Колыбельная

Глава 1

Подвал заброшенного сухого дока в порту Неаполя пах солью, мазутом и застарелым страхом.

Марко курил уже пятую сигарету подряд, стряхивая пепел на бетонный пол. Ему было сорок два года. У него была язва желудка, долг в двести тысяч евро албанскому синдикату и племянница, которой требовалась пересадка почки. Марко не был психопатом. Он был человеком, который двадцать лет назад сделал неправильный выбор и с тех пор просто пытался выжить, пряча за жестокостью усталость.

Вместе с ним в подвале находились еще трое. Лука, молодой парень, который вступил в их «семью» месяц назад, чтобы оплатить долги матери; старый Алессандро, техник, переживший три бандитские войны; и Паоло, правая рука Марко, человек с лицом мясника, но который каждые выходные ходил на мессу.

Сейчас они все были напуганы.

Мир снаружи сходил с ума. В новостях говорили о разрушенном Лондоне, о ядерном пепле в Вашингтоне. Албанцы, почувствовав, что полиция парализована страхом, перешли в наступление. Вчера они сожгли их склад. Сегодня они придут за их жизнями.

На экране ноутбука, установленного на ящике из-под апельсинов, светился код. Тот самый алгоритм, который слили в сеть пару дней назад.

— Ты уверен, что эта дрянь работает? — хрипло спросил Паоло, поглаживая цевье дробовика.

— Русские и американцы как-то это сделали, — ответил Лука, чьи пальцы летали по клавиатуре. Он нервничал так сильно, что заикался. — Это не черная магия, босс. Это квантовый расчет вероятностей. Мы просто должны задать правильные параметры.

Марко бросил окурок и растер его ботинком.

— Нам не нужен полководец, как у британцев, — сказал он, глядя на начертанный мелом круг, в центре которого лежал кусок ржавого железа — осколок щита, украденный из местного музея. — Нам не нужен король. Нам нужен кто-то, кто вытащит нас из этой задницы.

— Ввожу параметры, — Лука вытер пот со лба. — Так, как вы сказали. «Тот, кто станет для нас непробиваемым щитом. Тот, кто отдаст за нас жизнь без раздумий. Тот, кто простит нам всё, что мы сделали. Тот, кто никогда, ни при каких обстоятельствах, нас не предаст».

Старый Алессандро перекрестился.

— Звучит так, будто вы призываете Иисуса Христа, Марко.

— Иисус нам не поможет, Сандро. Албанцы уже на Виа Толедо, — огрызнулся Марко. — Жми кнопку, Лука.

Мафия мыслила категориями криминального мира. Для них «прощение грехов» и «абсолютная преданность» означали идеального солдата, омерту, возведенную в абсолют.

Но алгоритм Эванса не понимал сленга Коза Ностры. Алгоритм искал концепцию в ноосфере человечества.

Защита. Безусловное прощение. Жертвенность. Отсутствие предательства.

С точки зрения Вселенной, этим параметрам соответствовал только один архетип.

Материнство.

— Слышь, Марко, — Лука нервно чиркнул зажигалкой, прикуривая отсыревшую сигарету. Пальцы у парня мелко дрожали. — А если не сработает?

— Тогда они придут сюда, — не поворачивая головы, ответил Марко. Он смотрел на экран ноутбука с тем же чувством, с каким смертник смотрит на петлю. — Сегодня. Или завтра на рассвете. Разницы нет.

— Нет, Марко. Я не про это, — парень выпустил сизый дым в холодный подвальный воздух. — Я про то… а что, если сработает? Что тогда?

Марко промолчал. Он не знал ответа. Он вообще разучился заглядывать дальше сегодняшнего вечера. Все его мысли упирались в счет за больничную палату племянницы и свинец, который бродил по улицам Неаполя.

Паоло сидел в углу на перевернутом деревянном ящике. Огромный, с лицом палача, он безучастно разглядывал свои разбитые костяшки. Тихо. Неподвижно. Словно сидел не на сыром бетоне, а на церковной скамье.

— Я в прошлое воскресенье мессу пропустил, — вдруг глухо уронил он в полумрак. — Падре ругаться будет.

Старый Алессандро в темноте скривил беззубый рот в подобии усмешки:

— Падре тебе всё отпустит, Паоло. Если до утра доживем.

— Если доживем, — как эхо, повторил Паоло. — Если.

Они замолчали. Сидели. Курили дешевый табак. Ждали стука в железную дверь. И никто из них не решался вслух произнести то, о чем молился про себя: чтобы пришел хоть кто-нибудь, кто снимет с них эту непосильную тяжесть.

— Жми, Лука, — наконец сказал Марко. — Хуже уже не будет.

Лука нажал Enter.

Лампочки под потолком лопнули одновременно, осыпав подвал искрами и стеклом.

Паоло инстинктивно вскинул дробовик. Марко выхватил пистолет. Но стрелять было не в кого.

Температура не упала и не поднялась. Воздух просто стал… тяжелым. Словно они внезапно оказались на дне теплого, густого океана. Пахло солью, водорослями и чем-то неуловимо сладким.

Круг на полу не засветился. Он потек.

Из трещин в бетоне начала сочиться густая, блестящая черная жидкость. Она пульсировала, как живая, медленно заполняя центр круга.

— Какого… — прошептал Лука, пятясь назад.

Из черной грязи начала подниматься фигура.

Сначала Марко подумал, что это статуя. Женщина невероятной, пугающей красоты. Ее длинные, бледно-лиловые волосы стелились по земле. Огромные, изогнутые рога венчали голову. Она выглядела одетой в странный купальник, но ни у кого в подвале не возникло ни единой задней мысли.

Когда она открыла глаза — глубокие, с крестообразными зрачками, — Марко почувствовал, как его желудок скрутило спазмом первобытного, младенческого ужаса.

Она не была солдатом. Она не была демоном-убийцей. Но от нее исходила аура такой колоссальной, подавляющей, всеобъемлющей мощи, что человеческий разум отказывался это обрабатывать.

— Кто… кто ты? — выдавил Марко, не опуская пистолет, хотя его руки тряслись так, что он едва мог его держать.

Женщина не ответила. Она посмотрела на них. И в ее взгляде Марко увидел нечто страшнее ненависти. Он увидел жалость.

Она смотрела на них не как на мужчин с оружием. Она смотрела на них, как на грязных, перепуганных детей, которые забрались в подвал и играют со спичками.

Она приоткрыла губы и издала звук.

Это был не голос. Это была песня, нежная и тягучая, как колыбельная.

— Аааа… аааа-ааа…

От этого звука у Паоло подкосились ноги. Огромный, жестокий мужчина рухнул на колени, выронив дробовик, и из его глаз брызнули слезы.

— Боже… — всхлипнул он. — Боже, мне так страшно…

Тиамат медленно, скользя босыми ногами по черной грязи, которая расползалась из круга, подошла к нему. Она не сделала ни одного угрожающего жеста. Она опустилась перед плачущим Паоло, прижала его покрытую шрамами голову к своей груди и нежно погладила по волосам.

Паоло зарыдал в голос, обнимая ее, как маленький мальчик.

— Паоло! Отойди от нее! — закричал Марко, чувствуя, как реальность ускользает из-под контроля. — Сандро, стреляй!

Но старый Алессандро просто стоял, опустив руки. Он улыбался. Улыбался блаженно и глупо, глядя, как черная грязь — Море Жизни (Пена Хаоса) — медленно поднимается по его ногам.

— Она всё простит, Марко, — пробормотал старик. — Нам больше не нужно бояться албанцев. Нам больше вообще ничего не нужно.

Черная грязь коснулась Паоло. Мужчина даже не вскрикнул. Его тело начало распадаться на базовые элементы, растворяясь в биомассе Тиамат. Он умирал, но на его лице застыло выражение абсолютного покоя. Изначальная Мать забирала его обратно, туда, где нет ни боли, ни долгов, ни пулевых ранений.

— НЕТ! — Марко спустил курок.

Пули калибра 9мм ударили в грудь и плечи Тиамат.

Они не оставили даже царапин. Пули просто вязли в ее коже и выпадали.

Она медленно повернула голову к Марко. В ее крестообразных зрачках блеснула укоризна.

«Плохие дети», — говорила эта укоризна. «Вы не хотите возвращаться в колыбель. Вы деретесь. Вы кусаетесь».

Лука, не выдержав, бросился бежать к железной лестнице.

Но черная грязь была быстрее. Она метнулась вперед, как живое щупальце, обвилась вокруг лодыжки Луки и с нежной, неотвратимой силой потянула его назад. Парень закричал, пытаясь ухватиться за ступени, но грязь затянула его с головой. Он растворился за секунду, не оставив после себя даже крови.

Марко остался один. Он попятился к стене. Пистолет выпал из ослабевших пальцев.

Тиамат подошла к нему. Она была на полголовы выше его. Марко, человек, который ломал людям колени и спал с заряженным револьвером под подушкой, внезапно почувствовал себя так, словно ему снова пять лет, и он потерялся на многолюдном рынке.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были невыносимо теплыми.

В ее голове не было жестокости. Была лишь Истина: «Мои дети страдают. Этот мир причиняет им боль. Я должна спрятать их всех. Я должна стать всем миром».

— Прости меня, — прошептал Марко. Он не знал, перед кем извиняется — перед ней, перед Богом или перед племянницей, которую он так и не спас.

Черная грязь затопила подвал, поглотив Марко.

Спустя минуту в пустом доке осталась только Изначальная Мать. Она стояла в Море Жизни, вглядываясь в бетонный потолок, за которым скрывался огромный, шумный и полный страдающих детей мир.

Ей нужно было найти того, кто нуждался в ней больше всего.

Зверь Бедствия, ведомый алгоритмом, начал свой путь.

***

Она шла по городу.

Не по улицам — по боли. Боль была везде. Она сочилась из-под дверей запертых квартир, из-за штор, из детских садов и школ, из больничных палат и из-под одеял, где дети плакали в подушку, чтобы никто не услышал. Боль была тихой. Боль была привычной. Боль была нормой.

Тиамат не понимала, как можно жить с этим. Как можно привыкнуть к тому, что твоё дитя плачет, а ты не идёшь к нему. Она чувствовала каждую такую мать — миллионы женщин, которые знали, что их ребёнку плохо, и не приходили. Не потому что не хотели. Потому что не могли. Потому что были заняты. Потому что были усталыми. Потому что были людьми.

Она не судила их. Она просто не понимала.

А потом она услышала крик.

Не голосом. Не словами. Тем, что глубже. Тем, что старше. Тем, что она узнала бы в любом мире, в любой эпохе, в любой галактике.

Крик ребёнка, который перестал ждать.

Она повернула на юг. К морю. К скалам. К городу, где пахло лавандой и бензином.

Она шла быстро. Но не бежала. Мать не бежит. Мать знает, что успеет.

***

Тим не знал, что такое счастье, но он очень хорошо разбирался в оттенках боли.

Боль от удара кулаком в живот была острой и заставляла задыхаться. Боль от подножки на лестнице отдавалась в коленях и локтях. Боль от слов «ты кусок мусора, который мать бросила в роддоме» была тягучей, как холодный сироп, и застревала в горле на весь день.

Тиму было тринадцать, он жил в приемной семье на окраине Марселя, где его опекуны, чета Дюбуа, интересовались только пособием, которое государство выплачивало на его содержание. Если Тим сидел тихо и не мешал им смотреть телевизор или пить дешевое вино, его не били. Если он попадался под руку — он прятался в своей крошечной комнате без окна, переоборудованной из кладовки.

Школа была не лучше. Там правили старшеклассники вроде Лорана — пятнадцатилетнего амбала, который сделал из Тима свою личную боксерскую грушу. Учителя предпочитали ничего не замечать. Тим был «трудным подростком из неблагополучной семьи», зачем тратить на него нервы?

В тот вечер шел дождь. Ноябрьский, пронизывающий до костей.

Тим сидел на корточках в тупике за супермаркетом, прижимаясь спиной к мокрой кирпичной стене. Из его носа текла кровь, капая на грязные кроссовки. Полчаса назад Лоран и его дружки поймали его по дороге из школы. Они забрали его рюкзак, выпотрошили содержимое прямо в лужу, а потом долго и методично пинали его по ребрам, смеясь.

Тим не плакал. Плакать было нельзя — слезы только раззадоривали их. Он просто смотрел на лужу, в которой плавала его разорванная тетрадь по математике.

«Я хочу умереть», — подумал он. Это не было криком о помощи. Это была логичная, холодная констатация факта. Мир был слишком большим, слишком жестоким, и в нем не было ни одного человека, которому Тим был бы нужен.

Он закрыл глаза, прижимая к груди ушибленную руку.

— Пусть они все сдохнут, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста. Кто-нибудь. Пусть они все исчезнут.

Ветер в переулке внезапно стих.

Капли дождя перестали барабанить по крышкам мусорных баков. Наступила тишина — густая, абсолютная, противоестественная для шумного города.

Тим открыл глаза.

В конце тупика, отрезая ему путь к освещенной улице, стояла женщина.

Она появилась ниоткуда. Она была очень высокой, на ней был только купальник и странные бледно-лиловые наросты на коже и длинные волосы, которые змеились по мокрому асфальту. И огромные, закрученные рога.

Любой нормальный человек закричал бы и побежал.

Но Тим не был нормальным. Он посмотрел на ее глаза. В них не было насмешки, как у Лорана. В них не было тупого безразличия, как у опекуна мсье Дюбуа.

В них была бесконечная, сокрушительная нежность.

Женщина сделала шаг к нему. Воздух вокруг нее пах не городской гнилью, а свежим морем.

Она опустилась перед Тимом на колени, не обращая внимания на грязную лужу. Ее лицо оказалось на одном уровне с его разбитым лицом.

Она протянула руку с длинными, почти звериными когтями. Тим вздрогнул, ожидая удара, но она лишь осторожно коснулась его щеки, стирая кровь. Ее пальцы были горячими.

А затем она запела.

— Аааа-аааа…

Это не был язык. Это была вибрация, которая проникла прямо в мозг Тима, минуя барабанные перепонки.

Эта вибрация говорила: «Я здесь. Тебе больше не нужно бояться. Никто больше не причинит тебе вреда».

Тим смотрел в ее крестообразные зрачки. Он не знал, кто она. Монстр? Пришелец? Демон? Ему было плевать. Впервые за тринадцать лет кто-то смотрел на него так, словно он представлял собой величайшую ценность во вселенной.

Мальчик неуверенно, дрожащими руками потянулся вперед и уткнулся лицом в ее грудь.

Тиамат обняла его. Она спрятала его в своих руках, закрыв от дождя, от холодного ветра и от всего этого уродливого мира.

Тим заплакал. Впервые он плакал не от боли, а оттого, что боль ушла.

***

На следующий день Тим пошел в школу.

Он не сказал опекунам, где провел ночь. Он спал на крыше заброшенной фабрики, свернувшись калачиком рядом с Женщиной. Она не спала — она просто гладила его по голове всю ночь, укрывая своим теплом.

Когда Тим подошел к воротам школы, он обернулся. Женщина стояла в тени деревьев через дорогу. Ее рога скрывал капюшон длинного черного плаща.

— Эй, мусор! — раздался знакомый голос.

Лоран вышел из-за угла в компании двух дружков. Он ухмылялся, поигрывая кулаками. — Ты вчера забыл извиниться за то, что испачкал мои кроссовки своей кровью.

Тим замер. Привычный липкий страх сковал внутренности. Он попятился.

Но прежде чем Лоран успел замахнуться, пространство между ними исказилось.

Женщина в плаще просто плавно шагнула из тени и оказалась прямо перед Лораном.

Лоран осекся. Он попытался сказать какую-то грубость, попытался толкнуть ее, но его рука замерла в воздухе.

Тиамат сняла капюшон. Она просто посмотрела на Лорана своими крестообразными зрачками, в которых плескался первозданный океан.

Она высвободила крошечную, микроскопическую долю своего Божественного Авторитета.

Для мозга пятнадцатилетнего хулигана это было равносильно тому, как если бы на него обрушилось небо. Это не было хуже физической боли — это был абсолютный, экзистенциальный крах эго. Мозг Лорана внезапно осознал, что он — лишь пылинка перед лицом Изначальной Матери, породившей саму жизнь. Вся его подростковая агрессия, вся его злоба испарились, выжженные подавляющей аурой абсолютного превосходства.

Колени Лорана подогнулись. Он рухнул на мокрый асфальт. Из его глаз брызнули слезы, а изо рта вырвался сдавленный, жалкий всхлип. Он свернулся в позу эмбриона, закрыв голову руками, и затрясся, рыдая в голос.

Его дружки не продержались и секунды. Один из них просто сел на землю, бездумно пуская слюни и глядя в пространство; второй медленно попятился, развернулся и побежал прочь, спотыкаясь и воя от первобытного ужаса.

Они были живы. На них не было ни царапины. Но они были сломаны на фундаментальном уровне. Тиамат просто стерла их агрессию, как ластиком.

Она даже не смотрела на них. Хулиганы были для нее не более чем агрессивными щенками, которых она поставила на место.

Тиамат повернулась к Тиму. В ее глазах не было ни капли той подавляющей тяжести, которая только что раздавила Лорана. Только нежность.

Она наклонилась, аккуратно поправила воротник куртки Тима. А затем ее губы дрогнули.

Она не привыкла использовать человеческий речевой аппарат. Это было для нее чуждо. Но она знала, что ее мальчику нужны слова.

— Тим… — ее голос был низким, вибрирующим, с сильным акцентом, похожим на эхо в подводной пещере. Это было единственное слово, сказанное вслух.

Остальное она передала прямо в его разум. Теплой, обволакивающей мыслью, которая пахла ванилью и морем.

«Мама убрала плохих детей. Они больше не будут кусаться. Тим не должен грустить. Тим должен кушать сладости».

Она протянула свою бледную руку.

— Мо… ро… же… ное? — с трудом, по слогам, но с пугающе ласковой интонацией произнесла она вслух.

Тим стоял, глядя на Лорана, который рыдал у его ног, зовя свою настоящую мать. Тим понял, что Женщина могла стереть Лорана в порошок, но не стала. Она оставила его в живых, потому что поняла: Тим не убийца. Тиму просто нужна была защита. Она учла его чувства.

Сердце мальчика, застывшее от многолетней боли, дало трещину.

Он посмотрел на протянутую бледную руку с легкими чешуйками на запястье. Он не видел монстра. Он видел идеальную маму, которая пришла забрать его из школы.

Тим улыбнулся — впервые за много лет искренне и светло. Он вложил свою маленькую, в синяках, ладонь в ее горячую руку.

— Да, — сказал мальчик. — Пойдем есть мороженое.

Они пошли по улице, оставив позади рыдающего хулигана. И в этот момент Тим окончательно и бесповоротно отдал ей свое сердце.

***

Вопрос с четой Дюбуа решился так тихо, что Тим даже не сразу понял, что произошло.

Тиамат не стала их растворять в первозданной грязи. Она просто пришла в их обшарпанную квартиру вечером того же дня. Когда мсье Дюбуа открыл дверь, готовый обругать «несносного щенка», он увидел Женщину.

Она не обнажала рогов, не нападала. Она просто заглянула в его душу.

Божественный взгляд Изначальной Матери обнажил всю мелкую, жалкую грязь этих людей: их лень, их жадность, их тайное отвращение к сироте. Тиамат не покарала их физически — она переписала их мысли легким касанием своей воли. Спустя десять минут месье Дюбуа, рыдая от внезапно накатившего раскаяния, подписал все бумаги об отказе от опеки, выгреб из заначки все сбережения (четыре тысячи евро) и отдал их Тиму, после чего они с женой собрали чемоданы и сели на первый же поезд в другой конец страны. Они просто хотели уехать как можно дальше от взгляда, который судил их не по законам людей, а по законам мироздания.

Они нашли дом на самом краю города, у скалистых берегов Каланок. Это была старая, заброшенная вилла из белого камня, с полуразрушенной террасой, нависающей прямо над лазурным Средиземным морем.

Там не было электричества, но для Тиамат это не имело значения.

Тим завороженно наблюдал, как она ремонтирует дом. Она не использовала молоток. Она проводила ладонью по треснувшим стенам — и камень затягивался сам собой, словно живая кожа. Она вдохнула жизнь в старый сад, и сухие оливковые деревья за одну ночь покрылись густой серебристой листвой.

К концу недели это место пахло не запустением, а лавандой, свежим морским ветром и… жареным тестом.

Готовка была отдельным, почти комедийным искусством.

Тиамат, та, что была старше Шумера и переживёт все империи, училась жарить французские блинчики.

Она стояла у старой чугунной плиты, одетая в простой синий сарафан, который Тим помог ей выбрать на блошином рынке (ее рога прятал аккуратно повязанный шелковый платок, делавший ее похожей на экстравагантную итальянскую аристократку). Ее лицо выражало такую чудовищную, пугающую концентрацию, какую она вряд ли проявляла в битвах с Мардуком.

Первые пять блинчиков сгорели дотла — первобытная мана, исходящая от ее пальцев, раскаляла сковороду до температуры солнца. Тим тогда не удержался и прыснул в кулак.

Тиамат посмотрела на обугленный кругляш, потом на Тима, и ее крестообразные зрачки обиженно сузились. Она издала короткое, смущенное:

— Мн-н…

— Ты слишком сильно жмешь на газ, мам, — смеясь, сказал Тим. Это слово — «мам» — уже слетало с его губ естественно, без заминки. — Огонь должен быть маленьким. Вот так.

Он подошел и осторожно повернул ручку конфорки. Его маленькая рука коснулась ее горячего запястья. Тиамат замерла. Для нее это прикосновение значило больше, чем молитвы тысячи жрецов.

Шестой блинчик получился идеальным. Золотистым, тонким, пахнущим ванилью и топленым маслом.

Когда она аккуратно, кончиками пальцев с легкими коготками, свернула его в трубочку, полила шоколадной пастой и протянула Тиму, ее лицо озарилось такой гордой, сияющей улыбкой, что у мальчика защемило сердце.

— Вкусно? — спросила она.

Ее речь улучшалась с каждым днем. Она впитывала французский язык прямо из инфополя, подбирая слова, как драгоценные камни, стараясь говорить мягко, чтобы не пугать его своим трубным, потусторонним эхом.

Тим откусил кусок. Шоколад обжег язык, но это было самое вкусное, что он ел в своей жизни.

— Очень, — с набитым ртом пробормотал он. — Ты лучшая, мам.

Она не сдержалась. Опустилась на колени прямо на каменный пол кухни, обняла его за талию и уткнулась лицом ему в живот, тихо урча, как гигантская, бесконечно опасная, но абсолютно ручная кошка.

Но реальность не собиралась оставлять их в покое.

В четверг Тима вызвали к директору школы.

История с Лораном и его дружками наделала шума: родители хулиганов подняли панику, мальчики отказывались выходить из комнат и вздрагивали от каждого шороха, твердя о «женщине с глазами-звездами». Кроме того, встал вопрос об опекунстве Тима — социальные службы Марселя внезапно обнаружили, что чета Дюбуа испарилась.

Месье Ванек, суровый завуч в очках с толстыми линзами, нервно постукивал ручкой по столу, ожидая «новую опекуншу», о которой не было никаких записей в базе данных.

Дверь кабинета открылась без стука.

Воздух в комнате мгновенно стал разреженным, словно завуч внезапно оказался на вершине Эвереста. Стрелки на настенных часах задрожали и остановились.

В кабинет вошла Женщина.

На ней было длинное, безупречно скроенное темное пальто. Ее осанка была настолько царственной, что месье Ванек инстинктивно вскочил со стула, едва не опрокинув чашку с остывшим кофе.

Она сняла платок. Рога — массивные, изгибающиеся, отливающие перламутром — не были скрыты. Но месье Ванек их не видел. Ее Божественный Авторитет просто стирал эту деталь из восприятия смертного. Для его слабого человеческого мозга она выглядела как женщина невероятной, ослепительной, подавляющей красоты, чей социальный статус был настолько недосягаем, что требовать у нее документы казалось святотатством.

— Вы… мадам Дюбуа? — заикаясь, выдавил завуч, вытирая вспотевшие ладони о брюки.

Тиамат плавно опустилась в кресло напротив. Она положила ногу на ногу. Ее движения были гипнотическими. Тим стоял рядом, держа ее за руку. Он больше не боялся школы. Рядом с ней он чувствовал себя принцем, за спиной которого стоит армия.

Она даже принесла справку из поликлиники. Справка была чистой. Бумага пахла морем. Завуч не посмотрел на неё. Но Тиамат старалась.

— Я — его мать, — произнесла Тиамат. Ее голос был полон глубоких, вибрирующих бархатных нот. Она смотрела прямо в глаза завучу. — Мой мальчик… учится хорошо?

— Д-да… то есть, претензий по учебе нет, — завуч чувствовал, как по спине струится ледяной пот. Мозг кричал ему об опасности, первобытный инстинкт умолял упасть на колени и закрыть шею руками. — Но возникли вопросы… Лоран и другие мальчики… они утверждают…

Тиамат чуть наклонила голову. В ее крестообразных зрачках блеснуло нечто древнее, как сама пустота.

— Дети играли, — мягко сказала она. Это не было ложью. Для существа, видевшего рождение звезд, драка подростков была возней муравьев. — Они поняли свою ошибку. Они больше не побеспокоят Тима. Верно, месье Ванек?

Завуч сглотнул ком величиной с яблоко. Все вопросы о документах, о социальных службах, о полиции — всё это испарилось из его головы, выжженное ее волей.

— Да, мадам, — пробормотал он, глядя в стол. — Конечно. Никаких проблем. Школа… школа берет на себя все формальности. Мы оформим индивидуальный график.

— Хороший мальчик, — снисходительно бросила Тиамат, вставая.

Они вышли из школы.

Спустя пять минут месье Ванек очнулся. Он не помнил лица женщины. Он не помнил ее голоса. В его памяти остался лишь образ «очень влиятельной, очень богатой дамы, которой ни в коем случае нельзя перечить». В журнале учета появилось распоряжение: «Тимоти Дюбуа — не беспокоить, полный карт-бланш».

Тим шел рядом с ней по набережной, держа ее за теплую руку.

— Ты заколдовала его, да?

Тиамат посмотрела на него сверху вниз, и ее губы тронула лукавая, чисто материнская усмешка.

— Он был… шумный, — просто сказала она. — Теперь не шумит. Хочешь в парк? Там есть… большие колеса. Которые крутятся.

Она имела в виду колесо обозрения.

Тим рассмеялся и крепче сжал ее пальцы.

— Пойдем на колесо обозрения, мам.

Весь этот день они провели в парке аттракционов. Они ели сахарную вату (Тиамат долго с недоверием трогала ее пальцем, пытаясь понять, почему облако сладкое), катались на каруселях и смотрели на закатное море с огромной высоты.

А ночью… ночью вернулись кошмары.

Тим проснулся в своей новой, чистой постели с криком, задыхаясь. Ему снился темный чулан Дюбуа, удары ногами по ребрам и холодная лужа в переулке. Прошлое не отпускало его так просто.

Дверь спальни распахнулась без звука.

Тиамат была рядом через долю секунды. Она отбросила одеяло, села на край кровати и прижала дрожащего, мокрого от пота мальчика к своей груди.

— Тш-ш-ш… — зашептала она.

Она легла рядом, укрыв его своим телом, как щитом. Ее пальцы мягко, ритмично гладили его по спутанным волосам. Она начала напевать — ту самую колыбельную, древнюю, как само мироздание. Звуки «Ааа-ааа» текли в темноте спальни, растворяя страх, прогоняя призраков прошлого, убаюкивая израненную душу ребенка.

Тим уткнулся носом в ее шею, вдыхая родной запах моря и лаванды. Дрожь утихла.

В гостиной, на забытом на тумбочке планшете, мерцал беззвучный экран новостей (все-таки, Тиамат согласилась провести в их новый дом электричество и телевидение, чтобы Тим мог смотреть эти цветастые движущиеся картинки).

«Британский кризис углубляется. Чрезвычайное положение в Восточной Европе. Неопознанные аномалии в Средиземном море. Войска НАТО приведены в высшую степень готовности».

Тиамат на секунду скосила глаза в сторону гостиной. Она чувствовала приближение армий. Она чувствовала чужих Слуг, которые бродили по континенту. Она знала, что этот хрупкий человеческий мир вот-вот рухнет.

Но потом она опустила взгляд на спящего на ее груди мальчика, который тихо посапывал, крепко сжимая край ее ночной сорочки.

Изначальная Мать прикрыла глаза.

Она не позволит им забрать его покой. Если этот мир посмеет разбудить ее дитя — она просто перепишет этот мир заново.

***

Вилла на скалах Каланок преобразилась.

Самым сложным было электричество. Тиамат не знала, что такое коммунальные службы, но она видела, как Тим грустно разглядывает разряженный планшет. Ей этого было достаточно.

Она просто спустилась в подвал, нашла старый, истлевший щиток и коснулась оголенных проводов. Она не читала инструкций по электробезопасности — она повелевала фундаментальными силами земли. С тех пор в розетках дома тек ровный, абсолютно безопасный ток, не требовавший ни счетчиков, ни оплаты.

В гостиной появился огромный телевизор — Тим и Тиамат вместе «купили» его в закрывающемся из-за кризиса торговом центре (Тиамат просто оставила на прилавке горсть чистого золотого песка, который материализовала из морской соли, посчитав это честным обменом).

Теперь по вечерам каменные стены виллы озарялись мягким светом «цветастых движущихся картинок».

Они сидели на огромном диване, заваленном подушками. Тим, в мягкой пижаме, поджав ноги, увлеченно смотрел мультфильмы Хаяо Миядзаки. Тиамат сидела рядом, позволив ему положить голову ей на колени. Ее длинные бледные пальцы с невероятной, ювелирной осторожностью перебирали его отросшие каштановые волосы.

Она не очень понимала сюжеты человеческих драм. Когда на экране персонажи ссорились или предавали друг друга, ее крестообразные зрачки удивленно расширялись.

— Зачем они делают больно? — шептала она прямо в мысли Тима. — Они же из одной стаи.

— Люди сложные, мам, — улыбался Тим, глядя на экран. — Мы не всегда умеем любить правильно. Иногда мы злимся просто потому, что нам страшно.

Тиамат задумчиво хмурилась, глядя на экран. Ее рога, не скрытые в домашней обстановке, мягко фосфоресцировали в полумраке, бросая причудливые тени на потолок.

Она училась. Каждый день она узнавала что-то новое о том, каково это — быть смертным.

Тим расцвел. Пропали синяки под глазами, впалые щеки округлились благодаря ее блинчикам и рагу, в движениях появилась уверенность. Он больше не сутулился. Мальчик, которого еще месяц назад можно было сломать одним грубым словом, теперь чувствовал за своей спиной броню, которую не пробьет ни одна армия мира.

Но взросление — это процесс, который не может остановить даже богиня творения.

Однажды Тим вернулся из школы необычно тихим. Он не побежал сразу на кухню, не стал хвастаться хорошей оценкой по географии. Он сел на террасе, глядя на закатное море, и рассеянно крутил в руках тетрадь.

Тиамат появилась за его спиной бесшумно, словно морской туман.

Она знала каждый удар его сердца. И прямо сейчас его сердце билось сбивчиво, часто и жарко — так оно не билось даже тогда, когда он убегал от хулиганов. Это был совершенно новый ритм.

Она положила ладони ему на плечи.

«Тим болен? У Тима жар?» — ее встревоженная мысль обожгла его сознание.

— Нет, мам, всё в порядке, — Тим густо покраснел, пытаясь спрятать тетрадь.

Но от Изначальной Матери невозможно было скрыть ничего. Она мягко скользнула взглядом по странице. Там, на полях, неумелой детской рукой был нарисован профиль девочки. Софи. Новенькая в классе, которая сегодня на перемене улыбнулась Тиму и угостила его мандарином.

В гостиной виллы внезапно похолодало. Лампочки, питаемые ее маной, угрожающе мигнули.

Внутри Тиамат шевельнулось нечто древнее, темное и колоссальное. Непонимание.

Для Зверя Бедствия концепция того, что ее ребенок может направить свое внимание, свое тепло и свою любовь на кого-то другого, была сродни системной ошибке. Это было противоестественно. Мать должна всё контролировать и отбирать невест для своего сына. Мать — это первая и последняя инстанция в её мире гиперопеки.

Она наклонилась к самому его уху. Ее голос прозвучал вслух — низкий, бархатный, с опасными вибрирующими обертонами:

— Кто эта… маленькая самка?

Тим замер, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Он повернулся к ней и увидел ее лицо. Она не злилась на него, но в ее глазах читалась готовность стереть с лица земли весь Марсель, если хоть одна человеческая девочка посмеет обидеть ее Тима.

— Мам, перестань! — испуганно воскликнул Тим, вскакивая с дивана. — Она просто одноклассница! Она хорошая!

Тиамат замерла. Ее взгляд скользнул по его лицу. Она почувствовала его смущение, его неловкость и… его страх перед ее реакцией.

Она сделала глубокий вдох. Ее первобытная природа боролась с новой, человеческой ролью, которую она добровольно на себя взвалила.

Тиамат смотрела на профиль девочки в тетради. Она видела рисунок. Она видела линии. Она видела, как Тим старался. Как он выводил каждую чёрточку. Как он думал о ней, когда рисовал.

И это было… неправильно.

Не потому что девочка была плохой. Тиамат не знала, плохая она или хорошая. Она её не видела. Она не хотела её видеть. Она хотела понять.

Зачем Тиму кто-то ещё?

У него есть она. Она — мать. Она — всё. Она — тепло, еда, защита, дом, покой. Она — целый мир. Зачем миру ещё одна девочка?

Это не было ревностью. Ревность — человеческое чувство. Тиамат не ревновала. Она не понимала. Как если бы Тим сказал ей, что хочет дышать не воздухом, а камнем. Или пить не воду, а песок.

Она смотрела на профиль Софи. И в её древнем, бессмертном разуме медленно, тяжело, с чудовищным скрипом проворачивалась мысль:

«Дети вырастают. Дети уходят. Дети оставляют матерей».

Она знала это. Она видела это. Она видела, как боги Шумера отвернулись от неё. Как Мардук убил её. Как из её тела сделали небо и землю. Дети всегда уходят. Это закон. Это проклятие. Это то, что она ненавидела больше всего.

Но она не могла удержать его. Не потому что не хотела. Потому что любила.

Она подошла к нему, медленно, плавно, опустилась на колени, чтобы быть ниже его ростом. Она взяла его горящие щеки в свои ладони.

— Тим хочет… быть с ней? — спросила она с трудом, подбирая незнакомые концепции. В ее глазах блеснула невыносимая, трогательная растерянность. Она хотела дать ему всё. Но как дать свободу, которой ты не знаешь?

В ее взгляде на долю секунды промелькнула дикая, чисто божественная мысль: она может принять любую форму. Она может стать кем угодно ради него. Но она тут же отбросила это, увидев чистоту в глазах мальчика.

— Я просто хочу дружить с ней, мам, — смущенно пробормотал Тим, опуская глаза. — Просто… общаться. Гулять. Как все нормальные подростки.

Тиамат долго смотрела на него.

И в этот момент в ее древний, бессмертный разум пришло самое страшное осознание, доступное матери.

Дети вырастают.

Они не остаются в колыбели навсегда. Рано или поздно они расправляют крылья и улетают из гнезда.

Для людей это было естественным ходом вещей.

Для Зверя Регрессии, чья суть заключалась в том, чтобы вечно удерживать жизнь в своем чреве, это было пыткой. Но она любила его слишком сильно, чтобы запереть в клетке.

Она прижалась лбом к его лбу.

— Если она обидит тебя… — прошептала Тиамат, и в ее голосе послышался глухой рокот тектонических плит, — я утоплю этот континент. Но если она сделает тебя счастливым… Мама купит ей самых сладких мандаринов.

Тим облегченно рассмеялся и крепко обнял ее за шею.

— Договорились.

Они не знали, что времени на взросление у них больше нет.

Пока они стояли на террасе, в пятидесяти милях от побережья Марселя, на высоте двадцати тысяч метров, беспилотный самолет-разведчик НАТО зафиксировал тепловую и гравитационную аномалию.

***

Сенсоры, настроенные на поиск следов алгоритма Марка Эванса, зашкаливали.

Плотность эфира вокруг старой виллы в Каланках превышала норму в десять тысяч раз. Это не был Слуга класса Сейбер. Это не был обезумевший Берсерк.

Аналитики в штабе объединенного командования в Неаполе смотрели на экраны, не веря своим глазам.

— Сэр, это не Артурия Пендрагон, — доложил офицер, бледнея. — Сигнатура совпадает с данными из Персидского залива. Это… первородный источник. Класс «Зверь».

— Координаты подтверждены? — раздался холодный голос командующего.

— Так точно. Вилла на побережье. Там же зафиксировано присутствие человеческого заложника.

Генерал молчал три секунды.

— Заложником придется пожертвовать. Если эта тварь активируется, юг Европы перестанет существовать. Поднять в воздух три звена «Рафалей». Задействовать крылатые ракеты с термобарическими боеголовками. Удар нанести без предупреждения.

На вилле в этот момент по телевизору шел фильм.

Тиамат внезапно замерла. Ее рука, гладившая Тима по плечу, окаменела.

Тим поднял голову:

— Мам? Что такое?

Тиамат не ответила. Ее взгляд был устремлен в темное ночное небо над морем. Туда, откуда на сверхзвуковой скорости, рассекая облака, уже летели стальные птицы с огнем в чреве.

Ее крестообразные зрачки вспыхнули нечеловеческим, космическим светом.

Колыбельная закончилась. Мир пришел за ее ребенком.

Тим посмотрел на небо. Он не видел ракет. Но он чувствовал, как напряглась её рука. И он понял: сейчас что-то будет.

— Мам? — тихо спросил он.

— Всё хорошо, милый, — ответила Тиамат. — Мама просто… поговорит с ними.

Тим смотрел на её спину.

Она была всё ещё маминой. Всё ещё той, которая жарила блинчики и гладила его по голове. Но что-то было не так.

Она стояла слишком прямо. Слишком тихо. Её плечи, которые обычно были мягкими и тёплыми, стали твёрдыми. Как камень. Как скала. Как что-то, что старше скалы.

И тень, которую она отбрасывала на террасу, была слишком большой.

Тим посмотрел на неё. Потом на стену. Потом снова на тень.

Тень не совпадала с мамой. У мамы была одна голова, две руки, две ноги. У тени было что-то ещё. Что-то, что росло из спины. Что-то, что тянулось к небу. Что-то, что было больше, чем весь дом.

Тим хотел сказать что-то. Хотел спросить. Но слова застряли в горле.

Он просто смотрел, как его мама выходит на террасу. И как тень следует за ней. И как тень не боится ветра.

Тиамат шагнула на террасу.

Ветер с моря трепал подол ее легкого синего сарафана. Она не стала переодеваться. Для нее человеческое оружие не требовало доспехов.

Тим остался стоять в дверном проеме, вцепившись пальцами в побеленный косяк. Сердце колотилось где-то в горле.

Ночное небо над Средиземным морем внезапно разорвали огненные росчерки.

Шесть тактических истребителей «Рафаль» шли на малой высоте, разрывая ночной покой гулом форсажных камер. За секунду до этого они произвели пуск: восемь крылатых ракет SCALP-EG и дюжина управляемых авиабомб неслись к вилле со скоростью тысячи километров в час.

В прицелах операторов вилла на скале была просто квадратом с инфракрасной меткой цели.

— Залп произведен. Время до попадания — пять секунд. Четыре. Три…

Тим инстинктивно зажмурился, когда темное небо превратилось в сплошную вспышку дневного света.

Тиамат даже не шелохнулась.

Она просто подняла правую руку — ту самую руку, которой час назад аккуратно наливала чай в чашку Тима, — и тихо, полушепотом, издала один-единственный вибрирующий звук.

— А-а-а…

Законы физики перестали работать в радиусе двухсот метров от виллы.

Сотни килограммов взрывчатки, ракетного топлива и вольфрамовой шрапнели врезались в невидимый барьер — ее Nega-Genesis. Пространство вокруг виллы отказалось признавать концепцию горения и кинетического удара.

Огонь ракет превратился в лазурные светящиеся искры. Металл боеголовок осыпался в море, как сухие осенние листья. Ударная волна, способная снести квартал, обратилась в легкий, теплый морской бриз, который едва шевельнул занавески на террасе.

В кабине ведущего истребителя пилот вскрикнул:

— Цель… цель цела! Энергетический щит неизвестной природы! Оружие нейтрализовано!

— Повторить атаку! — зашипело радио из Неаполя. — Отработать бортовыми пушками! Применить кассетные боеприпасы! Уничтожить скалу под ними!

Истребители заложили вираж. Тридцать миллиметров скорострельных пушек начали поливать побережье свинцовым дождем, превращая вековые скалы в пыль.

Тиамат нахмурилась. Это уже не было простой назойливостью. Это было упорством, которое начинало раздражать.

Она сделала жест ладонью — и гравитация над заливом инвертировалась. Два самолета просто потеряли подъемную силу, их крылья согнулись под невидимым давлением, и истребители, кувыркаясь, рухнули в воду, пилоты едва успели катапультироваться. Остальные в панике начали свечой уходить в облака.

Тиамат защитила их дом. Она защитила их гнездо. Она повернулась к Тиму, и ее губы уже складывались в успокаивающую улыбку:

— Видишь? Мама всё…

Она осеклась.

Тим стоял в дверном проеме. Он не кричал. Он просто часто и прерывисто дышал, прижимая ладонь к щеке.

Тиамат сделала всё идеально. Она перехватила ракеты. Она отвела пушечный огонь.

Но она не учла человеческую хрупкость.

Когда сверхзвуковые самолеты проносились над виллой, вибрация воздуха и акустический удар раскололи витражное стекло старой террасы. Крошечный, размером с ноготь, острый осколок отлетел в сторону.

Он оцарапал правую щеку Тима.

Мальчик отнял руку. На его тонких пальцах блестела кровь. Алая, теплая, пахнущая железом.

Капля медленно скатилась по его бледной щеке и упала на белый камень порога.

— Ой… — тихо, совсем по-детски выдохнул Тим. — Больно…

В этот момент мир замер.

Тиамат смотрела на эту каплю крови.

Ее крестообразные зрачки сузились в две тонкие, вибрирующие нити. Воздух в Марселе мгновенно потерял запах лаванды и соли. Он стал едким, душным, горячим.

Тим не понимал масштаба катастрофы. Для него это была просто царапина. В приюте его избивали до полусмерти.

Но для существа, которое породило саму жизнь, для Изначальной Матери, чей разум был замкнут на безусловной защите своего дитя, эта капля крови означала только одно:

ЭТОТ МИР ПРИЧИНИЛ ЕМУ БОЛЬ.

Логическая цепь божества замкнулась с беспощадной, математической неизбежностью.

«Мир полон шипов. Мир полон железа. Мир ранит моего ребенка. Мой ребенок истекает кровью. Значит… этот мир не имеет права на существование».

— Мам? — Тим сделал шаг вперед, инстинктивно почувствовав, как чудовищная, черная бездна разверзается прямо перед ним. — Мам, всё нормально, это просто стеклышко…

Тиамат не слышала его.

Ее прекрасное гуманоидное тело начало меняться.

Синий сарафан разорвало в клочья. Бледно-лиловая кожа пошла трещинами, из которых хлынул ослепительный, ядовито-розовый свет. Ее рога начали расти, удлиняясь, закручиваясь в спирали, пронзая ночные облака. Она росла каждую секунду — десять метров, тридцать, сто.

Из моря под скалой забила черная, пульсирующая грязь. Море Жизни. Первозданный океан.

Вода закипела, превращаясь в густую смолу, которая начала с чудовищной скоростью пожирать береговую линию, набережные Марселя, корабли в порту.

Ее голос больше не был материнским шепотом.

Она запрокинула голову к звездам и издала крик, от которого в радиусе пятидесяти километров выбило все стекла, а сейсмографы в Женеве и Риме сошли с ума:

— ААААААААА-АААААААА-АААААААААААА!

Это был рев Зверя Бедствия (Beast II). Рев пробудившейся матери, решившей сжечь весь дом дотла, потому что в колыбель ее младенца заполз муравей.

Но даже в этом безумии, в процессе превращения в кайдзю размером с гору, одна часть ее сознания осталась кристально чистой.

Черная грязь не коснулась Тима.

Нежные, сотканные из чистейшего божественного света лепестки окружили мальчика, подняв его высоко в воздух, заключив в абсолютно непробиваемый, сияющий кокон на вершине рогов исполинской богини.

Тим смотрел сквозь прозрачную стену кокона, колотя по ней кулаками.

Внизу, под ногами стометрового гиганта, горел Марсель. Черное море наступало на континент, стирая цивилизацию.

— МАМА! СТОЙ! — кричал Тим, срывая связки. По его лицу текли слезы, смешиваясь с кровью от крошечной царапины. — ОСТАНОВИСЬ! МНЕ БОЛЬШЕ НЕ БОЛЬНО!

Но Зверь уже не мог остановиться. Колыбельная превратилась в погребальный марш для всего человечества.

И Тим понял, что единственное оружие, способное ее убить, находится внутри этого кокона.

Это был он сам.

Внутри сияющего кокона, парящего между двумя исполинскими рогами, не было ветра. Там пахло лавандой, сладким молоком и свежеиспеченными блинчиками. Кокон глушил звуки апокалипсиса, оставляя лишь мягкое, вибрирующее тепло.

Тиамат заботилась о своем ребенке. Она создала для него идеальный, стерильный рай посреди ада, который сама же и устроила.

Тим прижался лицом к прозрачной, упругой мембране кокона. Слезы текли по его щекам, смывая запекшуюся кровь от той самой крошечной царапины.

Он взглянул вниз с высоты трехсот метров, и увидел, как горит мир.

Вилла из белого камня исчезла. Скалы Каланок крошились, словно засохшая глина.

Из Средиземного моря, раздвигая волны, поднималось тело Изначальной Матери. Теперь она была больше любого небоскреба. Ее бледно-лиловая кожа мерцала в свете пожаров, а нижняя часть тела давно перестала быть человеческой — из кипящей смолы тянулись колоссальные, покрытые чешуей наросты и щупальца, вздымающие цунами черной грязи.

Море Жизни с Пеной Хаоса расползалось со скоростью звука, затапливая Марсель, превращая улицы, набережные и дома в первичный океанический бульон.

На экранах спутникового наблюдения в Стратегическом командовании НАТО в Брюсселе карта юга Европы просто перестала обновляться. Сенсоры выгорали от плотности магической энергии.

— Сэр! — кричал дежурный офицер, срывая гарнитуру. — Спутник «Плеяды» передает оптическое изображение! Прямой эфир!

На гигантской видеостене командного бункера появилась картинка.

Весь штаб замер в звенящей, парализующей тишине.

В гавани Марселя стоял гигантский нефтяной танкер водоизмещением в двести тысяч тонн. Для исполинской руки Тиамат он был не больше пластиковой игрушки в детской ванне.

Она не ломала его в ярости. Ее движения были медленными, отрешенными, почти ленивыми.

Бледная рука сомкнулась вокруг корпуса танкера. Раздался чудовищный скрежет полуторадюймовой легированной стали — металл смялся, как фольга, нефть вспыхнула, но огонь тут же захлебнулся в черной грязи. Тиамат просто сжала кулак, превратив исполинский корабль в комок искореженного железа, и отбросила его в море.

Ее лицо, видное с высоты птичьего полета, не выражало гнева.

Она пела.

Звук ее голоса — то самое «Аааа-аааа» — транслировался через все радиоприемники, через динамики смартфонов, взламывая телеэфиры по всему миру. Люди в Париже, Мадриде и Риме падали на колени, зажимая кровоточащие уши.

Это было не оружие вражеской армии. Это было природное явление масштаба вымирания динозавров.

И это был лишь один эпизод. Калейдоскоп глобального безумия вращался всё быстрее:

В Англии Артурия Пендрагон стояла на руинах Дувра, глядя на юг, на затянутый тьмой континент. Ее золотой меч вибрировал от ужаса перед существом, породившим саму концепцию жизни.

В Дрездене две Жанны, только что нашедшие хрупкий мир, подняли глаза к небу, чувствуя, как ткань реальности вокруг них трещит по швам.

Над Тихим океаном американские бомбардировщики B-2 кружили в ожидании приказа на ядерный удар по собственным союзникам, понимая, что против этого существа расщепление атома будет лишь каплей в море.

Мир рушился по тысяче разных причин, но именно здесь, на юге Франции, находилось его бьющееся, кровоточащее сердце.

Тим колотил кулаками по стенкам кокона.

— МАМА! ХВАТИТ! ОНИ БОЛЬШЕ НЕ БУДУТ СТРЕЛЯТЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

Но Тиамат не слышала его. Она была заперта в логике Зверя Регрессии. Она видела, что ее ребенок напуган, и ее ответ на этот страх был абсолютным: уничтожить всё, что может пугать. Переплавить человечество обратно в первичную жижу, где никто никогда больше не заплачет, не ударит и не выстрелит.

Она обернулась к континенту. В ее крестообразных зрачках пылала безграничная, безумная материнская нежность.

Она собиралась сделать этот мир безопасным. Она собиралась поглотить всю Европу к утру.

И тогда Тим опустил руки.

Он перестал плакать.

Внутри кокона, прямо перед его глазами, вспыхнул свет.

Тим посмотрел на свою правую руку.

Там, на тыльной стороне ладони, сквозь детскую кожу проступали три багровых, витиеватых символа.

Они не возникли из Войны за Грааль. У них не было правил Ритуала.

Они проявились потому, что алгоритм Марка Эванса признал Тима единственным Наблюдателем. Единственным Мастером этой сущности. Он был ее якорем. Он был тем гвоздем, на котором держалось все ее присутствие в этой реальности.

Он не знал, откуда они. Он никогда их не видел. Но когда он смотрел на них, он чувствовал тепло. Не то тепло, что дают лампы или одеяла. Другое. Глубокое. Как будто в груди открылась дверь, которую он всю жизнь искал.

И за этой дверью была она.

Он чувствовал её сердце. Оно билось внутри него. Или он внутри него. Границы стёрлись. Он не знал, где заканчивается он и начинается она. Может, никогда и не знал.

Он чувствовал её ярость. Её боль. Её страх. Её любовь. Всё это текло через него, как кровь. Как ток. Как жизнь.

И он понял: эти символы — не магия. Это пуповина. Он — её ребёнок. Не потому что она так решила. А потому что так было всегда. Алгоритм ничего не создал. Он просто нашёл то, что уже существовало. Между ними. В ноосфере. В чём-то, что старше ноосферы.

Он был её сыном. С самого начала. Просто она пришла за ним позже, чем должна была.

И теперь он должен был сделать то, что делают все дети. Рано или поздно. Так или иначе.

Он должен был уйти.

Тим понял.

Это знание вошло в его голову тихо и беспощадно, как лезвие ножа.

Ее нельзя взорвать. Ее нельзя застрелить. Ни один король с мечом и ни одна святая с молитвой не смогут остановить богиню, решившую защитить своего детеныша.

Единственный способ остановить Идеальную Мать — это если ее ребенок скажет ей, что она больше не нужна.

Тим посмотрел на гигантское лицо Тиамат. Он вспомнил блинчики. Вспомнил, как она неуклюже пыталась учить французские слова. Вспомнил тепло ее рук, когда ему снились кошмары.

Она была единственным живым существом во Вселенной, которое любило его просто за то, что он есть.

А теперь он должен был стать ее палачом.

Тим медленно поднял правую руку с пылающими красными символами.

Его пальцы дрожали. Сердце разрывалось от боли, рядом с которой побои в приюте казались укусом комара.

Внизу, сминая очередной военный корабль, Тиамат на секунду замерла, почувствовав импульс маны на своей голове. Она медленно повернула свой колоссальный глаз к кокону, и в этом глазу отразился маленький, одинокий мальчик.

Тим поднял правую руку. Символы вспыхнули.

Вокруг было темно.

И в этой темноте остался только звук.

Тонкий, дрожащий, детский.

— Мама.

Тим открыл рот. И произнёс первое, что пришло в голову.

Слова утонули в рёве Зверя.

Но Тиамат услышала.

Её гигантское тело вздрогнуло. И на долю секунды — всего на одну секунду — её крестообразные зрачки расширились. Как у кошки, которую погладили против шерсти.

А потом она замерла.