Кто-кто в теремочке? Полный список с подробностями

Глава 1

Стоял в живописном овраге терем-теремок. Архитектура его была до того красноречива, что случайный путник сначала краснел, а потом уже интересовался планировкой. Резные ставенки смотрели на мир с лукавым прищуром, балкончики топорщились вызывающе, а флюгер-петушок на коньке выделывал коленца, от которых пролетавшие мимо вороны стыдливо крестились.

Первой теремок обжила Мышка-норушка — особа миниатюрная, но с аппетитом, простиравшимся далеко за пределы кладовой. Погладила печку, провела лапкой по перильцам и, ощутив ответную дрожь половиц, прошептала: «Кто-кто в теремочке живёт?» Тишина звенела в ответ, но Мышка уже знала: тишина эта — временная. Она деловито протёрла подоконники и заняла спаленку с видом на закат, где тени ложились особенно многообещающе.

К вечеру явилась Лягушка-квакушка. Пышная, влажная, с голосом низким, как хорошо прогретый мёд.

— Ква-ква, — пропела она, и ставни сами распахнулись навстречу. — Кто в теремке проживает?

— Я, Мышка-норушка. А ты, я гляжу, явилась не просто так, а с целым чемоданом достоинств.

— Я — Лягушка-квакушка. Пусти меня, и быт твой заиграет красками. Буду воду носить, тесто месить, а после ужина — делать обёртывания из особой болотной тины. Скользить потом будешь, как по шёлку, и не только ты.

Мышка представила эту картину в деталях, хвостик её описал двусмысленную дугу, и она посторонилась.

Утренний ритуал сложился сразу: Мышка макала сухарик в липовый мёд и облизывала пальчики столь тщательно, что у Лягушки пересыхало во рту, хотя та только что вылезла из корытца. Капельки росы скатывались по лягушачьей шейке, исчезая в ложбинке, и Мышка однажды предложила помочь с промоканием. С тех пор омовения стали парным действом: Мышка деликатно промакивала Лягушке спинку, бока, и обе дышали чуть чаще, чем того требовала гигиена. «Всё чинно, всё пристойно, — комментировала Мышка. — Просто у нас, грызунов, патологическая любовь к чистоте».

Зайчик-побегайчик возник на пороге, когда они как раз обсыхали. Уши трубой, взгляд ошалевший, а в лапах — флакон морковного масла холодного отжима.

— Стучусь трепетно! Кто в теремочке?

— Мы, Мышка с Лягушкой. А ты по делу или просто мех погреть?

— Я — Зайчик-универсал. Дрова колю, грядки рыхлю и массаж ушек практикую. Говорят, после моих лап звери мяукают, даже если отродясь не умели.

Мышка повела хвостиком с видом эксперта, Лягушка сползла поглубже в корытце, и Зайца приняли с испытательным сроком, который он преодолел в тот же вечер.

Массаж ушек стал вечерним таинством. Заяц садился на лавку, Мышка — на левое колено, Лягушка — на правое. Тёплые подушечки его лап едва касались мочек, и по телам обеих прокатывалась судорога блаженства. Лягушка мурлыкала, забыв про «ква», Мышка попискивала в ритме вальса. Заяц, пунцовый до кончиков ушей, бормотал: «Масло, определённо, с секретом. Дышите глубже. А теперь — выдох. Ах, простите, это я себе».

Лис явился, когда аромат моркови ещё витал в воздухе, смешиваясь с мускусными нотками тины. Ирокез, жилетка из искусственного меха, хвост такой пушистоты, что хотелось немедленно зарыться в него лицом.

— Bonjour, теремок! Кто тут создаёт уют в столь тесных, но многообещающих обстоятельствах?

— Я — Мышка, я — Лягушка, я — Зайчик. А ты, красавец, с какой целью?

— Я — Лис-всему-лесу-пис. Научу вас расчёсывать хвосты от самого основания, медленно, с придыханием. Гребень — кость мамонта, скользит, как сплетня по лесу. Кто попробует — забудет, как дышать ровно.

Лиса приняли мгновенно, потому что теремок к тому времени уже понимал толк в инвестициях.

Его вечерние уроки расчёсывания превращались в сеансы коллективного гипноза. Гребень входил в рыжий мех, и с каждым движением температура в горнице поднималась на градус. Заяц следил заворожённо, Мышка облизывала пересохшие губки, Лягушка выводила грудное контральто. Когда же Лис предлагал «индивидуальный курс», очередь выстраивалась до порога.

Обёртывания тиной под руководством Лягушки стали действом почти сакральным. Мышка ложилась на клеёнку, раскинув лапки, и прохладная грязь ложилась на бока, на спинку, на шейку. Лягушка распределяла её с нажимом, Заяц стоял рядом с полотенцем и мелко дрожал ушами, а Лис курировал: «Левее, душенька, чуть левее… вот тут, в ямочке, особенно тщательно. Искусство требует жертв, а жертвы требуют добавки».

На этом этапе коллективной эйфории в дверь постучал Волк. Серый, поджарый, с томиком «Сублимация и её пределы» под мышкой. Застав картину всеобщего обмазывания, он поперхнулся приветствием.

— Я — Волк-духовный-долг, — выдавил он, стараясь не глядеть на блестящие от тины бока. — Чакры, дыхание, перенаправление инстинктов в творческое русло. Хотя, глядя на вас, чувствую, что русло моё дало трещину и грозит наводнением. Пустите — буду выть на луну так, что тела сами примут горизонтальное положение.

— О, ещё один теоретик, — ехидно заметила Мышка из-под слоя тины. — С испытательным сроком. И без резких движений.

Волк немедленно ввёл практику «тактильной депривации»: все пятеро забирались под лисье одеяло-хвост и замирали, слушая стук сердец. Тишина, впрочем, держалась недолго — слишком громко колотились сердца, слишком жарко дышали бока, слишком тесно переплетались хвосты. Мышка однажды уснула так крепко, что её будили всем теремком: Лис щекотал нос кисточкой, Лягушка выводила колыбельную прямо в ушко, Заяц поглаживал лапки, а Волк размеренно дышал в затылок. Проснулась Мышка с ощущением, что парит в невесомости, и томно попросила: «Кто-нибудь, продолжайте. Неважно что».

Теремок к тому времени жил своей жизнью: половицы скрипели ночами сами по себе, ставни захлопывались в самый неподходящий момент, а флюгер выделывал па, достойные отдельного упоминания в лесной полиции нравов.

Медведь возник на опушке, втянул ноздрями густой воздух и решительно двинулся к теремку. Заглянув в окно, он узрел композицию, достойную кисти самого раскрепощённого баталиста: клубок из пяти тел, переплетённых так причудливо, что не сразу можно было понять, где чья лапа.

— Э-э-эй! — взревел он сладко. — Я — Медведь-любвеобильный-увалень. В тесноте, да не в обиде! Пустите, или я весь этот ваш синергетический ансамбль одним боком обниму, и будет вам не архитектура, а полная реконструкция.

Не дожидаясь ответа, Медведь шагнул внутрь. Он хотел вписаться аккуратно, но когда входит Медведь в уже дрожащий от коллективного напряжения терем, аккуратность — понятие растяжимое. Брёвна ахнули, стены пошли волной, и вся конструкция, больше не в силах сдерживать бурлящую внутри энергетику, сложилась с протяжным, почти человеческим стоном.

На поляне воцарилась живописная груда из стройматериалов и тел. Из-под обломков доносилось сконфуженное дыхание. Первой, разумеется, опомнилась Мышка, выбравшись из-под чьего-то хвоста, который так и норовил остаться на месте:

— Ну что, урбанисты? — произнесла она, отряхиваясь. — Доигрались в свободную планировку? Я предупреждала: эргономика хромает, а вы всё «теснота, теснота»…

Медведь, стыдливо прикрываясь оторванной ставней, пробормотал:

— Прошу пардону. Не рассчитал габаритов чувств. Но согласитесь: перед тем как рухнуть, теремок издал такой звук… почти как все вы вместе в особо удачный вечер. Я отстрою. Я возмещу. Я обеспечу каждому по личной нише и по общей сауне.

И закипела работа. Новый терем возводили с учётом всей накопленной близости и полным переосмыслением слова «простор». Сауна с подогревом полков, чтобы никаких сквозняков, когда все семеро лежат вповалку, переплетаясь, как те самые половицы. Банные веники Заяц выбирал лично, проверяя гибкость на Лягушкиной спинке, и та подыгрывала, закатывая глаза в притворной истоме. Лис завёл ритуал «послепарного расчёсывания» — хвосты блестели так, что можно было смотреться в них, как в зеркало, и видеть в отражении много лишнего. Волк по-прежнему читал лекции о сублимации, но всё чаще запинался на абзацах о перенаправлении энергии, потому что энергия в тереме никуда не перенаправлялась, а мягко, густо циркулировала по кругу, накрывая всех тёплой волной.

К осени терем стоял — просторный, тёплый, с надписью над камином: «Близость — лучший архитектор, а свободная планировка — всего лишь вопрос габаритов». Каждый вечер Медведь укладывался на ковёр, и на нём, как на живой перине, устраивались все остальные. Мышка гнездилась под ухом и тихо радовалась, что архитектура больше не ограничивает ничьих чувств. Флюгер на крыше больше не выплясывал — он медленно вращался, млея, и даже звёзды над теремком подмигивали с особым пониманием.

Потому что в тесноте, как выяснилось, — не в теремке дело. А в том, сколько раз ты готов отстраивать его заново, когда коллективная геометрия требует расширения.