Лапы Арахнидов

Глава 1: Боевые действия в войне

Мы высадились на планете Шамиарр…

Сотни взводов, рассыпанных по всей поверхности, тысячи танков, готовых к атаке — нам казалось, что победа уже близка. После жестокой орбитальной бомбардировки поверхность планеты представляла собой выжженную пустошь, и мы были уверены, что сопротивление сломлено. Как же мы ошибались.

Мой взвод продвигался через пустынные равнины – безжизненные, выжженные орбитальными ударами, где лишь редкие скальные останцы, словно черные клыки, торчали из раскаленного песка. Песок хрустел под сапогами, поднимая мелкую пыль, которая оседала на броню, забивалась в сочленения экзоскелетов. Где-то впереди маячили скалистые горы – зубчатый хребет, окутанный лиловыми сумеречными тенями, наша цель, наш возможный рубеж спасения.

Солнце клонилось к закату, превращаясь в огромный кровавый шар, расплывающийся в дымке. Длинные тени тянулись за нами, как призраки, а песок под ногами постепенно остывал, отдавая накопленное за день тепло. Воздух был сухим, обжигающим гортань, и каждый вдох оставлял на губах горький привкус пепла.

И тогда из расщелин и каменных гряд выползли они.

Сначала – лишь шевеление в тенях, смутное мелькание между камнями. Потом – первые одиночные силуэты, выскальзывающие из-под земли, будто сама пустыня оживала. Их хитиновые панцири отсвечивали тусклым багрянцем заката, словно покрытые свежей кровью.

Десятки. Сотни.

А потом – море.

Оно пришло не просто волной – пустыня вздыбилась, песок закипел под тысячами лап. Бесконечное, шевелящееся, хищное море арахнидов, сливающееся в единый живой ковер, движущийся единым порывом, единым голодом. Они не бежали – они накатывали, как прилив, сметая все на своем пути. Воздух наполнился скрежетом, шипением, щелчками мандибул – звуками, от которых кровь стыла в жилах.

И я, окаменевший от ужаса, понял: я уже в центре этого ада.

Нас давили числом. Каждый выстрел, каждый убитый жук — ничего не значили. На место падших тут же вползали новые, их было тысячи, сотни тысяч — одним взглядом невозможно было охватить весь этот кошмар. Бой длился часами. Кровь, порох, крики, скрежет хитиновых лап по броне — всё слилось в единый гул войны.

Нас оставалось всего несколько десятков, когда мы заняли позицию на одиноком каменном выступе, возвышающемся посреди пустоши. Мы стреляли без остановки, и у подножия нашей импровизированной крепости росла гора трупов. Но их было слишком много. Они карабкались по телам сородичей, пробирались сквозь завесу свинца, и с каждой минутой их становилось всё ближе.

Я видел, как наши позиции рушились одна за другой.

Танки "Молот", ещё минуту назад громившие врага огнём своих 150-мм орудий, теперь корчились в агонии, их броня пузырилась и текла, как воск, под едкими кислотными залпами.

Пулемётные точки "Гадюка" отстреливались до последнего, их стволы раскалялись докрасна, поливая свинцом всё, что двигалось в этом аду — даже своих, если те, обезумев от боли, выскакивали на линию огня.

Где-то справа взорвался склад боеприпасов, и волна горячего воздуха опалила мне лицо, смешав запах горелой плоти с едким дымом расплавленного металла.

Последний уцелевший огнемётчик, объятый пламенем, с рёвом бросился в гущу арахнидов, оставив за собой дорожку из чёрного дыма и шипящих хитиновых обломков.

Множество солдатов отбивались фокусированным огнем винтовок. Мерцали прицелы снайперов, точными выстрелами твердой руки убивая по таракану за раз. Правда этого мало. Лишь капля в море, песчинка в этих проклятых песках.

Арахниды заполонили всё. Они сметали оборону, прорывались сквозь ряды, рвали, давили, убивали…

Мы всё ещё держались на камне, пока первый из них не вскочил на нашу позицию. Мощный удар хитиновой лапы — и я полетел вниз, в кровавую кашу из песка, металла и трупов. Четыре метра падения — и жёсткий удар о землю вырубил меня.

Очнулся я под грудой тел. Тяжёлые, холодные лапы арахнидов, окровавленные тела сослуживцев — я выбирался наружу, задыхаясь, весь в липкой зелёной и красной крови. Когда я наконец выполз, передо мной открылось поле боя.

Трупы. Горы трупов — и наших, и жуков. Дымящиеся остовы техники, перекореженные орудия, догорающие обломки. Кое-где ещё двигались раненые солдаты — изуродованные, сломленные, но живые.

Война не закончилась. Она только начиналась.

Глава 2: Кровавый перевал

Когда я очнулся, то оказался завален трупами жуков и моих сослуживцев. Выбираясь весь в зелёной и красной крови, я дотянулся до света.

Взору вокруг предстало поле боя, усеянное трупами жуков и наших солдат, техника всё еще дымилась, а местами ещё ходили израненные и сломленные после боя солдаты.

Остатки раненых и небоеспособных собрались вокруг маленькой палатки с двумя оставшимися в живых медиками. Вокруг простиралось только выжженное поле боя, изрытое воронками, усеянное обломками техники и телами павших. Эта жалкая палатка казалась последним островком спасения в море смерти и хаоса. Эти двое медиков хлопотали как могли, их руки были пропитаны кровью разных оттенков - красной человеческой и зелёной арахнидской. Они накладывали жгуты, вводили обезболивающее, пытаясь хоть как-то облегчить страдания. Кого-то даже удалось поднять на ноги с помощью восстановительных инъекций, но большинство умирали прямо у них на руках, их последние вздохи терялись в тяжёлом, пропитанном гарью воздухе.

Как только я поднялся, ко мне подбежал солдат, которого я раньше не встречал. Его броня была покрыта глубокими царапинами от когтей арахнидов, но выглядел он относительно целым. Боец из вспомогательного отряда - неудивительно, что он выжил, ведь их подразделение всегда находилось в тылу основных формирований.

- Вы в порядке? - спросил он меня, и я заметил, как его глаза нервно бегают по сторонам, выискивая новую угрозу.

Я ничего не ответил, лишь утвердительно помотал головой, снимая шлем. Пластик шлема был покрыт трещинами, а на затылочной части красовалась запёкшаяся кровь, смешавшаяся с пылью. Солдат быстрыми, привычными движениями оголил мою руку, сняв часть брони, и вколол восстановительный препарат. Жидкий огонь немедленно разлился по венам, заставляя мир вокруг на мгновение поплыть перед глазами.

Когда я пришёл в себя, то подошёл к кучке собравшихся бойцов. Их было не больше тридцати - грязных, израненных, с пустыми взглядами. Один из них, сутулясь под весом рации, явно был радистом.

- Кто тут с самым высоким званием? - спросил один из них, высокий боец с перевязанной рукой.

Никто не осмелился поднять руку, и я понял, что, похоже, только я остался.

- Сержант, - негромко, но уверенно сказал я, подняв руку после пары минут сомнений. Мой голос звучал хрипло от дыма и криков, отдававшихся в горле во время боя.

- Ха, не сильно выше рядового. У нас тут ещё пятеро таких, - он как-то безумно усмехнулся, и я заметил, как его глаза неестественно блестят. - Или ты хочешь быть за главного?

- Связи у нас нет, - добавил уставший радист, тяжело опускаясь на ближайший камень. Его пальцы нервно теребили разбитый корпус рации.

Я глубоко вздохнул, чувствуя тяжесть ответственности, неожиданно свалившейся на мои плечи.

- Предлагаю решать всё вместе. Какие есть предложения? - начал говорить я, оглядывая уцелевших. В их глазах читалась усталость и пустота - слишком многое они потеряли за эти часы.

Никто особо спорить не стал. Все были уставшие и вымотанные. Как мне рассказали позже, арахниды прошлись сквозь наши ряды как нож сквозь масло. Тридцать солдат и горстка раненых - всё, что осталось от тысячного взвода. Помимо этого, тут были и те, кто служил в другом подразделении - это я понял по надплечной эмблеме. Видимо, наши смогли вызвать подмогу, но даже это нам не помогло.

- Осталось пятнадцать раненых, это из тех, кого мы нашли и ещё успели спасти, - эти слова давались тяжело подошедшему медику. Его лицо было серым от усталости. - Пятеро в критическом состоянии. С ними мы далеко не уйдём.

- Можем отойти назад, к базе, - прозвучало предложение от другого бойца из толпы.

-Если от базы ещё что-то осталось, - мрачно добавили из другого угла. В голосе говорившего слышалась горькая ирония.

- Можно пойти к горам, куда изначально планировали, - неуверенно предложил радист, поглаживая свою повреждённую рацию. - Там, на высоте, я смогу попытаться связаться с нашими... если они ещё на орбите...

-И как мы пойдём? Оставим раненых тут? На съедение этим жукам?! - почти крикнул медик, и я увидел, как его руки сжимаются в кулаки от бессилия.

Начались небольшие споры. Голоса становились всё громче, в них прорывалась накопившаяся злость и отчаяние. Каждый пытался донести свою точку зрения, но в этой ситуации никто толком не знал, как поступить правильно. Я пока воздержался, наблюдая, но вскоре меня всё-таки вынудили высказаться.

- Если мы не можем решить, давайте наш сержант скажет нам как быть? - закончил споры тот, который первым заговорил со мной. В его голосе звучал вызов.

Я пристально осмотрел этого человека, пытаясь понять, что скрывается за его вызывающим тоном.

Он стоял, слегка сгорбившись под тяжестью снаряжения, но в его позе чувствовалась привычная к нагрузкам выносливость. В руках он сжимал потрескавшийся шлем – некогда гладкая поверхность теперь покрыта паутиной глубоких царапин, оставленных когтями арахнидов. Его пальцы, грубые и покрытые застарелыми мозолями, нервно постукивали по пластику – быстрый, отрывистый ритм, выдающий скрытое напряжение.

Широкие плечи, казалось, были созданы для ношения тяжестей – на них лежал не только вес стандартной брони, но и огромный рюкзак, перекошенный от перегруза. Из-под откинутого клапана торчали бронебойные снаряды – массивные, с тускло поблескивающими баллистическими наконечниками. Такие обычно заряжали в танковые орудия, но этот парень явно привык таскать их на себе, словно обычные патроны. Ремни рюкзака впивались в его броню, оставляя вмятины на смятом нагруднике.

Его лицо было молодым, но измождённым – бледная кожа под слоем пыли и копоти, впалые щёки, резко очерченные суровыми условиями войны. Шрамы пересекали его лицо, словно отпечаток былых сражений – один, длинный и тонкий, тянулся от виска к углу рта, другой, более грубый, рассекал бровь. Свежая рана на щеке ещё сочилась кровью, алая капля застыла у самого уголка губ, будто он даже не заметил боли.

Глаза – холодные, серые, как дымчатый кварц – смотрели на меня без страха, но с тенью чего-то глубоко запрятанного. То ли усталость, то ли притуплённая ярость, которую он едва сдерживал. Губы, обветренные и потрескавшиеся, были плотно сжаты, но в уголке читалась горькая усмешка – словно он уже знал, что никакие прикады не спасут их от того ада, что ждёт впереди.

Он дышал ровно, но слишком уж осознанно – будто каждый вдох давался ему усилием воли. И когда он заговорил снова, его голос звучал хрипло, но без тени сомнения:

— Ну что, сержант? Решай.

В этом взгляде — ледяном, как глубины космоса между мирами, но при этом прожигающем насквозь, словно плазменный выстрел, — читалась вся история его войны.

Он стоял передо мной, этот солдат-призрак, окутанный дымом сгоревших надежд, и в каждом его движении была нечеловеческая точность — будто не плоть и кровь, а сама безжалостная механика войны направляла его. Его поза — чуть согнутые колени, корпус, готовый к рывку, пальцы, неосознанно сжимающие приклад — говорила не о покорности, а о холодной договорённости со смертью.

Он уже принял её.

Но не как жертва — как равный.

Как соперник, который знает, что проиграет, но всё равно будет биться до последнего капли яда в жилах.

- Я считаю, что нам надо идти к каменистым горам, сквозь ущелье, - мои слова прозвучали твёрдо, как вердикт, с которым сложно было не согласиться. Я указал рукой в сторону темнеющих на горизонте скал.

- А как же раненые? - настаивал медик, и в его глазах читался немой укор.

- Мы можем оставить несколько бойцов с ними, укрепить позиции оставшимися пулемётными точками, - немного подумав, ответил я. - Когда мы свяжемся с командованием, то пришлём подмогу. Это наш единственный шанс.

Двадцать человек – все, кто ещё мог держать оружие. Остальные остались у палатки с ранеными, прикрытые жалкими остатками обороны: двумя пулемётными точками, собранными из разбитой техники, и грудой трупов, которую мы использовали как дополнительное укрытие.

Перед выходом обыскали мертвых. Срывали с них разбитые разгрузки, вытаскивали из-под тел неразорвавшиеся гранаты, снимали наполовину пустые магазины. Боезапас был скудный – несколько пачек патронов, пара дымовых шашек, один ракетный выстрел с треснутым стабилизатором. Но выбора не было.

Путь к горам лежал через выжженную долину – мертвую зону, где даже ветер боялся задерживаться.

Песок под ногами был неестественно чёрным, будто сама земля пропиталась гарью орбитальных бомбардировок. Каждый шаг поднимал мелкую угольную пыль, которая оседала на броне, забивалась в швы костюмов, хрустела на зубах. Осколки скальной породы, расплавленные в стекловидные образования, поблёскивали в слабом свете кроваво-красного солнца, как чьи-то слепые, безжизненные глаза.

Воздух здесь был не воздухом — а ядовитым бульоном, сваренным в адском котле войны.

Каждый вдох обжигал лёгкие, словно ты глотал раскалённые иглы — сначала привкус гари, едкий и густой, как смола. Потом горькая нота пороха, въевшаяся в самую ткань атмосферы, словно эту планету заряжали в гигантское ружьё и уже выстрелили тысячу раз.

Мы шли цепочкой, держа пятиметровые интервалы, чтобы не стать лёгкой мишенью. Песок хрустел под сапогами, а тени от скал растягивались перед нами, как дрожащие чёрные щупальца. Время от времени кто-то поднимал руку – сигнал остановиться, прислушаться. Шёпотом передавались команды: — «Слева скала – обходим»... — «Впереди воронка – проверяем»... — «Тише... Слышите?»

Тишина.

Давящая.

Готовая взорваться в любой момент.

Горы на горизонте казались миражом – их очертания дрожали в потоках горячего воздуха, будто пытаясь убежать от нас. Каменистые склоны, изрезанные узкими ущельями, напоминали гигантские клыки, впившиеся в брюхо неба. Туда нам и нужно было.

Но сначала – эта долина.

Выжженная.

Мёртвая.

Притаившаяся.

И где-то в её чёрных песках уже шевелилось что-то, чуяло нашу кровь, ждало момента...

И всё же они нас почуяли.

Сначала – шевеление в тени скалы. Потом – резкий скрежет, будто кто-то провёл когтями по стеклу.

Четыре арахнида.

Они выскользнули из-за камней одновременно, будто действуя по единому сигналу. Их хитиновые панцири отсвечивали тусклым отблеском, а чёрные, бездонные глаза сразу нашли нас.

Первый выстрел разорвал тишину.

Один из жуков рухнул, его голова разлетелась на куски, но остальные даже не замедлились. Они рванули вперёд, перемещаясь рывками, слишком быстро для своих размеров.

- Клин! Смыкаемся! - кто-то крикнул, и мы инстинктивно сгруппировались, прижимаясь спинами друг к другу.

Второй арахнид прыгнул.

Его передние лапы с клинковыми когтями вонзились в грудь ближайшего бойца, разрывая броню, как бумагу. Кровь брызнула фонтаном, но прежде чем жук успел вцепиться глубже, три ствола ударили по нему одновременно.

Третий обошёл слева, шипя, его брюшко вздулось – и струя кислоты полыхнула в нашу сторону.

- УКЛОНИТЬСЯ!

Мы разбежались, но один не успел. Жидкость попала ему в ногу, и мгновенно броня зашипела, расплавляясь вместе с кожей. Его крик разорвал воздух.

Четвёртый воспользовался моментом.

Он врезался в наш строй, сбивая людей, как кегли. Огромные мандибулы схлопнулись вокруг руки бойца – кость хрустнула, кровь хлынула.

Но потом глухой удар – кто-то всадил гранату прямо в раскрытую пасть арахнида.

Взрыв.

Куски хитина разлетелись во все стороны, зелёная жидкость закапала на песок.

Тишина.

Три трупа. Четвёртый дёргался, потеряв половину туловища, но его когти всё ещё царапали землю, будто пытаясь доползти до нас.

Добили.

Осмотрелись.

Двое наших лежали без движения. Ещё один сидел на земле, сжимая исковерканную руку. Кислота продолжала разъедать его ногу.

Впереди ещё километр до перевала.

И ни у кого не было сомнений – это была лишь первая встреча.

Раненый кислотой попросил застрелить его, и мы избавили бойца от страданий. Сначала нас осталось восемнадцать, теперь семнадцать.

Раненый кислотой боец лежал, сжимая исковерканную руку, его лицо было покрыто каплями пота, смешавшегося с копотью и пылью. Глаза, полные нечеловеческой боли, смотрели на нас без упрёка — только с мольбой. Его нога ниже колена уже почти не напоминала человеческую плоть — кислота разъела броню, кожу, мышцы, оставив лишь обугленные остатки.

— Прикончите... меня... — его голос был хриплым, прерывистым, будто слова просачивались сквозь сжатую болью глотку.

Мы обменялись взглядами — ничего не сказав, но всё поняв.

Выстрел прогремел коротко и сухо, как сломанная ветка.

Теперь нас было семнадцать.

Я наклонился над телами убитых арахнидов, разглядывая их хитиновые панцири, испещрённые пулевыми пробоинами. Зелёная кровь медленно стекала в песок, образуя вязкие лужицы, которые тут же впитывались в чёрную от гари землю.

И тут ко мне подошёл он — тот самый солдат, который сделал меня главным.

Он стоял, слегка склонив голову набок, будто оценивая меня заново. Его броня была покрыта царапинами и трещинами, а в правой руке он сжимал штурмовую винтовку, ствол которой всё ещё дымился после недавнего боя.

— Гресс, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Гресс Найви.

Он представился так, словно этим подтверждал, что не ошибся в своём выборе. Его глаза, холодные и оценивающие, говорили, что он видел меня в бою — видел, как я стреляю, как руковожу, как принимаю решения. И, похоже, это его устраивало.

— Из третьего батальона Северной дивизии, — добавил он, и в его голосе звучала лёгкая ирония, будто он сам понимал, насколько это сейчас неважно.

Я кивнул, вытирая запястьем грязь со лба.

— Тео, — ответил я коротко. — Просто Тео.

Потом прищурился, всматриваясь в его лицо.

— Северная дивизия? — спросил я, и в моём голосе звучало лёгкое недоверие. — Как тебя угораздило попасть сюда, на фронт, в самое пекло? Вы же не передовые, а фланговые отряды.

Гресс усмехнулся — невесёлой, почти безумной ухмылкой, которая больше напоминала оскал.

— Повздорил с одним капитаном, — проговорил он, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак, будто он снова чувствовал удар по лицу этого офицера. — Разукрасил ему морду и оказался в первых рядах в атаке.

Я хмыкнул, не в силах скрыть лёгкую ухмылку.

— Могу поверить…

Но мои слова перекрыл новый звук — далёкий, но отчётливый.

Где-то за спиной, там, где мы оставили наших, раздались очереди пулемётных выстрелов. Они эхом разнеслись по округе, зловещим эхом, которое заставило нас всех замереть.

Потом тишина.

И в этой тишине было что-то гораздо страшнее, чем любой бой.

Глава 3: Испытание духа и силы воли

Я, Гресс и радист поднялись на ближайшую возвышенность.

Наше укрепление с ранеными было атаковано. Толпы арахнидов - десятки, если не сотни - плотным кольцом окружили две последние пулеметные точки. Через бинокль было отчетливо видно, как пулеметчики отчаянно отстреливались, но с каждой минутой жуков становилось все больше. Их хитиновые тела буквально волнами накатывали на позицию.

Две последние пулемётные точки – жалкие островки человеческого сопротивления – отчаянно отстреливались. Через запотевший объектив бинокля я видел, как стволы "Гадюк" раскалились докрасна, как гильзы дождём сыпались на камни, как пулемётчики, с перекошенными от напряжения лицами, вгрызались в приклады, будто пытаясь передать оружию всю свою ярость.

Но с каждой минутой жуков становилось всё больше.

Они лезли по трупам сородичей, не обращая внимания на потери. Их хитиновые тела буквально волнами накатывали на позицию – первая разбивалась об огненную завесу, вторая подползала ближе, третья уже карабкалась на бруствер.

Зелёные брызги кислотной крови шипели на камнях, разъедая металл и плоть. Воздух наполнился вонью сгоревшего мяса и едкой химической горечью.

А они всё шли.

Бесконечной, живой стеной.

- Что будем делать? Мы вернемся к ним? - голос радиста дрожал, в нем явственно читался страх.

- Нет, им уже не помочь, - резко отрезал Гресс, не отрывая глаз от бинокля. - Мы просто не успеем.

Я тяжело кивнул: - Как бы это ни звучало, нам нужно двигаться дальше. Их жертва даст нам время.

Спустившись с возвышенности, мы рассказали остальным все, что видели. В рядах бойцов началось смятение, в голосах проскальзывали нотки страха и недовольства. Но на споры времени действительно не было.

- Что же? Мы просто бросим их там? - прозвучал возмущенный вопрос из-под шлема.

- Ценой их жизни выиграем себе время и просто пойдем дальше? - добавил стоящий рядом боец, сжимая кулаки.

- Да! - жестко, как удар топора, прозвучал голос Гресса. Его мощная фигура буквально подавляла возражения. - И вам нужно поднять свои задницы как можно быстрее, если не хотите, чтобы их смерть стала напрасной!

Так мы и двинулись дальше, крадучись по извилистому каньону, где стены из черного базальта сжимались всё уже, будто сама планета пыталась зажать нас в каменные тиски. Воздух здесь стоял неподвижный, пропитанный едким запахом хитина и пороха. Тени от скальных выступов ложились длинными полосами, как шрамы на лице ущелья.

И вот из-за поворота показались они — десяток арахнидов, застигнутых врасплох. Их хитиновые панцири отливали сизым оттенком в глухом свете ущелья, а чёрные, бездонные глаза ещё не успели разглядеть нас в полумраке.

Но мы уже были готовы.

Огонь открыли одновременно — короткие, чёткие очереди, будто отмеренные по линейке. Пули вгрызались в хитин, разрывая сочленения, выбивая клочья плоти. Один из жуков вздрогнул, как марионетка, которой дёрнули нитки, и рухнул навзничь, зелёная жидкость брызнула на камни. Второй развернулся, шипя, но очередь Гресса снесла ему половину головы.

Третий попытался прыгнуть, но упал не долетев — моя очередь прошила его грудной сегмент. Остальные заметались, сталкиваясь друг с другом, слепые от ярости и страха. Ещё несколько выстрелов — и последний из них схватился когтями за скалу, будто пытаясь уцепиться за жизнь, перед тем как рухнуть на дно ущелья.

Тишина.

Только эхо выстрелов катилось между скал, постепенно затихая. Мы стояли, прислушиваясь, но новых врагов не было. Никто даже не поцарапался.

На этот раз всё обошлось. В этот раз все остались живы.

Только вот, спустя метров триста, мы уперлись в тупик. Скалы вокруг нас сомкнулись в непроходимую расщелину. Нам надо было решать что делать. Мы могли вернуться назад, взорвать проход, рискуя обвалить на нас камни или попытать удачу наверху.

Решено было карабкаться вверх. Первыми пошли самые ловкие, те, кто еще не устали. Облегченные, с снятой броней они за минут пятнадцать - двадцать добрались до верха, спустив остальным тросы. После, двое заняли оборону, а один помогал остальным, наблюдая чтобы тросы не сорвались.

Глава 4: Дадим им бой

Когда последний боец выбрался из ущелья, тьма уже поглотила всё вокруг. Не то что звезд — собственной руки перед лицом не разглядеть. Я поднимался замыкающим, и каждый скрип камня под сапогами заставлял сжимать винтовку до хруста в суставах. Не столько из-за арахнидов — ночью эти скалы убивали и без них. Один неверный шаг, и ты уже летишь вниз, разбиваясь о зубчатые выступы, даже не успев крикнуть.

Лагерь разбили у подножия монолитной скалы — чёрной, отполированной ветрами глыбы, уходящей в небо, словно клинок, воткнутый в тело планеты. Выставили дозорных: двое с тепловизорами, смену через час. Никто не собирался задерживаться здесь надолго, хоть усталость валила с ног.

Кто-то рухнул на камни, будто подкошенный, кто-то ворочался, прислушиваясь к каждому шороху. Я бодрился, убеждая себя, что ещё могу продержаться, но едва прислонился к холодной стене — и провалился в кошмар.

Снилась атака. Снова.

Тот же выжженный плацдарм, но теперь всё двигалось как в густом сиропе — медленно, тягуче, неотвратимо. "Молоты" захлёбывались в кислотных потоках, их броня пузырилась и слезала лоскутами, обнажая стальные рёбра каркасов. Воздух дрожал от криков, но не человеческих — металлических: скрежет торсионных подвесок, предсмертный вой перегретых двигателей, пронзительный визг гусениц, скользящих по собственному расплаву.

Арахниды вытекали из трещин в земле, как ртуть из разбитого термометра. Их хитиновые панцири отсвечивали тусклым блеском окислившегося свинца. Я стрелял, но пули проходили сквозь них, оставляя лишь дрожащие волны, будто поверхность воды.

Где-то рядом сержант Келл кричал что-то, но его голос тонул в гуле, нараставшем со всех сторон — ровном, монотонном, как гудение высоковольтных проводов перед грозой. Его лицо расплывалось, таяло, превращалось в зелёную жижу, стекающую по разбитому шлему.

Моя винтовка вдруг стала тяжёлой, как целый "Молот". Пальцы прилипли к раскалённому стволу, кожа пузырилась, но боли не было — только странное, почти умиротворяющее тепло.

Последнее, что я успел понять — они не нападают.

Они просто поглощают.

— Тео! Тео, вставай!

Голос Гресса вырвал меня из сна, как крюк — рыбу из воды. Перед глазами запрыгали красные пятна: восходящее солнце било в лицо, слепя сквозь разломы скал. Вокруг метались тени — остальные уже собирались, торопливо закидывая разгрузки.

— Что случилось? — голос хриплый, будто я всю ночь орал. — Ещё не рассвело, мы планировали…

— Жуки. Уже на подходе к перевалу. — Гресс швырнул мне шлем, лицо его было напряжено, как трос перед разрывом. — Кирис, наш снайпер, заметил их на скалах. Сначала думали — камни осыпаются. Ошиблись.

— Сколько?

— Как вчера. Тьма.

Отряд собрался за минуты. Замыкающие пропускали всех вперед, остальные бежали, озираясь на ущелье за спиной. Оттуда уже доносилось глухое жужжание — будто сама земля скрежетала зубами.

Каждый из нас понимал, что далеко мы так не уйдем. Этот гул был все ближе, отдаваясь эхом от камней.

— Стой! - крикнул я

Я осмотрелся вокруг, вглядываясь в изломанный рельеф каменистой пустоши, пока глаза не нашли то, что искали - ближайший выступ, массивный и плосковерхий, будто специально выточенный ветрами для оборонительной позиции. Его склоны, покрытые мелкой осыпью, плавно поднимались с одной стороны, образуя естественный барьер.

— Что у нас со связью? - уточнил я, чувствуя как пот стекает по спине под броней.

— Глухо, - скрипуче ответил радист, постукивая костяшками пальцев по корпусу своей исколотой осколками рации, собранной из обломков трех других. Индикаторы на панели мерцали, как умирающие светляки.

Надо было думать быстро. Где-то за спиной, в глубине ущелья, уже слышался знакомый шелестящий гул - звук хитиновых лап, скользящих по камням. Времени могло не оставаться.

— Мы так просто измотаем себя бегством, - сказал я, ощущая как пересохшее горло сжимается от каждого слова. - Поднимемся на тот пригорок, - мой палец дрожал, указывая на ровную возвышенность, чьи очертания теперь казались единственным спасением. - Дадим бой там.

— У нас нет шансов! - послышался сдавленный крик из толпы. Я развернулся и увидел молодого бойца, его глаза были широко раскрыты, а пальцы судорожно сжимали ствол винтовки.

— Тео прав, - раздался спокойный голос снайпера, выступившего вперед, видимо Гресс сказал ему мое имя. Его запавшие глаза и обветренные щеки говорили о годах на передовой. - Я видел, сколько их. В этой местности мы не убежим - арахниды быстрее.

— Тогда пусть кто-то останется! - закричал другой солдат, его голос сорвался на визгливую ноту. - Остальные должны идти дальше!

— Ну уж нет! - злобно прорычал Гресс, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках побелела. - Я устал поджав хвост бежать от этих жуков! Мы дадим им бой!

Снайпер Кирис покачал головой, его запачканный сажей палец невольно постукивал по стволу винтовки.

— Да и кто бы не остался - мы все равно не задержим их надолго. Все тут поляжем. - Он тяжело вздохнул, проверяя обойму и с щелчком вставляя обратно. - Кто-то может уйти с радистом вперед... но кто знает, сколько еще жуков прячется впереди.

Не смотря на страх, никто не двинулся, даже радист не шелохнулся.

— Тогда решено! - резко закончил я, чувствуя как адреналин придает голосу металлический оттенок.

Мы заняли позицию на ровной возвышенности, укрепив ее камнями, какие смогли найти. Одни устроились сидя, используя валуны как упоры, другие легли, вжимаясь в неровности скалы. Шестнадцать человек - последний рубеж. Пальцы нервно проверяли обоймы, скользя по прохладному металлу, затворы винтовок щелкали, предохранители снимались с тихим щелчком.

Гресс тем временем разобрал свою переноску, его мощные руки легко управлялись с тяжелыми снарядами, которые он тащил через весь ад. С двумя бойцами он спустился ниже, раскидав смертоносные грузы по подступам к нашей позиции. Они расставили эти снаряды по периметру, в отдалении от наших позиций. Дистанционные детонаторы блеснули на солнце, когда их устанавливали - крохотные маячки надежды.

И мы замерли в ожидании. Тишина давила на барабанные перепонки, смешиваясь с гудением в ушах от усталости.

Первыми громыхнули выстрелы снайпера. Мы едва различали мелькающие тени между скалами, но Кирис уже методично отстреливал передовых разведчиков. Его винтовка плевалась огнем с математической точностью.

— Уже близко! - крикнул он, не прерывая стрельбы, и в его голосе не было страха - только холодная констатация факта.

Через пару минут заговорили остальные. Сначала - одиночные выстрелы, четкие и размеренные. Потом, когда первая волна арахнидов показалась из-за скал, стрельба превратилась в непрерывный грохот. Очереди стали короче, нервнее, пули летели куда попало, лишь бы остановить этот живой поток.

Первые ряды жуков буквально взрывались под точными попаданиями. Их хитиновые панцири трескались с хрустом ломающегося стекла, зелёная кровь фонтанировала в воздух, образуя ядовитый туман. Тела падали, скользили по камням, с грохотом обрушиваясь в расщелины. Но за ними уже шли новые - переступая через павших, карабкаясь по скользким от внутренностей собратьев.

— В головы! Бейте в головы! - орал кто-то, и следующие очереди били точнее. Один жук, с оторванной верхней челюстью, ещё делал несколько шагов, его мандибулы беспомощно шевелились, пока очередь из трёх выстрелов не разнесла фасеточные глаза в клейкую массу.

Где-то слева два арахнида, сцепившись лапами, рухнули с уступа - их тела, прошитые очередью, перевернулись несколько раз в воздухе, прежде чем разбиться о камни внизу. Зелёная жижа медленно стекала по скале, смешиваясь с пылью в ядовитую грязь.

Но они продолжали идти. Медленно, неумолимо, используя каждую складку местности. Один, особенно крупный, сумел проползти по трупам почти до самых позиций, его передние лапы уже впивались в камень, когда снайперская пуля попала точно в сочленение между головой и грудью. Существо дернулось, из раны хлынула густая зелёная слизь, но ещё несколько секунд продолжало двигаться, пока не рухнуло на бок, судорожно подёргивая лапами.

Мы стреляли. Стреляли до онемения пальцев, до раскалённых стволов, до последнего патрона. Перед позициями росла стена из хитиновых обломков, но сквозь неё, как вода сквозь плотину, просачивались новые и новые формы. Казалось, сама планета рождает их из своих недр, чтобы смыть нас в небытие.

— Гресс, сейчас или никогда! — закричал я, видя как волна хитиновых тел перекатывается через баррикаду из трупов.

Гресс сжал детонатор в своей огромной лапе. Его палец дрогнул на кнопке — и мир взорвался.

Огненный смерч взметнулся ввысь, разорвав сгустившуюся тьму. Снаряды рванули каскадом - сначала глухое "бух", будто земля содрогнулась от удара гигантского молота, затем ослепительные вспышки, сливающиеся в сплошную стену пламени.

Хитиновые панцири лопались с хрустом перекалённого стекла, разлетаясь на тысячи блестящих осколков. Они кружили в огненном вихре, отражая багровые отсветы, словно дождь из чёрных алмазов.

Зелёная кровь вскипала мгновенно - пузырилась, превращалась в ядовитый пар, который тут же воспламенялся, создавая призрачные бирюзовые язычки пламени. Тела арахнидов вздувались, как перегретые бурдюки, затем лопались, разбрасывая клочья полуобгоревшей плоти.

Один особенно крупный жук, уже объятый пламенем, сделал последний рывок вперёд. Его мандибулы скрипели, сжимаясь в предсмертной агонии, лапы судорожно цеплялись за землю. Затем панцирь треснул по швам, и из разломов хлынули струи зелёного пламени. Существо рухнуло, рассыпаясь на тлеющие куски.

Воздух наполнился тошнотворным ароматом - сладковатым, как подгоревший сахар, но с едкой химической нотой, от которой тут же начинало першить в горле. Дым от горящих арахнидов стелился по земле густым туманом, оседая на броне маслянистой плёнкой.

Там, где минуту назад бушевало море хитиновых тел, теперь осталось лишь поле тлеющих обломков. Но уже из-за клубов чёрного дыма , где-то там, позади, выползали новые тени - свежие, невредимые, с панцирями, блестящими как только что отполированное оружие. Они шагали по останкам собратьев, не обращая внимания на ещё дымящиеся куски плоти.

Прогрохотал еще один взрыв, уже меньше, из остатков взрывчатки и гранат, которые собрали бойцы с поля боя. В этот раз область поражения была не столь большой, но более смертоносной. Разрывались взрывпакеты, осколочные гранаты, поджигающие, контактные мины. Еще один сюрприз, оставленный жукам на сладкое.

Помимо этого начались обвалы камней, укрывая толпы врагов лавинами. Словно по цепочки, эти обвалы набирали силу и, каким-то чудом, не задевали нас. План худо-бедно сработал и мы отвоевали драгоценные минуты на передышку. Мы отрезали от себя основные силы, добывая остатки первых волн.

— Связь! Дайте связь! — орал я радисту, когда грохот стих.

Радист, весь в пыли и копоти, уже возился со своей разбитой рацией. Его пальцы дрожали, когда он соединял оборванные провода. И вдруг — чудо! — в наушниках раздался треск. Сначала помехи, потом что-то изменилось...

— "Прием... кто... частот..." — голос из эфира прерывался, но это был живой человеческий голос. — "Прием... Как слыш..."

— На связи выживший радист из группы "022-3-02 Альфа". Требуется помощь, пришлите штурмовую группу "Молот"! — закричал радист, его глаза расширились. — Координаты... — он выпалил цифры, — подкрепление... срочно...

Но радость длилась мгновение.

Из клубов едкого дыма, завалов камней и танцующих языков пламени вырвалась новая, неистовая волна. Они шли, нет - карабкались, ползли, перемахивали через обугленные останки своих собратьев, их хитиновые панцири потрескались от жара, местами обнажая розоватую, пульсирующую плоть, проступающую сквозь черные разломы. Каждый шаг этих тварей сопровождался противным хрустом - они в прямом смысле топтали кости своих же сородичей, проваливаясь по щиколотку в еще теплую органическую массу.

Первые, самые проворные особи уже впивались острыми лапами в камни наших позиций. Их мандибулы нервно шевелились, выделяя едкую слюну, которая капала на камни, оставляя дымящиеся язвы. Мы пытались подавить их огнем, но арахнидов становилось все больше. Нашей мощи стало не хватать, когда они уже подбирались вплотную к нам через трупы своих.

Первый пал рядовой Векс. Кислотный плевок попал ему прямо в лицо, в мгновения разъедая шлем - кожа сначала побелела, затем мгновенно почернела, сползая с черепа клочьями, обнажая на секунду безумно вращающиеся глазные яблока, прежде чем они лопнули, как перезревшие ягоды. Его руки судорожно сжали винтовку, палец нажал на спуск, выпустив в небо последнюю бесполезную очередь, прежде чем тело рухнуло, продолжая дымиться.

Снайпер Кирис даже успел развернуться на звук. Его опытные пальцы уже тянулись к боевому ножу, когда серповидная лапа размером с лопату пронзила его насквозь, выйдя между лопаток, облитая алым. Арахнид поднял его в воздух, как ребенок поднимает тряпичную куклу, и Кирис на мгновение встретился с ним взглядом - его карие глаза, полные не боли, а ярости, смотрели в бездонные черные фасетки. Нож выпал у него из рук, он достал пистолет и высадил несколько последних пуль в жука. Затем - резкий рывок, хруст позвоночника, и две половинки тела упали по разные стороны баррикады, еще несколько секунд дергаясь в агонии.

Третий - молодой боец, даже не успевший представиться. Четвертый - ветеран с сединой у висков. Пятый... Их крики сливались в жуткую симфонию - хриплые вопли, мольбы, проклятия, заглушаемые треском ломающегося хитина и непрекращающимся гулом выстрелов.

Шестым стал радист. Его окружили, но стойко отбивался до последнего, пока ему не проткнули ногу и руку. Он взмолил о том, чтобы его убили, уже неспособный и двинуться от страха. Я выстрелил. Пуля прошла навылет через горло, но он даже не отпустил рацию, лишь широко раскрыл глаза, когда алая струя хлынула на прибор. Его пальцы судорожно сжали передатчик, когда тело медленно оседало на колени. Из динамика все еще доносился прерывистый голос: "Держитесь... идем... держитесь...", пока очередной кислотный плевок не превратил оборудование и голову оператора в дымящуюся массу.

Мы отстреливались, отступая к последнему уступу. Десять из шестнадцати. Десять против целого моря. Все двигались без команд, слова были не нужны, каждый сам понимал, что ему нужно делать. Мы стали единым целым, все, кроме одного.

Гресс стоял рядом, его броня была исцарапана, но он ухмылялся, перезаряжая винтовку. В его глазах не было ни страха, ни тени сомнений. Обезумевший варвар... Нет, словно берсерк он расстреливал всех арахнидов вокруг. А, когда он понял, что одной штурмовой винтовки ему мало, он подобрал с трупа вторую. Этот бешенный пес продолжал стоять на ногах и выстреливать обойму за обоймой. Только перезарядка его останавливала, в эти моменты мы старались прикрыть нашего человека-танка. Его гулкий смех даже моментами перекрикивал выстрелы, будто ругательства Гресса были сильнее пороха.

— Ну что, сержант, — его голос звучал хрипло, — похоже, мы их все-таки задержали...

Я посмотрел на небо, где уже слышался отдаленный гул двигателей. Помощь близко. Но успеют ли?

В этот момент время вокруг меня будто стало замедляться. Я посмотрел в подсумок, перебирая пальцами застежки... Последние патроны... Последний рубеж... Последний шанс...

И море арахнидов, которое вот-вот накроет нас окончательно.

Глава 5: Конец

Гресс отстреливался до последнего. Его штурмовые винтовки плясали в руках, выплевывая огонь и свинец, но даже его бешеной ярости не хватило.

Один из арахнидов рванул вперед, прыгнув выше остальных. Его серповидная лапа вонзилась Грессу в живот, пробив броню. Кровь хлынула из раны, но он даже не застонал — лишь оскалился, выстрелив жуку прямо в лицо. Хитиновый череп разлетелся на куски, но тварь уже тянула его к себе, к остальной стае.

— Гресс! — закричал я, пытаясь пробиться к нему, но еще один жук встал у меня на пути.

Он отшвырнул меня в сторону, и я почувствовал, как что-то острое впивается в ногу. Боль пронзила тело, словно раскаленный клинок. Я не видел, что именно схватило меня — только ощутил, как плоть рвется, кости хрустят, а потом...

Щелк.

Пальцы моего друга сжали гранату.

— Ловите, ублюдки!

Он держал ее до последнего, пока арахнид не подтянулись ближе.

Огонь.

Дым.

Грохот.

Когда сознание вернулось, я лежал на спине, а вокруг бушевал ад. Гресса не было. Ни его тела, ни его винтовок — только кровавая лужа и обугленные куски хитина.

Но жуки отступили.

Ненадолго.

Я попытался встать, но правая нога не слушалась. Где-то ниже колена... ничего не было. Только окровавленный обрубок, дымящийся от кислоты.

Восемь.

Восемь нас осталось.

Восемь из шестнадцати.

Восемь из тысячи.

Мы сгрудились вокруг последнего укрытия, стреляя в приближающуюся волну, но патроны заканчивались.

И тогда раздался рокот.

Сначала — далекий, едва различимый. Потом — нарастающий, как гром.

"Молот".

"Молот" завис над полем боя, как разъяренный бог войны. Его корпус, покрытый шрамами прошлых сражений, отбрасывал на землю гигантскую тень, в которой копошились арахниды.

И тут заговорили пулеметы.

"Гадюки" — тяжелые, шестиствольные монстры, вмонтированные в бортовые спонсоны корабля — ожили, проворачиваясь на гидравлических подвесах. Их стволы, толщиной с человеческую руку, начали вращаться с нарастающим воем, словно разгоняющийся реактивный двигатель.

Первая очередь.

Огненный бич ударил по земле, вспарывая хитиновые ряды. Трассирующие пули оставляли в воздухе алые нити, сливающиеся в сплошную сеть смерти. Первые арахниды просто разлетелись — их панцири не выдерживали удара 20-мм снарядов, взрываясь, как стеклянные колбы, наполненные зеленой жижей.

Вторая очередь.

Пулеметчик вел огонь короткими, методичными очередями, словно косил траву. Струи кислотной крови взметались вверх, смешиваясь с пылью и дымом. Один из жуков, уже добравшийся до подножия скалы, вдруг вскинулся, словто наткнувшись на невидимую стену — его грудь превратилась в решето, а задние лапы еще несколько секунд судорожно скребли камень, прежде чем тело рухнуло вниз.

Третья очередь.

Стрельба стала чаще. Горячие гильзы дождем сыпались из эжекторов, звеня о бронелисты "Молота". Воздух наполнился едким запахом пороха и сладковато-гнилостным смрадом разорванных арахнидов.

Один из жуков, большой, крупный, с панцирем, покрытым шрамами старых сражений, рванул вперед, не обращая внимания на потери. Пули вгрызались в его хитин, оставляя глубокие выбоины, но он продолжал движение, пока очередь не добралась до сочленений. Его передняя лапа отлетела, затем вторая. Существо рухнуло, но еще пыталось ползти, пока последняя очередь не разнесла его голову в клочья.

"Гадюки" не умолкали.

Каждый выстрел отдавался в костях, каждый снаряд оставлял после себя лишь кровавую кашу. Земля под "Молотом" превратилась в ад — дым, огонь, клубы пепла и бесконечные волны арахнидов, которые шли и шли, пока не натыкались на стену свинца.

И среди всего этого хаоса нас подбирали.

Бойцы "Молота" спускались по тросам, хватая раненых, таща их к спасительному люку.

А пулеметы продолжали стрелять.

Пока последний живой человек не оказался на борту.

Пока последний арахнид не превратился в кровавое месиво.

Пока дверь штурмового корабля не захлопнулась, отрезая нас от этого ада.

И только тогда, когда "Молот" рванул вверх, оставляя позади дымящуюся пустошь, пулеметы наконец замолчали.

Но в ушах еще долго стоял их рокот.

Как последний гимн погибшим.

— Эвакуация! Все, кто может двигаться — к точке сбора! — раздался голос в наших шлемах.

Я попытался встать, но рухнул. Кто-то схватил меня за разгрузку — один из выживших, с перекошенным от боли лицом.

— Тащи его! — крикнул он другому.

Меня потащили.

Кровь хлестала из культи.

Глаза застилала пелена.

Но я видел, как "Молот" садится, как его рампы распахиваются, как из него высыпают десантники — свежие, злые, готовые убивать.

Последнее, что я запомнил перед тем, как мир погрузился во тьму — это голос одного из бойцов:

— Восемь... Восемь живых. Остальных... не нашли.

И черный дым над полем боя, где остались лежать Гресс, Кирис, радист и все остальные.

Где осталась часть меня.

Но я выжил.

И когда "Молот" рванул вверх, унося нас с этой проклятой планеты, я знал одно:

"Ненависть, только ненависть я испытываю к этим тварям."

Глава 6: Эпилог

Очнулся от боли.

Белая потолочная панель, мигающая лампочка над головой, резкий запах стерилизаторов и лекарств. Орбитальный госпиталь. Вентиляция гудела тихо, как далекий шум "Молота", но вместо пороховой гари в ноздри въедался химический холод антисептика.

Я попытался приподняться — тело ответило волной тупой боли. Где нога? Взгляд скользнул вниз. Под простыней — плоский край, туго перетянутый бинтами. Культя. Пальцы непроизвольно сжались, будто ища спусковой крючок, но вместо винтовки — только смятые края больничного халата.

— Живёшь, сержант?

Голос — хриплый, как после кислотного дыма. Повернул голову. В соседней койке — боец с перебинтованной грудью и лицом, скрытым под слоями марли. Только глаза, красные, с жёлтыми прожилками, смотрели на меня.

— Мы… те самые восемь? — спросил я, и голос прозвучал чужим, словно проржавевшим от криков.

Он молча кивнул.

За иллюминатором — чёрная бездна и холодные звёзды. Орбита. Где-то внизу, под слоями атмосферы, осталась Шамиарр. Выжженные равнины, горы трупов, кислотные ожоги на камнях. И Гресс — его последний смех, перекрывающий грохот взрывов.

— Нас перебрасывают на другой фронт, — пробормотал боец, с трудом поднимая дрожащую руку. — Через три дня.

Я закрыл глаза.

В ушах — вой "Гадюк", треск хитина под пулями, предсмертные хрипы радиста. "Держитесь… идём…"

Но никто не пришёл вовремя.

Рука нащупала под подушкой — инстинктивно, по привычке. Ножа нет. Пистолета нет. Только шрам на ладони, оставленный раскалённым прикладом.

— А раненых? — спросил я.

Боец отвернулся к стене.

Больничный динамик хрипло объявил смену дежурства. Где-то за дверью шагали сапоги. Новые солдаты. Свежие.

В голове пронеслось воспоминания, как и я сам, еще не так давно, так же шагал по этим коридором. Я смотрел на раненых, таких как я сейчас, и думал, что меня это не коснется. Что я и все мои... Мы все вернемся домой героями...

Я разжал кулак.

Война не закончилась.

Она только начиналась.

И я вернусь.