Конкурс жриц

Глава 1

Все смешалось в Доме Парящих.

По поместью метались слуги. Старшая дочь отправляется в храм Рэндома!

Несколько дней глашатаи на всех площадях Мудры зачитывали послание эксцентричного бога-хранителя. Мол, недостаточно ему в услужении расторопных жрецов, желает лицезреть у себя в храме также и жриц. А посему объявляет Рэндом для всех девиц открытый конкурс! Дева, желающая впечатлить хранителя и его божественных судей, должна уже выйти из возраста детства, но еще не достичь возраста увядания. Своих детей не иметь и не быть связанной брачными обязательствами.

Конкурсантке предписывалось взять с собой «дюжину смен из лучших одежд». Это никого не удивляло: прекрасные одежды необходимы каждой уважающей себя девушке, как оправа, в которой ее красота сияет, подобно бриллианту. Но глашатаи, немного понизив голос, добавляли: «...и непременно купальное одеяние». Вот все остальное можно и не брать. Нет, правда. Можно вовсе без смен. Но купальное одеяние — обязательно.

А если кто-то в сердце своем имеет что-то против купального одеяния, продолжали глашатаи, уже кашляя в кулак и глядя куда-то в небо, то можно и без него. «В том виде, в каком явились в этот мир». Тоже неплохо. Ай да, Рэндом, ай да весельчак! Чтоб его молнией ударило…

Глашатаи, как могли, сохраняли торжественность, но по рынкам и кухням уже переиначили проще: купальник. Хоть в нем и явитесь. Это, так сказать, кульминация конкурса будущих жриц. Выход в купальниках! То, ради чего затевалось.

Неделю не утихали сплетни во всех знатных поместьях. Купальное одеяние! Да не в купальне, не в ближнем кругу, не под сенью сада, а перед богами, перед соперницами, перед всем честным народом! Выставлять себя напоказ, точно гетере, экое бесстыдство!.. Потом уважаемые матроны соображали, что пока они тут возмущаются непотребством, на конкурс набегут нынешние гетеры. Те сами только рады будут посостязаться в красоте. Ушлые девицы, некоторые без роду, без племени, зато с опытом блистать перед толпой без капли смущения. Выйдут, победят, будут жить в Запретном квартале, рядом с богами... Статус жрицы — это почет и уважение на всю жизнь, это благословение хранителей на родительский Дом. А сколько, говорите, мест в храме?..

Так и получилось, что к концу недели в Доме Парящих, как и в десятке других знатных Домов, уже лихорадочно собирали дочерей в дорогу, а слово «купальник» даже произносили вслух. Правда, шепотом, с оглядкой, будто оно само по себе было непристойным.

Вот поэтому и сбивались с ног слуги Дома Парящих, таская верхние платья из хранилища в хозяйскую спальню и обратно. Госпожа Аурелика, раскрасневшаяся и злая, стояла посреди комнаты, как полководец перед решающей битвой, и командовала. Невысокая, но величественная, с темными, безупречно уложенными волосами и все еще точеной фигурой, которую она, в отличие от расплывшегося за два с половиной десятилетия брака супруга, держала в узде, как и весь дом. Сам господин Парящий уже не вмешивался в домашние войны, он вообще редко покидал мужскую половину, где пил вино с торговцами и обсуждал цены на оливковое масло. Сын его, единственный, целыми днями пропадал на ипподроме, и в поместье появлялся лишь затем, чтобы зло напомнить об утраченной чести их Дома и снова исчезнуть до утра.

— Нет, розовый не твой цвет, не с твоим мышиным цветом волос… Уносите!.. Боги-хранители, только не желтое! У тебя от него лицо в пятнах!.. Голубое! Сними немедленно! Оно тебя уродует еще больше!..

Хилда покорно поворачивалась, поднимала руки, опускала, стягивала с плеч одно, облачалась в другое. Ткани шелестели, шпильки впивались в кожу головы, служанки суетились, как муравьи, а матушка все металась и хваталась за сердце.

— Ну почему, почему ты такая?.. Рост воительский, а осанки нет! Сутулишься, как старуха!.. А лицо! Ну что за лицо! Нос длинный, скулы торчат, глаза близко посажены! Угораздило же нас!

— Хилда-дылда! — хихикнула кудряшка Гизель, самая младшая из детей, вертлявая, с румяными щечками и пухлыми губками. Она сидела на краю ложа, болтала ногами и с наслаждением вставляла подслушанные у прислуги словечки. — Ноги, как у цапли!

— Гизель, — попыталась одернуть ее Брун, но вышло негромко и без веры.

Темноволосая, как мать, миловидная Брун была средней. Она сидела рядом, теребила край шелкового пояска. Ей было жаль сестру, но в глубине души она не могла не думать о себе. Пока Хилда не перейдет в другой Дом по брачному договору, ей, Брун, удачного замужества не видать. А годы идут. Сыновья из лучших Домов уже заглядывались, но тень несчастья Хилды пала и на нее, разрушила надежды. И это было невыносимо. Поэтому Брун смотрела на мучения сестры и молчала. Просто смотрела, как снимают и надевают, и тихо надеялась, что хоть что-нибудь подойдет. Чтобы все скорее закончилось.

А Хилда стояла в очередном платье и казалась себе не дочерью, а жертвенной овцой, которой мать золотит рога и копыта, украшает цветочными гирляндами, чтобы достойно отправить умирать на алтарь. Темно-синее платье, почти черное, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам было красивым. Но не на ней. На ней все выглядело, как чужое.

— Сносно, — неожиданно бросила Аурелика. — Еще повернись... Ну вот. Сносно. Бедра широковаты, но при твоем росте это почти не заметно. Плечи... не сутулься, я сказала!.. Сносно.

Она отошла на шаг, прищурилась и вдруг замерла.

— А ведь я помню это платье, — произнесла она медленно. — Мне его приготовили, когда мне было почти столько же, сколько тебе сейчас. Мой отец ехал договориться о продаже оливковой рощи, взял меня на встречу с отцом твоего отца. Там мы и познакомились. Орвин тогда сказал, что я похожа на ночь в звездах Селесты, и это лучшее, что он видел. Наши семьи обменялись дарами в тот же день…

В комнате на мгновение стало тихо. Даже Гизель перестала болтать ногами.

— Возьмешь его, — решила мать. — И еще то, коричневое, с золотом. И светлое, с поясом. И... все. Хватит затягивать.

Она отвернулась, будто ей стало скучно, и махнула рукой служанкам:

— Упаковать. И купальное одеяние! Купальник не забыть! Гизель, перестань хихикать, тебя не спросили! Брун, скажи сестре хоть слово напутствия, она же в храм уезжает!

Брун поднялась, подошла к Хилде, взяла ее за холодные, чуть дрожащие пальцы и тихо сказала:

— Береги себя.

Больше ничего. Но Хилда вдруг поняла, что это самое лучшее, что ей скажут за весь этот день.

Она не обманулась в своих ожиданиях.

— Выйдите, — приказала госпожа Аурелика слугам и младшим дочерям.

Гизель выскочила первая, на прощание показав Хилде язык. Брун обернулась в дверях, задержала взгляд на сестре, но все же вышла, осторожно притворив за собой дверь.

Служанки исчезли следом, как тени, и мать с дочерью остались вдвоем.

Аурелика медленно подошла к окну, постояла спиной к дочери, глядя куда-то в сад, где уже ждала присланная храмом повозка. Потом повернулась. Лицо ее было усталым, но решительным, как у человека, который отбросил последние сомнения и готов идти до конца.

— Это твой последний шанс. И ты им воспользуешься. Поняла? — спросила она негромко, но так, что Хилда вздрогнула.

— Да, матушка.

— Нет. Не поняла. Ты поедешь туда побеждать, милая. И для этого, — она подошла ближе, взяла Хилду за подбородок и выдохнула ей в лицо мятой и гневом, — ты сделаешь все.

Хилда молчала. Губы ее побелели.

— Сказано — купальник, и ты выйдешь в этом праховом купальнике, — во взгляде Аурелики сверкнуло безумие. — А надо будет — и снимешь. И ляжешь.

Хилда дернулась, как от пощечины. Аурелика удержала ее за подбородок.

— Ляжешь, — повторила она раздельно. — И будешь благодарить богов за такую честь.

Она отпустила. Хилда качнулась, но устояла.

— Я поняла, матушка, — сказала она одними губами.

— Вот и славно. Иди. Повозка ждет.

Хилда сделала шаг к выходу. Спина прямая, подбородок поднят. Она знала, что если опустит голову, то никогда не поднимет.

Уже у двери ее догнал голос матери:

— И не вздумай плакать в дороге. Глаза опухнут. Будешь совсем страхолюдиной.

Хилда вышла, тихо закрыла за собой дверь и только внутри повозки, прижавшись лбом к прохладной обивке, позволила себе мгновение не дышать. Не плакать. Просто не дышать. Вот бы можно было перестать дышать совсем.

Но легкие зачем-то сами втянули воздух. И снова. И снова.

Новых нарядов Хилде пошить не успевали, матушка решила протолкнуть ее в жрицы только вчера, когда не приняли помолвочные дары и в Доме Лживых. Никто не хотел связываться с опозорившей себя девицей, несмотря на все оливковые рощи отца. И Аурелика хваталась за любую возможность вернуть утраченное положение, Хилда понимала, но от этого не становилось менее тошно.

Когда-то она уже хотела произвести впечатление. Тоже использовала все средства. И ее девичья мечта — наследник Дома Ищущих — подлил ей особое зелье.

Хилда прикрыла глаза. Перед ней всплыл тот вечер, ее первое появление во взрослом платье. Праздничный зал, полный красиво возлежащих, нарядных людей, много света, много смеха. И он, ослепительный, как солнце, и недостижимый, как небо. Впервые был с ней мил, пригласил в малый шатер, к близкому кругу, познакомил с друзьями. Она не верила своему счастью, приняла вино из его рук, как священную воду из Неистощимого источника.

Голова сразу поплыла от зелья, но тогда Хилда не знала, что это зелье. Не понимала, отчего сердце радостно стучит где-то в горле, щеки горят, а язык наконец-то произносит слова, которые она слишком долго держала в себе.

— Я тебя люблю!

— Громче, — велел Ищущий, улыбаясь. — Пусть все слышат.

И она повторила. Громко, перед всеми, ведь так захотел он, ее любимый. И она рада была подчиниться, и позже ей самой неясно было, из-за чего больше, то ли из-за силы чувств, то ли из-за зелья. А потом он попросил…

— Докажи, что любишь, — сказал, и в его глазах заплясало темное пламя — Разденься.

И она разделась, — неловко, путаясь в узлах и складках ткани, — под смех всех собравшихся в малом шатре, до тонкой туники, съехавшей с плеча, и набедренной повязки. Властитель ее грез даже не смотрел — он показывал друзьям, какая она послушная. Друзья, не стесняясь, разглядывали, обсуждали прямо при ней, топтали ее гордость, уничтожали доброе имя.

— Дылда...

— Лицо лошадиное...

— Белье как у кухарки...

Кто-то плеснул вином. Она не могла остановиться, но слышала все. А потом очнулась посреди зала в мокрой тунике и таким позором, который не смыть уже никогда. Даже храмовые служки, приехавшие с повозкой, при виде нее коротко переглянулись: «Это та самая?». Но и все. Ловко погрузили плетеный короб с платьями — и купальником! — и деловито погнали мулов к Запретному кварталу, без лишних слов.

Хилда была благодарна за их милосердное равнодушие.

С тех пор прошло два года. Ей почти двадцать. Жизнь кончена. Она ненавидит свое тело, ненавидит свое лицо. Ее больше не приглашают на ассамблеи. А теперь она едет туда, где снова придется раздеваться. А может быть и… и… Дыхание перехватило.

Матушка! За что ты меня так ненавидишь?..

Ответа не было. Только стук колес и пыль за откинутым пологом.

— Не вздумай плакать, — прошептала Хилда сама себе, — глаза опухнут. Будешь совсем...

Она осеклась, проглотив конец фразы. Проглотила слезы. Проглотила все.

Впереди был храм Рэндома. Что ж, пусть лучше бог, чем какой-нибудь старик.

Площадь перед храмом гудела, как улей. Повозки, паланкины — одна другой ярче, с гербами, с цветами, с лентами. Слуги сновали между ними, перекрикивались, а из повозок, одна за другой, выходили девушки, женщины, всех сословий и достатка. Кто-то приехал участвовать, кто-то приехал поглазеть на участниц. Хилда следовала за своими сопровождающими сквозь эту толпу и ловила на себе взгляды. Оценивающие. Любопытные. Равнодушные. Она сутулилась, сама того не замечая, и от этого казалась еще выше, еще нескладнее.

Храм Рэндома вблизи поражал роскошью. Белый с золотом, с розовыми колоннами и ярусами в завитках, с мостиками и барельефами, с фонтанами, в которых плескались ундины. Витражные окна сверкали на солнце, виноградные лозы ползли по стенам, как живые, и гроздья их были такими спелыми, что Хилда невольно сглотнула слюну.

Их повели в высокие двери, украшенные бронзовыми масками — то ли смеющимися, то ли кричащими. Одних участниц, без слуг и вещей. Хилда не успевала смотреть по сторонам, только чувствовала, как от мрамора тянет прохладой, как пахнет воском и чем-то сладким, как в пекарне. Во внутреннем дворе оставшиеся конкурсантки сбились в кучку и настороженно озирались. Здесь было неожиданно спокойно и легко было позабыть о причине, собравшей всех здесь. И о купальниках. О цене за победу.

Хилда, наконец, всмотрелась в их лица — такие разные внешне. Дочери купцов и аристократов, девы и вдовицы, скромные служанки и яркие гетеры… И с таким одинаковым выражением в глазах. Таким же пустым, отчаявшимся, как у нее самой.

— Я, кажется, просил конкурс красоты, а не сеанс коллективной скорби, — он просто появился в проеме алтарных врат, как будто только что выиграл в кости и вышел глянуть, что именно.

Белые волосы растрепаны, венок из виноградных листьев сбился набок, лиловые глаза насмешливо щурятся, на губах змеится тонкая улыбка, в левой руке наполовину пустой — или наполовину полный? — сосуд. Бог взмахнул свободной рукой в картинном приветствии.

— Ну! Где румянец? Где трепет? Где „ах, Рэндом, возьми меня!“ В жрицы, конечно, в жрицы.

От упомянутых жриц не раздалось ни звука. Только одна из гетер блеснула черными, как душа бездны, глазами и чуть заметно усмехнулась. Но и она промолчала.

Рэндом страдальчески вздохнул и бросил куда-то за спину, в тень колоннады:

— Планы меняются.

— На что? — спросили оттуда голосом ровным, низким, с ленцой.

— На противоположные, Нэт, — ответил Рэндом, кося глазом.

— Это какие же? Поясни, — не сдержав удивления, на свет вышел обладатель третьего голоса тёплого, бархатного. — Разве ты не позвал нас судить свой конкурс? Вместе насладиться плодами победы...

Хранитель с добрым лицом, созвездием родинок на щеке и бирюзовым взглядом. Это мог быть только Карланон, защитник людей и искусный целитель. Он сначала приветливо улыбнулся замершим, как мышки перед котом, участницам, но чем дольше он всматривался в каждую, там сильнее улыбка меркла, пока не сменилась растерянностью.

— Уверен, нам это не понравится, Карл, — высокий и темноволосый обладатель второго голоса так и оставался наполовину в тени. — У меня плохое предчувствие.

— Прошу прощения, красавицы, я быстро! — Рэндом подмигнул девушкам, подхватил Карланона под локоток и повел обратно в тень.

— Слушайте сюда, — в тихом голосе Рэндома, доносившемся из-за ветвей лозы, появилось угрожающее шипение. — Если вы мне сейчас не поможете, тогда вы мне больше не друзья.

— Когда он так говорит, у меня предчувствие еще хуже, — шевельнулась высокая тень.

— Мы согласны, Рэнди, — сдался за всех невидимый Карланон.

И сразу же Рэндом вынырнул из тени, как из-за кулис, лиловые глаза лучились азартом и предвкушением. Бог хлопнул в ладоши и храм ожил.

Колонны за его спиной вспыхнули изнутри, золотом и алым, образуя арку. В воздухе запахло цветами. Над головами девушек, словно из ниоткуда, просыпался дождь из лепестков — белых, розовых, золотых, — и они ложились на волосы, на плечи, на подолы, как благословение.

— Дорогие мои красавицы! Да начнется конкурс! И пусть победит... — он на мгновение задумался. — Ну, по ходу разберемся!

Хилду и других участниц подхватило, понесло вперед, в прохладу и запах воска. Виноградные лозы за ними плотно сомкнулись, как занавес.

Когда Хилда снова вышла на храмовую площадь, вечер уже опускался на город. Факелы у врат горели ровным золотым огнем. Повозка со знакомыми служками уже ждала ее. Откуда-то из глубины квартала богов доносились звуки флейты. Звезды на вечернем небе рассыпались, как крошки от храмовых пирожных. Хилда улыбнулась, не замечая, как осветилось от улыбки ее лицо.

Улицы, по которым они возвращались к поместью Парящих, не стали другими. Но теперь за ровным стуком колес иногда слышался смех бегущих за повозкой детей и лай собак. Сквозь прорезь в кожаном пологе темнели громады поместий и пыль. Но теперь за поднятой пылью она видела, как мягко свет фонарей ложится на мостовую. Повозка мелко подпрыгивала на мощеной улице, и покачивалась, как колыбель. Хилда не думала о будущем, не вспоминала прошлое. Просто ехала и качалась вместе с миром вокруг.

И приехала, вот.

Хилда вдруг поняла, что дышит спокойно. Сердце не колотится, как прежде, при мыслях о матушке и ее ожиданиях. А в груди не пусто, а тепло, будто там еще остался кусочек сегодняшнего конкурса.

Дом Парящих встретил ее суетой и допросом. На крыльце толпились, казалось, все слуги с мужской и женской половин. Отец, как обычно, был выше домашней суеты, а брат Хансель где-то жаловался немногим оставшимся друзьям на судьбу. Что ж, у Хилды для него есть новости… Из дверей выглядывали сестры.

— Вернулась! — первой ее заметила Гизель и подалась вперед. — Ну?! Что там было?

— Тише, — одернула ее Брун, но сама смотрела на сестру во все глаза.

Госпожа Аурелика сбежала с крыльца, едва не упав.

— Ну?! — выдохнула, вцепившись в руки дочери. — Взяли? Ты прошла? Почему так рано? Что он сказал? Что ты сделала?..

Хилда спокойно высвободила руки, разгладила складки платья и сказала:

— Взяли, матушка. Не стоит беспокоиться.

Госпожа Аурелика застыла памятником самой себе.

— Ты… победила? — спросила с крайним недоверием.

И где-то в глубине души в ней зарыдала, завыла давно забытая материнская любовь, ударила наотмашь болью ребенка, которого она сама… сама толкнула… Аурелика прижала ладонь к губам, будто пытаясь удержать внутри этот вой, что поднялся в ней, когда дочь сказала: «Взяли».

— Всех взяли, матушка, — повторила Хилда, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на жалость. — Рэндому нужно много жриц.

Аурелика смотрела на дочь — на ее спокойное лицо, на расправленные плечи, на глаза, в которых больше не было ни следа затравленности, — и видела перед собой не ту Хилду, которую она отправляла утром. А другую. Выросшую, уверенную, внезапно красивую. И чужую.

Хилда прошла мимо нее в пока еще свой дом. Сестры обступили с двух сторон.

— Ну, расскажи, Хилда! — подпрыгивала Гизель от нетерпения. — Что там было? Зачем купальники? Вы их правда надевали?

— Гизель! — шикнула Брун на малышку, но и сама сгорала от любопытства. — Так кто все-таки победил? Кто из вас самая красивая? — решилась спросить.

Всех переволновали жрицы в купальниках! Хилда не сдержала улыбку.

— Рэндом победил, — сказала она. — Он — самый красивый. И танцует лучше всех.

Развернулась, и ушла наверх, слегка пританцовывая, оставив мать, слуг и сестер в глубочайшем недоумении.

И потом, закрывшись в спальне, долго и тихо смеялась в подушку, вспоминая Рэндома и его пурпурный купальник.

Она никогда прежде не видела таких упражнений с шестом! Точнее, на шесте. Это был не танец – полет! Ни капли магии. Только тело, сила, гибкость — и шелк, который развевался за ним, как крылья. Шест дрожал под его пальцами. Он кружился вокруг него, обвивал ногами, отталкивался, взмывал. И каждый раз, когда казалось, что он должен упасть, он не падал. Он перехватывал шест другой рукой, переворачивался, замирал вниз головой, улыбался зачарованному залу улыбкой, полной наглого счастья.

А потом шест сломался.

Она вскочила вместе со всеми. Кто-то в ужасе закричал. Но Рэндом уже летел — вверх, к потолку, ухватившись за свисавшие с балок узкие полотнища, и они обвивались вокруг его тела, поднимали его, раскачивали, как качели, а он порхал с одного на другое, едва касаясь запястьем, щиколоткой, почти небрежно, презирая земную тяжесть. Птицы позавидовали бы этой легкости, бабочки бы выцвели от досады.

Кифара плакала, свирель пела, а он кружился под витражами, и солнечные блики падали хранителю на лицо, на голые плечи, на пурпурный купальник, и Хилда поняла: он не играет. Он так живет.

Она смотрела и не могла отвести глаз. И не хотела.

А потом тьма накрыла зал. Хилде на мгновение показалось, что она лишилась зрения. Притихшие участницы на ощупь придвинулись ближе друг к другу. Во глубине мрака глухо зарокотали барабаны, вспыхнул костер. Тени побежал по стенам. А из теней выступил северный варвар.

На лице его полосы сажи, каштановые волосы распущены, мышцы перекатывались, как волны, ноги, как колонны, в штанах из кожи. На поясе кинжалы, за спиной меч, в каждой руке по топору.

Карланон явился в ипостаси защитника людей, грозы чудовищ. И Хилда сглотнула, в полной мере ощутив чудовищную силу самого хранителя.

Барабаны ударили. Тяжело, низко, в самое нутро.

И Карланон начал свой танец.

Это была битва! Топоры летели вверх, кружились, падали обратно в руки. Он ловил их, не глядя. Кинжалы один за другим вонзались в деревянный щит, принесенный им самим, и щит дрожал, как живой, от каждого удара.

А он двигался яростно, стремительно, и пот блестел на его торсе в свете костра, и капли срывались с него, как искры.

Хилда чувствовала, как каждый взмах оружия сражает по чудовищу внутри неё.

А потом Рэндом, который уже успел переодеться и заскучать, стащил у Карланона с перевязи последний кинжал.

Карланон повернулся к нему изумлённо. Потом, с совершенно безумным, варварским рыком:

— А ну верни!

И погнался за ним.

Через весь храм, снова ставший светлым, между скамьями, над алтарем. Рэндом хохотал, взбегал на стены, взлетал на полотнища, кидал в преследователя светильники, а Карланон смешно ругался по-варварски и где уворачивался, где отбивал.

Черноглазая гетера, постепенно ускоряясь, начала подыгрывать им на кифаре — сначала медленно, потом быстрее, и это была уже не битва, а какая-то безумная игра.

Карланон изловил-таки хохочущего Рэндома и прижал его к полу, но не ударил, а сам засмеялся, как мальчишка.

Хилда выдохнула с облегчением.

Третьим вышел Теннет.

Высокий и прямой, в разноцветных шелках и монистах до пят.

Он учтиво поклонился залу. Заиграла флейта. Вступил дудук протяжными, дрожащими нотами. Теннет плавно качнулся в такт. Раз. Два. Потом попытался изящным движением бедра сбросить верхнее покрывало. И запутался в собственных ногах.

Звук падения был глухой и очень человеческий. Кто-то тихо ойкнул.

Хранитель встал, не изменившись в лице. И дальше быстро, чётко, без всякой плавности сдёрнул один за другим все шелковые покровы. Пока не остался только в хитоне. Под тонкой тканью угадывался бирюзовый купальник.

Теннет постоял так немного. Посмотрел на Рэндома. Сказал ровным голосов:

— Я тебя ненавижу.

И вышел, звеня ожерельями, под сдавленное фырканье гетер,

Они узнали в этой комедии «танец семи покрывал», тот самый, который каждая из них танцевала не раз, но с совершенно другим настроением. Веселье их стихло не сразу. Сначала хихиканье, потом неловкое покашливание. Гетеры тревожно переглянулись. Каждая думала об одном: «А вдруг сейчас скажут: ну-ка, покажите, как надо?». Черноглазая решительно поднялась, за ней начали вставать ее подруги.

Рэндом, увидев это, скривился, мотнул головой, резким жестом отправил всех обратно на скамьи.

— Эх вы, красавицы! Вас всему учить! Смотрите.

Подхватил брошенные шелка, исчез за занавесом и через мгновение вернулся.

Теперь покрывала укутывали его, слой за слоем. Надрывно, тягуче заиграл дудук, будто сама ночь застонала. Ножные колокольчики зазвенели, отбивая сложный ритм.

Это вообще не было танцем. Провокация. Искушение. Чистый грех — вот что это было!

Он скользил и пластался, взлетал и кружился. И каждое движение сбрасывало с него кусок шелка. Одно покрывало упало к его ногам. Второе взметнулось вверх, как флаг. Третье он сорвал с плеча, крутанул над головой и отпустил — прямо на колени черноглазой гетере, и та прижала его к лицу, вдыхая аромат мускуса.

А он продолжал. То изгибался змеей, обнажаясь еще больше, то, дразня, замирал, завернувшись в поредевшие шелка, томно смотрел в зал лиловыми глазами. Он смотрел — и каждой казалось, что именно на нее. На гетеру с первого ряда. На вдовицу с последнего. Он смотрел на всех и ни на кого одновременно. Хилда поймала один такой взгляд и покраснела до корней мышиных волос.

И когда упало последнее покрывало, на Рэндоме не было даже купальника.

В зале воцарилась тишина, и было слышно, как колокольчики на его лодыжках все еще звенят, затихая, замирая.

Рэндом с совершенно невозмутимым видом подобрал одно из покрывал, обернул его вокруг бедер, как полотенце, и сказал:

— Вот как это делается. Запомнили? Будете рассказывать внукам.

А потом гетеры заорали. Вскочили с мест, захлопали. За ними волна восторга подняла весь зал, перемешав возрасты и сословия. Девы пищали, купчихи визжали, аристократки обнимались со служанками. Кто-то рыдал от избытка чувств. А кто-то так и сидел с осоловевшим взглядом, с открытым ртом.

У Хилды горело лицо и уши. Она впервые подумала о той ассамблее с раздеванием без панического давящего ужаса. Не хотелось больше сжаться в точку и исчезнуть. Умела бы она тогда — так!

— Хлопайте, красавицы! Громче хлопайте! — подбадривал Рэндом и тоже хлопал сам себе.

И Хилда хлопала, сначала робко, потом изо всех сил, вместе с другими конкурсантками, которые почему-то оказались на месте судей.

Потом настало время выбирать победивших, и голоса неожиданно разделились. Черноглазая гетера выбрала северного варвара. Сдержанность Теннета тоже пленила кого-то из девушек, пришедших на конкурс к Рэндому. Тот, конечно, не стал никого удерживать. А другие хранители не стали отказываться от новых жриц.

Но сама Хилда всей душой желала остаться в этом храме, увитом виноградом, где она заново научилась дышать и смеяться. И если Рэндом захочет еще таких конкурсов, она будет ему хлопать, пока не отобьет себе ладони, до посинения. Даже если будет хлопать одна.

Сердцем и мыслями еще в конкурсе, Хилда лежала в своей спальне поверх одеяла, все еще в дорожном платье, и смотрела в потолок, по которому плясали отблески садовых фонарей. В голове смешались свирель и кифара, дружеский смех, звезды и золотые искры. На губах сияла улыбка, которую она больше не пыталась спрятать.

Завтра она вернется в храм.

Не потому, что так велела мать. Не потому, что больше некуда. А потому, что там, в этом странном, шумном, пахнущем виноградом и сладостями месте, она впервые за долгие два года не чувствовала себя ни дылдой, ни позором Дома, а была просто девушкой, которая может стать кем угодно. Если научится.

Даже — красавицей.

А если кто-то в Доме Парящих завтра спросит, куда это она собралась, Хилда ответит ровно:

— В храм. Служить богу, который танцует.

И, пожалуй, впервые в жизни матушка не найдет, что возразить.

Пусть Хилда еще ничего не умеет и не победила всех своих чудовищ. Но надо же с чего-то начинать.