и обломков адамантия, вниз скользнул темный, изломанный силуэт.

— Это он, — выдохнул офицер. — «Гнев Правосудия». Он падает.

Каэрон наблюдал, как гордый корабль Инквизиции превращается в пылающий метеор. Судно не просто снижалось — его трясло в конвульсиях, словно живое существо, пытающееся вырваться из пасти хищника. Хвосты пламени вырывались из пробитых дюз, корпус дрожал, теряя целые секции палуб. Каэрон почти физически чувствовал то, что происходило сейчас в агонизирующих коридорах: крики, которые захлебывались в вакууме, ярость духа машины, осознающего свою неизбежную гибель.

— Попытаться перехватить сигнал? — спросил офицер, рука которого замерла над рубильником.

— Нет, — отрезал Каэрон. — Если Марн молчит, значит, слова больше не имеют веса. Он либо уже мертв, либо занят тем, что пытается забрать с собой как можно больше врагов человечества. Мы не будем мешать его последней молитве.

Магус Крол внезапно замер, его сенсорные линзы сфокусировались на потоке данных, бегущих по монитору.

— Данные телеметрии… — техножрец издал звук, похожий на сбой в работе сервопривода. — В момент пересечения границы стратосферы зафиксирован резкий всплеск энергии. Это не тепловой удар и не кинетический разрыв обшивки. Это варп-резонанс высшего порядка.

Каэрон наконец повернулся к Магусу. Его глаза, глубоко посаженные и окруженные сетью морщин, сверкнули фанатичным блеском.

— Расшифруй, Магус. Без твоих двоичных загадок.

— Источник всплеска — нижние палубы, зона тринадцать. Сектор содержания «Альфа». Стазис-поле не просто отказало, инквизитор. Оно колебалось в течение семи миллисекунд, прежде чем полностью схлопнуться. Этого мига хватило, чтобы гравитационный колодец Серины-Прим захватил судно. Но это не было внешним воздействием. Поле было разомкнуто изнутри.

На мостике воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим кашлем офицера связи. Воздух стал холодным, как в склепе.

— Значит, шторм был лишь прикрытием, — тихо произнес Каэрон, вновь возвращаясь к визору. — Шторм — это крючок, а леску дернули из трюма. Марн вез не просто артефакт. Он вез Пожирателя.

Корабль на экране уже перестал напоминать творение рук человеческих. Он стал воплощением падающей смерти. Рваные края палуб светились багровым, шлейф дыма тянулся за ним, как траурная лента. И в тот момент, когда «Гнев Правосудия» коснулся поверхности в районе мертвых пустошей, произошел удар.

Это не был взрыв в привычном понимании. Не было грибовидного облака или огненной полусферы. Вместо этого из точки соприкосновения в небо ударил столб ослепительно белого, неестественно чистого света. Он пронзил облака, на мгновение разогнав вечный туман Серины-Прим, и отразился в линзах визоров станции. Свет был таким пронзительным, что даже сервиторы на мгновение прервали свою монотонную работу. Все замерло, будто планета задержала дыхание, принимая в себя яд.

— Отметка падения зафиксирована, — прошептал Магус Крол. — Сектор 44-12. Точное совпадение с последними координатами инквизиторского маяка. Тем самым, к которому направлялся карательный отряд сестер Кровавой Розы.

Каэрон до боли сжал кулаки, так что суставы побелели. В его мире совпадения были ересью. Каждое событие было либо волей Императора, либо кознями Губительных Сил.

— Поднять все доступные разведывательные дроны типа «Глаз Сервы», — его голос теперь звучал как приговор. — Подготовить малый штурмовой катер «Искупление». Я хочу иметь глаза на поверхности.

— Вы собираетесь лично спуститься в зону заражения? — в голосе капитана станции промелькнула тень ужаса. — Это нарушение протокола «Карантин-Экстремис».

— Мое присутствие там пока не требуется, — Каэрон посмотрел на капитана так, будто тот был насекомым под микроскопом. — Но я отправлю тех, кто сможет удержать эту глиняную бездну от расширения. Мы не знаем, что именно вырвалось из стазиса, но мы обязаны это выжечь, пока оно не осознало себя.

Инквизитор сделал шаг вперед, почти касаясь лбом холодного бронестекла. На поверхности планеты, в месте падения, расплывалось темное, пульсирующее пятно. Каэрону казалось, что он слышит звук — не через вокс, а внутри собственной черепной коробки. Глухой, ритмичный стук сердца, бьющегося в унисон с планетой.

— И еще, — добавил он, понизив голос до шепота, который разнесся по затихшему мостику, как шипение змеи. — Немедленно заблокировать все каналы связи с поверхностью в радиусе ста пятидесяти километров от точки удара. Пси-глушители на максимум. Если «Сердце Тлена» пробудилось и начало шептать… мы не должны позволить этому голосу обрести слушателей. Любое слово, пришедшее оттуда, считать заразой. Любого, кто услышит шепот и выживет — считать носителем порчи.

Офицер связи кивнул, его пальцы задрожали, когда он вводил коды блокировки. По залу прокатилась волна коротких, рубленых команд, но Каэрон уже не слушал их. Он смотрел в серое марево атмосферы и чувствовал, как внутри него растет холодное, тяжелое предчувствие.

Он думал о Марне, чье тело, вероятно, уже превратилось в прах. О Доминике и ее сестрах, которые сейчас, должно быть, смотрят в лицо ужасу, превосходящему их самые мрачные кошмары. И о том, что если артефакт действительно обрел оболочку, то падение «Гнева Правосудия» было не концом пути. Это было лишь вскрытие могилы.

— Охраняйте свои души... — прошептал Каэрон, глядя, как Серина-Прим медленно поворачивается к нему своим мёртвым, глиняным лицом. — Ибо то, что приходит в огне, не всегда несёт свет Его.

Глава 3

Орбитальная станция «Страж Серины» содрогнулась от беззвучного удара, который не был зафиксирован ни одним сейсмодатчиком, но отозвался в зубах каждого офицера на мостике железным привкусом. Это был не физический толчок, а психическое эхо — первая судорога реальности, разрываемой извне.

Инквизитор Каэрон не шелохнулся. Его пальцы, затянутые в перчатку из тонкой черной кожи, все так же покоились на рукояти силового меча. Он смотрел, как за обзорным экраном варп-шторм, доселе бывший лишь лениво пульсирующим маревом, внезапно выгнулся, точно спина разъяренного хищника. В этой багровой мути начали проступать силуэты — угловатые, ломаные, лишенные всякого изящества и логики человеческого кораблестроения.

— Тревога! — вокс-решетки взорвались многоголосым воем. — Новое возмущение варп-шторма! Множественные сигнатуры! Возможно, имперский флот!

— Это не наши, — голос Магуса Крола прозвучал тихо, почти благоговейно, если такое слово вообще применимо к скрежету вокса. Техножрец замер, его многочисленные механодендриты застыли над когитаторами, словно испуганные змеи. — Орки! Они выходят в реальность, используя гравитационный колодец «Гнева Правосудия» как направляющий маяк.

Каэрон перевел взгляд на тактический дисплей. Синие отметки орбитальных спутников начали гаснуть один за другим, поглощаемые алыми кляксами вражеских сигнатур. Флот орков вывалился из Имматериума не стройными рядами, а как стая голодных псов, привлеченных запахом свежей падали. Три огромных «Скалы» — исполинские астероиды, полые внутри и ощетинившиеся лесами пушек — возглавляли это шествие безумия. Вокруг них роились десятки мелких посудин, изрыгающих пламя и копоть в стерильную пустоту космоса.

— Блокировать орбиту! — приказал Каэрон, и его голос, усиленный аугментированным горлом, перекрыл хаос рубки. — Поднять все перехватчики типа «Ястреб». Активировать пустотные щиты второй линии. Священная ярость Его — наш щит!

Но одна метка на экране привлекла его внимание особо. Она двигалась не так, как остальные. Этот рейдер — длинный, похожий на зазубренный кинжал, покрытый ржавыми бронеплитами — шел по идеальной параболе прямо к точке крушения «Гнева Правосудия».

— Отследить этот корабль, — Каэрон ткнул пальцем в экран.

***

Горгут Кровавый Клык возвышался на мостике, как гора из зеленых мускулов и ржавого железа. Вокруг него воздух вибрировал и искрился изумрудным светом — Waaagh!-энергия била из него, как пар из перегретого котла, заставляя мелких гротов в ужасе забиваться в щели между кабелями. Он не просто командовал этим корытом; он был его бьющимся, яростным сердцем.

Его броня была шедевром варварской инженерии: кусок силовой пластины Имперской Гвардии, ржавый борт от десантной капсулы, толстая цепь, стягивающая грудь и удерживающая это великолепие на его массивном теле. Горгут стоял у иллюминатора, вцепившись когтистыми руками в раму, и его единственный здоровый глаз горел нездоровым, желтым огнем. Второй глаз, замененный грубым линзовым имплантом, бешено вращался в глазнице.

Рядом суетился мек по имени Клепало. Его руки-манипуляторы бешено дергали рычаги, а сам он то и дело потирал медный набалдашник, вживленный прямо в череп. Из-под его линз вырывались каскады искр, когда он выкрикивал проклятия на смеси двоичного кода и гортанного орочьего рыка.

— Босс! Сквиг меня задери, всё плавится! — Клепало вцепился в пульт, который уже начал дымиться. — Железяки сверху злятся! Их летуны грызут наш хвост, а силовое поле трещит, как старая корзина! Мы сейчас разлетимся на гайки!

— Заткнись, недоделок! — Горгут обрушил кулак на приборную панель, вминая металл и заставляя мониторы мигнуть багровым. — Уши прочисти! Ты чувствуешь это? Ты слышишь Большой Шум?

Он ткнул пальцем в сторону планеты, которая росла перед ними, превращаясь из серого шара в бескрайнюю равнину, изрезанную шрамами каньонов. Там, где в туман Серины-Прим вонзился инквизиторский корабль, небо все еще светилось багровым. Но Горгут видел не огонь пожаров. Он чувствовал «вкус» силы, которая била оттуда — сладкий, как гнилое мясо, и острый, как удар топора по черепу.

— Там лежит Громкая Штука. — Горгут оскалился, обнажая ряды желтых клыков. — Она орет так сильно, что Горк с Морком вот-вот проснутся, чтобы лично набить нам морды за то, что мы опаздываем на самый сочный мордобой в секторе! Она зовет нас, мек!

— Но варп-сигнатура нестабильна! — Клепало вцепился в пульт. — Если мы подойдем слишком близко, нас может вывернуть наизнанку или превратить в грибы!

— Тогда это будут очень злые грибы! — Горгут расхохотался, обнажая ряды острых, пожелтевших клыков. — Веди прямо в дым! И пускай пушкари палят во всё, что блестит на орбите. Мы не будем делиться Большим Шумом с человеками в юбках!

Рейдер содрогнулся, когда первые снаряды орбитальных батарей «Стража Серины» начали рваться вокруг его обшивки. Но Горгут лишь крепче сжал кулаки. Он чувствовал, как «Сердце Тлена» внизу пульсирует, подстраиваясь под ритм его собственного черного сердца. Для орков вера была реальностью, и сейчас вера Горгута в то, что он доберется до артефакта, создавала вокруг его корабля невидимый кокон из чистой ярости.

***

— Бой начался не с выстрела, а с ошибки, — прошептал Каэрон, глядя на то, как тактическая карта превращается в месиво из помех.

Орки ударили внезапно и подло. Три малых рейдера, вышедшие из-за тени спутника, проигнорировали станцию и нанесли точечный удар по разведывательным буям и наводящим сенсорам. За сорок секунд «Страж Серины» ослеп на одно полушарие. В системе наведения возникла пустота, в которой затаились сотни мелких десантных капсул.

— Они знают наши слепые зоны, — Каэрон сжал кулаки. — Магус, это не просто налет. Это хирургическая операция, выполненная мясницким топором.

— Пси-поле орков усиливается, — доложил Крол, его голос стал монотонным, переходя на машинный код. — Waaagh!-эффект входит в симбиоз с остаточными эманациями артефакта на поверхности. Физика в секторе 44-12 начинает деградировать. Вероятность успешного наведения орудий — четырнадцать процентов.

Внизу, в атмосфере, орбита вспыхнула мириадами искр. Зеленые трассы орочьих пушек перекрещивались с оранжевыми разрывами имперских ракет. Ястребы кружились в смертельном танце с орочьими истребителями, которые выглядели как летающие гробы с моторами. Это был хаос, в котором не было места тактике, только грубая сила против отчаянной дисциплины.

«Страж Серины» развернул свои главные калибры. Огромные лазерные пушки выдали залп, который должен был испарить ближайшую орочью «Скалу». Луч ослепительно белого света ударил в каменную глыбу, вырывая из нее тонны породы и плавя металл. Но орки лишь взревели в ответ через все открытые каналы связи. Их щиты, подпитываемые коллективной верой тысяч зеленокожих воинов, выдержали.

— Инквизитор! — крикнул офицер связи. — Новая волна сигнатур снизу! Из стратосферы!

— Что? — Каэрон шагнул к экрану. — Они запускают что-то с планеты?

— Нет... это абордажные капсулы. Но они идут не на нас. Они падают на поверхность, в обход зон обстрела.

Каэрон замер. Тяжелое, свинцовое осознание опустилось ему на плечи. Он посмотрел на ту самую метку — рейдер Горгута. Тот уже вошел в плотные слои атмосферы, окутанный коконом из пламени и варп-энергии. Весь этот бой, все эти жертвы, горящие в пустоте корабли — всё это было лишь дымовой завесой.

— Это отвлечение. — Инквизитор сжал рукоять меча так, что кожа перчатки заскрипела. — Они не пытаются победить нас здесь. Они просто держат нас за горло, пока их вожак идет за «Сердцем»

— Мы упустили его, — прошептал офицер связи, опуская голову. — Рейдер вошел в зону тумана. Мы больше его не видим.

Каэрон обернулся к выходу с мостика. Его мантия зашуршала по палубе, точно крылья ворона.

— Магус Крол, контроль над станцией остается за вами. Держать орбиту любой ценой. Не гонитесь за мелкими целями, бейте по «Скалам».

— Инквизитор? — техножрец повернул к нему свою безликую маску. — Ваши действия?

— Мои действия предписаны долгом, — Каэрон остановился у гермозатвора. — Внизу идет гонка, а мы уже опоздали к старту. Но я не позволю ксеносу коснуться того, что принадлежит Ордо Маллеус. Подготовить мой личный катер «Искупление». Я иду вниз.

— Но зона заражения... Протокол «Карантин-Экстремис»... — начал было офицер, но Каэрон оборвал его одним взглядом.

— Протоколы пишутся для тех, кто боится смерти. Я же боюсь только провала миссии. Если орки соединят свою ярость с «Сердцем Тлена», Серина-Прим станет колыбелью нового бога Хаоса. И тогда карантин уже не поможет.

Каэрон уже шагнул к выходу, когда тишина на мостике стала другой — не той, что бывает перед приказом, а той, что приходит, когда в комнате появляется кто-то, кого лучше не замечать.

Он остановился. И не потому, что услышал шаги — их не было. А потому, что воздух вдруг стал чуть тяжелее, как перед грозой. И ещё потому, что Магус Крол, не отрывавший взгляда от консоли, вдруг замедлил движение механодендритов — так, будто наткнулся на строчку, которой не ожидал.

— Инквизитор, — раздался голос, ровный и безэмоциональный, будто его произнесли не для того, чтобы быть услышанным, а чтобы зафиксировать факт.

Каэрон медленно повернулся.

В тени у дальней переборки стояла женщина. Она не пряталась — она просто была там, как будто всегда была там. На ней не было парадной брони, только тёмно‑серая броня храма Каллидус: гладкая, без лишних символов, с матовым покрытием, которое словно поглощало свет. Лицо скрыто под тонкой маской‑фильтром, оставляющей видимыми только глаза — холодные, спокойные, будто она смотрела не на битву, а на расписание поездов. В руке она держала фазовый клинок, но держала его не как оружие, а как инструмент — ровно, без напряжения.

И всё же что-то было не так. Каэрон не сразу понял, что именно. Взгляд зацепился за деталь, которая не сходилась: у самого горла, там, где маска‑фильтр переходила в воротник, кожа на секунду пошла мелкой, зернистой рябью — и снова стала гладкой. Синтетическая плоть. Живой слой, который сворачивался и укладывался заново.

— Лира Вейн, — коротко произнёс Каэрон, будто это имя было паролем, который подтверждал, что всё ещё под контролем. — Я думал, ты на поверхности.

— Нет, — Она подняла руку и медленно провела двумя пальцами по краю челюсти. Под пальцами остался тонкий, влажный след, который тут же впитался в матовую поверхность перчатки. — Три дня уже на станции. Под другим лицом.

Каэрон не изменился в лице, но рука на рукояти меча сжалась чуть сильнее.

— Под чьим?

— Капитан‑лейтенант Хелд, третья смена, узел вокс‑связи, — ответила Лира без всякого выражения. — Мужчина. Сорок два года. Лёгкая хромота на левую ногу, которую все списывали на ранение. Он не выходил с мостика почти двое суток. Никто не удивился — узел связи всегда перегружен.

На мостике стало очень тихо. Офицер связи — тот самый, что минуту назад докладывал о падающем «Гневе Правосудия», — медленно, будто против собственной воли, поднял голову и посмотрел на неё. Потом на свои руки. Потом снова на неё.

— Значит, я докладывал... — начал он и осекся.

— Ты докладывал мне. — Лира чуть наклонила голову, заставляя офицера вздрогнуть. — Я слушала. Ты говорил по делу. Продолжай в том же духе.

Она не издевалась. В её голосе вообще не было ничего, кроме факта. И от этого было хуже, чем от любой насмешки.

Техножрец Магус Крол наконец оторвался от консоли. Он смотрел на ассасина секунду, потом снова уткнулся в экраны, будто если не смотреть, то и не существует. Офицеры делали вид, что ничего не произошло. Так принято: ассасины не требуют внимания. Они его забирают.

— Что ты хочешь? — Каэрон нахмурил тяжёлые брови, поджав губы.

— Орбитальный вектор изменился. Держать роль дальше не имело смысла. Люди начали бы задавать вопросы, — она чуть наклонила голову. — А я не люблю вопросов.

— Ты видела, что происходит внизу? — спросил он.

— Видела. И слышала. — Взгляд ассасина оставался прикованным к точке падения на экране. — Резонанс идёт из самой глубины. Его не заглушить щитами.

— Объясни.

— Это не варп‑помехи, — спокойно сказала она. — Это голос. Он не в эфире. Он в костях. Если долго слушать — начинаешь повторять слова, даже не замечая. Я слышала его дважды. В первый раз я решила, что это помехи. Во второй — поняла, что стою у вокс‑узла и беззвучно шевелю губами.

На мостике стало тише. Даже экраны будто приглушили свой гул.

— Значит, стазис сорван. — Каэрон процедил слова сквозь плотно сжатые зубы. — И артефакт заговорил.

Лира чуть наклонила голову — единственный жест, который можно было принять за согласие.

— Есть ещё один фактор, — добавила она. — С орбиты спускается не просто десант. Впереди идёт рейдер. На нём — орк. Не обычный. Он чувствует этот резонанс. И идёт прямо к источнику.

— Откуда ты знаешь?

— Мой долг видеть и слышать то что не замечают другие.

Каэрон смотрел на неё ещё секунду, потом резко выдохнул и развернулся к выходу.

— Готовьте мой катер, — бросил он через плечо. — И ты летишь со мной.

Он уже почти не сомневался, что она подчинится. Привычка.

— Нет, — сказала Лира.

Он остановился.

Это было не «нет» подчинённого. Это было «нет» человека, который не считает себя его подчинённым.

— Я лечу, — уточнила она ровно. — Но не потому, что ты приказал. Я лечу потому, что это входит в мой мандат. — Она сделала шаг вперёд, и тень от неё легла на тактическую карту, прямо на точку падения корабля. — Ты забываешь, инквизитор, кто меня тебе дал.

Каэрон медленно повернулся. На лице у него не дрогнул ни один мускул, но воздух вокруг будто стал плотнее.

— Я ничего не забываю, — сказал он. — И прекрасно помню, что ты здесь не по моей воле.

— Тогда говори точнее. — Лира сократила дистанцию, оказавшись в шаге от него. — Я откомандирована Официо Ассасинорум. Мой клинок — не твой. Я служу Высшим Лордам Терры, и только через них — тебе. Ты можешь просить, можешь приказывать в рамках мандата. Но я не твой интеррогатор.

— Малис погиб на Дрезле год назад, — сухо сказал Каэрон. — Так что интеррогатора у меня нет.

— Соболезную, — В её устах это прозвучало не как сочувствие, а как сухая запись в журнале потерь. — Но это ничего не меняет.

— Что именно не меняет? — Каэрон шагнул к ней, и они оказались в шаге друг от друга. Ростом она была ниже, но смотрела прямо, без тени смущения. — Что ты хочешь мне напомнить?

— То, что ты подписал, — сказала она.

На мостике кто-то негромко втянул воздух. Слово «подписал» повисло в воздухе отдельно от всего остального.

Каэрон молчал. И в этом молчании было больше правды, чем в любом признании.

— Формуляр «Омега‑семь», — продолжала Лира, не повышая голоса. — Ордо Маллеус, сектор Серина, полномочия чрезвычайного реагирования. Пункт двенадцатый: при угрозе распространения реликвии класса «Вексис» за пределы зоны карантина допускается её тотальное уничтожение, в том числе с сопутствующими потерями среди персонала и союзных сил на поверхности. Подпись: инквизитор Каэрон. Дата: за девять суток до текущего момента.

Она замолчала.

— Я его читала, — добавила она спокойно. — Ты бы удивился, сколько людей в этом секторе подписывают бумаги, не перечитывая их до конца.

Каэрон медленно, очень медленно разжал кулаки. Потом заговорил — и в его голосе впервые за всё время появилось что-то похожее на усталость.

— Ты хочешь сказать, что если мы не сможем забрать артефакт, я должен его уничтожить. Даже ценой тех, кто уже внизу.

— Я хочу сказать, что ты уже всё решил. Девять суток назад. — Лира стояла неподвижно, как изваяние. — Я всего лишь пришла напомнить, что время исполнения пришло.

— Ты понимаешь, о ком речь? — тихо спросил он. — Внизу отряд Сестёр Битвы. Орден «Кровавая Роза». Сестра‑командир Доминика. Они идут к тому же маяку, что и мы. Если я отдам приказ...

— Тогда они погибнут как верные служители Его. А не как носители порчи. — В голосе ассасина была лишь холодная, безупречная логика. — Ты сам учил меня этой разнице.

— Я тебя ничему не учил, — отрезал Каэрон.

— Верно. Прости, оговорилась. — Лира едва заметно склонила голову. — Учил меня кто-то другой. Просто вы все говорите одинаково.

На мостике снова повисла тишина. Но теперь это была тишина, в которой все слышали невысказанное.

— Значит, условие, — сказал Каэрон.

— Условие. — Лира кивнула, подтверждая неизбежное. — Если артефакт нельзя забрать — он не должен существовать. Даже ценой тех, кто внизу. И даже если один из них — сестра, которой ты обязан жизнью.

Каэрон долго смотрел на неё. Потом отвернулся и шагнул к гермозатвору.

— Я помню, — сказал он тихо. — Я не забыл.

Она снова чуть наклонила голову — так же, как в первый раз.

— Тогда идём, — сказала Лира.

Каэрон уже касался рукой панели шлюза, когда за спиной раздался голос офицера связи — неуверенный, будто человек спрашивал разрешения говорить.

— Инквизитор... а капитан‑лейтенант Хелд? Тот, из третьей смены?

— В медицинском отсеке. Живой. Спит. — Девушка даже не оглянулась на офицера связи. — Я не убиваю тех, чьё лицо мне нужно.

Гермозатвор разошёлся в стороны. Каэрон шагнул в коридор, не оглядываясь. Лира — за ним, бесшумно, как тень, у которой нет ни веса, ни имени.

Глава 4

Первое, что он почувствовал, — холод. Не тот, что бывает от металла или ветра, а другой: холод внутри, там, где раньше было что-то тёплое. Он лежал на спине, в чём-то мягком и мокром, и над ним было небо — серое, низкое, чужое.

Он попытался вспомнить своё имя.

Оно было. Точно было. Короткое, твёрдое, как рукоять меча. Но когда он потянулся за ним, в голове что-то шевельнулось — не мысль, а тяжесть, — и имя ускользнуло, оставив после себя только эхо.

Инквизитор. Вот это он помнил. Это сидело в костях крепче имени.

Он сел. Медленно, потому что тело слушалось плохо — как чужая одежда, надетая не по размеру. Руки дрожали. Он поднял их и посмотрел.

Это были не его руки.

Кожа — серая, влажная, точно её только что вытащили из воды. Под ней, глубоко, что-то двигалось, текло, жило своей жизнью. На запястьях проступали бугры, похожие на суставы, которых у человека быть не должно. Он сжал пальцы — и услышал, как внутри хрустнуло, но не от боли, а от удовольствия, словно суставы радовались движению.

Он опустил руки на землю и заставил себя дышать.

Спокойно. Ты инквизитор. Ты видел вещи куда хуже.

Но он не видел. Не такое. Не изнутри.

А потом — темнота. И голод.

Не его голод.

Он прижал ладонь к груди и замер.

Под рёбрами, глубоко, было оно. Тёплое. Живое. Чужое. Оно не билось как сердце — оно дышало, медленно и довольно, точно только что поело. И в этом дыхании он с ужасом узнал то самое ощущение, которое когда-то чувствовал, стоя перед запертым демоном: присутствие чужой воли, чужого голода, чужого имени, которое нельзя произносить вслух.

— Нет, — сказал он вслух, и голос его прозвучал неправильно. Низко. С хрипом, точно через горло, которое ему не принадлежало. — Нет. Я не…

Он не договорил, потому что не знал, что именно он. Человек? Он помнил, как был человеком. Помнил боль в колене после долгого боя, помнил вкус вина, помнил лицо женщины, которую любил очень давно и почти забыл. Но помнил он это так, как помнят чужой сон: уверенно и бездоказательно.

А тело говорило другое. Тело говорило, что он молод, что он силён, что он голоден — и что голод этот не утолить хлебом.

Он поднялся на ноги.

Это оказалось легко. Слишком легко. Он не пошатнулся, не почувствовал слабости в ногах — наоборот, что-то в спине распрямилось, потянулось, будто у него всегда были эти мышцы, только он их раньше не замечал. Он сделал шаг. Потом ещё один. Земля под ногами была мягкой, изрытой, усеянной обломками — чёрные рёбра металла, обгоревшие кабели, куски чего-то, что когда-то было людьми.

Он остановился и огляделся.

Вокруг был разбитый корабль. Его корабль. И среди обломков лежали тела — те, кого он вёл. Он узнавал их по форме, по нашивкам, по тому, как они лежали: сжавшись, словно в последний миг пытались закрыть голову руками. Он хотел почувствовать горе. Должен был. Но вместо горя пришло другое — сухое, деловое понимание: их больше нет. Есть только он.

И от этого понимания стало страшно.

Он поднял взгляд. Сквозь дым и морось впереди виднелись фигуры. Пять или шесть. Тёмные силуэты в тяжёлой броне, с оружием в руках, шли медленно и уверенно, как ходят те, кто не боится. На плечах — багровый символ. Роза.

Сестры Битвы. Кровавая Роза.

Он знал этот орден. Он сам когда-то вызывал их на подмогу, когда ересь прорастала слишком глубоко, чтобы справляться своими руками. Он помнил, как они идут в бой — молча, страшно, красиво. Он уважал их.

И теперь они шли прямо на него.

Он понял, как выглядит со стороны. Мутант. Порождение порчи. Что-то, что вылезло из разбитого корабля и стоит среди мёртвых. Сестры не станут разбираться. Сестры не спрашивают. Сестры делают то, что должно, и благодарят Императора за то, что Он дал им руки для этого.

Он должен был что-то сделать. Закричать. Сказать слово, которое остановит их.

Но когда он открыл рот, из горла не вырвалось ни звука.

Доминика шла впереди, и с каждым шагом к обломкам что-то в груди тянуло её вперёд — то самое чувство, что подняло её на площади, когда небо разорвал белый столб. Она гнала это чувство. Внутри брони ему не было места.

Она видела мутанта издалека. Серая кожа, бугры под ней, лицо, в котором ещё угадывалось человеческое, — так выглядит порча на последней стадии, когда тело уже перестало притворяться. Он стоял среди мёртвых, среди тех, кого он привёл сюда, и смотрел на сестёр.

Доминика не верила в совпадения. Она верила в знамения.

— Ни одной глиняной твари вокруг. — Талия перехватила болтер, водя стволом из стороны в сторону. — Будто их что-то отогнало.

— Или их время еще не пришло. — Доминика не оборачивалась, её взгляд был прикован к серым очертаниям мутанта.

Отряд шёл в боевом порядке: Агнесса с «Испепелителем» на левом краю, Талия с болтером — на правом, Марта чуть позади, там, где её резак не мешал строю. А в самом центре, чуть отстав, двигалась Конкордис.

Она была выше всех в отряде — на голову выше Доминики, и держалась так, будто это само собой разумеется. Сверхтяжёлая керамитовая броня сидела на ней плотно, как вторая кожа, и на каждом шагу глухо, сыто вздыхала сервомоторами. Остроносое лицо с хищными, чуть вытянутыми скулами не выражало ничего — только лёгкое, брезгливое внимание, с каким смотрят на добычу до того, как её уничтожить. Светлые волосы, забранные под шлем, были почти белыми в этой серой мороси.

В руках Конкордис несла мельта-ружьё — тяжёлую, короткую пушку на массивной станине, больше похожую на обрубок трубы, чем на оружие. Обычные сестры таким не вооружаются: мельта жрёт топливо и бьёт только в упор. Но в упор она не оставляет ничего. Ни брони, ни мяса, ни кости. Даже силовая броня не всегда спасает от неё — а уж то, что эта планета рожала из своей глины, должно было исчезать в ней без следа.

— Конкордис, — не оборачиваясь, бросила Доминика. — Мельту держи сухой. Она нам понадобится.

— Она всегда сухая. — Голос Конкордис, пропущенный через вокс-решетку, звучал низко и вибрирующе. — Сухой и останется.

Доминика остановилась в двадцати шагах и подняла кулак. Отряд замер.

Женщина медленно наклонила голову, разглядывая мутанта сквозь визор шлема. Она не бросилась вперёд. Не подняла оружие. Просто смотрела — долго, тяжело, как смотрят на то, что не должно существовать, но существует.

А потом мутант открыл рот, и из горла вырвался звук. Низкий, властный, чужой. Так не говорили люди. Так говорило то, что жило в нём.

И сомнение исчезло.

— Отряд. — Доминика коротко кивнула, и её голос прозвучал как смертный приговор. — Уничтожить.

Репентия Марта шагнула вперёд раньше, чем Доминика договорила.

Она всегда так делала. Марта не ждала, пока приказ дойдёт до сердца, — она несла его в руках. Двуручный цепной резак взвыл, набирая обороты, и лезвие поднялось над головой мутанта. Один удар. Чистый, быстрый, милосердный в своей окончательности. В её глазах не было ни страха, ни ненависти. Только долг, который она тащила на себе столько лет, что уже не помнила, где кончается долг и начинается она сама.

Мутант не отступил. Он смотрел на лезвие, точно узнавал его. Точно ждал.

Лезвие пошло вниз.

И в этот момент воздух разорвался.

Горгут вывалился из-за обломков, как лавина, и ударил топором наотмашь. Марту отбросило в сторону — она успела подставить резак, но не удержала равновесие и врезалась спиной в кусок обшивки. Резак вывернулся из рук, взвыл и зарылся зубьями в землю.

Горгут не стал её добивать. Он вообще смотрел не на неё. Он развернулся, встал над мутантом — и заревел.

Это был не боевой клич. Это был смех.

— Шум! — проорал он, и его голос прокатился по пустоши. — Вот теперь Шум! Вот теперь настоящий!

Он ждал этого. Он шёл через половину системы, через варп, через горящую атмосферу — и всё ради этого. Орочья радость была простой и честной: драка. Большая драка. И теперь она начиналась.

За спиной у него из-за обломков полезли его парни. Сначала пятеро, потом ещё, ещё — и вот уже больше пятнадцати смутных зелёных силуэтов вываливались из-за разбитого корпуса, ощетинившись железом, с грубыми клинками и обрезами, которые они тащили, как дети тащат палки. Они чуяли драку и лезли в неё, толкаясь плечами, — и с каждой секундой их становилось всё больше.

Доминика не колебалась ни секунды.

— Строй «Святой Обет»! — рявкнула она, и её голос перекрыл рёв. — Талия — левый фланг! Агнесса — держи огонь наготове! Конкордис — центр, не трать мельту зря! Марта, встань!

— Командир! — Марта уже поднималась, вытирая кровь с рассечённой брови. Резак снова взвыл в её руках.

— Встань и бей, — сказала Доминика. — Орк взял цель. Мы возьмём своё.

Бой вспыхнул сразу, без раскачки.

Талия ударила первой. Болтер в её руках рявкнул, и один из мелких орков отлетел, потеряв кусок плеча. Остальные ответили рёвом, но не отступили — они никогда не отступали. Они перли вперёд, толкаясь и вопя, и это было хуже любого строя, потому что каждая тварь лезла по-своему.

Доминика взяла центр. Её цепной меч встретил первый топор и с визгом выбил искры — удар был такой, что броня на предплечье завибрировала. Орк был сильнее её, сильнее любого человека, но она была быстрее, и это решало всё. Она ушла в сторону, пропустила второй удар мимо себя и всадила меч в открывшийся бок. Тварь взвыла и осела.

— Держать линию! — крикнула она. — Не давайте им зайти за спину!

Агнесса ударила огнемётом. Струя пламени прошла низко, подрезая ноги сразу трём оркам, и те с восторгом покатились по земле, пытаясь сбить пламя с горящих штанов. Один встал, объятый огнём, и попёр дальше, хохоча и дымясь, пока не рухнул.

А Конкордис пока не стреляла.

Она стояла в центре строя, чуть отставив мельту, и ждала. Высокая, спокойная, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, — она выглядела почти неуместно в этом хаосе. Орки текли вокруг неё, но близко не подходили: мельта-ружьё даже в бездействии пугало их тем особым, глухим страхом, с каким всё живое относится к вещам, способным уничтожить его бесследно.

Доминика понимала, что она делает. Мельта — оружие одного удара. Её нельзя тратить на мелких. Её надо беречь для того, кто действительно крупный.

А крупный уже шёл на них.

Марта работала молча.

Резак в её руках был не оружием, а продолжением ярости. Она не рубила — она рвала, размалывала, крошила. Движения были странно экономными, почти изящными, если бы не результат: она шла сквозь орочью толпу короткими шагами, и каждый шаг заканчивался ударом. Она не тратила сил на замах — только короткий взмах от бедра, и лезвие уже возвращалось на место, готовое к следующему. Один орк потерял руку и с восторгом посмотрел на обрубок, будто ему сделали подарок. Второго она встретила в грудь, и резак захлебнулся, перемалывая железо, кость и мясо.

Она дралась так, как дрались те, кто давно перестал бояться смерти, — не за победу, а за право умереть правильно. И орки это чувствовали. Они тянулись к ней, потому что драка с ней была лучшей дракой, какую можно было найти на этой планете.

— Марта, слева! — крикнула Талия.

Марта уже разворачивалась. Топор просвистел мимо её головы, и она, не останавливаясь, провела резаком снизу вверх, распарывая орку бедро. Тварь рухнула на одно колено, и Марта добила её коротким, точным движением, даже не оборачиваясь на результат.

Горгут смотрел на это и хохотал.

— Маленькая! Злая! — Горгут взревел от восторга, тыча в Репентию огромным пальцем. — Вот эту — не убивать! Эта — моя!

Он двинулся к ней сам, оттолкнув одного из своих, и Марта встретила его, подняв резак.

Первый удар она парировала. Второй — ушла. Третий — Горгут сделал обманное движение, и Марта купилась: она шагнула в сторону, и топор, вместо того чтобы уйти мимо, полоснул её по плечу. Брони на ней не было — только кожа, шрамы да пропитанные грязью лохмотья. Лезвие рассекло плоть до кости, и кровь хлынула по руке, заливая рукоять резака. Марта пошатнулась, но не упала.

— Хорошо, — выдохнула она, и в её голосе впервые за всё утро появилось что-то живое. — Хорошо, зверь.

Они сошлись снова.

А Талия — Талия, которая держала левый фланг, — отвлеклась на секунду. Всего на секунду: она обернулась, чтобы проверить, держится ли строй. Этого хватило. Мелкий орк, которого она уже считала мёртвым, поднялся за её спиной и ударил грубым тесаком. Лезвие не пробило броню — но нашло щель на бедре, там, где сегменты не смыкались плотно.

Талия вскрикнула и осела на колено.

— Талия! — Агнесса рванулась к ней, подхватила под руку и оттащила назад, за спины. — Держись. Держись, сестра.

— Я... я в порядке, — прохрипела Талия, хотя из-под брони уже текла кровь. — Продолжайте. Я держусь.

Доминика видела это краем глаза. Она не могла помочь — не сейчас, не отсюда. Она приняла решение и держала его: отступить в открытом поле, теряя Талию, было хуже, чем драться. Так умирают те, кто бежит.

— Агнесса, прикрой её! — крикнула она. — Марта, отходим к обломкам! Там они не смогут нас обойти!

Баалдор видел всё.

Он стоял в двух шагах от драки и не двигался. Орки и сёстры рубили друг друга так близко, что брызги крови долетали до его серых ног. Никто не смотрел на него. Никто даже не помнил о нём.

И он понял: они и не вспомнят.

Они дрались из-за него, вокруг него, поверх него — но не с ним. Сестры хотели убить мутанта, орки хотели отобрать добычу, и в этом вихре не было места тому, чем он был на самом деле. Он был не целью. Он был предлогом.

А рядом были они — глиняные. Он чувствовал их под коркой земли, в кварталах за туманом. Тихие. Полные. Ждущие. Они не кричали, не рубили, не рвали друг друга железом. Они просто были, и в них было то, что могло утолить голод, который дышал под его рёбрами.

Он сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Драка ревела за его спиной, и этот рёв был для него чужим. Слишком живым. Слишком громким. Ему туда не надо было.

Он повернулся и пошёл в туман — медленно, шатаясь, оставляя за собой цепочку глубоких следов. Никто его не окликнул. Никто не заметил.

Он уходил от шума. Уходил к тихому. И то, что жило в нём, было довольно.

И тогда Конкордис наконец заговорила.

— Командир. — Конкордис сделала шаг вперед, и сервомоторы её брони сыто взвизгнули. — Он мой.

Доминика поняла её мгновенно. И кивнула.

— Прикройте её! — рявкнула она. — Талия, Агнесса, огонь по флангам! Марта, дай ей чистый сектор!

Марта отступила на шаг, уводя Горгута за собой, — и в этот миг Конкордис подняла мельту.

Горгут заметил движение. Заметил раньше, чем понял, что это. Что-то в самой глубине его звериного нутра — то самое, что тысячи лет заставляло орков уважать «страшные железяки», — вдруг напряглось и завопило.

Он успел обернуться.

Конкордис нажала на спуск.

Не было ни выстрела, ни грохота — только короткий, всасывающий хлопок, будто воздух вокруг ствола на миг исчез. А потом пространство между ней и Горгутом сложилось пополам.

Белая, слепящая струя ударила вперёд, разом выпаривая всё, до чего дотянулась. Двое орков, стоявших на пути, не успели даже вскрикнуть — от них осталось только облако пепла и оплавленные пятна там, где секунду назад были ноги. Земля под струёй вспучилась и остекленела. Воздух загустел от жара, и даже сёстры в керамите отшатнулись, прикрывая визоры руками.

Струя ударила Горгута в левое плечо.

Его отшвырнуло. Кусок силовой пластины, которым он так гордился, вскипел и потёк, как воск, — обнажая под собой обугленное мясо. Горгут рухнул на спину, взревел — не от ярости, а от боли, настоящей, звериной боли, которой орк не чувствовал уже очень давно. Плечо дымилось. Из-под обгоревшего железа сочилось что-то тёмное.

Он попытался встать. Не смог. Попытался снова — и на этот раз поднялся, опираясь на топор, качаясь, с перекошенным от боли лицом.

И только теперь он осознал, что добыча исчезла. Мутанта не было.

Там, где он стоял минуту назад, осталась только вытоптанная земля и цепочка следов, уходящих в туман. В сторону города. К глиняным.

Горгут замер. В его голове, тяжёлой и медленной, что-то щёлкнуло и встало на место — как будто он долго держал в руках пустую коробку и только сейчас заглянул внутрь.

Драка была ничем. Драка была шумом. А Штука уходила.

И рядом стояла эта высокая, спокойная, с дымящейся трубой в руках — и смотрела на него так, будто уже решала, куда стрелять в следующий раз.

Горгут понял две вещи сразу. Первая: Штука уходит. Вторая: если он останется здесь ещё хоть на удар сердца, эта железяка выжжет его целиком.

Он не боялся. Орки не боятся. Но орки не идиоты.

— Брось! — рявкнул он своим, и в этом рыке было больше приказа, чем во всей его прежней браваде. — Брось их! За мной! Штука ушла!

Мелкие орки не поняли. Они были заняты. Им было хорошо. Но вожак есть вожак, и они нехотя, огрызаясь, начали отступать, уходя за ним в туман, туда, где исчез мутант. Последний из них оглянулся на Марту, будто прощаясь, и пропал в мороси.

Марта, тяжело дыша, опустила резак. Кровь — своя и чужая — заливала ей лицо и грудь, но она стояла.

— Он ушёл. — Марта опустила резак, её руки мелко дрожали. — Тварь скрылась в тумане.

— И орк ушёл за ним. — Доминика проводила взглядом растворяющиеся в мареве зеленые тени.

На пустоши стало тихо. Только ветер шелестел в обломках да где-то далеко капала кровь с наплечника Марты.

Агнесса опустилась на колено рядом с Талией и разбирала крепления на бедре, чтобы добраться до раны. Талия дышала часто, но ровно — жить будет. Кровь шла сильно, но не смертельно.

Конкордис опустила мельту, и ствол ещё шипел, остывая. Она посмотрела на дымящуюся землю, на оплавленные пятна, оставшиеся от двух орков, и на её хищном лице не дрогнуло ни одной черты. Только чуть склонила голову — так, будто отметила про себя что-то полезное.

— Один выстрел. — Конкордис перехватила дымящееся оружие. — Он ушёл, потому что я попала.

— Попала, — подтвердила Доминика. — Он бы вернулся, если бы мог.

— Командир, — тихо спросила Марта, не отводя взгляда от тумана. — Почему орк защищал его? Сначала защищал, потом дрался, теперь побежал за ним. Орки так не делают.

Доминика долго молчала. Она смотрела туда, где исчезли следы мутанта, и в груди у неё снова поднялось то самое чувство — тяга, зов, имя, которое произнесли без голоса.

— Не знаю. — Доминика вглядывалась в цепочку следов, уходящую вглубь мертвых кварталов. — Но они оба идут к городу. К глиняным.

Она повернулась к отряду.

— Агнесса, перевяжи Талию и посади её у обломков. Талия, ты остаёшься здесь. Это не спор.

— Командир...

— Это не спор, — повторила Доминика. — Остальные — за мной. Мы идём за ними.

Она подняла цепной меч, с которого капала чёрная кровь.

— Маяк, артефакт, мутант, орк — всё сходится в одной точке. И я не собираюсь ждать, пока они придут туда первыми.

***

А на другом конце Серины-Прим, там, где туман стоял стеной, а земля давно превратилась в мокрую, дышащую трясину, стоял тот, кто уже не помнил, как выглядел без гнили.

Его звали Морций Тлеющий, и когда-то он был капитаном легиона, а теперь был чем-то большим и меньшим одновременно. Его броня — когда-то серо-зелёная, теперь бурая от наростов — казалась не доспехом, а кожей: она росла вместе с ним, трескалась, сочилась и снова зарастала. Из-под наплечника выпирал рог, покрытый мягкой, влажной плесенью. Дышать ему было не нужно. Он всё равно дышал — потому что это успокаивало.

Он стоял на коленях в грязи, опустив ладони в жижу, и слушал.

Эфир здесь был болен — но не так, как обычно. Обычно варп вокруг Серины-Прим шептал ровно, тягуче, как болото поёт свою песню. А теперь в этом шёпоте появилась нота, которой не было раньше. Острая. Тонкая. Знакомая.

Морций поднял голову.

— Слышите? — спросил он, не оборачиваясь.

За его спиной стояли семеро. Семеро таких же — тяжёлых, раздутых, медленных. Они не разговаривали между собой; им не нужно было. Они просто ждали. Один из них, по имени Векс, держал на плече огромный чумной колокол — тот самый, что звонит, когда Нургл доволен.

— Это Сердце. — В голосе чумного десантника послышалось благоговение, смешанное с хрипом разлагающихся легких. — Оно проснулось.

Он снова опустил взгляд в грязь и провёл по ней пальцами. Жижа под ними вскипела, пошла пузырями, и в этих пузырях, как в мутном зеркале, начали проступать образы.

Обломки. Разбитый корабль. Столб света, ударивший в землю. Глиняные фигуры, застывшие посреди площади.

Морций смотрел молча. Он видел всё это издалека, чужими глазами — глазами самой планеты, которая была пропитана Нурглом так глубоко, что уже не отличала себя от него. Каждая глиняная тварь, каждая капля гнили, каждая трещина в стене — всё это было его чувствами.

И в этих чувствах он различал движение. Много движения. Кто-то шёл к месту падения.

— Пять сестёр, — пробормотал Морций, разглядывая смутные силуэты в пузырях. — Багровая броня. Роза. Глупые. Они идут туда, где их ждёт смерть. — Он повёл пальцем. — И среди них одна... тяжёлая. С большой трубой. Опасная.

Он не придал этому значения и повёл пальцем дальше. Образ сменился. Теперь в жиже проступило другое: огромная зелёная фигура с топором, уходящая в туман за маленьким серым силуэтом. Плечо фигуры дымилось.

— Орк, — сказал Морций, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на интерес. — Он чует Сердце. Как зверь чует воду. Он думает, что это драка. Он не понимает, что это не драка. Это возвращение. — Он наклонил голову. — И его уже обожгли. Значит, у них есть чем жечь. Запомним.

Он поднялся. Медленно, тяжело, с хрустом, точно поднимал не только себя, но и всю свою броню, всю свою гниль, весь свой легион. Векс шагнул ближе и поднял колокол.

— Но самое интересное, — продолжил Морций, глядя на третий образ в жиже, — вот это.

В пузырях проступала фигура. Маленькая. Искалеченная. Серая кожа, бугры под ней, лицо, в котором ещё угадывалось человеческое. И глубоко внутри — тёплое, живое, дышащее.

— Оно вырвалось. — Морций коснулся пузырящейся жижи, в которой отражался серый силуэт Баалдора. — Сердце вышло из стазиса и нашло себе плоть. Оно ещё не знает, кто оно. Ходит и боится. Даже не понимает, какая в нём сила.

Он улыбнулся. Улыбка была нехорошая — как у человека, который нашёл потерянную вещь и уже знает, что заберёт её назад.

— Нам не нужна эта плоть. — В улыбке Морция не было тепла, только гниль. — Сердце принадлежит Нурглу. А то, что в нём поселилось — не более чем паразит. Мы очистим его. Мы вернём Сердце туда, где ему место.

Он обернулся к семерым. Они смотрели на него без выражения. Они ждали приказа.

— Векс, — сказал Морций. — Бей в колокол. Один раз. Пусть все, кто ещё жив на этой планете, услышат, что хозяева вернулись.

Векс поднял молот и ударил.

Колокол не зазвонил — он застонал. Низко, протяжно, так, что звук пошёл не по воздуху, а по земле. Он прокатился сквозь трясину, сквозь гниль, сквозь заражённые кварталы — и там, где он проходил, глиняные фигуры вздрагивали и поворачивали головы. Словно услышали голос хозяина.

Морций сделал первый шаг. Грязь под его ногой всхлипнула и потянулась за ним, как живая. Семеро двинулись следом. Они не спешили. Им некуда было спешить. Они шли через планету, которую уже считали своей.

А впереди, в сером тумане, кто-то бежал — маленький, искалеченный, ничего не понимающий. И кто-то шёл за ним, тяжело ступая по грязи, с дымящимся плечом. И кто-то летел на катере. И кто-то держал в руках дымящуюся мельту, ещё не зная, что все их споры уже решены.

Потому что в этой гонке был только один финал. И финал этот шагал сейчас по грязи, не торопясь, и улыбался.