Легенда не кончалась

Глава 1

Вальтер фон Кройцер стоял перед зеркалом и, вооружившись ватной палочкой и маминым кремом, точечно бомбардировал высыпавшие на носу веснушки. Представлял он при этом уничтожение лагерей условного противника, только настоящее, а не учебное. Откуда-то в мозг приходили образы горящего леса и травы, а гудела, очень похоже на пламя, стиральная машина.

Закончив с нанесением белых пятен на кожу, Вальтер уставился в зеркало, чтобы удостовериться, что не пропустил какую-нибудь мятежную веснушку. Зеркало отразило бледноватого для Феззана подростка со светло-рыжими, местами выгоревшими до соломенного цвета волосами. Загорать Вальтер в свободное от учебы время честно пытался, но вместо бронзовой кожи обзавелся только конопушками, ужасно похожими на те, которые усыпали нос и щеки отчима.

Походить на отчима не хотелось даже в такой мелочи. К этому человеку Вальтер чувствовал необъяснимую неприязнь, даже сильнее, чем к родному отцу, с которым мама развелась во многом как раз из-за старшего сына. Отец хотя бы сделал все, чтобы заслужить неуважение.

Сколько Вальтер себя помнил, папа вечно придирался ко всему подряд. Ему не нравились рисунки старшего, школьные сочинения, нежелание во всем и всегда уступать младшему брату (который, в принципе, был младше всего на полчаса!), любимые игры, мультики и фильмы... а более всего – то, что мальчик осмеливался спорить с отцом после просмотра телепрограмм и возвращения из школы. Нет, конечно, папа спорил с ними обоими, но соглашался почему-то только с младшим, что любви к этому самому младшему у старшего не добавляло. Наоборот, хотелось или сказать какую-нибудь гадость, или просто обойти его в игре или учебе. Хотя пользы от успехов было не так уж и много: за прилежание хвалила только мама...

Нет, вообще-то Вальтер любил брата и порой скучал по нему. С ним было интересно играть и в трехмерные шахматы, и в компьютерные стратегии, вот только вытащить его из дому было нереально. Доползал он обычно до первой скамейки, где и садился читать. Только зимой, когда с чтением возникали проблемы, удавалось уговорить Вэньли поучаствовать в строительстве крепости или приволочь на горку. Вальтер тоже любил читать, но не до такой же степени! А папе, казалось, нравилось, что младший сын похож на человека, в честь которого его назвали. Хотя бы по характеру. Что там в итоге получилось внешне, Вальтер не знал – вот уже пять лет он не видел даже снимков брата. С тех пор, как мама, хлопнув дверью, ушла от отца.

Тот день Вальтер помнил очень хорошо – все началось с просмотра новостей, показывали документальный фильм «15 лет династии Лоэнграммов». Учительница истории очень советовала его посмотреть, и они с братом уселись возле экрана, где их и нашел пришедший с работы злой отец. Что там у него не задалось, мальчики не поняли, но переросло все в очередной скандал. Под конец Вальтер и сам начал кричать, что готов сменить фамилию, если папе неприятно, и мама, – она всегда приходила позже, – его поддержала, сказав, что тот уже с ума сошел. Поняв, что ссора становится серьезной, он схватил ничего не понимавшего младшего брата и утащил в свою комнату. Через некоторое время вошла мама, с красным от слез лицом, и сказала собирать вещи. Только Вальтеру. Вэньли остался дома.

Потом они сначала жили в маленькой съемной квартире, постоянно ходили после уроков не в кино или парк, как раньше, а в место под названием «суд», где Вальтер не мог даже улучить минутку, чтобы поговорить с братом, а мама и папа холодными голосами объясняли, почему больше не будут жить вместе. Папа даже перевел Вэньли в другую школу, и Вальтеру стало совсем противно учиться – какая уж тут учеба, когда дома такое! А кончилось все тем, что к маме пришел дядя Дасти и предложил переехать на Феззан. Втроем. Но перед этим дядя женился на маме и стал называться отчимом.

Дасти не был плохим человеком. Совсем старым, старше сорока, но не плохим. Он во многом соглашался с мамой, делал Вальтеру дорогие подарки, смешно язвил над теми новостями, которые всегда злили папу, но во всем в этом чувствовалась какая-то горечь и фальшь. Может быть, потому, что мама отчима не любила, и он об этом знал. Вальтер несколько раз случайно слышал, как они разговаривают об этом. Ну, если честно, то подслушивал, благо в той квартирке это было несложно, а ему очень хотелось понять, что происходит с этими непонятными взрослыми и на самом ли деле это он во всем виноват, как считает папа.

Мама и отчим говорили, что все дело в другом, но понимать их Вальтер начал потом. Уже когда они жили на Феззане, и он, наговорившись с новыми знакомыми с улицы, – неплохие ребята оказались, – решил, как и его ровесники, поступать в военную академию. Так уж вышло, что сражениями с плохими пиратами и мятежниками бредил весь район, включая девчонок. В крайнем случае в качестве альтернативы рассматривался торговый флот. Вальтеру эта мысль понравилась. Хотя у торговца было больше шансов залететь в автономию, но сражаться – это же так круто!

Он даже приналег на учебу, что оказалось не так уж и сложно. Хотя, с точки зрения Вальтера, мама и так не должна была отказать. Она ведь сама воевала. И отчим тоже... и папа.

Не учел он только одно – сторону, на которой они воевали. И вот, когда отчим начал объяснять, почему это не самая лучшая идея, в голове Вальтера словно что-то щелкнуло. Наверное, он посмотрел на Дасти так, как смотрел на папу, потому что тот вдруг вздохнул, сказал: «А ведь правда, куда ж теперь еще» и пообещал подергать кое за какие связи.

Разговор с мамой о том, почему папе в непокорном сыне, по ее мнению, похожем на ее саму и на деда-розенриттера, вдруг начал мерещиться старый враг, состоялся много позже. Заодно она рассказала, что хотела увезти и брата, но не сумела объяснить суду, что герой войны Юлиан Минц тронулся рассудком настолько, что с ним небезопасно оставлять детей.

«Если бы я стала настаивать, – уверяла тогда мама, – то Юлиан мог бы сделать что-нибудь плохое. Представляешь, я никогда так не боялась. Даже в первом бою. Я ведь любила твоего папу, а он вдруг стал таким... непонятным. Опасным. Словно мы опять вернулись на войну, только теперь Рейх для него – это мы с тобой. Я так надеялась, что у него это закончилось давным-давно. Что в нашем доме не будет никакой мистики, что мы назвали детей в честь людей, которых больше нет, просто чтобы осталась память... А теперь я уже два года уговариваю себя, что он никогда не навредит Вэньли».

«Разве что избалует, – серьезно ответил ей Вальтер. – Но я верю в брата, он не такой».

Мама сжала губы, словно не хотела расплакаться, и обняла его. Больше они об этом старались не говорить. Да и Вальтер дома стал бывать редко: в академию его таки приняли и дали место в казарме. Собственно, это только так называлось, а по сути все жили в комнатах на двоих или четырех человек. Ничего общего с казармами из фильмов.

Его соседом оказался крупный парень с апельсиновым ежиком на голове, второй рыжий из группы. Как нарочно подобрали. Особых нареканий у Вальтера не было, наоборот, было приятно жить с кем-то в одной комнате. Как в детстве. Они и садиться начали вместе, тем более что сосед – звали его Альбертом, – постоянно не успевал за темпом преподавателя и в итоге списывал с конспекта Вальтера. Но, если подходить к вопросу с феззанской прагматичностью, это было только выгодно. Альберт постоянно таскал с собой что-нибудь на перекус и охотно угощал всех друзей.

Кроме того, он не бросил Вальтера, когда несколько придурков внезапно решили вломить «эмигранту из автономии» (всплыло это не сразу, всех сокурсников долго вводила в заблуждение аристократическая фамилия мамы, которую он носил). Не то чтобы внук розенриттера боялся драки, но в одиночку бы наверняка бил на поражение, чтобы вывести побольше идиотов из строя. А это могло закончиться отчислением или чем похуже. Альберт же своим вмешательством свел все к обычной потасовке, которую, к счастью, никто из преподавателей не заметил. После этого вопрос с тем, кто, откуда и зачем эмигрировал, снялся как-то сам собой.

Хотя конфликты случались и потом – из-за результатов по физподготовке, оценок и всего такого. Пару раз претензии возникали из-за отчима. Тот сотрудничал с несколькими феззанскими изданиями и порой выдавал более чем скандальные статьи. За одну обиделся даже Альберт, правда, быстро согласился, что Вальтер за отчима не отвечает.

Но в целом учиться было здорово. Вальтеру казалось иногда, что он не столько узнает новое, сколько вспоминает нечто давно известное. Порой, когда он сидел за книгами, ему мерещился мостик корабля и реализация задач из учебника на практике. По ночам тоже снились космические сражения. Возвращаться на каникулы домой после этого было как-то скучновато.

Возможно, именно поэтому жизнь и подсунула ему на нос врагов, чтобы было с кем бороться... Вальтер снова присмотрелся к себе, пытаясь понять, бледнеют ли веснушки. Потом закрыл баночку с кремом и выкинул палочку в маленькое мусорное ведерко. По инструкции следовало ждать полчаса, и торчать все это время в ванной он не собирался.

Дома, к счастью, никого не было. Мама на работе, отчима и вовсе куда-то в очередную командировку унесло. Вальтер плюхнулся на диван, уронив по дороге тапочки, и невольно вспомнил о брате. Тот точно так же обожал валяться на любой подходящей плоскости. Спать, читать или пить чай, что мама запрещала делать в горизонтальном положении, но Вэньли вечно об этом забывал. Интересно, как он там... Учится, наверное, готовится поступать в университет, как всегда хотел. Или подрабатывает? Отец всегда получал не очень много... А может быть, папа тоже привел домой мачеху, и она ведет себя, как все злобные мегеры?

Про брата Вальтер в академии не рассказывал. Но это не значило, будто он все забыл. Близнецы есть близнецы, даже если они двойняшки и живут на разных концах галактики. Теоретически можно было, конечно, написать Вэньли, но тут возникали проблемы. Во-первых, мама не хотела, чтобы папа знал их новый адрес. Во-вторых, отец мог просто перехватить письмо, даже если посылать его не домой, а на адрес кого-нибудь из папиных знакомых. Сюда никто из них не прилетал, значит – осуждают маму?

Увы, таких вещей Вальтер до конца не понимал. В отличие от задачек и даже политики, они были, наверное, слишком... для взрослых. Может быть, он вообще никогда не поймет, что это такое – жить с меткой поражения. Это не когда хотел выиграть, но противник вдруг вырвался вперед или свел все вничью, а когда вроде бы чего-то и получил, вот только не потому, что победил, а потому, что противник... оказался благородным, что ли?

Или, как отчим язвит, захотел напоследок пошутить. Хотели независимости и демократии – получайте полной ложкой, кушайте не обляпайтесь, да смотрите, как бы она сама вас не переварила. И помните, что ничего вы на самом деле не выиграли. Просто легенда закончилась, а с ней и шансы на легендарную победу. С жизнью случилось то же самое – время жестоких чудес вышло, началась рутина, которую вернувшиеся с войны не всегда выдерживают.

Нет, наверное, если подрасти, в этих словах появится больше смысла. А пока не совсем понятно, почему нельзя одновременно жить, видеть жизнь как она есть – и творить чудеса. Как будто одно исключает другое.

Вальтер щелкнул пультом. На экране появился кайзер Александр, толкавший очередную речь. Вот кто говорит правильно, и кайзерин раньше тоже... что бы там папа в свое время ни возражал. Здесь, на Феззане, они с мамой точно живут лучше, чем дома. И никаких ужасов Рейха пока не видели.

Заслушавшись, Вальтер чуть не упустил время, но в ванную успел вовремя. К счастью, мамин крем сработал – теперь веснушки было видно, только если специально присматриваться. Как очаги сопротивления.

«Интересно, – вдруг задумался он, – а папу с его знакомыми можно считать таким вот очагом?» Вальтер попытался вспомнить всех, кто наведывался к ним домой, еще тогда, когда дом был общим, а отец не так пристально высматривал в старшем сыне имперского наймита и чуть ли не реинкарнацию покойного Райнхарда I.

Увы, это было слишком давно, чтобы вспоминать, да и не тянуло сейчас на серьезные материи. Тем более такие вот неоднозначные. Он ведь все равно не пойдет никого закладывать. Папа же никому не причинил вреда, кроме собственной семьи. Это их личное дело, а не государственное. А что до мистики...

Вальтер, чуть поколебавшись, стал в профиль к зеркалу и достал из кармана марку с первым Лоэнграммом. Ничего ведь общего. Форма носа разве что. А ведь походить именно на этого человека он бы не отказался. Во всем.

Хотя, в принципе, можно же вырасти. Завоевать автономию. И спасти брата от папы, своими руками, так будет честно... Пусть отец говорит, что оказался прав. Это уже будет неважно.

Когда мама вернулась, Вальтер не сразу услышал звонок. Найденная в сети программа для симулятора «завоевание Хайнессена» затягивала не на шутку.

Глава 2

Сын уже второй год твердил Фрицу, какого замечательного друга нашел себе в академии. Биттенфельд выслушивал это не без скепсиса: он отлично помнил те времена, когда нынешняя автономия называлась в обществе не иначе как гнездом мятежников. Но с тех пор уже подросло новое поколение, заставшее войну в лучшем случае в пеленках, и огрызок бывшего Альянса вызывал у нынешней молодежи скорее брезгливую жалость, подогретую во многом правдивыми словами прессы. Если их первый президент, отсидевшая на посту два срока, делала хоть что-нибудь как полагается, то теперешний, четвертый по счету, лишь методично доламывал оставшееся от предшественников, разбрасываясь громкими лозунгами о том, что все сломанное только мешало их свободе.

Фриц не слишком хотел во все это вникать, но друзья как на совещаниях, так и на посиделках постоянно поднимали политические вопросы. Что в стенах адмиралтейства звучало как «Баалатская автономия на данный момент не представляет серьезной угрозы», то под пиво произносилось проще – «Еще годик-другой, и они придут к нам каяться за то, что когда-то Изерлон захватывали».

Непримирившиеся с ухабистым демократическим курсом подались в пираты, но за исключением их местами все еще зеленых корыт, трепавших нервы торговцам и не дававших расслабиться подчиненным Биттенфельда, воевать было решительно не с кем. Александр, впрочем, – как и его мать, – не торопился слишком сильно ослаблять гайки. Возрастной ценз для поступавших в военные академии был незначительно поднят, резервы увеличены, сроки службы сокращены, но армия поддерживалась в должном порядке. Фриц надеялся, что еще увидит свой флот в настоящем деле. Все-таки гонять кусучую мелюзгу надоело.

Повод у надежды был, правда, засекреченный. Александр считал, что говорить об этом еще рано. Фриц и не говорил – только советовал сыну учиться получше. А то в бою у соседа не спишешь. Эх, надо бы присмотреться к этому Вальтеру все-таки. Может, разрешить Берти пригласить его к ним на следующих каникулах? Эти летние были заняты – он специально брал отпуск, чтобы сопровождать жену с детьми в давно запланированном межпланетном круизе. Заодно посмотрел на мирный космос, тишь и благодать... Но красота эта заняла, естественно, несколько недель.

На зиму же и следующее лето громадных планов пока не было, да и быть не могло. Ситуация после возвращения на службу немного изменилась, и так далеко загадывать Биттенфельд не хотел.

К слову говоря, правильно сделал. Александр объявил о начале подготовительного этапа. Для масс это были, разумеется, всего лишь учения – крупные, распределенные по времени, в условиях, приближенных к боевым. Планировалось также участие в них курсантов нескольких крупных академий, начиная со второго-третьего курсов. Фрицу даже не пришлось просить кайзера – естественно, ему позволили курировать в том числе и тот участок, куда будет направлен его сын.

Второй курс участвовал в планетарных учениях – десантирование и захват базы условного противника. На базе курсантов ожидали преподаватели академии и наблюдатели, дабы беспристрастно оценить качество подготовки. Правда, курсантам об этом не сообщили.

Биттенфельд подумал, что это было плохой идеей, только когда резко погас свет и в помещение ввалился отряд юных захватчиков. Потом, пересматривая уцелевшие кадры с внешних камер, он убедился: успеть среагировать на эту атаку не смог бы и реальный противник. Юный гений, тот самый друг Альберта, вместо банального отключения питания, которое было бы замечено (и не имело бы смысла – аварийный генератор на базе был) устроил короткое замыкание, выбившее предохранители. Этим занимался один курсант, наиболее подкованный в технике, пока остальные, рассредоточившись, изображали попытки прорвать периметр. После отключения защитных систем прорыв был уже легкой прогулкой.

Главная неожиданность заключалась в другом. Наличие на базе людей навело прорвавшихся курсантов на мысль о том, что это дополнительное препятствие, зачет на обезвреживание... В итоге, зачитывая отряду Кройцера свое мнение о блестяще проведенной операции, Фриц то и дело порывался сплюнуть. Вкус изоленты с губ смыть до конца дня так и не удалось.

Впрочем, снижать команде оценку за ошибку Биттенфельд не стал и второму пострадавшему не позволил. Парень действительно нашел гениальное решение, а заодно и указал всем на явный недостаток в оборудовании. Закоротить практически не охраняемые провода мог даже школьник. Что до несколько грубого обращения с преподавателем и флот-адмиралом, то тут ребят можно было простить. Они всего лишь грамотно подавляли сопротивление, не реагируя на провокационные выкрики.

С Кройцером Тигр потом поговорил отдельно. Мальчишка и вправду был таким, как описывал Альберт. От себя Фриц мог добавить лишь одно знакомое, но подзабытое ощущение. Когда он впервые встретился с неоперившимся юнцом, в котором сложно было угадать будущего кайзера-революционера, чувствовал себя примерно так же. Вальтер фон Кройцер – предательская память лишь после прощания подсказала, где Биттенфельд слышал эту фамилию в предыдущий раз! – был точно таким же многообещающим лебеденком. И просто прекрасно, что он будет сражаться на стороне Рейха.

Фриц проследит за этим лично.

Глава 3

Вальтеру казалось, что все вопросы, связанные с его обучением, давным-давно сняты. Но когда он, счастливый, наконец вернулся домой после учений (всем отличникам дали отпуск) и рассказал, как все было, то что-то похожее на радость изобразила только мама. Отчим улыбнулся всего один раз – услышав о том, как обезвреживали наблюдавшего за учениями флот-адмирала. Правда, Вальтер не сразу это заметил, успел сначала выдать, что Биттенфельд отдельно его похвалил, что он, кстати, и есть отец Альберта... и даже про приглашение разболтал. Это оказалось последней каплей. Отчим встал и сказал, что никто ни к кому в гости не поедет.

Это было, с точки зрения Вальтера, просто подло. Он ведь уже пообещал, что приедет. А папа Альберта даже предложил прислать за ним машину. И повода для отказа, в конце концов, никакого не было! Разве что...

–Ты до сих пор не можешь простить ему, что проиграл? – не выдержал Вальтер.

–Я этому тупому кабану не проигрывал, – отпарировал отчим. – Тебе явно завысили оценку по истории. Вальтер, твой дед в гробу бы перевернулся, узнав, чьего сыночка ты посадил себе на шею.

–Альберт не сидит у меня на шее, мы друзья! – мальчик сжал кулаки. Невольно вспомнился отец. Но сейчас-то Вальтер уже не беспомощный второклассник...

–Таких «друзей» ты себе тысячу найдешь, и всем им от тебя что-то будет надо. Ты же взрослый и умный мальчик, как ты этого не видишь? Биттенфельд хочет привязать тебя буксиром к своему тупому сыночку, чтобы потом использовать, а заодно сделать гадость нам. Любые приглашения, похвалы, подарки – это всего лишь приманка. Он наверняка тебе заливал, что и назначение потом хорошее устроит... Да этот боров лопается от гордости, что заманил к себе сына Юлиана Минца!

Упоминание папиного имени заставило Вальтера вскинуть голову, стиснув зубы. Надо было ответить – так, чтобы у отчима, бормотавшего что-то о том, что они о нем заботятся, глаза на лоб полезли.

–Сын сумасшедшего Юлиана Минца, – отчеканил мальчик каким-то чужим, более холодным и взрослым голосом, – может переселиться в казарму и больше вас не тревожить. Заведите себе своих детей и заботьтесь о них. А я, как ты сказал, уже взрослый и могу сам решать.

–Так, хватит, оба! – мама вклинилась между ними и не без усилия раздвинула мужа с сыном на безопасное расстояние. – Валь, имей совесть, я знаю, что она у тебя есть. Нельзя раздавать такие обещания, не спросив нас, может некрасиво выйти. Очень хорошо, что ты отличился на учениях, но плохо, что ты раньше не сказал нам, с чьим сыном дружишь.

–Знал, что вот этим и кончится! – выкрикнул Вальтер. – Два десятка лет прошло, а вы до сих пор, – голос предательски дрогнул, – остановиться не можете.

Он закусил палец, боясь сорваться. Хотелось орать о том, где он видел автономию, тухлые мечты о демократии и не менее тухлое прошлое Альянса.

–Если бы только мы, – хмыкнула мама. – Иди в свою комнату, мы с Дасти поговорим.

«Ты тоже хорош, между прочим, – доносился ее голос до Вальтера, пока он плелся к себе, думая, не пора ли собирать по-быстрому вещи. Родители вполне могут договориться до того, что заберут его из академии... или нет? – У него мой характер, а ты прекрасно помнишь, каким я была подростком. Будешь давить – добьешься ровно противоположного эффекта...»

Мама была права. Вальтер действительно побросал вещи в чемодан и на всякий случай открыл окно. Третий этаж, до пожарной лестницы далековато, а вот водосточная труба в самый раз. Если не получится прорваться мимо Дасти, конечно, а это маловероятно. Он все-таки старый и не тренируется. Правда, он крупнее... но отец Альберта был намного массивнее, а уронить его тогда в темноте получилось. Главное – эффект неожиданности, поле боя остается за тем, кто начинает вовремя и подготовившись!

Когда Вальтер уже устал ждать, в комнату вошла мама. Одна. Посмотрела на кое-как застегнутый чемодан на подоконнике и криво усмехнулась. Напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось, хоть и не до конца.

–Валь, мы решили. Ты едешь к Биттенфельдам. Но прошу тебя, будь осторожнее, – она подошла ближе и положила руку на плечо сына. – Дасти, конечно, был немного несдержан, и все-таки тебе стоит к нему прислушаться. Присмотрись к тому, как они будут себя вести. Если это действительно попытка тебя использовать...

–Я все понимаю, мам, – он не уточнил, что именно понимает. Но этого хватило, чтобы она успокоилась.

Глава 4

Вэньли лежал на диване и мрачно смотрел в потолок. Ничего нового там, кроме паутины, не появилось, но написанное в учебнике было куда более безрадостным зрелищем. Пролистан следующий параграф был еще в школе, и вызвал исключительно зубовный скрежет. Последний раз Вэньли так тошнило от эссе про Палмгрена, в итоге домашнее задание пришлось скатывать на переменке у парочки отличников, да еще и отдать за это деньги на завтрак. Наверное, так придется поступить и в понедельник.

Сам он давно уже не был отличником. С тех пор, как мама ушла и забрала с собой брата. Вальтер как-то стимулировал учиться, его было приятно обогнать по программе, собрать больше отличных оценок и похвал от учителей... Да и просто выяснять, кто правильнее понял, было интересно. Они шастали по сети, искали дополнительный материал, так что в итоге учителя привыкли сразу спрашивать «кто-нибудь знает тему, кроме Минцев?» и предлагать кому-нибудь из них рассказать понятое всему классу. Потом пришлось отвыкать...

Почему мама ушла, Вэньли хорошо понимал, но примириться с этим не мог. Да, они с папой все время ругались, но все родители ругаются... Он пытался поговорить с отцом, объяснить, что Вальтер не плохой, но тот не слушал. Просто обнимал и гладил по волосам, вздыхал, шептал что-то вроде «потом ты все поймешь». Но ни тогда, ни потом ничего не понималось.

Когда Вэньли еще был в младшей школе, он прочел много разных книжек. Ни в одной сюжет не подходил под ту ситуацию, которая сложилась дома. Там часто попадались плохие старшие братья, имелись даже братья, сражавшиеся друг с другом за наследство или корону, вот только в их семье делить было ровным счетом нечего. Вэньли пытался подслушивать, о чем говорили взрослые – дядя Алекс, дядя Каспер, тетя Фредерика, – но опять-таки не узнал ничего, кроме того, что у мамы «взрывной характер», и она их с папой «бросила». Дядю Дасти взрослые тоже осуждали, говоря, что он «разбил семью». Так Вэньли узнал, что Вальтера увезли на Феззан, и нет смысла, прогуливая уроки в новой школе, торчать под окнами старой. Он тогда старательно прятался от знакомых учителей и все пытался высмотреть брата среди одноклассников... надо было сразу подойти и хоть с кем-нибудь из них поговорить, но смелости не хватило.

Отец по поводу тех прогулов ничего не сказал. Он вообще не интересовался школьными делами, только звонил и спрашивал, нашел ли сын контейнер с приготовленной едой в холодильнике, не забыл ли посмотреть то, что отметил в программе... К нему в принципе можно было подойти и попросить помощи с домашкой, но для этого надо было дождаться его прихода со второй работы. Когда Вэньли стал старше, папа и на выходных почти перестал бывать дома. Звонил все так же регулярно, деньги всегда оставлял, но приходил только на ночь. Днем иногда наведывались тетя Ортанс или тетя Шарлотта, вот им было не все равно, приготовил ли он уроки. Но они приходили не каждую неделю, большую часть времени Вэньли был предоставлен сам себе, и во многом это его устраивало.

Если бы он не предпочитал сидеть дома с книжками и не избегал общения со сверстниками, то, возможно, мог бы влипнуть в дурную компанию. Но из одноклассников никто инициативы не проявлял. Его даже по сети играть ни во что не звали. Все друзья из старой школы и по двору были на самом деле друзьями Вальтера, легко способного втянуть на свою орбиту кого угодно, а с его неуклюжим младшим братом общаться не хотели.

Исключение было только одно, причем младше на год. Звали ее Кэролайн Линц, она была дочкой тети Фредерики, и с ней в самом деле было интересно. Она даже смогла вернуть Вэньли относительный интерес к учебе. Повторяя вместе с ней темы, которые пропустил, он начинал лучше понимать то, что объясняли учителя. Но по поводу брата и мамы она ничего не могла посоветовать. Только написать им – но Вэньли не рискнул, помня о папином отношении к этому вопросу. От детей послания по межпланетной связи не принимали, пришлось бы просить кого-нибудь из взрослых. И папа об этом непременно бы узнал.

Кэрол же обратила внимание друга на школьный кружок, занимавшийся реконструкцией истории. Сам предмет Вэньли одновременно ненавидел и любил. Любил потому, что это было интересно, особенно события докосмической эпохи. Иногда он жалел, что не родился тогда, когда все человечество обитало на одной планете. Тогда мама не смогла бы увезти брата так далеко, и его можно было бы найти своими силами. А ненавидел – потому, что именно из-за истории папа сильнее всего ругался с Вальтером. Вэньли тогда поддерживал отца, считая его правым, но в последнее время начал сомневаться. Никак не получалось соединить красивые лозунги и реальные действия демократов. Даже те исторические деятели, которые вроде бы все делали правильно и им было легко симпатизировать, обычно плохо кончали. А страны и планетные системы, которыми они управляли, переходили под управление подонков или вовсе распадались.

И когда тетя Фредерика, как настоящий демократ, ушла после второго срока, на ее место тоже пришли какие-то неправильные люди. Их выбрало большинство, как и полагается, а они урезали льготы и пенсии бывшим военным, подняли цены на все, да еще и школьников каждый год доставали новыми реформами.

Папа считал, что это все временное явление. Что народ скоро выдвинет человека, который будет думать о людях, а не о своем кармане, как второй президент, Грегори Лефонт, и не о прославлении своего имени, как третий – его сложной фамилией разве что только общественные туалеты еще не успели назвать, но запомнить ее это не помогало. Когда этот умник переименовывал какую-то историческую площадь и все возмущались, Вальтер еще был с ними и напомнил о том, что папа говорил до выборов и сразу после... за что получил подзатыльник. Поэтому сейчас, когда к власти пришел Эдуард Джессоп и начал свое гнусное дело с отмены бесплатных школьных завтраков, Вэньли молчал.

Брат говорил, что дело тут понятно в чем – все хорошие люди погибли на войне, остались только плохие и папина команда с Изерлона. А к изерлонцам отношение странное. С одной стороны, вроде как герои, спасли демократию, отвоевали право на автономию, с другой – папа всегда ругался, когда это слышал, – угробили кучу народа, развязали войну повторно, и вообще – кому сдалась эта автономия, когда жрать нечего. Лучше бы были под Рейхом, как в девяносто девятом. Или вообще с самого начала не лезли в дела Рейха. Хотя в цирке с реставрацией Гольденбаумов были виноваты другие люди, тень того дела упала и на флот. Этот вопрос он обсуждал не так давно, уже с Кэрол.

Запиликавший комм отвлек Вэньли от мрачных мыслей. Это мог быть отец, так что отвечать надо было быстро. Встав с дивана, мальчик нажал кнопку ответа и увидел на экране лицо подруги. Кэрол улыбнулась.

–Ли, привет. Ты завтра к нам собираешься? – «к нам» значило в кабинет, занятый кружком, а не домой к тете Фредерике, разумеется.

–Ну да. У нас физра последняя, а я освобожден, – за эту справку Вэньли был искренне благодарен отцу, который потратился на врачей. Ничего серьезного они не нашли, но освобождение выдали. И исправно обновляли каждый год.

–Тогда захвати черный пиджак. Вчера решили наконец, что будем готовить переговоры девятнадцатого февраля.

–А я тут причем? – Вэньли почесал в затылке. В сценках, которые кружок готовил, он раньше не принимал участия. Помогал только искать документы, чтобы изображать исторические события как можно ближе к тому, как все было на самом деле.

–При том, что ты у нас выше всех в кружке и рыжий! – Кэрол засмеялась. – Будешь играть Кирхайса.

Глава 5

С тех безобидных сценок все и закрутилось. Сначала, как только они закончили мастерить из картона и фольги старые имперские погоны, руководителю кружка настучал по голове директор школы, запретив использовать символику Рейха в принципе. До этого возбранялось только изображать их солдат и адмиралитет в отрицательных ролях, но администрация планомерно шла к маразму и наконец дошла.

–Ну и что теперь ставить-то? – раздосадованно хлопнул забракованным сценарием об стол один из ребят.

–Мятеж Гринхилла, – меланхолично протянул другой. Оба были одноклассниками Кэрол, и Вэньли, к стыду своему, вечно их путал. Одного точно звали Биллом, а второго Жаком, но вот кого как... – Ни одного рейховца не пострадало.

–А может, не надо? – Вэньли, покосился на Кэрол. Он втайне чувствовал что-то вроде облегчения. Конечно, папа не пришел бы на спектакль и не увидел, кого сын играет, но ему могли рассказать другие родители. – Давайте лучше суд над адмиралом Яном.

–И ты у нас один будешь играть кого-то приличного, конечно, – фыркнул то ли Билл, то ли Жак.

–Почему я? Я ведь на него не похож, – Вэньли уселся на стол и машинально подтянул под себя ноги. Сидеть по-турецки было куда удобнее, правда, при этом столешница пачкалась.

–Поставим смерть Джессики Эдвардс, ее готовить недолго, – Кэрол пожала плечами. Никто почему-то не высказался насчет того, кто будет играть главную роль. Возможно, потому, что в такой сценке роли плохишей и хороших делились примерно пополам.

Насколько это все серьезно, они так и не осознали вовремя, воспринимая маразм директора просто как помеху и вызов для собственной фантазии. Над тем, что администрации, наверное, хотелось, чтобы они изображали что-то классическое вроде побега Але Хайнессена, логично было просто посмеяться: нельзя же который год показывать одно и то же. Но на самом деле все было куда хуже. Сценку поставить дали, Кэрол показательно погибла на сцене перед глазами родителей, и сразу после этого кружок тихо закрыли. Сначала сменили замок в кабинете, который они использовали, и пришлось с боем отвоевывать свои вещи... а потом уволили учителя, который вел эти дополнительные занятия.

Правда, он не сдался. Несколько месяцев продолжал вести кружок у себя дома, собирая ребят после школы. Стало даже проще – никаких обязаловок, можно играть сколько влезет и во что хочется, хоть в имперцев, хоть в альянсовцев (Кэрол замечательно смотрелась и в роли императрицы Хильды, и в роли своей мамы), но кончилось это, увы, все равно скандалом.

Вэньли потом обвинял в этом себя. Впрочем, Кэрол тоже. Они оба были детьми слишком известных, хоть и давно сошедших с политической сцены родителей, а следовательно – маячками для беспринципных репортеров. Винить простодушного бывшего учителя, мистера Лероя, который решил, что ему помогут вернуться на работу, и позволил снимать занятия, тоже было можно, но как-то не получалось. Он ведь в итоге пострадал сильнее всех.

Хуже всего было именно это, а не то, что отец обо всем узнал. Вэньли с ужасом ждал наказания, но вместо этого ему пришлось утешать расстроившегося папу и обещать, что больше никогда-никогда такого не повторит.

На работе отца это все не особо сказалось. Во всяком случае, тот скоро снова продолжил пропадать на весь день. Лишь спустя какое-то время, в выпускном классе, Вэньли узнал, что папа тогда зачем-то приходил в школу и говорил с директором. Мама Кэрол этого, между прочим, не делала.

Несмотря на все обещания, с ее компанией он не порвал. Просто они теперь занимались не реконструкцией недавней истории, а другими, не более одобряемыми вещами. И намного лучше прятались, помня о судьбе Лероя и родителях. Было бы, возможно, правильней вовсе завязать с неофициальной стороной политики, но каждый раз, рассылая по базе адресов листовки или карауля за углом, пока Кэрол рисовала очередное граффити, Вэньли чувствовал, что иначе жить просто нельзя.

Глава 6

К Биттенфельдам Вальтер в итоге приезжал не раз и не два. Не на все каникулы, конечно, и не каждые, но за время обучения в академии он успел освоиться в доме флот-адмирала как бы не лучше, чем в феззанской квартире мамы и отчима. Последним Вальтер, разумеется, по возвращении рассказывал далеко не все...

Так, например, им было совсем незачем знать, что он познакомился со старшей дочерью Биттенфельда. Рейнгарда была старше их с Альбертом на три года и, по мнению Вальтера, все красотки с обложек журналов ей проигрывали на старте. Она была круче даже мамы в молодости, на том старом фото с Изерлона. Одно было плохо – в друге младшего братишки потенциального парня она не видела. Хотя цветы из его рук принимала, а когда он купил коробку ее любимых конфет, даже чмокнула его в нос.

Честно говоря, после этого хотелось не умываться до конца жизни. Но пришлось – войну с веснушками Вальтер вел до сих пор, а после прогулок с Альбертом они так и норовили вылезти. Эх, скорее бы в космос, под искусственное освещение, там таких проблем не бывает!

Вообще-то в космос хотелось не только из-за веснушек, а в принципе. Обучение в академии подходило к концу. Биттенфельд, вопреки пугалкам отчима, вовсе не обещал им с Альбертом тепленькое местечко, лишь сказал, что подал в академию запрос на отличников курса. Но Вальтер отлично понимал, что это означает. Как минимум – большую пакость для господ пиратов. Как раз в этом году вышел свеженький голофильм на основе реальных событий, неофициально окрещенный «Война рыжих адмиралов», и друзья после сеанса то и дело подкалывали друг друга на тему того, что рыжих на стороне Рейха скоро прибавится, так что перевес обеспечен. Вальтер при этом старался не думать о том, что самопровозглашенный пиратский «адмирал» – старый знакомый отчима по Изерлону. Впрочем, было бы неплохо передать ему «привет от Дасти» в качестве отвлекающего маневра.

Но пираты в последнее время казались сущей мелочевкой, недостойной внимания. Интуиция подсказывала, что впереди большие перемены, и речь вовсе не о том, что скажет отчим, узнав о назначении пасынка. Все равно сделать Дасти с офицером Рейха ничего не сможет.

Ходили слухи, имевшие официальный статус беспочвенных, что по ту сторону коридоров возникла некая угроза, вроде как связанная с автономией. Последнюю часть можно было отмести как бред и попытку выдать желаемое за действительное. Автономия даже в скандалах с нелегальной починкой пиратских и контрабандистских кораблей давно уже не светилась. Этакий прыщ в сердце новых земель, озабоченный лишь тем, как бы казаться побезобиднее да не прорваться раньше времени. Дворовые товарищи, попавшие по большей части в заведения экономической направленности, говорили, что автономия уже давно банкрот, и все местные предприятия перезаложены по десять раз еще со времен Гольденбаумов, так что сам Локи не разберет, кому они принадлежат на самом деле.

Но что-то там, среди космических просторов, и в самом деле было не так. Один из сокурсников упоминал старшего родственника, встретившего нечто ни капли не похожее на пиратские корыта. Альберт потом спрашивал у отца, что это могло быть, но тот ушел от ответа.

А еще среди старших курсов расползлась одна интересная статейка, завезенная в феззанскую сеть из новых земель, а туда – как бы не из автономии. Можно было не поддаваться ажиотажу, но чисто ради интереса Вальтер ее прочел. Речь там шла о временах основания Альянса Свободных планет, и основное зерно смысла заключалось в том, что Хайнессен с товарищами-каторжниками был не первым человеком, кто нашел коридор между рукавами. Мол, земляне еще до сирианской войны высылали корабли поколений пачками, чуть ли не к каждой потенциально годной экзопланете. И некоторые из этих колоний, пришедшие в понятный упадок за прошедшее время, стали основой Альянса, о чем учебники истории помалкивали: процесс повторной колонизации не во всем совпадал с провозглашенными демократическими ценностями. Именно поэтому никто, по мнению автора статьи, не задавался ранее всерьез вопросом о том, почему, собственно, мятежники обосновались так близко от выхода из коридора, а не продвинулись дальше, снизив вероятность случайного обнаружения.

Далее следовал многозначительный намек на то, что отсталые колонии были далеко не единственными. Что в наиболее отдаленные уголки космоса уходили куда лучше оснащенные флотилии колонистов, вовсе не рассчитывавших на скорый приход других земных экспедиций. И более того – не желавших этого. Они и контакты с новорожденным Альянсом довольно быстро разорвали, едва наладив, успели лишь поставить кое-какие технологии, которые каторжники никак не могли привезти с собой. Следы подчисток в исторических документах, утверждал автор, остались. И касались эти документы того времени, когда Феззан, обладавший особым статусом, начал полуофициальные экономические и политические сношения с Альянсом.

Никаких бесспорных доказательств в статейке не было, и все же при чтении ее что-то в душе шевелилось. Ведь и в самом деле – йотуны его знают, как он на самом деле строился, этот Альянс. Столица их бывшая от коридора далеко, именно что полвека наощупь на старых движках пилить, а потом бац – и заселили кучу планет. Вальтер и не замечал уже, как думает о своей родине, а если бы и заметил – то решил бы, что иного она не стоит. На ум приходили заученные еще в той школе старые, более чем полуторатысячелетней давности стихи, пережившие ту империю, о которой были написаны. Стихи в том числе и о том, что от страны, которая представляет собой лишь видимость, пристойно покрашенную и подштукатуренную, но давно утратившую суть, отказаться не стыдно. А Баалатская автономия души своей лишилась еще в бытность Альянсом. Если вообще когда-либо ее имела.

Альберту он их не читал, да и пристойного перевода на рейхсшпрахе у этого стихотворения не было. Просто согласился с другом насчет того, что в статье смысл есть. И, возможно, настало время проверить, до чего дошли эти самые потерянные колонии. Только бы оно подождало чуток – чтобы они оба успели получить назначения и поучаствовать.

Глава 7

Альберт в черной с серебром форме здорово напоминал Фрицу его самого в юности. Такой же пылающий энтузиазмом и готовый идти в атаку, только направление покажи. Не находящая выхода решимость слегка мешала стоять в стойке «смирно». Вальтер вел себя куда спокойнее, только в темных глазах плясали опасные огоньки, наводящие на мысль об архаичном методе подрыва взрывчатки с помощью бикфордова шнура. От вчерашней тени на лице не осталось и следа.

Когда Кройцер вечером свалился Биттенфельду на голову (точнее, был свален сыном, здраво решившим не прятать нежданного гостя) и поведал злым срывающимся голосом о проблемах в семье, выглядел он натуральным привидением покойного кайзера. Сходство усугубляли отросшие волосы, которые Вальтер обычно завязывал в дозволенный уставом хвостик.

Фриц предложил поговорить с Аттенборо один на один, но парень отказался. Мол, он сам уже взрослый и все такое. Значит, разберется без чужой помощи, когда страсти поостынут. Требовалась Вальтеру исключительно крыша над головой и немного времени, чтобы прийти в себя. То и другое Тигр спокойно предоставил. А заодно – и собственные уши. Мальчику определенно не с кем было поделиться некоторыми секретами. Сверстники не в счет – что они посоветуют? Тут требовалась мудрость и опыт.

Локи, мальчишка и впрямь был сущим Райнхардом. Сверху – блики солнца на льду, а под неровной коркой – горький огонь, не находящий выхода. Такие горы сворачивают, если захотят. И сгорают сами, не находя понимания. Биттенфельду до боли хотелось посмотреть в глаза его родителям и предложить подумать немного. Вспомнить самих себя в его возрасте. И сказать честно, хотели бы они пойти в гражданский флот или все-таки нет.

Желание исполнилось ровно наполовину. Когда Вальтер наконец высказал все и с подозрительно сухими глазами ушел спать в гостевую, на комм пришел входящий вызов от его матери. Она знала домашний номер Биттенфельда, но раньше никогда им не пользовалась.

–Он у вас? – почти спокойным голосом спросила Катерозе. Время ее еще пощадило, хотя морщинки вокруг глаз и белые нити в копне рыжих волос нельзя было не заметить. Той девчонки-пилота, которую он помнил, больше не было.

–Да, – честно ответил Фриц и замолчал, ожидая взрыва проклятий. Но вместо этого услышал лишь вздох.

–Когда он успокоится, передайте ему, – она перевела дыхание, словно от боли, – что я буду ждать его возвращения. Что бы я ни наговорила, он мой сын.

Биттенфельд пообещал передать, и обещание сдержал. Прямо с утра. Это, пожалуй, помогло не хуже ночного разговора. Вальтер наконец-то улыбнулся и сказал, что возвращаться прямо сейчас не планирует, а предпочитает посетить вместе с Альбертом корабль, на котором будет служить ближайший год.

Назначения Фриц подбирал лично. Разумеется, на одном и том же крейсере, в соответствии со склонностями парней – сына в СБ, Вальтера – в оперативный отдел. На этом протекцию по всем законам следовало закончить. Сами справятся, или он их совсем не знает.

Как показало время – справились, да еще как.

Глава 8

Вэньли не первый раз снился этот сон, и ничего конкретного он не предвещал. Просто портил настроение на весь день. Какие-то темные коридоры, как на космическом корабле – вообще-то он никогда не улетал с Хайнессена и видел корабли только на экране, – кто-то стреляет и кричит... Просыпался он каждый раз от боли в ноге, сведенной судорогой, и с минуту уговаривал тело, что ничего на самом деле не случилось.

На сей раз у боли была причина – в бедро вжимался какой-то предмет. Кажется, горлышко бутылки. Вэньли пошарил рядом с собой рукой, лишний раз убедился, что спит не дома, а у кого-то на полу, откатил подальше бутылку и завернулся в выданный вечером плед. На тонком одеяле лежать было жестко и холодновато, но в принципе можно. Особенно если устал.

А он вчера умотался по самое немогу. Во-первых, на демонстрации, во-вторых – когда убегали от полиции... К счастью, этот вариант они предусмотрели, заранее решили, что валят не по домам, а на квартиру к одному свободному художнику. Этот человек был лет на пятнадцать старше всей их компании и обитал в крайне удобном месте – на мансардном этаже одной из многоэтажек в горелом поясе. Так называли периметр территории, вяло застраивавшейся после пожара восемьсот второго года, частично сохранившиеся дома, которые администрация второго президента вывела из составленного еще при Фредерике списка под снос и предназначила для ремонта. На этом ремонте нагрела руки не одна дружественная президенту строительная компания, в итоге дома так и стояли полузаселенными, местами без коммуникаций. Джозеф, тот самый художник, электричество и комм-линию себе провел сам, пиратским методом. Да и к водопроводу подключился как-то так хитро, чтобы не платить. В результате власть не имела понятия о том, что он вообще там живет. Ловить сквоттеров всегда было накладнее, чем просто повышать цены на коммуналку.

–Ли, вставай, – бесшумно подкравшаяся Кэрол погладила его по плечу. Вэньли зевнул, не открывая глаз.

–Что, утро уже? – на чердаке окна были замазаны краской, кроме одного, выходившего во двор, в служившем мастерской закутке. Определить время дня по уровню освещения было проблематично.

–Ага, – Кэрол чем-то глухо звякнула и поставила это на пол рядом с его головой. – Джо отжалел нам два пива. Будешь?

–Буду, – он пощупал бутылку – открытая – и отпил глоток. – И передай Джо, что я ему должен.

–Я все слышал, – отозвался мужской голос. – Я тебе что, феззанец, чтобы долги записывать?

–Конечно, нет, – происхождение было больным местом Джозефа Эрвина. Тот всегда, сколько его помнил Вэньли, говорил с рейховским акцентом, но уверял всех заинтересовавшихся этим, что родился в Альянсе. Кэрол он как-то по пьяни признался, что лет с восьми воспитывался в приюте и родителей не помнит совсем, только какую-то больницу и уколы, а еще – одного ненормального типа, который его оттуда забрал и от которого Джо потом сбежал. Поскольку происходило это во время войны, рассказ казался вполне достоверным. Тогда бардака было даже немножко больше, чем сейчас.

Вэньли наконец открыл глаза, встал и уселся в продавленное кресло, убрав оттуда плакат с рожей президента, у которого изо рта торчали купюры. Плакат рисовал Джо, с помощью Кэрол. Они и познакомились на этой почве – на уличной выставке-ярмарке, где заняли своими работами соседние скамейки. Покупателей было немного, выставляться на аллее тогда еще не запрещали и не разгоняли, и можно было спокойно пообщаться. Когда Вэньли проснулся и пришел помогать, Кэрол уже вовсю болтала с Джо об искусстве и политике. И даже выдала ему, кто именно был автором «Настоящей истории Альянса», анонимно разбежавшейся по всей сети.

Той историей Вэньли, честно говоря, гордился. Объем перелопаченных документов, спрятанных буквально на самом виду, тянул на целую диссертацию. Но эту тематику ему никогда не дали бы поднять в автономии, да и в Новых Землях тоже, пожалуй. Слишком долго Альянс продавливал официальную версию на всех планетах. В соседнем рукаве же это вряд ли могло кого-нибудь заинтересовать всерьез, да и не хотелось думать о том, чтобы попытаться реализоваться там. Это походило бы на предательство. Так что Вэньли просто накропал цикл статей, который кто-то потом превратил в краткую выжимку, чтобы было проще рассылать с планеты на планету. Иногда он подумывал о том, что будет, если этот текст попадется на глаза тем самым людям из официально не существующих колоний, и по коже пробегал холодок. Но себя можно было успокоить тем, что они ведь не обязательно агрессивные. И вряд ли так уж тщательно отслеживают, что происходит в Рейхе. Иначе знали бы, что терраизм официально запрещен и по большей части уничтожен.

Хотя, если они и пытаются наладить контакт, то не факт, что об этом станет так сразу известно простым людям. И нельзя забывать, что официально – это такое очень пустое слово. Чтобы вспомнить, достаточно оглянуться по сторонам, далеко ходить незачем. Только вчера Вэньли пробегал мимо полузамазанного «Терра – наша мать» на бетонном заборе. В Рейхе такого, наверное, нет. А еще официально отец в командировке на месяц, а по факту его прошлым вечером на трибуне пол-Хайнессенполиса видело.

–Про вчерашний митинг пишут, – Джо оторвался от комма и дал Кэрол взглянуть на экран. – Общественность возмущена, демократия в опасности. И опять горит свалка.

–Как будто это демонстранты сделали, – фыркнул Вэньли в ополовиненную бутылку. Хотелось чего-нибудь покрепче, но для начала надо было добраться до знакомой точки, где не просили показать документы. Просить у Эрвина виски значило нарваться на лекцию о вреде алкоголя для несовершеннолетних. Исключение он делал только для пива.

–Ну, утверждают, что жгли чучело президента, – Кэрол провела рукой по экрану, отматывая вниз, к комментариям. – О, а тут пишут, что не президента, а кайзера, странно, что еще не затерли. И фотографии пока не убрали. Полицейские отлично вышли. Даже не стесняются уже. Да, демократия в наше время – это тряпка, которой завязывают глаза, чтобы не видеть происходящего в реальности, а в промежутках моют унитазы, – глубокомысленно подытожила она. – Как «почему мы живем хуже Рейха» – так «зато у нас демократия», а как народ на самом деле просит его выслушать, так куда ни плюнь – в Гольденбаума попадешь.

–Вот только плеваться не надо, – Джо встал и направился в сторону своей мастерской. Отодвинул штору, отгораживавшую закуток, и на освещенный тусклой лампочкой пол упали солнечные лучи. Со своего кресла Вэньли мог видеть угол новой картины – что-то золотое с багровым. Видимо, пиво было куплено в качестве аванса за новый заказ. – Я позавчера пол мыл.

–Знаешь, а заметно, – Вэньли вдруг почувствовал необходимость сделать комплимент. Даже подвинул кресло, чтобы лучше видеть мольберт. Интуиция не обманула, полотно было почти окончено. И изображало плюшевого мишку на троне, с повисшей на ухе короной. Тронный зал был полон других игрушек – марионеток, клоунов, фарфоровых кукол. Джо выдавил на палитру краски и занялся чем-то желтым в центре ковровой дорожки. Тряпичный кот? Нет, кажется, лев. Сидящий в три четверти оборота к зрителю. – Ты все-таки талант во всем.

–А то, – Эрвин добавил еще один мазок к гриве и придирчиво посмотрел на результат. – Я бы мог, думаю, и Рейхом править, только мне лениво. Ты же понимаешь.

Вэньли усмехнулся. Старший приятель, вечно растрепанный и перемазанный краской, на троне смотрелся бы как тот плюшевый мишка, если не смешнее. И все-таки его слова наводили на одну мысль, которой никто из их компании не задавался всерьез. Понятное дело, Джессопа из власти надо гнать шваброй, вместе со всей собравшейся там кодлой. Но это место пустым оставаться не может. Так кого из кандидатов имеет смысл поддержать?

Глава 9

Письмо никак не хотело продвигаться дальше приветствия, и то обращение Вальтер переделывал уже четвертый раз, потому что сначала написал «Любимая Рейнгарда!», потом исправил на «Дорогая», потом решил, что это тоже слишком откровенно... Слово «Милая» инструктор по рукопашному бою теоретически могла счесть издевкой. Сейчас на экране красовалось сухое и официозное «Уважаемая». Матери и то было проще писать!

А может, все дело было в том, что Вальтер устроился в уголке кают-компании, где засело несколько младших офицеров. Они травили анекдоты и громогласно ржали, мешая сосредоточиться.

–...И тогда спросил Одина Ян Вэньли: «О, Вотан-провидец, когда в Альянсе настанет мир и порядок?» Всеотец сказал: «Не доживу» и заплакал единственным глазом...

–Да у этого анекдота борода длиной в изерлонский коридор! Его, небось, еще Юлиан Минц кайзеру Райнхарду рассказывал. Кройцер, подтверди!

–Идите к йотунам, – прошипел сквозь зубы Вальтер и стер обращение. Пусть будет просто по имени – прямолинейно, но искренне. Или лучше по фамилии? Да нет, они уже столько лет знакомы... Хватит и того, что он в личном общении сбивается на «фройляйн Биттенфельд».

Пытку прервал вошедший Альберт. При виде друга Вальтер просто закрыл письмо, не сохраняя, потому что знал, что в противном случае тот начнет помогать, да еще и всех присутствующих привлечет к благородному делу. Если письмо отчиму еще было можно отдать на коллективное растерзание с доливанием кровавых подробностей вроде «в сухпае нашли живого червяка, подброшенного врагами» и вымарыванием кусков слов, чтобы создавалось впечатление зацензуренной жуткой тайны, то Рейнгарда заслуживала честности.

И никаких приукрашиваний. Пусть Альберт своим ухом со следами зубов хвастается, с каждым пересказом увеличивая количество диверсантов. Кусака все равно был всего один. И действовал не по чьему-то приказу, а просто потому, что сошел с ума. Тоже, кстати, на почве письма – о неладах в личной жизни. Вальтер мог бы даже пожалеть его, если бы расстроенный изменой жены техник не собирался уйти в Хель вместе со всем экипажем «Фрейи».

Вычислили его тогда совершенно случайно. Все началось с того, что Вальтеру в очередной раз стало скучно сидеть за компьютером, просчитывая далекие от реальности теоретические возможности. Молодому лейтенанту не поручали ничего сложнее прокладки курсов. Сделав очередное задание, он пошел искать отлучившееся начальство, а точнее – просто прогуляться по кораблю под благовидным предлогом. И напоролся на практически не вызывающую подозрений картину – техник, подключившись с мобильного терминала, проверяет участок цепи. Если бы тот не вздрогнул, заметив свидетеля, Вальтер точно не заинтересовался бы, не запомнил номер с нашивки и не полез потом проверять кое-какие технические детали. И при следующем прыжке корабль бы фатально отклонился от курса. После прыжка в звезду расследовать попросту нечего, на то и был расчет.

К счастью, починка того, что наворотил этот псих, много времени не заняла. «Фрейя» быстро вернулась в строй, и патрулирование продолжилось. Космос был куда более тихим, чем представлялось во время обучения. Как будто бы нет ни дяди Оливера с его пиратами, ни тех загадочных потерянных колоний, о которых все еще продолжают спорить. Вот если бы на корабль напали, было бы хоть понятно, о чем потом рассказывать. Рейнгарда хорошо разбиралась в космических боях, и точно продавила бы отца насчет академии, если бы не маленькая проблемка с агорафобией. Летать на кораблях она могла, а вот смотреть на космос – нет. И даже в орбитальном лифте ездила, закрыв глаза или надев видеоочки.

Вальтер знал, что зависти у нее их с Альбертом назначение не вызвало. Рейнгарде хватило бы чувства сопричастности... а он все никак не может родить правильное письмо. Может, лучше короткое видео записать, раз словами не выходит? В пакет данных влезет, если сжать. Но для этого надо идти в каюту.

Раздумывая над проблемой, он чуть не пропустил мимо ушей оклик друга. Мог так и уйти к себе, не узнав, что подвалили свежие новости. Из автономии, до которой из сектора патрулирования неделю лететь на предельной скорости, сам недавно курс до Баалата рассчитывал, потому что у командира воображение кончилось.

На Хайнессене, – тут Вальтер резко вспомнил об отце и брате, – начались беспорядки. Очередная демократическая демонстрация слишком уж затянулась, и ее попытались разогнать, а в итоге часть армии перешла на сторону протестующих, отказавшись стрелять по мирным гражданам. Вроде как свою роль сыграло и то, что среди этих мирных граждан были известные военные в отставке. Более ясных подробностей не было. В рассылку для кораблей, дислоцирующихся на Новых Землях, эту информацию включили явно на всякий случай. Вряд ли именно их группу намерены сдернуть с патрулирования.

«Ну и что ты сделаешь? – спросил себя Вальтер, изо всех сил стараясь не показать беспокойства. – Даже если отец действительно в это вот влез, что ты сделаешь?»

Про брата даже думать было страшно. Его тоже могли вот в это во все затащить, конечно. Главная опасность проживания в заповеднике демократии – от участия в «общественной жизни» отделаться не дадут. Говоря о свободе, на деле навешивают новое ярмо на людей, лишь бы самим ни за что не отвечать. В академии и здесь, на флоте, Вальтер научился главному – у каждого дела должен быть конкретный ответственный за него человек, иначе нормально сделано оно не будет. И не солдат должен контролировать то, верно ли свою работу выполняет командир, а наоборот.

Он с трудом вынырнул из волны горечи и нашел в себе силы сказать какую-то банальность насчет перманентного бардака в автономии. Как раз в этот момент переборки «Фрейи» вздрогнули от воя тревожной сирены.

Выбросив бесполезные мысли из головы, Вальтер поспешил на свой пост.

Глава 10

«Королевский Тигр» тряхнуло так, что Фриц чуть не свалился с кресла. Атака была внезапной, и самое паскудное, что на простейший вопрос «кто и откуда стрелял?» ответа не находилось. Казалось, будто прицельно по флагману выпалило пустое место – или нечто настолько мелкое и далеко расположенное, что корабельные сенсоры не могли его уловить.

Второй удар сожрал еще несколько процентов защитного поля, но ясности не прибавил. Хотя все корабли уже шарили вдоль траектории выстрела, противник оставался невидим. Оставалось только стрелять вслепую, по квадрату, где предположительно находился вражеский корабль, в надежде хотя бы задеть его. Биттенфельд уже осознал, что это не пираты, а то самое, с чем рано или поздно пришлось бы столкнуться.

Часть выведенного на экран участка космоса пошла почти незаметной рябью. Все-таки попали в невидимку. Скорректировав прицел, Фриц скомандовал выслать торпеды, сдвоенный залп из бронебойных и глушилок – если не зацепят, то хотя бы, может быть, снимут это маскировочное поле. Но за долю секунды до попадания рябящая точка ощетинилась лазерным огнем. Цели достигла ничтожная доля торпед.

Было неясно, сработали они – или просто капитан этой посудины решил не тратить энергию на маскировку. Хотя на мгновение Биттенфельду показалось, что это просто использование маскировочного поля для психической атаки. Корабль, проявившийся наконец целиком, выглядел похожим на что угодно, но не на боевой... Локи, да они издеваются!

Больше всего противник напоминал гальку. Винно-красного цвета, с широкой белой полосой, неправильной формы, тщательно окатанную. Пока Фриц наблюдал за этим чудом техники, а его связисты пытались, согласно отданному еще кайзером приказу, достучаться до противника, вдоль белой полосы открылись люки, и наружу повалила мелочь, похожа на шарики из синего пластилина, в каждый из которых кто-то засунул по две зубочистки крест-накрест.

–Хватит предлагать им переговоры, – гаркнул Биттенфельд. – Выпустить «валькирий»!

Мелкие корабли оказались на удивление верткими, но попасть в них было можно. Одна проблема – их было слишком много. И мощность их орудий превышала ожидания. Но, к счастью, о мастерстве этого сказать было нельзя. Если противник и наблюдал за не так давно завершившейся войной Рейха и Альянса, то вряд ли многое почерпнул из увиденного.

Если, конечно, против его флота не выпустили необстрелянных новичков. Это обидное предположение, увы, многое объясняло. Хотя также возможно, что эти твари притворяются, чтобы их до поры до времени недооценивали.

Огонь теперь вели не только по флагману, а и по другим кораблям Биттенфельда. С экрана один за другим исчезали их обозначения. Компьютер монотонным голосом зачитывал названия:

–«Хвергельмир» уничтожен, «Эмбла» уничтожена, «Фрейя» выходит из боя, – на последнем названии сердце Фрица екнуло, но потом отпустило – корабль серьезно поврежден, и все-таки не взорвался, возможно, сын жив! И лучше не думать о нем до конца боя.

«Матка» противника выпустила еще один рой мелких истребителей, на сей раз поменьше, но и этого уцелевшим «валькириям» было по уши достаточно. Пока что размен шел три к двум, без учета того, что «шарики» самоубийственно кидались на крупные корабли, нанося заметный урон, прежде чем взорваться.

Биттенфельд старался поддерживать хоть какое-то подобие скоординированной обороны, и в конце концов ситуацию удалось переломить, перейдя в атаку. «Матка» рванула прочь, бросив истребители. На пути ее стояли только поврежденные корабли, в том числе «Фрейя».

Именно она и выстрелила главным калибром по кольцеобразным двигателям корабля-окатыша. Взрыв расшвырял спасательные капсулы и истребители. «Шарики» застыли, словно до сих пор ими управляли с «матки».

Глава 11

Когда «Фрейю» подбили, Вальтер был на мостике. Причем внизу, в той части, которую задело минимально. Сам второй лейтенант и вовсе не пострадал – пара ушибов от падения не в счет. А вот его командир так легко не отделался. Хорошо хоть жив остался, если бы панель пролетела чуть левее... Не всему командному составу так повезло.

В какой момент среди всего этого бедлама появился Альберт с несколькими медиками, Вальтер не заметил, но очень этому обрадовался. Вдвоем они сняли раненого с кресла и уложили на ровное. Оглядевшись и не увидев никого выше званием, кто мог бы принять командование, Вальтер вздохнул и сел на освобожденное место, еще липкое от крови. Голографическая панель послушно отобразила повреждения, полученные кораблем. Маневровые двигатели в хлам, основной – дай Один, чтобы выдал четверть мощности... Связи, можно считать, нет. Но реактор цел, и часть орудий тоже.

–Можно восстановить подачу энергии к главному калибру? – громко спросил Вальтер, и кто-то согласно отозвался. Все понимали, что «Фрейя» сейчас – легкая мишень. Защита сдохла, уйти в прыжок не получится. Остается только сражаться, как раненому, которому хотя бы оставили бластер.

Вальтер не думал, что уцелевшие корабли отступят, но теоретически это было возможно. Если подойдут еще корабли-матки, кто-то должен будет уйти, оставив нетранспортабельных, чтобы доложить командованию о результатах боя.

–Орудие есть, – сообщили снизу. – Один выстрел на полной мощности, может, два.

–Готовсь, – Вальтер впился взглядом в экран. Полосатый корабль уходил, и вполне возможно, что с целью привести сюда друзей. «Ну еще чуть-чуть, тварь, повернись хвостом! Мы безобидные, просто мусор...» – По двигателям противника, полная мощность, повторить!

На кресле он не удержался. «Фрейю» тряхнуло, снова взвыли предупреждающие сигналы, где-то разгерметизация... Поднявшись с палубы, Вальтер не увидел на экране красной туши с голубовато мерцавшим выхлопом.

«Мы в него попали», – не до конца веря в это, подумал он. Потом уставился на обновившуюся тактическую схему и ощутил нечто среднее между облегчением и диким восторгом. Это чувство отталкивало все прочие, не давая думать о погибших, о том, откуда вообще взялась эта дрянь и случайно ли они ее встретили.

–Мы победили, – прошептал Вальтер, и повторил намного громче: – Мы победили!

Выжившие нестройно откликнулись. Впереди было еще долгое копание в передатчике, эвакуация раненых, затянувшийся на пять дней ремонт двигателей и пробный запуск, прыжок до ближайшей базы, но запомнилось Вальтеру не это, а мгновение триумфа. Тогда он словно бы стал кем-то другим, кем-то большим... То же ощущение, но более слабое, Вальтер испытал снова, когда присутствовал на «разборе полетов». Биттенфельд тогда, после честной оценки последствий столкновения, объявил ему личную благодарность и повысил в звании до старшего лейтенанта.

Вальтер тогда, возвращаясь на перелатанную «Фрейю», пообещал себе, что у него будут еще победы. Желательно, конечно, менее кровавые и в большей степени опирающиеся на умение, а не на везение или отчаянное желание сделать хоть что-нибудь. К этой цели вела четкая дорога, и пролегала она исключительно через труд. Не физический, конечно. Вальтер закопался во все доступные ему данные, пытаясь понять, была ли какая-то выигрышная стратегия, которую они просмотрели. Если бы удалось взять хоть одного пленного, пожалуй, было бы проще, но и так информации к размышлению для первых прикидок хватало.

Альберт вытащил его из компьютерных моделей, только когда «Фрейя» прибыла на Урваши для нормального ремонта. Вальтер и сам был рад отвлечься от неутешительных выводов. Нет, кое-какие идеи у него появились, конечно, но их сложно было реализовать даже в симуляции, программно не рассчитанной на некоторые нюансы. А еще жутко хотелось посмотреть на результаты препарирования остатков шарообразных истребителей. Для чего быстрее всего было воспользоваться неофициальным каналом, а следовательно – объяснить Берту, зачем это могло бы понадобиться старшему лейтенанту фон Кройцеру. Точнее, растолковать, что «надеюсь на озарение» – это и есть ответ.

Снаружи Вальтеру не понравилось. Сама планета как-то давила, и дело было не в силе гравитации, а в том, что постоянно мерещилось – то запах гари, то звуки выстрелов... Поначалу он решил, что дело в запоздалой реакции на первый неучебный бой, но потом совсем поплохело. Вместо того чтобы объяснять свою теорию и решать вопросы, Вальтер попросил друга довести его до госпиталя.

Врач сразу сказал, что это обычная акклиматизационная простуда, такое бывает, когда впервые сходишь с корабля на незнакомой планете, вручил таблетки и разрешил вернуться в каюту. Даже если бы свободные места были, с такой ерундой ложиться не имело смысла. Вальтер с этим был полностью согласен. Выпив почти не сбившее жар лекарство, он сгреб с кровати заметки и улегся спать.

Сон был длинным и на удивление стройным. Снились Кройцеру последние месяцы жизни кайзера Райнхарда, от первого лица.

Глава 12

В автономии таки рвануло. Ожидали этого уже который год, кое-кто даже предлагал форсировать события, но Александр решительно отказался. Заповедник демократии, созданный в соответствии с последней волей его отца, должен был оставаться неприкосновенным. Естественно, пока местная легитимно избранная власть не попросит о помощи. Просьба поступила, с любой точки зрения все безупречно, комар носа не подточит. Но как же это все... не вовремя!

Сложность всей ситуации наводила на мысль о законе подлости, имеющем статус закона природы. Операция «Ванахейм», она же «Внешние территории», как раз вошла в завершающую стадию. Так что мятеж в автономии надо было давить быстро и чисто, чтобы не получилось второго фронта. С другой стороны, если бы гром грянул еще позднее, было бы еще хуже.

Рейд Биттенфельда показал, что противник – уже гарантированно не потенциальный, так что о дипломатии можно надолго забыть, – превосходит всяческие ожидания. Потрясающий в плохом смысле технологический разрыв. Даже, Хель побери, движки совершенно неизвестной конструкции! Техники и научники до сих пор слабо представляют, как к ним подступиться, несмотря на то, что осталось от корабля-матки не так уж много. Спасибо лейтенанту Кройцеру, без дураков спасибо, но и в плохом смысле – тоже.

Феликс Миттельмайер еще раз смерил шагами каюту и, подумав, что такими темпами протопчет в ковре дорожку, рухнул в кресло. Потянулся за бутылкой, потом одернул себя. Нет, пить еще рано. Пить он будет по дороге до Хайнессена. А пока не исполнено поручение Алека, голову надо держать в свежем состоянии.

Смешно как – задание о подавлении мятежа кажется мелочью, которой можно заниматься, не открывая глаз. А вот просьба друга залететь на Урваши и захватить кое-какие сведения для последующей предельно конфиденциальной передачи на Феззан – намного важнее. Может быть, потому, что говорил об этом Алек, а не кайзер Александр, хотя по сути это один и тот же человек. И этот человек в обоих своих ипостасях прав – с Хайнессеном никто не разберется лучше сына их последнего губернатора, а о том, что осталось на Урваши вместе с побитыми кораблями, никто не должен знать лишнего. Информация, как хорошее вино, должна вылежаться, прежде чем станет пригодной для употребления массами. Поэтому перемещать ее следует так, чтобы не возникало утечек и даже подозрений. Со стороны это выглядит всего лишь как логичная остановка на пути и отсылка промежуточного отчета.

А еще кое-что Феликсу хотелось сделать лично от себя. Поговорить с Кройцером. Посмотреть наконец на этого мальчика-гения, о котором ему рассказывали Берт и Рейн. Рыжих биттенфельдовских отпрысков он впервые встретил еще совсем малявками, в то время как сам усиленно готовился к академии. Но они умудрились неплохо подружиться, и когда он уходил учиться, пятилетний Берти изо всех сил старался не хлюпать носом. А Рейн... ну, это чудо с пеленок умело всех построить. Какое-то время Феликс даже боялся, что его на ней и женят. А еще больше – что на ней женится Алек.

Собственно, мнению Рейн Феликс доверял куда больше, чем оценкам ее отца и брата. И если уж она говорит, что мальчик исключительный, а он это еще и подтверждает, совершив подвиг в первом же бою... Как говорил, чаще в ругательном смысле, отец, – это просто генетика. Сын человека, способного прорубиться сквозь весь флот и полный военных флагман до вражеского главнокомандующего, обычным ребенком быть не может. Разве что природа решит на нем капитально отдохнуть.

Предположение в скором времени подтвердилось. Кройцер мог сколько угодно говорить, что ему повезло, но так воспользоваться настолько крохотным кусочком везения тоже надо уметь... А тем более – сделать потом те выводы, которые сделал этот парень.

–Садись, – Феликс кивнул застывшему в стойке «вольно» старлею. – Разговор нам предстоит долгий, а тебя при полном отсутствии ветра пошатывает...

Кройцер тут же нахмурился, став ужасно похожим на актера фон Шпанне, небезуспешно игравшего Райнхарда Первого в голофильмах, но послушно сел.

–Твой доклад, не будь он секретным, я бы в академии заставил изучать как пример блестящей тактической выкладки. Но, старший лейтенант фон Кройцер, зачем же доводить себя до такого состояния?

–Разрешите доложить, ваше высокопревосходительство, – на одном выдохе отчеканил парень, – я торопился закончить к вашему прилету.

–Оно и видно. Кстати, о твоей болезни мне тоже доложили. На будущее – у нас не только время на счету, но и люди. Особенно такие, как ты.

Намек Кройцер понял и больше не пытался прибедняться. Тем более что получалось это у него намного хуже, чем тактические расчеты. Несмотря на юность, старлей уже неплохо знал себе цену. В какой-то момент Феликс решил, что разговаривать с ним как раз и надо вот так, практически на равных, тогда парень не тратит силы на второстепенное. Под конец спора о методах борьбы с вражеским флотом они чуть не перешли на голые фамилии, но вбитая на подкорку субординация все-таки не позволяла Кройцеру опускать звание собеседника.

В конечном итоге Миттельмайер просто забрал его с собой. А заодно – и отремонтированные корабли, в качестве усиления, на что пришел недвусмысленный приказ с Феззана. Бардак в автономии нарастал, и существовала ненулевая вероятность, что там не обошлось без чьей-то помощи.

Глава 13

Вальтер так и не смог рассказать адмиралу про отца и брата. Несмотря на то, что общаться с Миттельмайером было ужасно легко. Собственно, – и дело было не в том, что разница между ними составляла всего лет шесть, – адмирал не воспринимался «старшим», скорее... членом команды. Это ощущение пришло откуда-то из подсознания и не спешило уходить. В итоге одной половиной мозга Вальтер воспринимал адмирала Миттельмайера, приемного сына премьер-министра и человека, который должен был заняться проблемами на Хайнессене, как находящегося слишком высоко, чтобы посвящать его в личные дела, а второй половиной – как равного или даже стоящего чуть ниже, но опять-таки недостаточно близкого. Эта проклятая раздвоенность исчезала, только когда речь шла о противнике с условным названием «ваны». Оно этим людям, – а вскрытие найденных тел подтвердило, что биологически разница совсем невелика, – неплохо подходило. Но все время думать только о ветви человечества, по своей воле затерявшейся в глубинах космоса, было невозможно.

А Хайнессен тем временем неуклонно приближался и уже был виден на обзорных экранах. Пока только как крошечная точка на орбите звезды. И адмирал все чаще собирал совещания, на которых лейтенант Кройцер не присутствовал. Наружу просачивались лишь слухи о том, что восставшие захватили столицу, а президент ведет переговоры с приближающимся флотом из бункера. Но никто не упоминал фамилию «Минц».

В тот вечер, когда они зависли на орбите, адмирал в очередной раз вызвал к себе в каюту Вальтера.

Миттельмайер стоял у иллюминатора, рассматривая планету, и обернулся только тогда, когда дверь открылась. Качнул головой в сторону кресла, на столике у которого стояла бутылка и два стакана.

–Налей себе, если хочешь, – негромко сказал он. – Я читал твое личное дело, ты уже совершеннолетний.

Внутри что-то екнуло: Вальтер понял, что адмирал и так все прекрасно знает, и мысленно обозвал себя идиотом.

–С моей... семьей что-то случилось? – выдавил он.

–Пока нет, – Миттельмайер сел первым. – Успокойтесь, Кройцер. К сожалению, подтверждено, что ваш отец участвует в мятеже, но зачинщиком называют не его.

–Вот же скотина, – тоскливо прошептал Вальтер и обрушился в кресло. – Извините. Я больше беспокоюсь за брата.

–Не стоит судить так поспешно, – адмирал криво усмехнулся, снова возвращаясь к неформальному стилю. – Я собираюсь как следует разобраться в том, что привело к подобному взрыву народного гнева. Что до твоего брата, то в списках людей, пострадавших во время беспорядков, его нет.

«Пока нет», – проскользнула в голову холодная мысль. Вальтер уставился на бутылку. Он, конечно, уже пробовал алкоголь, но это был всего неполный бокал шампанского в Новый год. Пить что-то более крепкое до сих пор не появлялось ни желания, ни повода.

–И даже если Минц в итоге окажется под судом, его сыновей это не затронет, – продолжил Миттельмайер. – Как я понял, беспорядки в столице начались вовсе не после демонстрации. Скорее, люди собрались на площади, потому что чувствовали себя там в большей безопасности, чем дома. Со мной на связь выходил не только этот законно избранный ушлепок, но и наша резидентура.

Вальтер понимающе кивнул. Естественно, автономия автономией, но разведку никто не отменял.

–Идиотизм местных властей сомнению я не подвергаю. Они спохватились слишком поздно для по-настоящему тихого устранения, а выполнение приказа поручили некоторым очень умным людям. И эти умные люди пустили встречный пал, не дожидаясь, пока их самих уничтожат как свидетелей. Так все выглядит сейчас, но меня смущает одна вещь. Смотри, вот голография супруги президента, – адмирал нажал на кнопку небольшого проектора. В воздухе повисла верхняя часть тела ярко накрашенной блондинки лет так сорока-пятидесяти. – Обрати внимание на ее уши. А теперь смотри на это, – рядом с проектором на стол легла помятая серьга с треснувшим камнем. Массивная, довольно сложный узор, похожий на контакты. Точно такие же, но целые, украшали мочки женщины. – Тревожное совпадение, верно, Кройцер?

–Я думаю, это не совпадение, адмирал, – Вальтер до боли стиснул кулаки. – Но... вы заметили? У нее нормальные уши, и я не вижу шрамов.

У всех тел, которые удалось найти в более-менее целом виде, ушные раковины были деформированы одинаково, с формированием острого кончика. На этом сходства в биомодификациях заканчивались, порой сами патологоанатомы не могли точно сказать, что покойные изменили в себе при жизни, а что стало следствием взрыва, пожара и декомпрессии.

–Потому что она родилась в Рейхе, – Миттельмайер налил себе полстакана и сделал большой глоток. – Кое-кто еще от меня получит за, хм, хлопанье ушами. Она ведь даже имя не меняла, только фамилию.

–Похоже, адмирал, не только для меня это дело – семейное, – тихо отозвался Вальтер.

Идея выпить все сильнее казалась здравой.

Глава 14

Феликс не знал, кто разболтал Кройцеру историю его жизни, но ничего против этого, здраво рассудив, не имел. Объяснять самому все сложности, связанные с биологической матерью, было бы невыносимо. А так разговаривать можно сразу, не боясь сказать лишнего. Дальше Кройцера это точно не пойдет, к сохранению тайны парень относится серьезно. У самого, опять же, вопрос с родителями не менее больной...

С биологическим отцом было как-то проще. Несмотря на тот мятеж и все прочее, Ройенталь не был виноват в том, что делал. Конечно, его ввели в заблуждение и использовали, – Феликс еще в детстве пообещал себе, что сам никогда никому такого не позволит, – но врагом государства он никогда не был. А Эльфрида – была. Что бы там ни говорили приемные родители.

Он хорошо изучил ее историю, и смягчающих обстоятельств не нашел. Да, осудили эту женщину по старому, не особо справедливому закону, а новый не имел обратной силы. Но дальше она совершала преступления и просто делала подлые вещи уже по своему желанию. Неудивительно, что кончилось это все ролью шпионки и диверсантки.

«Интересно, мамочка, ты это сделала для того, чтобы я вынужден был поговорить с тобой?» – усмехнулся Миттельмайер. Кройцер уже ушел, и когда за ним закрылась дверь, молодой адмирал остался наедине со своими мыслями. Завеса выпитого не спасала, а сделать ее на несколько стаканов толще означало проснуться завтра с больной головой. Не лучшее состояние для начала штурма.

Связь он приказал подавить, когда над столицей едва взошло солнце. За ночь успело прийти очередное слезное послание от президента, из которого Феликс извлек лишь один ценный факт: Эльфрида находилась там же, в бункере. Значит, не сбежит, уже плюс. Но что она насоветует муженьку, сам Локи не подскажет. Хорошо, что основной план предусматривал блокирование в том числе и правительственных войск. Лучше исходить из того, что союзников внизу нет совсем.

Обойтись совсем без жертв не удалось, к сожалению, но в целом взятие под контроль важнейших точек прошло быстро и четко. Кройцер в состав десанта включен не был, вместо этого он стоял рядом и наблюдал за тем, как меняют цвет сектора на карте. Феликс пообещал взять его с собой, когда спустится на планету. Парень заслуживал того, чтобы быть в курсе.

Захваченный мятежниками дом правительства – или как там это здание называли местные? – сопротивлялся недолго. Возможно, сработало предложение Миттельмайера сесть за стол переговоров. Президента на то же самое пришлось уламывать два часа. На его лице было написано, что он был бы куда счастливее, уничтожь Феликс их всех без разбора, желательно выстрелом с орбиты. Тогда можно было бы прочесть надгробный спич над урной праха и в очередной раз обвинить Рейх в кровавых преступлениях. Увы, вслух президент ничего подобного не произнес. Только вилял и юлил, требуя гарантий безопасности.

Если бы только можно было прямо на месте доказать всей автономии, что ими управлял ставленник ванов... Но эта информация для демократов пока была преждевременной. Раскрывать секрет перед теми, кому еще не факт, что можно доверять, глупо. Следовательно, президента надо прижать как-то иначе.

Встреча состоялась на следующий день. На поверхности планеты, в здании сомнительной культурной ценности, почему-то ничуть не пострадавшем. Впрочем, на месте бластерного луча Феликс бы тоже пролетел мимо него стороной. На своем собственном месте он даже название этого места не смог запомнить – мемориальное что-то там имени очередного покойного демократа. Хотя, может быть, и живого. Главное, что там был конференц-зал без окон и с двумя удобными выходами.

Президента и его сопровождающих запустили в зал первыми. Естественно, тщательно проверив на предмет проноса оружия. Феликс отдельно подчеркнул, что вопросы охраны возьмет на себя. Президент состроил оскорбленную рожу, но бодро согласился. Феликс приказал своим людям не спускать с этой важной персоны глаз. Интуиция подсказывала, что от переговоров стоит ждать неприятностей, и их источником мог стать именно этот человек. Втемную его разыгрывали или же он сознательно сотрудничал с врагом, неважно.

Разумеется, проверили и разношерстную компанию мятежников, но этот процесс Феликс, увы, не мог проконтролировать лично. К тому же, он немного отвлекся на Кройцера, которому явно было не по себе: Юлиан Минц в состав делегации все-таки вошел. Один, без младшего сына.

Собственно, когда мятежники входили в зал, и произошло то, о чем подсказывал инстинкт. Шедший во втором ряду мужчина в костюмных брюках и свободной водолазке, вытащив из рукава маленький бластер, выстрелил в сторону имперцев. Целился он в Миттельмайера, но Кройцер встал на пути заряда и оттолкнул адмирала. Покушавшегося быстро вдавили в пол, причем никто из мятежников не попытался его защитить. Они все были ошарашены.

–Хочу заверить вас, что этот человек вообще пришел не с нами! – голос Минца нарушил тишину, и все, включая членов неактуального правительства, загомонили. Феликсу было на них плевать, его сейчас интересовал в первую очередь Кройцер. А тот, полулежа на полу, зажимал рукой раненое плечо и смеялся, пытаясь выговорить что-то вроде «Да, вот сейчас дед точно в гробу перевернулся...»

–Кройцер, у тебя шок, – Феликс осторожно притянул парня к себе и краем глаза заметил, как перекосилось лицо Минца. Узнал наконец. – Медики где, Хель вас побери?

Глава 15

Вальтер позорно отключился еще до того, как его раной занялись, и почти забыл то, что случилось перед обмороком. Только спустя несколько минут память подбросила образ отца с посветлевшими от седины волосами и выстрел, а также – собственную истерику. От боли что-то в голове перемкнуло, заставив мысленно вернуться в детство и вспомнить любимую присказку отчима.

Сейчас осталось только малоприятное ощущение, словно в руку что-то вжимают. Скосив глаза, Вальтер рассмотрел бинт. Естественно, никакого металлического шарика под ним не примотано, это просто обезболивающее отходит. И в голове заодно проясняется. Например, становится ясно, почему у стрелявшего было такое знакомое лицо. Он был в охране президента, затем, похоже, вышел через другую дверь и переоделся, чтобы смешаться с уже проверенными мятежниками. А на входе в зал отметился у сканера. Чтобы не трогать нервных демократов дважды, с каждого проверенного снимали отпечатки.

Но ведь все здание тоже проверяли. Кто же подложил в какое-то условленное место пистолет и свитер?

Борясь с головокружением, Вальтер сел на койке. Предатель может быть только среди своих, и надо срочно рассказать об этом Миттельмайеру. Если он еще сам не понял, конечно...

–Эй! Вам еще рано вставать, – врач, едва вошедший в палату, резко ускорился и подбежал к пациенту. Гражданский... почему гражданский?

–Меня должны были отвезти на наш корабль, – руку снова дернуло. Слушалась она отвратительно.

–Вы случайно не фанат флот-адмирала Валена? – хмыкнул доктор. – Надо было тогда так и написать на жетоне – хочу поскорее потерять руку и заменить ее протезом. Мы бы не старались и не делали операцию.

–Благодарю вас, – Вальтер решил прервать поток черного юмора и послушно лег обратно на койку. – Посетителей ко мне нет?

–Двое. Рыжий парень из ваших и ваш отец.

–Впустите Альберта, – если бы не слабость, он еще пободался бы с врачами, но информацию можно передать и через друга. – И, пожалуйста, передайте Юлиану Минцу, что мне сейчас только его нравоучений и не хватало.

Глава 16

Доктор странно посмотрел на Юлиана, когда приглашал парнишку в черной форме войти. Возмущаться и качать права, потрясая статусом, Минц не стал. Ему было слишком тяжело и больно. Больнее даже, чем когда ушла Карин и забрала с собой старшего сына. Того самого, который несколько часов назад рискнул жизнью ради имперского адмирала.

Все эти годы Юлиан думал, что ненавидит Вальтера. Мальчик раздражал его до глубины души, бесил каждой черточкой, неизвестным науке образом унаследованной от человека, который не имел никакого отношения к их семье. В свое время «главком Изерлона» провел немало дней, расписывая умирающему кайзеру преимущества демократии, конституции и других хороших в теории вещей, так что неплохо запомнил присущие ему мелкие жесты и интонации. И, когда маленькое существо, которое Юлиан изо всех сил пытался полюбить так же сильно, как и второго сына, начало воспроизводить их, что-то внутри Минца надломилось.

Иногда ему просто казалось, что кайзер Райнхард вернулся и смотрит теперь из темных глаз Вальтера, задает по-детски бесхитростные вопросы, обнажающие всю мерзость творящегося в автономии, и не договаривает до конца только один – «где оно, где все то доброе, что ты обещал?»

Только сегодня, вдохнув пахнущий кровью воздух, невольно вспомнив одновременно «Леду» и «Брунгильду», Минц осознал, что все это время ненавидел только себя. За то, что и в самом деле солгал умирающему. За то, что не смог сделать ложь правдой.

Вот почему, оставшись отцом-одиночкой, он не посвятил всего себя Вэньли, которого всегда любил по-настоящему, ради которого готов был на все, а в конце концов сорвался и полез в политику. Он увидел еще более страшный вопрос уже и в глазах младшего, так неуловимо похожего на покойного тезку. «Что ты сделал для того, чтобы это изменить?»

Ну вот... сделал. Младший его теперь не обвинит. А старший... Увидев его рядом с молодым Миттельмайером, Юлиан вначале подумал о том, что это закономерно. Успела пронестись в голове мысль, что Вальтер потерян навсегда, вернулся в лоно империи, где самое место возрожденному Райнхарду. Успело даже подуматься, что Рейх, возможно, вскорости ожидают новые потрясения. А потом этот, неизвестно откуда выскочивший гад выстрелил, и Минц перестал видеть то, что привык. На полу лежал его сын, плоть от плоти и кровь от крови. И имперцы пытались ему помочь, а родной отец мог только смотреть. Смотреть и осознавать: он все равно что своими руками толкнул сейчас Вальтера под этот выстрел...

Поехать в больницу ему позволили. Правда, под охраной – благообразное название, похоже больше было на конвой. Потом пришел рыжий парень и отпустил приставленных к Юлиану солдат. Минц не обольщался: он видел, что его ждут у входа. Все равно же не собирался убегать. Вот только к сыну бы впустили сначала.

Врач разрешил ему войти, когда рыжий уже ушел, и предупредил, что Вальтеру ввели очередную дозу лекарства. По сыну это было заметно: он лежал, глядя в потолок, и едва обратил внимание на отца. Что-то неразборчиво пробормотал, только и всего. Юлиан разобрал только имя «Вэньли» и, сев на еще теплый стул у кровати, начал вполголоса рассказывать о младшем сыне. Рассказ вышел коротким, но Вальтер уснул раньше, чем дело дошло до проблем с поступлением.

Юлиан еще какое-то время посидел с ним. В голову пришла здравая мысль, что надо сообщить Карин... но ведь связи все равно нет, да и не знает он, где они с Дасти сейчас. Придется и это переложить на имперский флот.

Пожалуй, все, что он мог сделать для сына – это привести сюда Вэньли. Которого еще и самого найти надо.

Глава 17

Вэньли в этот момент находился на диване в гостиной Линцев. Пришли они с Кэрол сюда недавно, до этого по привычке отсиживались у Эрвина. Тот в последней акции не участвовал, но друзьям свою квартиру под убежище привычно предоставил.

Еще там, у Джо, Вэньли понял, что поставил все-таки не на ту партию. Она казалась адекватнее и отцовской, и еще парочки, – во всяком случае, эти ребята говорили не только о свободе, но и об экономике, трясли выкладками, убеждавшими, что существование без Рейха возможно, и намекали на реальную помощь со стороны. Но... потом случилась та демонстрация. Вэньли долго не видел и не слышал подробностей, они с Кэрол и небольшой кучкой молодежи стояли с краю, в палатке, поставленной у ограды примыкавшего к площади парка, где раздавали воду. День выдался во всех смыслах жарким, люди все прибывали и прибывали. Даже особо не было времени обидеться, что им поручили такое несущественное дело.

Пока из грузовичка выносили новые бутыли взамен опустевших, Вэньли вышел подышать воздухом – и заметил, что народ на площади начал волноваться. Не просто реагировать на неслышные отсюда слова выступавших, а вести себя не совсем адекватно. В стоявших неподалеку солдат – именно солдат самообороны автономии, а не полицейских, обычно составлявших оцепление, – летели оскорбления, смятые стаканчики от воды... В какой-то момент полетели камни и петарды. Вэньли интуитивно понял, что сейчас солдаты ответят и начнется паника.

Он кинулся в палатку, за секунды убедил ребят помочь, и полез по ограде на грузовик. Оттуда было видно, что беспокойство расходится словно бы волнами от нескольких центров посреди толпы, где выглядящие эпатажно, но обычно для молодежи парни и девушки подзуживали окружающих. С этим ничего нельзя было сделать, а вот с толпой, которая уже начала переть к ограде...

Кэрол с пассажирского места объяснила водителю, что делать, и грузовик подал чуть назад. Вэньли ждал этого, но все-таки не удержался и треснулся щекой о выхлопную трубу, выходившую на крышу. Удар задним бампером об ограду вышел сильнее, чем думалось, но в остальном план удался: большая секция рухнула, открывая путь.

Им удалось вывести довольно много людей, Вэньли не считал, сколько. Оцепление отвлеклось, а к тому моменту, как бегущих начали перехватывать, успели смотаться и волонтеры из их команды.

Ссадина на лице уже поджила, когда по комму Джо показали, что к планете приближаются войска Рейха. Новости выходили нерегулярно и только неофициальные, от энтузиастов, но в такое предательство поверилось как-то сразу. А заодно стало ясно, что на улицах теперь все временно притихнет, и можно будет отправляться домой. Естественно, подругу Вэньли не мог не проводить... а ее отец, который оказался дома, отказался его отпускать и напомнил, что старший Минц сейчас входит в самодеятельное правительство, так что смысла идти куда-то еще нет.

Сделанное на демонстрации мистер Линц похвалил. Вэньли даже засмущался. Потом они вместе следили за новостями, пока всю связь не вырубили, и тогда Линц разрешил гостю остаться на ночь. На диване, несмотря на то, что его пришлось делить с линцевским корги, было удобнее, чем у Джо. А еще в холодильнике нашлось не только пиво с закусью, но и стопка готовых обедов для быстрого разогрева. Мама Кэрол готовить не умела совершенно, поэтому полагалась на мастерство промышленных поваров.

–Чай будешь? – подруга поставила чашку перед самым носом. Божественный аромат заставил Вэньли приоткрыть глаза. – Я еще в морозилке пиццу откопала, уже греется. На троих хватит.

–Ты чудо, – сонно пробормотал он, осторожно спихивая на пол собаку и садясь.

–Отец предлагал приготовить тушенку по-розенриттерски, а кетчуп как раз кончился, – Кэрол устроилась рядом. Пес немедленно запрыгнул на свободное третье место. – Связь вроде как начали подключать, но пока барахлит страшно.

–Я вчера боялся, что твой папа из меня тушенку по-розенриттерски сделает, – Вэньли подул на чай и отпил немного. В чае едва уловимо чувствовался алкоголь. – И я даже не успею сказать, что готов на тебе жениться, как честный человек.

–Ли, не мели ерунды. Отец – не какой-нибудь там замшелый имперский аристократ, – Кэрол прижала к себе собаку. Несмотря на нарочито беззаботную интонацию, в голосе было заметно и смущение, и что-то похожее на страх. – Он все прекрасно понимает, и мама тоже. Сто раз тебе об этом говорила, а ты не веришь.

–И о чем это ты говорила со своим молодым человеком? – в гостиную вошел Каспер Линц, вытирая руки полотенцем. Вэньли слегка подавился чаем. – Кстати, отлично смотритесь. Я бы зарисовал.

–Пожалуйста, пап, – Кэрол отпустила пса и резко встала. – О, уже разогрелось, что ли?

–Нет, это в дверь звонят. Сидите, я открою, – Линц бросил полотенце на спинку стула и направился к двери. Спустя полминуты из прихожей донесся невнятный шум, и Вэньли с Кэрол, не подумав, кинулись посмотреть.

Оба застыли, едва выглянув из гостиной: на пороге стояли солдаты в черной рейховской форме. Линц, уже явно присматривавшийся к тяжелому рожку для обуви, перевел взгляд на дочь и гостя, выдохнул сквозь зубы и снова переключился на визитеров:

–Ли вы отсюда уведете только через мой труп!

–Повторяем вам, герр Линц, – устало произнес один из солдат, – это не арест. Никто никого не собирается уводить против воли. Мы просто должны сопроводить герра Минца...

–В тюрьму или сразу на расстрел? – еще один взгляд на рожок. Висит неудобно, слишком близко к двери.

–Ему не причинят вреда. Остальное я не уполномочен знать.

–Тогда я еду с вами, к тому, кто уполномочен.

–Я тоже еду! – Кэрол сграбастала Вэньли точно так же, как собаку до этого. – Я здесь одна не останусь!

–Нет, доча, ты останешься. Закроешь дверь и не будешь никому открывать, пока мы не вернемся, – Линц внимательно посмотрел на нее, таки схватил рожок и начал яростно обуваться. – Ли, что стоишь? – а в этом вопросе явственно читалось сожаление о том, что парень совсем не похож на деда. Ну да, будь он спортивнее, они бы, может, и отбились вдвоем... А так приходится напрягать мозги и думать, что имперцев на такую поголовную чистку просто не хватит. Если за каждым студентом отправлять по четыре штуки... Больше всего это смахивает на попытку взять заложника, чтобы папа вел себя сговорчивее.

Этим соображением Вэньли кое-как попытался невербально поделиться с Линцем. Похоже, знаки были восприняты верно, потому что тот кивнул, соглашаясь. Действительно, если их поведут показывать папе, то втроем шансов, может, будет даже больше...

Там, куда их привезли, отец действительно был. Просто сидел в приемной на стуле, без наручников, рядом с мамой Кэрол.

–Каспер, – выдохнул он, поднимаясь. – Вэньли... я надеялся, что ты будешь у него.

–Это ты навел их? – сощурился Линц.

–Я все сейчас объясню, – отец покачал головой. – Мы очень сильно ошиблись, Каспер. Все это время мы плясали под чужую дудку.

–А я догадывался, папа, – Вэньли кивнул и смущенно улыбнулся. Просто молчать больше не получалось, он чувствовал, что должен говорить. – Там, на площади, все было срежиссировано. И я думаю, что вовсе не Рейхом.

Глава 18

Голова Феликса чем дальше, тем сильнее шла кругом. Не от недавних возлияний, а от той мерзости, которой пропахла местная демократия. Хель побери, если бы покушения не было, его стоило бы подстроить – такой замечательный повод припереть всех к стенке и аккуратно вскрыть! Среди мятежников, помимо людей, которым просто задурили голову, попалось два недобитых терраиста, причем не знавших друг о друге; кое-кому подкидывали деньжат пираты в надежде на то, что потом им обломятся кое-какие законсервированные базы и кораблестроительные заводы; и для полного счастья нашелся один идиот, которому платило дохленькое движение за реставрацию Гольденбаумов. Все это грязное бельишко было тщательно запротоколировано, и только после этого Миттельмайер дал ход сведениям, полученным в результате расследования.

Стрелок, ранивший Кройцера, к мятежникам вовсе не принадлежал. Как пострадавший и передал через Альберта. Феликс в очередной раз отметил, что интуиции Вальтера можно доверять. Его вывод полностью совпадал с тем, который сделали эксперты, сверившие записи. Заодно они, несмотря на то, что часть видео была испорчена, вычислили, кто именно сделал закладку. На этом месте Феликс продемонстрировал отменное знание нецензурной брани, так как пакет с безобидным на вид содержимым взял из рук супруги президента и отнес в мужскую уборную один из его солдат. Парень клялся, что тщательно осмотрел пакет и просто оказал любезность даме, но на всякий случай Миттельмайер приказал проверить его по полной программе.

Итог обследования принесли недавно – согласно ему, в крови солдата обнаружились следы какого-то психотропного вещества, понижающего критичность восприятия. Под воздействием небольшого количества этой дряни человек вряд ли совершил бы реальное преступление, но вполне мог нарушить приказ ради маленькой просьбы. Выкладки экспертов были чисто теоретическими: ранее именно с этим веществом никто не сталкивался, только с похожими по составу. На всякий случай солдата оставили на гауптвахте, а научники получили приказ – срочно запрограммировать несколько детекторов потенциально опасных веществ на обнаружение подобной дряни и подобрать антидот.

Феликсу предстояло общение с женщиной, которая его родила, и дать ей возможность как-то повлиять на него он хотел меньше всего на свете. Честно говоря, ему вообще разговаривать с ней не хотелось, поэтому вначале он пообщался с парочкой честных демократов, составил предварительный доклад для отца и решил навестить Кройцера.

Вальтер чувствовал себя уже лучше. Впрочем, о своем состоянии он словно бы вовсе не беспокоился, только один раз спросил, нельзя ли перебазироваться в корабельный лазарет. Феликс посоветовал ему не упускать уже имеющиеся плюсы, ведь в госпитале полно симпатичных медсестер. Кройцера от этого предложения слегка перекосило, пришлось сводить все к шутке и напоминать уже о том, что на корабль не пустят гражданских. Например, брата Вальтера, который очень хотел к нему прийти.

Новость об очередном повышении для Кройцера Феликс приберег на потом.

Глава 19

Братья узнали друг друга сразу. Как не было этих лет, проведенных в разных углах галактики. Вэньли даже споткнулся, заходя в палату: так внезапно плеснуло внутри радостью, что было трудно устоять на ногах. Он и не подозревал, как сильно скучает, пока не увидел Вальтера – бледного, слегка растрепанного, с повязкой на руке, видимой сквозь тонкую больничную рубашку.

В глазах брата тоже мгновенно зажегся радостный огонек. Вэньли робко улыбнулся и подошел к койке. Ему было все равно, что Вальтер служит в рейхсфлоте. Это даже казалось правильным. Место брата – на мостике корабля, а его собственное... пожалуй, он – человек мира, а не войны. Если бы только мирной жизни можно было добиться, не сражаясь! Но это, конечно, утопия чистейшей воды.

–Давно не виделись, братишка, – Вальтер здоровой рукой потянулся к стулу, подтащил его к койке и хлопнул по сиденью. – Садись.

«Нам так много нужно друг другу рассказать, что я даже не знаю, с чего начать», – подумал Вэньли, пристраиваясь на указанное место. Стул казался ужасно неудобным, сразу стало непонятно, куда девать руки и ноги. Вэньли все время хотелось скрестить их или куда-нибудь положить, но он ограничился тем, что начал крутить в пальцах забытую кем-то на тумбочке ручку.

–Как ты? – неловко пробормотал он. – И... как там мама?

–С мамой все хорошо, – Вальтер слегка поерзал, затем попытался поправить подушку и зашипел, когда не получилось. Вэньли подскочил со стула, уронив ручку, кинулся на помощь, в итоге общими усилиями они таки справились. На краю койки сидеть оказалось намного удобнее. Там Вэньли и остался, а на стул пристроил ноги, сбросив с них больничные тапочки. Вальтер не возражал. Но и продолжать рассказ не торопился.

–Она все еще с дядей Дасти? – в конце концов спросил Вэньли, почесав затылок.

–Вроде да. Сам понимаешь, я последнее время то в академии, то в космосе. Но там у нас, на Феззане, спокойно, – Вальтер грустно усмехнулся. – В общем, когда я их последнее письмо читал, то все было хорошо. Мы уже пришли к консенсусу насчет того, чем я буду заниматься.

–Они не знают, что ты здесь? – внезапно догадался Вэньли.

–Нет. Я им последний раз с Урваши писал, когда из госпиталя вышел. Рассказал, что меня повысили. Ответ еще не пришел, думаю, на почте затерялся, – в глазах брата можно было легко прочесть практически все недовысказанное. Естественно, не на тему работы космической полевой почты, которую наверняка нарушали вопросы секретности.

–Тяжело было, да? – он накрыл своей ладонью руку Вальтера. Брат чуть поморщился, хотя это была здоровая рука, но позу не изменил.

–Кому сейчас легко, Вэнь? Тут такое дело образовалось, – Вальтер осекся и уставился куда-то в угол.

–Я знаю, – интуиция снова подсказала, куда мигрировала тема беседы, и Вэньли, чуть понизив голос, продолжил: – Понимаешь... это ведь я их тогда откопал. Ну, что они существовали и контактировали с теми, кого сюда Хайнессен притащил. До меня в этом направлении почти никто не рылся. Только, – он снова потянулся к затылку, – я не думал, что они такие...

–Увы, именно такие, – Вальтер фыркнул и дотронулся освобожденными пальцами до края повязки. – Ты у нас монстр в истории, братишка, но нам сейчас нужно понять не то, что они делали при Гольденбаумах, а почему они сейчас решили напасть. Почему война их устраивала, а сейчас, когда в Рейхе все наконец наладилось, они начали мутить воду. Или они всегда этим занимались, просто никто внимания не обращал?

–Из-за терраистов, я думаю, – Вэньли таки запустил пальцы в темно-рыжие кудри, совсем не похожие на почти пшеничную шевелюру брата, и привычно разогнал вручную застрявшие мысли. О семье они еще поговорят, теперь, когда наконец-то нашли друг друга и даже отец не против, а сейчас Вальтеру нужна помощь. Да и сам Вэньли очень хочет понять мотивацию тех людей, которые сделали его родную планету ареной для собственных экспериментов. – Или по каким-то внутренним причинам. Может быть, у них там тоже шла междоусобная война.

–Сам о том же думал, – кивнул брат. – В мирное время прогресс сам понимаешь в чем так не движется, но учти, я тебе этого не говорил.

–Учту. Терри, – детское обращение само сорвалось с языка, – только я же не эксперт, я так, студент-недоучка. Еле поступил, чудом еще держусь в списках...

–Отец рассказывал... кажется, – Вальтер потер лоб. – Он у меня здесь был, хотя я просил его не пускать.

–Терри, он изменился, – нахмурился Вэньли. – Мне кажется, он все уже понял. И сотрудничает с твоим начальством.

Брат громко вздохнул, но ничего не сказал. Конечно, чтобы изменить его отношение к отцу, понадобится намного больше времени. Хорошо уже то, что Вальтер сдерживается и не кричит. Хотя эта пауза тоже напрягает.

–Вэнь, – наконец тихо произнес он, – Хель с ним. Мне важнее то, что ты можешь подсказать мне, где искать информацию. Если надо, то есть, если ты согласишься, я уговорю адмирала Миттельмайера, чтобы тебя подключили как гражданского эксперта. Но если ты не хочешь...

–Хочу, – чуть подумав, отозвался Вэньли. Ему снова стало не по себе, но новый общий враг по сравнению со всем тем плохим, что пытались говорить о Рейхе, казался несопоставимо страшнее. «Я поступаю правильно, – уверил он себя. – Было бы большой ошибкой молчать обо всем. Как мой тезка скрывал информацию о терраистах». – Я, наверное, даже подписаться готов... Слушай, правда, давай я сначала подписку дам, а потом уже будем обсуждать. Тебе еще не очень хорошо, опять же... Кстати, а что на Урваши было? – спохватился он. – Тоже секретно или?..

–Да что там секретного, – отмахнулся Вальтер. – Тяжелая акклиматизация. Сначала из госпиталя послали в казармы отлеживаться, а потом обратно забрали, когда Берт увидел, что я сплю вторые сутки. Кстати, надо вас познакомить, думаю, ты ему понравишься, – похоже, брат заметил, как изменилось его лицо. – Ну, поспал еще немного, уже на койке, и на следующий день опять свалил. Мне во сне такая куча идей пришла... нет, вот это как раз пока засекречено.

Вэньли моментально представил, как кто-то с грозным и сосредоточенным лицом ставит гриф «совершенно секретно» на его собственных кошмарах, и невольно улыбнулся. Вальтер, точно прочитав его мысли, снова фыркнул.

Глава 20

Биттенфельд ожидал, что к нему явится Мюллер, причем сразу, как только прибудет в условленную точку. Флот Железного Щита был направлен в качестве подкрепления: потрепанные Черные Уланы представляли слишком легкую добычу для возможной новой атаки. С другой стороны, только у ребят Фрица имелся бесценный опыт столкновения с этим противником, которым следовало поделиться, чтобы согласовать действия двух флотов.

Ней слегка подзадержался, но в конце концов его шаттл вышел на связь, и Тигр спустился в ангар, чтобы встретить товарища. Когда из-за спины Мюллера показался Миттельмайер, Биттенфельд автоматически отдал честь, хотя больше хотелось протереть глаза. Волку вроде бы совершенно нечего было здесь делать. И, Локи побери генштаб, почему не предупредили? Премьера следовало встречать по совершенно другому протоколу, хотя Хель с ними, с протоколами, когда такое творится...

–Он догнал мой флот перед выходом в гипер, – ответил Нейхардт на невысказанный вопрос Фрица. – Никто не должен знать, что он здесь.

–Навыки еще не потерял, Ураганный, как я погляжу? – Биттенфельд усмехнулся. Секретность так секретность.

–Просто такие вещи курьерам не доверяют, – по Вольфу было видно, что он засиделся в столице и хотел заняться чем-то более реальным. Что не отменяло серьезности его миссии. – Очень не хотелось бы, чтобы в Ванахейме узнали, что я здесь.

Фриц нахмурился: ему не понравился намек на то, что на его флоте могут служить предатели.

–Продолжим тогда разговор у меня, – он кивнул прибывшим, отошел к стене и рявкнул в комм, чтобы все, кроме охраны, срочно убрались из секторов, по которым сейчас пойдут флот-адмиралы. – Ну вот, теперь можно выдвигаться.

Коридоры, согласно приказу, оставались девственно чистыми. Не попалось ни одного зазевавшегося улана. Накрученный Тигр вполне мог влепить любому нарушителю приказа несколько суток на гауптвахте, а подчиненные давно научились чувствовать его настроение по интонации.

Войдя к себе в каюту, Фриц первым делом добавил еще один бокал к выставленным на стол. Пусть их троих скоро будет не различить по цвету волос, но традиции нарушать не следует. И потом, это даже полезно. Вольф уж точно возражать не станет.

–Твое здоровье, Биттенфельд, – Миттельмайер сел в кресло и отпил глоток вина. – Хочу сразу сказать – мы не знаем, имела ли место утечка именно в твоем флоте.

–У ванов могут быть компактные передатчики, работающие в диапазоне, который наши сканеры не ловят, – пояснил Мюллер. – Это пока теория, но исследование того, что осталось от их систем связи, ее подтверждает. Так что любой человек, которого мы с вами не знаем как облупленного, может оказаться внедренным агентом.

Фрицу захотелось сказать, что Нею следует поменьше общаться с Кесслером, а то паранойя заразна. Но язык придерживал тяжелый груз из имен погибших и раненых в той стычке. Если какая-то тварь действительно сливала на сторону, и смерть ребят на ее совести... что ж, пожалуй, лучше разрешить Мюллеру провести все необходимые мероприятия. Свои этого скота просто порвут, как только узнают.

–В первую очередь на подозрении те, кто прячет уши, – попытался разрядить обстановку Волк.

–Ну, один наш общий знакомый тоже, помнится, все время уши прятал, но не думаю... – Ней осекся, похоже, увидев выражение лица Тигра. – В смысле, ваны вряд ли засылают к нам своих, и это немного усложняет поиски.

–И как черного кота в темной комнате ловить предлагаете? – Фриц тоже рухнул в кресло. Мимоходом подумал, что надо было выставить гостям коньяк, а не вино. – Если они вербуют наших, то придется шерстить всех поголовно, а это нереально.

–Причем еще надо удостовериться, что шерстить будут наши, а не их агенты, которые радостно ухватятся за такой предлог, – согласился Вольф. – То, что Феликс мне доложил о ванах, знаете, настораживает. В автономии они хозяйничают как у себя дома, но почти никто их не видит.

–Невидимки ..., – Биттенфельд выплюнул крепкое словцо. В голове слегка прояснилось, хотя воспоминания о Фаренхайте не торопились уходить. – Мюллер, ты говорил про передатчики. Можно же перенастроить новые сканеры и прочесать неиспользуемые диапазоны. День, два, неделю, – неважно. Хоть постоянно чесать, пока не вылезут аномалии.

–И заодно проверить корабельные системы связи, хотя вряд ли шпионы подключаются к ним, – Миттельмайер поставил на стол опустевший бокал и долил половину. Тигр хмыкнул: он тоже хорошо понимал, что значит – оказаться подальше от жены. Пусть даже такой тихой, как Эва, не говоря уж о его, Фрица, Бригитте. – Техники говорят, что системы очень слабо совместимы. Другой подход к разрядности, что бы это ни значило.

–Столетия параллельной эволюции, – подытожил Ней. – Но проверить действительно надо. Шпиону может требоваться усилитель сигнала, если корабль ванов не следует за нами по пятам, конечно.

Флот-адмиралы невольно затихли. Наконец Вольф выпрямился и, поочередно посмотрев на друзей, сказал:

–Значит, план таков. Используем мое присутствие здесь как повод для шпиона срочно выйти на связь с его начальством. Перед этим ставим сканеры на сплошной просмотр пустых каналов, заодно лишние помехи уберем, объявив о тестировании систем связи.

–Миттельмайер! – Мюллер с Биттенфельдом синхронно подскочили.

–Я очень надеюсь, что ловля на живца сработает, – Волк смотрел куда-то между ними. – План только кажется рискованным. На самом деле я буду на совершенно другом корабле. Если мы случайно приманим сюда ванов, я успею эвакуироваться, – он слегка стиснул бокал в руке. – И привести помощь.

Глава 21

Как бы ни хотелось откладывать общение с Эльфридой до бесконечности или переложить его на плечи кого-нибудь другого, уважительной причины для этого, увы, не было. Не то чтобы Феликс не доверял своим людям, но есть дела, которые нужно делать самостоятельно.

Перед порогом камеры он ощутил дрожь. Несмотря на то, что женщину за этой дверью тщательно обыскали, пробы воздуха брали регулярно, и вообще были приняты все мыслимые меры безопасности, одного они гарантировать не могли. Эльфрида была опасна сама по себе, без оружия и прочих шпионских штучек. Когда она губила отца, ей вроде бы никто не платил за это и не снабжал помощью.

Феликс наконец вошел и приказал закрыть дверь. Ощущение, что он влез в клетку с тигром, никуда не делось.

Без макияжа Эльфрида выглядела почему-то даже моложе, чем на голографиях. Ей сложно было дать больше тридцати, возможно, потому, что ее лицо сейчас ничего не выражало. Гладкая маска. Только глаза невыносимо яркие, как драгоценные камни.

–Так и думала, что это будешь ты, – усмехнулась она. Лицо исказилось, проявились недобрые морщинки у глаз – и тут же пропали. – Ты и в этом на него похож.

–Это неудивительно, я же его сын, – Феликс ответил еще более кривой ухмылкой.

–Да, ты его сын, а не мой, – согласилась Эльфрида. – Расстреливать меня тоже будешь лично? Знаешь, у него была такая привычка.

–Пока что вы ценнее как источник информации, – он отгородился от нее щитом из подчеркнутой вежливости. Играть в блудную мамочку настроения не было.

–Имя – Эльфрида Джессоп, урожденная фон Кольрауш, звание – на ваши деньги майор внешней разведки, личный номер...

–Хватит кривляться, – руки чесались врезать по столу, но Феликс произнес это спокойно. – Вам прививали аллергию на сыворотку правды?

–Нет, малыш. Я просто не знаю ничего, что не относится к моему заданию, – она посмотрела ему словно бы в глаза, но на самом деле – он знал эту уловку – в точку между бровями. Феликс ответил таким же непроницаемым взглядом. Он не чувствовал к этой женщине ничего, кроме злости.

–Ваше задание, майор Джессоп, провалено. От того, будете ли вы сотрудничать, зависит ваша дальнейшая судьба. Думаете, ваши работодатели собираются вас отсюда вытаскивать?

–Не собираются, – она безмятежно улыбнулась. – Повторяю, мне не известно ничего, что было бы ценно для вас. Численность войск, расположение и количество планет – не те данные, которые доверяют агентам моего уровня.

–Это я буду решать, что из содержащегося в вашей голове имеет ценность, – Феликс покосился на камеру и снова повернулся к Эльфриде. – Я зову медика или вы сами будете говорить?

–Я буду отвечать на вопросы, – ему показалось, что ее спокойствие дало едва заметную трещину. Впрочем, он заметил и оговорку – Эльфрида не обещала ни говорить правду, ни рассказывать что-то сверх того, о чем ее спросят.

–Отлично. Когда и как вы были завербованы?

–Шестнадцатого декабря четыреста девяносто первого года...

...Она вышла из отеля и быстрым шагом направилась прочь, куда глаза глядят. Чувство свободы одновременно пьянило и пугало. Эльфрида понимала, что больше никому не нужна. Она увидела смерть человека, которого ненавидела и чуточку любила. Больше всего на свете ей хотелось забыть его, забыть все, что между ними было, и когда ноги принесли ее на набережную, Эльфрида ничуть не удивилась. Вода выглядела ужасно подходящим решением задачи «что делать с этой проклятой жизнью». Родне на фронтире плевать на нее, и заговорщикам, даже этой рыжей любовнице Рубинского – тоже. Отработанный материал, вот как это называется. От такого материала надо избавляться.

Шагнув на широкий парапет, она подошла к самому краю и вдруг услышала веселый мужской голос: «Эй, красавица, сейчас не сезон для купания!» А потом обладатель голоса поймал ее за талию, снял с парапета и вручил ярко раскрашенную бутылку с чем-то сладким, оставлявшим во рту привкус химии и дешевого алкоголя.

Их там было несколько – парни и девушки, странно одетые, с сережками везде где только можно, пьяные и веселые. Им было все равно, что у нее нет с собой денег, все равно, кто она и что с ней случилось. Эльфрида даже не боялась, что ночь может закончиться в постели одного из этих ребят – некоторые из них были старше нее и даже успели отслужить, – если не всех сразу. Она просто не чувствовала никакой опасности. Интуиция не обманула – ее действительно не тронули.

А утром ей предложили сказку, от которой не было сил отказаться. Предложили улететь с Хайнессена за пределы Новых Земель. В места, неизвестные Рейху, где нет ни терраистов, ни солдат Лоэнграмма. Эльфрида подумала, что парень с увешанными металлом ушами шутит, но он говорил серьезно, и она согласилась. Этот выход выглядел лучше, чем холодная речная гладь...

–Я не видела тот корабль, на который мы перешли, только изнутри. Не знаю скорости и направления, в котором мы летели. Место, где меня обучали, располагалось на поверхности планеты, за время обучения я побывала в нескольких местах, но не могу сказать, одна это была планета или разные ее зоны. С местным населением, кроме инструкторов, я не контактировала. Других агентов не видела, хотя предполагаю, что они там были и нас просто обучали раздельно.

–Сколько заданий вы успели выполнить? – у Феликса не получалось сочувствовать той женщине, дорого заплатившей за новую жизнь. Вместо этого он думал о том, почему ее не пытались искать. Бросили ведь после смерти Оберштайна, словно она больше никому не была интересна. Да, собственно, тут и удивляться нечему – опасной преступницей ее не считали, да и отец – приемный отец, – не хотел бы, чтобы ее нашли. Не хотел, чтобы она вдруг объявилась и начала спрашивать про сына... Папа ведь не знал, что ей давно уже плевать на прошлое, и боялся не того, чего следовало бы.

Вот почему ориентировки на нее не обновляли. А случайно опознать ее было не так уж и просто. Первая леди хоть и бывала на официальных мероприятиях, но Хайнессен никогда не покидала. И в новостях появлялась нечасто. Личностью ее никто особо не интересовался, когда президента избирали, он уже был женат. А все скандалы были связаны в основном с его политикой, но не с личной жизнью. В итоге до Феззана такие малозначащие новости, как появление супруги президента на благотворительном вечере или открытии чего-нибудь, просто не доходили и не попадались на глаза немногим людям, помнившим лицо Эльфриды фон Кольрауш. Она еще и перестраховывалась, слегка изменяя внешность с помощью косметики и прически.

–Двадцать шесть, – она опустила глаза и задумалась. – Да, это – двадцать седьмое. Если считать только с глубоким внедрением, то третье.

Глава 22

Вальтеру не спалось, и вовсе не из-за тупо ноющей руки. К этой слабой боли он легко привык, проблема была в другом. Встреча с братом что-то всколыхнула в душе, а если точнее – перевернула и поставила вверх дном. Причем одинаково пострадали обе ее части. Неуклюжий и какой-то нескладный парень с едва заметной горбинкой на носу и куда более заметной ссадиной на щеке, нарушавшей симметрию в целом мягких черт лица, подсознанию Вальтера казался всего лишь оболочкой кого-то не менее дорогого из прошлого. Кого-то, кого он сам уже однажды не смог уберечь и кому не сумел – а так хотелось! – стать другом.

Это наваждение упорно отбрасывало тень на брата, и отделаться от двойственности удалось, лишь заручившись поддержкой Вэньли в вопросе с ванами. Когда тот, поняв все с полуслова, рассказал о своем исследовании и согласился помочь, два образа с одинаковым именем как бы слились в один. И понятие «брат» стало не просто ярлычком на почти незнакомом и одновременно близком человеке, а его сутью. Одна кровь, одно дело – о каком недоверии вообще может идти речь? Стоило большого труда придержать коней и не начать рассказывать лишнее. Брат, конечно, не склонен трепать языком, но есть вещи, которые надо делать по правилам, чтобы потом никто посторонний не смог придраться.

«Что ж, всем прекрасно видно, что отец не настроил его против меня, – попробовал трезво подумать Вальтер, когда Вэньли ушел. – И демократы не задурили голову. В самом деле, надо как можно скорее поговорить с Миттельмайером, пусть подключит его к нашей работе, все равно уже без нас по уши в это влез. Так хоть будет и под защитой, и пользу принесет... и мы сможем больше не расставаться. Неважно, что там папа скажет. О братишке он как следует позаботиться не сумеет».

В то, что отец окончательно исправился, не верилось. И не верилось вполне сознательно. Это сейчас его из колеи выбило, но потом, когда Рейх решит и эту новую проблему, что он будет говорить? Что его дети продали ту самую демократию, которую надо постоянно держать двумя руками, иначе от малейшего ветерка повалится?

Вторая половина разума отцу тоже не особо доверяла, но и как угрозу не воспринимала. Скорее как человека не на своем месте, которому пришлось взвалить на себя слишком много обязанностей. Подсознательно отца было жаль. Не справился, надорвался, не хватило сил и воли, не нашлось тех, кто сказал бы честно – «не по тебе задача, отдохни, займись тем, что у тебя действительно может выйти», кто остановил бы и спросил, зачем продолжать войну внутри себя, когда снаружи она окончилась. Вальтеру не хотелось, чтобы он пришел снова, именно поэтому. Захочется ведь, обязательно захочется обнять его рабочей рукой, на правах взрослого сына, и сказать что-нибудь банальное.

«И я окончательно расклеюсь, а мне надо собраться», – Вальтер открыл глаза и уставился в потолок. Беспокойство не уходило, казалось, что дело уже не в брате, который обещал явиться утром, принести свои записи, заодно познакомиться с Альбертом, который тоже собирался подойти, и вместе дождаться адмирала.

Где-то происходило нечто такое, во что Вальтер фон Кройцер при всем желании не смог бы вмешаться. Ни один человек, увы, не может разорваться надвое. Или внезапно оказаться за несколько световых лет от постели, с которой еле встает.

–Держитесь там, – почти неслышно прошептал он, повернув голову к блеклым от света фонарей звездам. – Держитесь... как будто я с вами. Я приказываю...