Казначей

Глава 1

Я смотрю на себя в зеркало. Половина моего лица ярко освещена неровным пламенем свечи, а другая почти полностью погружена во тьму. И граница между ними живёт, казалось бы своей жизнью, подрагивая, смещаясь то в одну, то в другую сторону. Но на самом деле это не «своя» жизнь. Тень повинуется колебаниям пламени свечи, пламя повинуется дуновению ветерка. Ветерок тоже повинуется чему-то... Так и наши поступки. Наши решения... Светлые... Тёмные... Принятые под давлением разных обстоятельств в разные моменты нашей жизни. Моей жизни.

— Значит, большая уже говоришь? — Отец откладывает в сторону перо, и осторожно промокает скомканной тряпочкой свеженаписанные строки в амбарной книге. Конечно, я ещё не знала, что это амбарная книга, или, как говорили взрослые между собой — Hauptbuch. Для меня это просто Очень Важная Большая Папина Книга. Наверное, мне хотелось, чтобы папа писал туда сказки и читал их мне. Но... он никогда этого не делал.

Вот отец отирает перо, чтобы не засохли на нём чернила и бережно закрывает чернильницу. Вот он смотрит на меня с испытывающим прищуром, а я вся подалась вперёд и даже сжала вспотевшие кулачки, готовая доказывать, что я уже во — какая большая! Большущая! Потому, что Сенди и Микл идут на озеро, что за мельницами! И я очень хочу с ними!

— Тогда скажи мне вот что: на поляне растёт берёза, у берёзы три ветки, на каждой ветке — по три отростка, на каждом отростке по три яблока. Сколько всего яблок?

Я моргаю, но, как мне вспоминается сейчас, довольно быстро прихожу в себя и, загибая пальчики и шепча цифры, начинаю считать. Отец смотрит на меня с усмешкой. Странной, снисходительной. Вовсе не ободряющей. Но я продолжаю считать. Потом вскидываю голову, отчего каштановые косички упругими волнами разлетаются за спиной:

— Двадцать семь яблоков! ...яблок... — я очень горда собой и уже уверена в победе.

Но отец, вздохнув, вновь берётся за перо, углубляясь в книгу и, не поднимая глаз, говорит:

— Счёт требует внимания, Лайла. Внимания во всём. На берёзах не растут яблоки. Иди — покорми цыплят.

Слёзы горячими дорожками скользят по щекам. Я ещё не знаю слова «подло». Но зато я знаю, как это ощущается. Цыплята толкутся, взбираются на спины друг друга. Глупые птицы, они даже вырастая не понимают, что корма всегда хватает на всех...

Я сдвигаю свечу... Моё лицо всё больше погружается во мрак.

Мне четырнадцать. Для полурослика это уже возраст, когда детские забавы уступают место вовлечённости в общее Дело. Я считаю площади полей, которые нужно будет оставить под паром. Вернее, засеять горохом, и запахать его, как только он отцветёт, чтобы через годы вырастить богатый урожай пшеницы. Песочные часы перед глазами почти истекли. Нужно собираться. Отец всегда собирает нас в одно и то же время, чтобы «поделиться мудростью»: рассмотреть какие-то из деловых вопросов. В общем, натаскивает нас на реально существующих в семье делах. Я промокаю скомканной тряпицей свежие чернила и, опустив шнурок закладки, осторожно закрываю свой журнал для расчётов. Отираю перо, укладывая его рядом с чернильницей, которую тоже нужно не забыть закрыть, чтобы не густели чернила.

Мои четыре брата и две сестры уже в сборе, сидят вокруг стола, во главе которого наш отец. Мой отец...

Я присаживаюсь у края стола, складываю руки на коленях, чтобы никто не видел, как пальцы нервно теребят подол платья.

Отец, смахнув сползшую на лоб седую прядь, начинает:

— Я расскажу вам простую историю. Приходит крестьянин к ростовщику по весне и просит у него золотой на зерно. «Что ты оставишь мне в залог?» — спрашивает ростовщик. Крестьянин кладёт на стол свёрток, разворачивает — там лежит добротный топор. Ростовщик с сомнением щёлкает языком, но всё же берёт топор и выдаёт крестьянину золотой, тщательно записывая всё в учётную книгу. «По осени, как соберёшь урожай, отдашь два золотых». Крестьянин кивает и уже направляется к двери. И тут... — Отец обводит всех нас внимательным взглядом, — ростовщик, очень участливым и доверительным голосом говорит: «А ведь трудно тебе будет по осени вот так взять и сразу отдать два золотых». Крестьянин почесал затылок — а ведь верно — трудно. Ростовщик же продолжает: «Ты мне один золотой отдай сейчас, а второй вернёшь по осени». Крестьянин отдаёт золотой, ростовщик вычёркивает часть долга и они расходятся. И только на улице, вновь почесав затылок, крестьянин задаётся вопросом: «Странно... ни денег, ни топора и ещё золотой должен».

Мои браться и сёстры сдержано смеются, а я смотрю в стол. Отец не зря ещё в самом начале упомянул весну. Для меня ответ уже очевиден. Дирки — средний из братьев, говорит:

— Наверное, этот крестьянин был на три четверти орком, что так медленно соображал.

Отец не разделяет всеобщего веселья и потому оно быстро смолкает. Теперь он задаёт вопрос.

— Исходя из оговоренных условий, ростовщик всё сделал правильно. В чём конкретно заключается его нечистоплотность?

Шум за столом стихает полностью. Отец ждёт.

Я начинаю говорить, не поднимая взгляда от столешницы.

— Временной фактор, папа. Доход является фиксированной суммой лишь в конкретный момент. Как, например, и время. Мы не меряем время, а меряем его промежутки. Доход изменяется во времени. Прирост полученного золотого осуществляется через процесс закупки зерна на посадку, его обработки и сбора урожая. Тогда мы можем рассчитывать что этот золотой — суть инвестиция — принесёт нам прибыль. Исключая из расчёта фактор времени мы доводим условие задачи до абсурда.

Теперь я поднимаю голову и смотрю отцу в глаза.

Он смотрит в ответ. Молча и внимательно. Но я вижу, что его глаза улыбаются. Но это грустная улыбка. Извини, отец, ты сам сделал из меня это. Я слишком часто доказывала тебе что-то. Что я — взрослая, что я — способная, что я не менее хваткая, чем ты. Я перестала быть твоей дочерью. Я стала твоим партнёром. Я уважаю тебя, как партнёра. Но люблю ли я тебя, как отца?

Я резко выдыхаю и, рванувшись, словно в попытке спастись, пламя почти ложится и... гаснет.

Комната погружается во тьму. Через минуты проступают очертания предметов, высвеченные скупым светом Луны, пробивающимся через щели меж неплотно задёрнутых занавесок на окнах моей комнаты. Чёрный силуэт зеркала на столе... Запах обгоревшего фитиля... Отражение бликов моих глаз в чёрной поверхности стекла. Где-то тихо шуршит крыса, пожалуй, стоит завести кошку.

Та ночь... теперь я знаю, что бояться надо не темноты, а того, что она скрывает. Того, что озаряет темноту пламенем пожаров... Пожаров, оставляющих вместо домов — пожарища, вместо живых — пепел, вместо уверенности в завтрашнем дне — ужас... потерянность... безысходность. Я вздрагиваю, осторожно поднимаясь со стула и подхожу к окну, отодвигая занавеску. Мощь крепостной кладки отдаёт холодом, но и вселяет призрачную уверенность. Неровно подрагивая под ветром, горят масляные фонари вдоль входа в Гильдейский зал крепости. А вот справа блуждает огонёк — ночная стража обходит посты. Я немного успокаиваюсь и, задёрнув занавеси, начинаю раздеваться. Вода в тазу уже остыла, но я терпеливо промываю волосы, так и не зажигая свечу. Они мокрыми холодными сосульками спадают на грудь, плечи и спину, заставляя меня ощутить озноб. Хорошо бы вытереть их насухо, а то к утру сваляются так, что и не расчесать.

Я беспокойно сплю...

Та ночь...

Мне было пятнадцать. Я проснулась от криков, и хотя ничего не понимала спросонок, ужас охватил меня сразу, на долгие минуты приковав к постели. Потом я вскочила, подбежав к окну, через которое в спальню прорывался яркий свет пламени. Казалось, весь двор был в огне. А ещё там были тени. Я боюсь теней... теперь — боюсь. Тени размахивали мечами. Большие тени. А ещё были маленькие... они метались, ища спасения. Но мечи больших теней настигали их и... и иногда от этих касаний теней к теням от маленьких теней отделялись ещё более маленькие... Улетая во тьму... Я боюсь теней.

Я хотела выскочить во двор, но сени были охвачены пламенем, я метнулась назад, через кухню, через дверь кладовой. И тут на меня нахлынул рёв пламени и крики. Крик Ории, одной из сестёр я не спутала бы ни с чьим другим. Он перешёл в протяжный визг а потом как-то булькающе захлебнулся и больше не повторился. Я хотела залезть под крыльцо, но не успела, тень заметила меня.

— Смотри-ка, вон ещё цыпочка! — Тень бросилась ко мне. Меч в её руке пылал. Я попятилась, но запнулась о ведро и упала на спину. И тут же тень навалилась на меня, разрывая одежду, впиваясь пальцами в самые нежные части моего тела, беспощадно сжимая их. Я заорала... и этот крик так напомнил крик моей сестры. А тень всё старалась разодрать на мне всю одежду и казалось разорвать мою кожу. А потом... потом она дёрнулась и обмякла, скатившись набок. Меч лежал рядом. Просто металлический меч, в котором просто отражалось пламя пожара. В отсветах пламени стоял отец, сжимая в руках окровавленную тяпку. Из его груди торчали две стрелы, вошедшие почти по самое оперение, а по губам и подбородку стекала кровь. Я помню его до мелочей. Он был так ярок в этом мире теней. Я запомнила болезненные складки вокруг угасающих глаз. Сбившиеся в поту волосы на лбу. Порванные на коленях брюки и огромное кровавое пятно на рубашке вокруг полосатых перьев стрел...

— Беги...

Я вскочила, но изорванная ночная рубаха не давала мне и шагу ступить. Я сорвала её и бросилась прочь, в темноту. Но у сарая меня вновь заметили. Я метнулась внутрь, вжавшись нагой спиной в деревянную неструганную стену. В дверном проёме снова появилась тень... Я двинулась вдоль стены, прижимаясь к ней спиной. Смуглая кожа позволяла мне какое-то время оставаться незамеченной, а потом... потом что-то оцарапало мне ступню, а следом больно ударило в висок и я охнула, выдав себя. Грабли... я просто наступила на грабли. Тень, странно хихикая и икая двинулась на меня. Я заскулила, оседая на землю и... тут мои пальцы коснулись твёрдого металлического стержня, и ещё одного. Я вскинула руку выше, нащупав древко и вот уже вилы были в моих руках. Я вскинулась вверх, вкладывая в этот бросок всё желание жить... крик своей сестры... образ отца... Вилы отозвались в руках странной мелкой трескучей вибрацией, как будто рвали мокрую тряпку. Я налегла сильнее. Тень надсадно закричала, заваливаясь на спину и принявшись бешено молотить ногами по утрамбованной земле сарайного пола. Я видела, как тень старается вытащить вилы из низа своего живота, но я буквально повисла на них, уворачиваясь от сучащих ног. Тень застыла... А я рухнула на неё и меня вырвало. Что было потом я помню плохо. Очнулась я в лесу... нагая, промёрзшая. Рядом лежали перемазанные кровью вилы. Я вся была в царапинах и ссадинах, с пятернями жутких синяков на груди. Ужасно саднила спина, в которую я нахватала заноз... А потом я всё вспомнила. Меня снова вырвало, хотя, казалось уже и нечем.

Я подходила к Хелмовой обители, одетая в подкатанную мужскую одежду, пошитую на человека, которая висела на мне мешком. Грязные сбившиеся волосы, сбитые босые ноги и... переброшенные через плечо вилы. Уже неделю я ела лишь то, что находила в лесу и не сказать, что это слишком благотворно сказалось на моём пищеварении и цвете лица. Хотя смуглость кожи и скрывала нежный зеленоватый оттенок.

Даже в Хелмовой обители со всеми её измождёнными шрамированными я выглядела как последняя побирушка. Мне было стыдно. А ещё мне было плохо. Очень болела спина — занозы я вытащить не могла и вокруг них всё воспалилось. Помыться тоже толком было негде, да и нечем. Выворачивало живот. Зато, сбитые в загрубевшие мозоли ноги уже не чувствовали боли. Я подошла к рынку у южных ворот, взобравшись на крутой подъём. Я смотрела на скудные прилавки голодными глазами, давясь слюной, и в то же время ощущая, что совсем скоро мне понадобиться снова искать кусты. И тут моего уха коснулся разговор, привлёкший невольно моё внимание. Высокий седой человек с бакенбардами торговался у одного из прилавков. Похоже, он дал монету, с которой у продавца не было сдачи. И сейчас продавец сознательно загонял мужчину в ловушку, при которой при многократном перетасовывании монет туда-обратно, возникала возможность содрать бόльшую сумму, хотя при этом всё выглядело вполне логичным. Но только выглядело. Всё делается просто: вы даёте монету, продавец говорит, что нет сдачи, вы даёте более мелкую, но её не хватает, тогда продавец «находит» сдачу, берёт у вас крупную монету, а в качестве сдачи возвращает вашу же мелкую. Главное, подгадать момент и правильно вести себя. Видя, что ловушка вот-вот захлопнется, я подошла ближе а потом протянув грязную ладошку дёрнула мужчину за рукав. Он повернулся, опустив взгляд, в котором я прочла и жалость, и раздражение. Он принялся выискивать в своём кошеле мелкую монету для меня... А я, прокашлявшись, тихо проговорила:

— Я не побирушка. Вас просто хотят обмануть, это ваши деньги, а не сдача. — Мужчина и продавец одновременно уставились на меня. Разумеется, с совершенно разными выражениями лиц. Мужчина, поджав губы, хмуро посмотрел на продавца, который одарив меня злобным взором, сказал, что просто запутался и, закончив расчёт, отдал обладателю роскошных бакенбард его покупку: целый свёрток гусиных перьев для письма, несколько рулонов рисовой бумаги и сухие чернила.

Я же, вздохнув, отошла, но тут ощутила прикосновение к плечу и резко дёрнулась, уворачиваясь, задрожав от страха и боли в нарывающих ссадинах. Обернувшись как ужаленная я затравленно уставилась на мужчину с бакенбардами, даже не заметив, что вилы уже оказались сжатыми в обеих моих руках и наставлены ему в живот.

— Эй, ты что, малышка..?

Он выглядел напряжённым и, быть может, даже чуточку напуганным, но он не сделал и полшага назад. Разговоры вокруг нас стихли и мне казалось, что весь рынок теперь смотрит только на нас. Я, стушевавшись, опустила своё «оружие» и пробормотала извинения, заозиравшись в поисках путей к отступлению от столь гнетущего внимания. Да и стражники, страшного вида шрамированные с полуистлевшей кожей и печальными, полными боли, синими глазами уже тоже обратили на меня внимание.

— Как тебя зовут? — Мужчина внимательно смотрел за тем, как я опускаю вилы.

Я судорожно сглотнула, ещё раз оглянувшись по сторонам:

— Лайла Синелло.

— Синелло? — Мужчина нахмурился, присев передо мной на корточки. Тех самых Синелло чей хутор сожгли неделю назад?

Я отрывисто кивнула и... разрыдалась. Впервые за эти семь дней. Я ничего не ощущала, ничего не понимала. Вся скорбь, страх, усталость и жалость к себе обрушились на меня, раздавив моё и без того шаткое сознание...

Очнулась я в повозке, трясшейся на ухабах по пустынной дороге. Я лежала на соломе, в обнимку со своими вилами. Проморгавшись, я оглянулась по сторонам. Повозкой правил тот самый мужчина. Рядом со мной сидела молодая женщина-полуорк с мозолистыми ладонями и очень-очень добрыми глазами. Её улыбка была настолько милой, а вихор на голове таким озорным, что даже зловещего вида клыки совсем меня не пугали.

— Она пришла в себя! — это женщина обратилась к вознице, который, полуобернувшись, озабоченно посмотрел на меня.

— Как приедем, нужно сразу заняться её спиной, а может и не только. У неё вся рубашка сзади заскорузла от сукровицы.

Девушка-полуорк потянула носом, добавив:

— Да, я чувствую запах нехороших ран, хотя всё ещё не так плохо.

У меня сохранились шрамы на спине... Даже маленькая заноза, оказавшись в вашей спине, может привести вас к печальному концу, если рядом нет никого, кто бы её вытащил... Мне повезло, хоть и не сразу.

Я надеваю ночную рубашку, вытерев волосы насухо. Ложусь в постель. Мягкую, чистую постель. Шерстяное одеяло покалывает мою кожу, там где она не прикрыта тканью ночнушки. Это приятное покалывание. Покалывание, обещающее уют и тепло. Я не стану зажигать свечу, хоть мне и очень этого хочется. Сейчас мне семнадцать, но глядя на моё лицо никто не даёт мне меньше двадцати пяти. А в душе мне лет сто, наверное...

Я — хороший казначей. И никто здесь не знает моей истории и моего имени, кроме управляющего и девушки-полуорка — старосты строителей. Вот только Крепость стара и знала ни то, что лучшие годы, а лучшие столетия. Но около полугода назад у неё объявился хозяин.

Помню, как мы все стояли у главного моста через ров. Вдали, на дороге, появилось увеличивающееся пятнышко. Оно быстро росло, приближаясь, и я увидела мчащегося чёрного хищника. А потом разглядела, что на хищнике восседал маленький наездник в чёрно-красных одеждах с белым, как волосы Смерти, плюмажём на капюшоне. А когда всадник и его зверь, а это оказалась крупная кошка, оказались совсем рядом и всадник спешился, я увидела, что не было чёрно-красной одежды, а лишь — красная. Не было капюшона с плюмажём, а были лишь встрёпанные волосы. Перед нами стояла маленькая дроу, излучавшая странную властность. И когда она сняла свою сетчатую маску, я содрогнулась, вспомнив последний образ своего отца...

На меня смотрели кроваво-красные глаза. Но это были угасающие глаза мертвеца, который просто не желал падать. Как мой отец, которому нужно было спасти меня и никакие стрелы не могли его остановить. Я не знаю, что убивало эту маленькую женщину-дроу, я не знаю, отчего она не желала падать. Я не знаю, куда она приведёт всех нас. Но если кто-то не хочет падать даже за краем, за ним, быть может, стоит идти.

А я... я просто — хороший казначей.

Сон постепенно укутывает меня. Быть может, меня снова будут мучить кошмары. А быть может — мне повезёт. И мне приснятся те живые, кто окружается меня сейчас...