Лавкрафтиана

Имя Эбигейл

Эбигейл всегда боялась океана.

С Той Стороны доносились тревожные новости. Странники рассказывали о неизбежных переменах и возможном грядущем Расширении. Каждому Расширению, безусловно, радовались все: как можно не ликовать при мысли о приумножении своего рода? Но в этот раз, по слухам, ожидалось нечто куда большее, чем обычно.

Нынешняя жизнь Эбигейл кому-нибудь могла бы показаться скучной, но для бывшей медицинской сестры, более тридцати лет трудившейся в новоанглийской клинике для душевнобольных, а ранее — в обычных больницах, покой был самой что ни на есть жизненной необходимостью. Рыбы в этом сезоне пришло не много, работа закончилась, поэтому время она проводила за чтением, размышлениями и прогулками по живописной территории её возлюбленной Общины, которой некоторая мрачность только добавляла уюта.

Вечера эта степенная дама коротала в местном заведении, объединившем функции кабака, бибилиотеки и сплетницкой.

По приходе она застала добрых соседей за привычными занятиями. Мужчины играли в подобие карт небольшими компаниями или дегустировали нечто дурнопахнущее в одиночку, для приличия заслонившись книгой, а женщины принесли из дома шитьё или другую мелкую работу и вяло обсуждали что-нибудь давным-давно известное, ради разнообразия добавляя в него новые подробности.

Эбигейл как раз сидела за рукоделием, изредка перебрасываясь дежурными фразочками с двумя приятельницами и нет-нет да поглядывая на апатичную соседскую девочку, круглыми глазёнками следившую за взрослыми делами, когда завсегдатай, уже неопределённое время цедивший что-то мутное в дальнем углу, нарушил умиротворенную атмосферу :

- Вы слыхали ваще? — буркнул он громче положенного, указав на девочку,— грят, эта девчушка — дочь смго Отца! Во распустил ласты!

Пьяница зашёлся булькающим смехом. По-видимому, напиток наконец оказал своё действие.

- Иль даж Великого! — гнул своё возмутитель спокойствия.

- Да как вы смеете!

Эбигейл не любила вступать в редкие распри, но этот вздор, оскорбление Отца и его мудрого союзника, вывел её из себя.

- Отец дал нам всё! Чем бы вы были без него, а?

- А чем в’обсните, мэм, шо она всё щё такая маленькая? А как обснить вот это? — заплетающимся языком проговорил пьяница и принялся ловить девочку за руку, но та непрестанно выскальзывала из его грубых ладоней.

- Успокойтесь, брат, сестра. Вероятно, это ребёнок одного из потомков Великого. Вам не о чем спорить, — почти что шёпотом, на пределе слышимости произнёс кто-то.

Как ни странно, в заведении тут же наступила тишина.

Автором реплики оказался самый молодой мужчина Общины, по общему мнению, немой как рыба.

«Как сушёная рыба, судя по худобе!»

Что-то недовольно проворчав, пьяница мирно побрёл домой, и вечер прошёл без происшествий.

Заведение они покинули одновременно с молодым человеком. Эбигейл не преминула воспользоваться возможностью преподать ему урок. Уперев руки в бока — «Возможно, несколько картинно, зато каков эффект!» — она начала свою речь насколько могла менторским тоном:

- Почему Вы не поставили на место этого... этого наглеца? Как он мог так оскорбить... уж что-что, но связь с Незнающими?! Клевета!.. Да вы, сэр, неблагодарный…

- Полно вам, — всё так же тихо откликнулся тощий сосед, — хорошо известно, что самые молодые из Великих любят перевоплощаться, чтобы брать в жёны их женщин.

- Откуда у вас такие сведения, позвольте узнать?!

Впрочем, Эбигейл уже начала остывать. Сейчас, оставшись с собеседником наедине, она ещё отчётливее почувствовала некое неуловимое его отличие от остальных братьев.

«Должно быть, он просто слишком молод и недавно был посвящён. Хотя нет, когда?.. Дайте-ка припомнить...»

Но вспомнить ей не дали.

- Вы тоже чувствуете эти странные течения? — пробормотал сосед вместо ответа, — Община волнуется. Что-то важное произойдёт в грядущие дни. И это не просто Расширение, точно вам говорю. Я разузнавал…

- Да, несомненно... А что говорят Странники? Я как-то отстала от жизни за последнее время, совсем не слежу за новостями.

- Очень жаль, это ведь так красиво. Давеча я слушал: новые послы выявляются по всему миру. Такого никогда ещё не было. Не только взрослые и старики, но и дети, и молодёжь.

- Слава Отцу! Это же замечательно! Здесь так мало детей!

- Пожалуй, да, но... Их сны меняются, душа всё больше погружается в бездну; их даже не придётся заставлять. К тому же агенты уже имеют большое влияние на Той Стороне: я сам имел возможность переговорить с одним из них.

- Говорящие газеты, о которых мне рассказывал господин Гратх? Вы имеете в виду их? Это влияние?

- Уже нет, что вы. Прогресс ведь ушёл далеко вперёд: они почти исчезли, уступив синематографу…

- Кому-кому?

- Ммм... видите ли, мэм... это вроде спектакля, который можно носить с собой и пересматривать, когда хочешь.

- А как же актёры?! Это чудовищно!

- Там нет актёров, их как бы фотографируют в движении, и спектакль записывается. Не суть важно: синематограф, увы, не принёс большой пользы. Теперь Отец завёл большие связи в совершенно новой сфере, и она оказалась очень прибыльной. Правда, я сам не в силах пока понять, что это такое. Судя по одному описанию, очень похоже на игру в куклы или солдатики, только кукол нет, а есть книга с одной страницей, на которой твои подопечные переживают разные приключения. Сюжеты бывают разные; наши братья трудятся над тем, чтобы они касались Общины. Также изготавливаются игрушки для их отпрысков.

- Фи! До чего только не додумаются Незнающие. Но ладно уж, если это на пользу... А что ещё Вы слышали о тамошних процессах?

- Мало хорошего: беспорядки, кризисы, мор. Всё как обещано. Не нравится мне это.

- Когда-нибудь с тем странным миром должно быть покончено, согласитесь.

- Вероятно, — пожал плечами сосед, — но всё же мне его немного жаль... Ну что ж, — преувеличенно бодрым тоном сказал он, — я вынужден покинуть вас: у меня назначена встреча с представителями Экспедиции. Если я узнаю ещё что-нибудь, непременно сообщу вам. Ах да... не желаете ли встретиться сегодня и послушать Странников вместе? Э... то есть если вы заняты... Я так давно не имел приятной беседы, а…

- Нет-нет, я никогда особенно не занята, — рассмеялась Эбигейл, — заходите за мной, прошу вас. До встречи.

- До встречи!

Если бы это было возможно, Эбигейл стала бы красной как рак. Какое-то время она так и стояла но том же самом месте, глупо ухмыляясь и теребя полу платья: она никак не могла привыкнуть, что ей больше не следует почитать себя отжившей своё старушкой. Удивительно!..

О странных речах молодого соседа она тут же забыла.

На исходе дня худой джентльмен и правда постучался в её лачугу. Очень церемонно — как бы чего не вышло — она проследовала за ним на станцию слушания. Как и в первый раз — со смесью восхищения и ужаса — она стала всматриваться в обитель Странников, пока не сообразила, что невежливо совсем манкировать беседой.

Новый приятель, однако, выглядел ещё более взволнованным, чем накануне.

- Могу ли я поинтересоваться, сэр, что вас так как тревожит? Переговоры с Экспедицией прошли хорошо, я надеюсь?

- Ээ, да-да, — с некоторой задержкой ответил тот. По неясной причине он не любовался станцией, а опустил глаза, — напротив: у меня для вас хорошие новости, сестра.

- Неужели?!

Хорошие новости — да и новости вообще — если можно так выразиться, были сами по себе отличной новостью: всё-таки Странники посещали Общину редко, и она была обособлена от мира.

«Пока что обособлена. Скоро весь этот мир будет наш».

- Доверенный представитель Экспедиции, мой давний знакомый, сообщил, что в числе первых из нового Расширения прибудут Ваши многочисленные родственники, мэм. Это очень приятные люди, по его словам, они станут достойными членами Общины. Я решил, что это известие вас обрадует.

- О, разумеется! Это ведь просто замечательно! Премного…

- Это ещё не всё. Один нюанс. Дело в том, что у меня есть основания полагать... да нет, я уверен: я знал вас раньше. В жизни до Посвящения. Насколько я смог разведать, вы ухаживали ещё за моей матушкой. А может быть, вы припоминаете высохшего до скелета пациента, что пробыл под вашей опекой совсем недолго? Только вы относились ко мне ласково и слушали мои бредовые рассказы.

- Я сожалею, но нет.

- Это ничего, мало кто помнит о прошлом. Однако родня ведь тоже не знает вас в лицо, она осведомлена только об именах своих предков. Ваше имя - Эбигейл Анна Мейсон. Оно, к моей радости, ещё не стерлось из памяти. Не знаю вашего местного прозвания, но потому и не спрашивал: вы всегда останетесь для меня доброй сестрой Эбигейл. Запомните. Я знаю, что это запрещено, но поможет вам встретиться с семьёй.

- Вы рассудили совершенно правильно, — одобрила Эбигейл, которая только что вновь обрела это имя, — извиняюсь, что сама запамятовала. Вы знаете, старость не радость, и пусть я обрела новую жизнь под защитой Отца... Вы понимаете…

- Я рад, что смог вам помочь, сестра. Я нисколько не обижен. Увы, себе я помочь не в состоянии, — усмехнулся он.

- Так что же вас беспокоит, сосед? — снова решилась спросить Эмили, — учитывая, что мы, как выяснилось, давно знакомы, Вы можете мне довериться.

- Благодарю. Загвоздка в том... Последняя Экспедиция в числе прочего принесла много хороших книг, популярных у Незнающих, до которых, как вы могли заметить, я очень охоч. И недавно вспомнил, почему: я сам когда-то был писателем. Собственно, за это меня и взяли сюда. Те рассказы... Да... И ещё припоминаю, что я писал много, и, кажется, даже хорошо, но произведения мои не снискали успеха.

- О... Но вы можете представить их Общине; я уверена, здесь ваше творчество оценят по достоинству.

- Не в этом вопрос. Что там мирская слава... Сейчас мне до неё дела нету. Я помню, что ошибался насчёт многих вещей, путал собственные фантазии с намёками реальности, значимые сны с кошмарами. Я хотел бы написать, донести до людей, в чём я оказался прав, а в чём — нет.

- Наверняка здесь можно раздобыть писчие принадлежности! Возможно, Отец это разрешит! И я бы сама с удовольствием почитала ваши книги, так что…

- Благодарю за сочувствие, сестра. Книги, что мне отдали, в переводе, выполненном мистером Оуссхем, действительно хорошие. Вероятно, так и следовало бы поступить. Но я забыл своё имя и язык, на котором их писал.

Тихий сосед, окончательно смутившись, повернулся к станции.

Песни китов, вибрируя, разрезали мглу.

Эбигейл всегда боялась океана. То существо, которым она стала уже больше сотни лет назад, почитало его родным домом.

Дар моря

Живу я тут с мамулей, вы ее видели? Да-да, она мне разрешает гулять, мы уже освоились. Конечно, я рад таким новым друзьям, как вы: там у меня совсем не было компании, ну, кроме бабули, разумеется. Нет, она пока осталась, к сожалению. Мы не успели ее забрать. Надеюсь, пра-прадедушка что-нибудь придумает, он очень умный, как оказалось. Я? Да в общем-то привык, мне очень нравится. Не, не холодно: нырял с раннего детства. Чего, рассказать в подробностях? А вы что, не видели? Как это «тут родились»?! Разве можно? А, свежее поселение… ну, ясно. Постараюсь, но вы уж не обессудьте, раз что непонятно. Мне кажется, важнее всего были последние дни, до этого скучно.

***

Наш домик стоял прямо у линии прилива, в двух сотнях метрах максимум. Город — городишко на самом деле — располагался выше, на небольшом утесе, туда вела одна-единственная стародавняя каменная лестница. Наверное, тамошние жители считали, что так защищаются. Смешные. Еще они неустанно сетовали на промозглый климат, вечно пасмурное небо, долгие дожди, сменяющиеся густыми и еще более долгими туманами. Дураки, а? Это ж надо предпочитать жару и солнце, вы послушайте! Сколько себя помню, искренне любил нашу погоду, море и спокойный берег. Кроме того, каждый раз, когда я хотел, небо становилось темным, как ночью, и шел дождь, превращавший воздух в сплошную водную взвесь, мелкий или крупный, по желанию — это тоже подарок, который мне долгое время казался совпадением. Прекрасно, правда? Вы тоже расскажите потом о своих подарках. Может, мы сможем устроить игру.

Бабушка не работала: она была совсем слабая и худенькая, часто кашляла, иногда я замечал кровь на ее платке. Нырять меня научила мама — это очень пригодилось. Когда мы с ба остались в домике вдвоем, то первое время еды было мало, но вскоре, годам к семи, я стал зарабатывать достаточно, чтобы кроме добытой рыбы и моллюсков на столе были молоко, масло, хлеб или даже пирожки от миссис Пейнсон. Это такая еда, с начинкой. Неважно.

Увы, бабушке это не слишком помогло: она уже не могла нормально есть, ей становилось плохо, так что я кормил ее все больше рыбным бульоном и размоченным в нем хлебом с маслом. Все равно бóльшую часть рыбы я уносил в свой секретный тайник.

Да, жилось нам вместе хорошо, но соседство не радовало, и скучал я по… Почему раньше не пришел? Да я и не знал… а если знал, то боялся, наверно. Я ж половинчатый. Ха-ха, ну да, сейчас уже не скажешь, а изначально мама была из этих, незнающих. А? Ясное дело, хотелось. Мне снилось море, пра-прадедушка, прабабушка. Чем дальше, тем больше. Часто я ощущал, что стоит мне заплыть за рифы и перестать подниматься за воздухом, радостным рывком опуститься в бездну… ну, вы понимаете сами, ага. И вот там все будет совсем по-другому: соседи не станут гонять меня и зло перешептываться, все заживут счастливо, и никто никуда не денется. Никогда. Может, чувствовал, вы правы.

Но каждый раз я выныривал — не мог же я оставить бабушку.

Что мне больше всего нравилось, после плавания, конечно, это наблюдение за чайками, бакланами, альбатросами, слушать их мелодичные голоса. Это такие птицы, тоже любят море. Ну, небесные рыбы. Так вот, я любил раскрошить остатки хлеба и кинуть в воздух — чайки подхватывали прямо на лету, так красиво! Они очень умные и не просто галдят и носятся, как думают люди там, над обрывом.

А вот что было страшнее всего —плохое здоровье бабушки. Она говорила, это плата, и ее нужно выносить с достоинством, но я же видел, я знал, что у городских докторов получалось — не всегда, но временами — вылечить и не такие болезни. Маму они тогда бросили, да. Даже не пришел никто, даже не попытался. А теперь отмахивались от бабушки. В особенно меланхоличном настроении я невольно представлял, что может случиться — я ж не был в курсе, ну… полагал, останусь там чуть ли не навсегда. Я мог, конечно, прокормиться один, но очень уж я люблю бабулю. И мама любит. Мы ее обязательно заберем!

Я обнимал ее, подчас плакал, как маленький, и просил никуда не уходить от меня. Та ничего не обещала, так как никогда мне не врала, а только трепала по волосам и выговаривала:

— Фу тебя, плакса, только бы ныть. Никто никуда полностью не девается, ерунду говоришь. Чего ж тут бояться, милый мой, разве что скучать немного. Мне такой старой не очень и удобно. Глядишь, стану тварью какой морской или вон чайкой.

— И тогда я тебя отпущу.

— Да, сынок.

Когда становилось совсем грустно, я выходил на крошечную террасу домика и дотемна смотрел на серое небо, представляя, что бабушка стала одной из чаек. Становилось легче. Я навещал свой тайник, от чего на душе теплело окончательно, и спокойно возвращался спать, чтобы утром снова отправиться в море. Как бы тихо я ни собирался, бабушка всегда просыпалась и начинала помогать, попутно бормоча свое обычное:

— Иди острожно, сынок, рыбаков остерегайся, совсем глубоко не заходи, возвращайся до темноты и не слушай голосов, если не видишь света. Хотя если видишь, тоже не слушай — это рыбаки…

Она звала меня именно «сынок», может быть, напоминая об отсутствии другой родни: мамы с нами нет, отца я не видел никогда. Второй муж мамы пропал как раз после этого самого... Бабушка, понятно, ошибалась, но я не имел права рассказать ей о секрете.

***

Если небо было ясное, что случалось крайне редко, только к вечеру, от нас был виден шпиль городской церкви на холме. А если прислушаться и мысленно отстраниться от прибоя и голосов чаек, можно было уловить гул колокола, зовущий жителей на службу. Звонил он единственно по утрам. Другой гул, зов, предназначенный мне, я слышал всегда, но больше — ночью. Сомневаюсь, что ухо прихожан церкви способно его различить.

А? Да-да, я пробовал подойти поближе. Но меня не пустили. Я не слишком расстроился, но с тех пор время от времени спрашивал у бабушки о людях, собирающихся в церкви на холме, и об их вере. В чем ее смысл? Почему она предписывает не любить меня? Существует ли их бог, или они его выдумали, как лавочник мистер Грейс, выпив лишнюю рюмку, выдумывает морские подвиги, хотя в жизни не был в море?

— Не знаю, не знаю, сынок, — отвечала бабуля. — Может статься, и существует, а может, и нет. Ихний бог чуднóй, но чего только на свете не бывает.

Тут взгляд ее становился серьезным и задумчивым, будто подернутым прибрежным туманом, а тон — отстраненным.

— А наш существует. Поистине существует, сынок, и не приведи тебя Отец отказаться от него, — наставляла бабушка. — Правда, — добавляла она порой, — милости он оказывает редко.

Я не был с ней полностью согласен, но не мог об этом сказать.

***

Другой проблемой были городские мальчишки. Пока я не придумал, где прятать моллюсков, рыбу и вырученные деньги, они прям житья мне не давали. Взрослые не препятствовали — они бы сами рады помучить любого, кто хоть чем-то не похож на них, только ленятся и «лицо блюдут», что бы это ни значило. Помнится, знавал я хорошего человека, его все звали просто «Джо», хотя на самом деле он именовался Пурик, что на его языке означало «странник». Это был очень остроумный и приятный парень, но в детстве его родню кто-то убил, и он попал в семью мэра, и теперь им все помыкали. А еще, это мне рассказала бабушка, жила в городке барышня мисс Джеймс. Она нас не сторонилась, и вообще никого не сторонилась, читала вот много, всех любила — только не хотела замуж и детей, хотела, ну, учиться мож, а родители ее не слушали. Ну вот отец мисс Джеймс, убедившись, что не уговорит дочь, взял да и продал ее в какое-то нехорошее место, а она там удавилась… Эх, надеюсь, она тоже стала красивой чайкой. Или хоть мышкой — любила она мышей и крыс, вон даже подкармливала.

Изредка ребята играли со мной в пиратов или просили камешки и ракушки (ведь я находил лучшие!), но в основном кидались чем-нибудь жестким и отбирали улов. Как-то их заводила, Джонни Хейтсон, разоткровенничался и объяснил: это потому, что и я, и бабушка, и все наше семейство — мы настолько другие, что неприятны «нормальным людям», а я, как ему говорит дед, «дьявольское отродье». Звучало обидно, но не совсем понятно, поэтому, продав припрятанное от мальчиков, я рано вернулся и спросил об этом бабушку.

— Не слушай мальчишку, — заворчала она, — чепуху мелет.

Так она реагировала всегда: на отказ молочника приносить нам товар к двери («вонь рыбная такая, что молоко прокиснет!»), на маленькие цены, которые мне давали на рынке за хороший улов. Я никогда ей не отвечал на это, только кивал. Невзирая на возраст, я прекрасно видел, что отличаюсь, и мальчик прав. С другой стороны, Джонни также хвалился, что у него лучшие отметки в какой-то «школе» и самая красивая мама — миссис Хейтсон, дочь прежнего пастора. Вот это был спорный вопрос. Сколько я ни размышлял, так и не понял, в чем ее красота. Вообще у жителей городка были странные понятия. Вот, скажем, бабулю, если видели, они обходили стороной и за глаза называли «старой ведьмой» и «страшной каргой». Да, у нее дряблая кожа в пятнах, плохое зрение, скрюченные от работы и холода пальцы на руках и тонкие волосы цвета морской пены в серый день. И мама не такая молодая, как миссис Хейтсон, и у нее нет этой противной белесой гривы волос, красок для физиономии, уймы тряпья, которые принято напяливать и вертеться перед зеркалом. Ага, это у них «красиво» считается. Странные… Мама с бабушкой столько всего знают! Они добрые, заботливые, мудрые. Если обнять их и ткнуться носом, от них пахнет семьей, детством. Они много жили — особенно бабушка,— и жили достойно, без излишеств и зла, все у них в меру. Разве это не красота? Ну вот, да, а городские считают иначе.

***

Самое важное событие, как это говорят, поворотное, произошло одним туманным вечером, на рынке. Я практически все продал и, довольный, хотел было уйти, но не тут-то было.

— Эй, ты, чертеныш, — окликнул меня мистер Грейс. — Тут тебя видеть хотят.

— Точно меня?

— А то ж. «Приведи, значит, мальчишку, что прям у моря живет в хибаре». Тебя, стал быть!

Спорить со взрослыми из города было себе дороже, так что я послушно поплелся за лавочником в бар, где собирались почти все их мужчины. Что делают? Да если б я знал! Там положено пить какую-то вонючую отраву, от которой краснеет физиономия и тянет горланить неприличные песни. Может, они так развлекаются. Ну разве не странные?

Вернусь к рассказу. В баре меня и вправду поджидал незнакомец: тощий, как жердь, некогда сильный, но порядком сдувшийся. Одежда на нем была дорогая, но потертая, прям как сам еевладелец. Он курил трубку и смотрел искоса так, украдкой. Я еще запомнил его глаза — нехорошие такие, бегающие.

Кинув монету Грейсу, тощий велел мне сесть рядом и приступил к делу. Сперва он обращался со мной, как с недалеким младенцем — частая ошибка взрослых, полагающих себя умнее всех, и особенно младших. Обещал конфеты (гадость редкостная), солдатиков (ужасная, жестокая игрушка!), потом запугивал, что отвадит от меня всех друзей (несуществующих). Осознав, что я не так прост, он перешел на более жесткий тон. Задавал вопросы о нашей с бабушкой жизни, об отце, маме, торговле. Ну что я мог ему ответить? Честно сказал, так и так, живу на берегу с одной бабулей лет этак с пяти, безотцовщина (так им проще понять), отчим был недолго, да сплыл, и его не помню, пробавляюсь тем, что ловлю всякое. Тощий только хмурился и хмыкал себе под нос.

– А почему у тебя есть рыба? – спросил он вдруг.

Я удивленно моргнул.

– Она всегда в море есть…

– А вот и нет. Ни у кого щас нету!

И только в ту секунду до меня дошло, что я один продавал ракушки и дары моря, а рыбаки не показывались на рынке вот уже с месяц. В заботах я как-то не обратил на это внимание.

– Места надо знать, – отговорился я.

Наконец, после череды вопросов, один другого нелепее, дядька отпустил меня, пробурчав, что «теперь-то ему все ясно». Возвращаясь в родной домик, я с облегчением вздохнул и забыл неприятное происшествие — мало ли кто что спрашивал. Рано радовался.

***

Той же ночью я подскочил от резкого стука, за которым последовали крики и металлический лязг. Кто-то рвался в дом! Я сразу вспомнил давешнего незнакомца. О, как я проклинал себя за трусость, за то, что рассказал о бабушке первому встречному! Да, он все равно знал, где мы живем, а откажи я ему, и прибить мог, так-то оно так, но страху я натерпелся нешуточного. Бабушка тоже проснулась и, отчаянно мне маша рукой в сторону шкафа для припасов, выглянула в окно. Как вы догадываетесь, я не собирался подло прятаться, а сам вышел встречать захватчиков. Помимо, разумеется, тощего это были мистер Грейс и надутый, как сарделька, мясник мистер Смит. Дверь отворять не пришлось: они мигом выломали тоненькие доски, ворвались в домик и, схватив бабушку, приставили к ее горлу тесак.

— Денег у нас нет, только рыба, посуды немного да лавки, а книги вы небось и читать не умеете, эти уж точно! — кричала заложница. — Забирайте что хотите, не трогайте мальчика!

Я застыл в растерянности. Наброситься на разбойников? Но у них бабушка и они сильнее. Бежать в город и звать на помощь? Никто не придет, кроме Пурика, а его не пустят.

— Да не нужны нам твои мерзкие книги, старуха! — огрызнулся тощий. — Жить не надоело — давай говори, что твой чертеныш прячет в подвале.

— Совсем из ума выжил, не рановато? Какой подвал, деспот?!

— Я видел, как он носит туда тонны рыбы. А, скажешь, нет? Все бы врать! Что вы там устроили? Грейс, Смит, скажите, знаете вы про подвал?

— Т-так точно, — подтвердил Смит, запинаясь. Он явно страшился бабушки и дома, вернее, того, что о них рассказывали, — лезет куда-то за домом, отодвигает лодку, поднимает люк — только его и видели. По вечерам обычно. Я в трубу не раз высматривал, вот и доложил, как ты вернулся.

— Ну! — снова пригрозил тощий.

У бабушки от испуга тряслись руки. Она не могла вымолвить ни слова.

В этот момент я осознал, как следовало поступить. План был рискованный и не совсем честный — ведь до поры я обещал хранить секрет! — но эти хамы угрожали бабушке…

— Хорошо! — крикнул я. — Мистер Смит, мистер Грейс и вы тоже, мистер, как вас там… пойдемте, я покажу подвал. Я просто солю там рыбу.

— Ах рыбу! — саркастически, но уже не так зло повторил тощий, переглядываясь с приятелями. Такое объяснение им явно в голову не пришло. — Ну, валяй. Обманешь — сам на засолку пойдешь.

Грязно ругаясь и ворча, мужчины потопали следом – за дом, где под маминой лодкой действительно располагался люк в тайник. Бабушка никогда не поднимала его. Она в целом редко выходила, да и не смогла бы сдвинуть тяжесть.

— Подождите, джентльмены, мне нужно отпереть внутреннюю дверь, — невинным тонким голоском промямлил я. — Лестница крутая и узкая, вы можете упасть, если толпиться всем вместе. И лампу поищу.

— Давай, но быстрее.

Они успокоились и расслабились. То что нужно. Я спустился, двигаясь тише подбирающегося к добыче осьминога. Какая лампа! Я-то легко все видел и знал обстановку как свои пять пальцев. Я подошел к узкой кровати в углу и обнял самый дорогой свой секрет.

— Они пришли. Там, наверху, — прошептал я. — Что? Да, хорошо.

— Входите, джентльмены! — прокричал я. — Дверь открыта, лампу уже ищу.

Заговорщики ввалились в подвал. Лучше б, клянусь Бездной, они этого не делали!

Они даже не осмотрелись толком. В мгновение ока острые лезвия — совсем не эти противоестественные, которыми люди сверху режут скот — сграбастали тощего. На ухо ему прошептали:

— Думал, что получил украшения и фолианты, убил меня и забыл. А теперь попробуй того же!

— Как ты… как ты?! Я же… никто не… обрыв… я же сбросил!..

Больше он ничего не выдал — не успел. Всю историю мне удалось узнать уже потом. Очень быстро двое спутников тощего тоже отправились. Куда-то. Возможно, к своему богу.

***

Пока я, чтобы отвлечься от неприятного зрелища, любовался красивыми переливами чешуи в лунном свете, на шум пришла бабушка. Стоило ей заглянуть в подвал, как скалка, которую она тащила вместо оружия, выпала у нее их рук и с грохотом покатилась по ступеням. Круглыми от ужаса глазами бабушка глядела на тела мужчин, красные лужи на полу и мебели. И на нас двоих. Конечно, ей хотелось объяснений.

— Ты не совсем правильно говорила, бабуль. Море щедрое. Оно любит делать подарки. Я попросил, и оно вернуло маму; немного изменило, но это сущие пустяки. Ты же сама рассказывала, что когда-то оно подарило маме меня.

— Мам, — сказал я тогда, взяв ее за влажную руку, — я тебя очень люблю и никогда не хочу расстраивать. Прости, что пришлось рассказать.

Мама не сердилась, она, как всегда, все понимала. Я потянулся обнять ее, не обращая внимания на острые гребешки вместо волос, и поцеловал в нос. Мама улыбнулась и даже, как обычно, довольно закрыла глаза – теперь горизонтально, но это ей больше шло, чем прежний обычный способ.

— Мам, тебе теперь тут опасно. Мы уйдем, как ты говорила?

Она кивнула. Потом мы вышли из подвала, попрощались с бабушкой, и мама отвела меня к морю. Она сказала, у меня уже достаточно сил – так и вышло. На этот раз мы уходили вместе, держась за руки, и навсегда. Дальше вы все знаете. Ты же и пришел со мной знакомиться. Угу, страшно было, но здорово, что все так получилось! Я и зла на людей не держу, они же не виноваты, что так глупы. А, это. Нет, ребят. Я не могу вам рассказать, кто мой настоящий отец.

Почётный репатриант

1.

— Мам, а если он мне не понравится?

— Вспоминая твою бабушку, стерпится — слюбится. Она вот сколько протянула с тем самодовольным дельцом. И ничего, трое хороших ребят.

— Ну я так не хочу, мам! Мы не в доисторические времена живём!

— Да понравится, понравится, я тебе что, кого попало выбрала? Если б кого попало, так у нас и местных женихов предовольно. Зачем бы тащились на новенького смотреть.

— Подъезжаем уже. Страшно-то как! Я некрасивая такая…

— Ну выходи, выходи. Не некрасивая, а маскирующаяся. Нам еще к тёте твоей, дать последние инструкции.

— Скажешь тоже. Тебе просто поболтать хочется.

— Выходи, говорят! Вот он, там!

Уговаривать не пришлось. Выпрыгнув из автобуса, я как можно медленнее прошла вдоль остановки. Жаль, прямо подойти нельзя, иначе спугну. Слушаясь наставлений матери, с трудом скосила глаза — ненормальное какое-то движение — и украдкой посмотрела на суженого. Эх, только со спины видно! Стройный хотя бы, уже хорошо.

— Ну как он, как? Что говорил? — бросилась я расспрашивать нашего местного билетёра.

— Любопытный, зараза. Еле отделался он его напора, всё в шутку пришлось переводить.

— А как он…

— Симпатичный! Ну, я не девка, но сам бы хотел так выглядеть. Красавец из него получится, скажу я тебе, лет через пять, как оформится окончательно! Аж завидно.

— Отец не делает различий, — утешила я билетёра заученной с детства фразой. — Запоздалые тоже служат всему обществу. И это временно, потом всё равно к нам!

— Да уж хотелось бы побыстрее.

2.

Юноша оказался не из простых: с умом и воображением. Сестра и племянница едва успели уйти, как он заявился со своими вопросами. Джентльмен на кассе поработал хорошо, не испугав его, но возбудив интерес. Честно говоря, сперва я сомневалась, из наших ли он — репатриантов не случалось ой как давно — но реакция на пробную демонстрацию сказала всё сама. У него аж щёки загорелись. Стоял тут, такой растерянный, перед витриной с тиарой, и глазами хлопал, что твой Вертер.

Была бы я моложе лет на пятьдесят, тут же и влюбилась бы, не сходя с места. Племяннице повезло, рада за девочку. Теперь дело за городскими — с этим будет сложнее, но, дай боги, справимся. Обидно такой кадр терять, ценная свежая кровь.

3.

Всю дорогу новичок пялился в окно. Ну и молодёжь пошла — нет чтобы поговорить, один же в автобусе сидит. А от запаха будущего ужина общины ему вообще дурно стало: побледнел, как барышня! Тфу! Ну не знаю уж, меня не спрашивали, но как-то я в нём сомневаюсь. Хотя вот именно, не спрашивали, так что, высадив зелёного — тут же, бросив чемодан, убежал на экскурсию, не поблагодарив. Молодёжь! — я послушно потопал в отель готовить документы. Поделился там подозрениями с хилятиком-управляющим, он же портье и швейцар — а тот мне: дескать, «с твоей сформированной рожей кого хочешь из невежд испугаешь, пора бы, брат, на ВНЖ подавать». Сам знаю, что пора, но кто меня от моей старухи спасёт, которой подавай не ВНЖ, а, главное, дом на возвышенности с видом на маяк? Я же люблю её, вредину этакую. Маяк так маяк…

4.

Продавец, этот столичный франт-самозванец, сработал чисто: клиент прямиком на меня вышел. Я-то боялся, вдруг по молодости ревность одолеет: мы же новичку назначили нашу девочку, племяшку мою — как говорится, первую в тихом омуте. Ну и я не сел в лужу, всё сделал как надо! Не понимаю. Раз они чем-то недовольны — пусть сами в этом спектакле играют. Я, видите ли, самый старый из запоздалых, а потому не вызываю подозрений. Старый! Мне всего сто один год! И меня так возьмут, я уже спрашивал, прецеденты были. Да мне пришлось две бутылки выдуть перед этим молодчиком для убедительности! А они: «палку перегнул»! А тогда говорили, мол, «недогнул» — пришлось нафиг ко грубой силе прибегать! Не угодишь. А такого попробуй обработай. Сейчас ребята-то другие, даже из наших, живущих там: ничего-то не знают. Ну, я подход к нему нашёл. И про глаза ввернул, мол, глаза у тебя похожие, тихонько так, чтобы он сперва ничего не сообразил, а потом дошло.

«Я не понимаю», говорит. И ресницами хлопает, как на уроке. Умный, а наивный, что мальчишка меленький. Тут я понял, что парень тонкая натура, надо драматизму нагнать. Ну я как заору: «Спасайтесь», кричу, «бегите отсюда!» И ничего я не перегнул, зато сработало. Он когда завёлся — как щас помню: нервничает, чуть током не бьётся, а глаза-то горят, от себя не уйдёшь — я быстро смотался проверять автобус: вдруг какое-то недоразумение, и весь наш хитрый план насмарку.

— Ещё чего, — наворчал Джо. — Я своё дело знаю: с машиной всё улажено. Даже если он вдруг обнаружит талант гениального механика, ни на дюйм не сдвинется — я весь бензин вылил.

— Куда?!

Пришлось спьяну нестись за фильтром: этому балбесу всё равно, а у дедушки весь дом провоняется.

А всё из-за новичка! Хотя глаза у него правда очень милые, хороший парнишка. Так что ладно уж, не жалко.

5.

— Ну что, он заселился уже?

— Заселился-заселился, в четыреста двадцать восьмой.

— Ой, а можно посмотреть? У него трансформация только лет через пять! Я с ума сойду ждать!

— Пять лет не срок. Дурочка, что ли? Испугать хочешь? Уймись. Он всё подписал, дело в шляпе. Дядя твой постарался: он под впечатлением даже не видел, что в бумагах-то было. Просто жди.

— Подписал? Ах!..

— Конечно, куда он денется с нашей подводной лодки. Не вздыхай. Вечером пойдёт ужинать в «Марш и сын», на площадь — ты там за прилавок встань. Вволю и посмотришь. Только не заблудись, мы вывеску сняли.

— Точно пойдёт?

— Точно. Он тощий, как вобла, конечно, но проголодается — пойдёт как миленький.

— Ой, спасибо! Я бы не додумалась! Ну, я пошла.

6.

— Ты что! Ты… ты куда? Ты чего ломишься?!

Меня застали на месте преступления, а именно, ковыряния в замке четыреста двадцать восьмого номера заколкой.

— Ну мне очень хочется ещё раз посмотреть! Мне он в магазине ну очень понравился!

Не мне одной: рядом, смущаясь, топталась мама.

— Ууу, девчонка!.. Насмотришься ещё! Совсем мозгов нет!

— Уж и подглядеть нельзя! Ей за него замуж выходить, между прочим, но некоторые таких вещей не понимают!

— Да можно, но тише надо было, тише! Не ори!

— Сам ты не ори! Почему ты его поселил на предпоследний этаж? А если убьётся в медузу?

— Сами сказали: в самый страшный номер. В этом ремонт отродясь не проводили!

— Ну вот, разбудили! Тихо все!

Мы замолкли. За дверью, и правда, скрипнула кровать.

— Да ладно, — в наступившей тишине прошептала мама, — всё равно уже пора поднимать тревогу.

Суженый поднялся — он и не раздевался, вопреки моим надеждам — и осторожно подошёл к двери. Всё это было бы не слышно и не видно в ночной темноте для человека, но происходило совершенно ясно дня нас.

— Готов. Теперь посылай, — дала отмашку мать.

Тут впору похвастаться: я не просто девчонка, каких десятки: мой талант Коммуникатора не мелкая рыбёжка. Отец одаривает им только достойнейших.

Для верности я повернулась к окну и уже тогда настроилась на нужную волну. Голоса в головах наших ни с чем не перепутаешь.

Обычно такое общение происходит образами или словами, но для важных случаев используют условный код — во избежание недопонимания.

Послание приняли. Маяк загорелся, замерцал, передавая сигнал Общине — «Запугивание». И команду услышали. Город оживился, открыл глаза, зашевелилщупальцами, приводя в исполнение отработанный алгоритм действий.

Отельер тоже, кивнув, забарабанил в дверь, уже не скрываясь, и что было сил задёргал ручку. На улице, прямо под окнами номера, кто-то закричал дурным голосом с чудовищным данвичским акцентом.

Обычно наша слаженность приводила меня в восторг, но сейчас заставила нервничать.

— А вдруг они с ним что-нибудь сделают?

— Что? Ослушаться дураков нету.

Мамина правда: бояться стоило одного ровного длинного сигнала: «Тотальное устранение». Он, к счастью, горел всего единожды, ещё до моего рождения.

— И всё-таки я не понимаю, зачем его отпускать, даже выгонять.

— Высшим лучше знать, доча.

7.

Учудили, черти морские. Кому говорил: не надо на четырёх лапах прыгать, это слишком! А Иут’хл что? А он прыгал! И женские шмотки нацепил! И ещё свою похабную песню голосил — да мне самому от неё худо, не то что всяким поверхностым дохликам. Я же предупреждал, а? Я предупреждал, что он какой-то непрочный: даже не ступенях автобуса споткнулся, а от малейшего запаха едва в обморок не хлопнулся? Ну вот таки и хлопнулся. А если он себе голову расшиб? У этих, там, голова-то кожистая: порежешь — и жабры откинул. Или что у них там заместо. Да, я на него ворчал, но жалко парня-то! Уплёл, говорите? А, ну ничего, уплёл — значит, живой. Теперь запасаемся сушёной ламинарией и ждём, когда он что надо там настрочит.

8.

— Сестрёнка, пляши! Сейчас радоваться будем! Счастье привалило!

— Это за кого радоваться? Какое счастье?

— Сперва за меня, потом за тебя! Начинаю: он не через пять, не через три, он через два года вернулся! Завтра будет! Быстро, а? Трансформация как по маслу. И всё успел написать, как задумывалось! Какой талантливый, а?

— Ну здорово, рада за тебя. А я тут при чём?

— А при том: он не один вернулся, он кузена приволок!

— Ой. А по закону я теперь имею право…

— Вот! Слава Отцу Дагону, Матери Гидре и Великому Ктулху — будет у нас три счастья: двойная свадьба и вручение почётного гражданства!

Закрытые границы

— Да будут прокляты эти закрытые границы! Сколько можно! Пятая попытка насмарку, — Рэндольф откинул с головы капюшон (он всегда делал так в расстроенных чувствах) и закрыл лицо руками. — Бесполезно! Всё бес-по-лез-но.

Его приятель и ученик, совсем ещё юный, в недоумении мялся рядом.

— Да уймись уже. Не всё потеряно, — он неловко потрепал названого брата по плечу. — Вышестоящие лучше знают. Опасные зоны, повышенная угроза... Не одни мы на изоляции. Даже вот поезда отменили, я слышал. И в масках на улицах ходят! Даже до них дошло! Ты уж снизойди до простых смертных.

— Прости, — усмехнулся Рэндольф, — просто изоляция эта попортила мне все планы. Я не виноват, что у коллег руки не из того места растут, распустили какую-то пакость, да ещё и заразу впридачу. И мне надо, слышишь, непременно надо найти какую-то лазейку, коридор!

— Хорошо-хорошо. Всё найдём, всё сделаем... А что если так? Козлом, так сказать? — ткнул Говард пальцем в ворох бумаг.

— Сам ты козёл. Этот путь точно закрыт. Я проверял.

— Ладно-ладно. Ммм...

— А так? Море? — предложил юнец через четверть часа изысканий. — Я всё продумал! Первая остановка...

— Это чревато. Очень долго и много переменных. Через космос не по карману, не предлагай!

Посмеялись.

— Ну всё, значит, просто ждём. Варианты кончились. Хотя...

Мигом воодушевившись, Рэндольф забегал по комнате, обрисовывая новый план. Младший товарищ с минуту напряженно следил за ним, пока до него не дошла хитрая схема.

— Прекрасная идея!

— Давай попробуем ещё, а, брат ?

— Попробуем! Где наша не пропадала!

— По местам!

Верховный жрец и признанный онейронавт Рэндольф Картер натянул капюшон, зажёг свечи и, облизнув палец, открыл Книгу на странице 4846. «Сомнамбулическая диверсификация тайных коридоров. Экспериментальное заклинание».

— О Ньярлототеп, ползучий хаос и пожиратель душ...

Молодой Говард Филлипс, борясь со страхом и безудержным восторгом одновременно, наблюдал на Ритуалом, ожидая своего вступления.

Нет, когда-нибудь он непременно напишет автобиографию. А этот эпизод прибережёт на самую старость, для последней повести.