Карточный замок на песке

Глава 1

Гар много раз представлял себе как это будет. Представлял — и упивался воображаемыми картинами. Что вспыхнет в глазах бывшего господина? Страх. Отчаяние. Молчаливая покорность? На вкус ничуть не хуже. Осознание предательства? Боль? Огненная ярость? Превосходно!

Встретил лёд.

Не был удостоен и взглядом, будто пустое место. Хриплый сухой голос был обращён к только к торжествующему Беелбету — пока ещё равному.

— Хорошо. Я иду.

Каждый здесь хранил своё.

Злость. Отчаяние. Тоску. Смутные воспоминания о Небе. Паутинное плетение тайных замыслов. Мечту о благосклонности Светозарного — высшую драгоценность. Серые тени стекают по деревянным рукоятям свитков, скользят невесомым шёлком по тёплым золотистым разводам. Тёплым…

В Аду мало тепла.

В Аду и пламя, и мороз сжигают одинаково и оставляют одинаковые отметины на лицах проклятых душ.И всё же… всё же…Свой замок он обустраивал согласно своим же вкусам — дымчатые призраки давно исчезнувших растений, непрерывно скользящие по стенам, клочья сероватого тумана плывущие на уровне головы, блеск колонн — жирный, тяжёлый ртутный блеск, настолько чуждый струящемуся окружению, что только Джараол увидев — понял его. И поняв — прислал предупреждение. Не следовало столь явно подчёркивать свою незаинтересованность и отстранённость. Тогда, читая предостережение сплетенное из букв старого праязыка, он улыбался прозрачной грустной улыбкой. Графитовые колонны. Комнаты полные свитков. Растения, когда-то служившие приютом для чужих мыслей. Туманные, так и не родившиеся, идеи. В сплетении всего этого, в выставлении на всеобщее обозрение, была дерзкая насмешка, но насмешка напрасная — мало кто из нынешних князей мог соединить воедино лежащие на поверхности детали и понять.

Они и не поняли.

Но это его не спасло.

Суд был долгим. Вины своей он не отрицал, да и не посмел бы лгать в глаза князю мира сего. Надеялся, что если будет молчать — всё закончится быстро. Напрасно. Один раз в кричащей, плюющейся, хохочущей толпе мелькнуло лицо князя Джараола. Кузнеца-алхимика. Единственного, кого осуждённый мог бы назвать другом. Мелькнуло и исчезло. Дружба — не та вещь, за которую стоит страдать вечно. Впрочем, Джараол мог быть спокоен за свою судьбу… пока что. Светозарному пришлось по нраву новое оружие. Искусный мастер, знающий такие секреты, был полезен. От размышлений отвлёк князь Беелбет, покровительственно положивший узкую изящную ладонь на плечо Гара. Розовые глаза князя смеялись — смотри на слугу, предавшего тебя и возвысившегося моей милостью и волей! Вот, наклонился к бывшему адъютанту и что-то шепнул, кивая на осуждённого. Нарочито, так, чтобы заметили все. Гар зашёлся таким же нарочитым, натужным смехом. Хохотал, растягивая рот, глядя в упор на бывшего господина — а в глазах притаился страх. Не проживёт долго и сам начал это понимать. Предательство среди падших — дело привычное, но предателей никто не любит и милости, которыми их порою осыпают, непостоянны…

Когда и как был оглашен приговор он уже не помнил — всё вокруг было зыбким и плывущим, словно дурной сон. Хватало сил держаться на ногах — и только.

— Какая ирония, — Беелбет оказался рядом словно бы случайно, задержался на мгновение, почти ласково коснулся плеча. — Укравший золото сам стал разменной монетой. Тобою расплатятся с Единобогами, Кашаол. Жаль, не увижу, во что ты превратишься.

***

Кованые ворота дрогнули. Лязгнули. Крепкие прутья заскрипели, выгибаясь… и отчаянным рывком вернулись на прежнее место. Бывшее владение осуждённого сопротивлялось вторжению — сопротивлялось яростно и безнадёжно. Гар опасливо покосился на сиятельного всадника — на бледном лице скучающее безразличие, пальцы руки, выброшенной вперёд в повелительном жесте, медленно сжимаются… и прочные прутья, на расстоянии десяти шагов, сжимаются тоже, перекручиваются, деформируются под чудовищным давлением… кричат, плавятся, стекают на растрескавшуюся сухую землю ослепительным белым, ручейки бегут к копытам адского скакуна и тот нетерпеливо переступает на месте, жадно втягивает горячий воздух узкими змеиными ноздрями.

Можно было бы просто сорвать створки с петель, но зачем, если длить торжество и наказывать за неподчинение так сладко?

Гар понимал и разделял намерения нынешнего господина — бывший, теперь уже бывший, домен князя Кашаола должен был принять нового владельца. Признать и подчиниться.Замок Кашаола мало-помалу выплавился из темноты — странные углы, узкие бойницы, обсидиановый блеск стен. От него веяло жутью. Гар невольно замедлил шаг.

— Господин, — осторожно произнёс он. — Тут могут быть ловушки, господин…он мог…

Князь Беелбет небрежно взмахнул рукой — давящее ощущение ужаса исчезло. Остаточный след магического барьера вспыхнул рубиновыми огоньками и угас.

— Архитектурная нелепость. Под стать хозяину.

Розовые губы презрительно скривились. Гар издал нечто среднее между хмыканьем и смешком и господин остался доволен. Это было важно — суметь угодить, подольститься. Гар уже показал свою полезность предав Кашаола… и было очень важно, чтобы князь Беелбет не посчитал, что тем его полезность и ограничивается.

Двери распахнулись легко, без борьбы, что насторожило и испугало Гара. Он, бывавший здесь… живший здесь… больше всего боялся, что замок каким-то образом узнает его, вспомнит и тогда… что тогда? Уберёт одну из каменных плит под ногами, отправляя в долгий полёт? Замкнёт в коридоре? Раздавит меж стен? Втянет в одну из колонн, чтобы держать там вечно, как одного из низших, в своё время подосланных к Кашаолу с божественным кинжалом и ядом? Искаженное лицо неудачливого убийцы до сих пор можно рассмотреть, если подойти поближе к блестящему столпу… но уж нет! Гар не дурак и рисковать собою не станет.

— Иди вперёд.

Холодный приказ не оставлял никакой возможности для споров и пререканий, но бывший адъютант Кашаола всё же попытался.

— Господин, я буду полезнее во внутренних покоях! Я знаю тайники, я знаю чем он занимался, я знаю, где хранится божья кровь, знаю, где он держал пленников, я…

Князь Беелбет не счёл нужным повторять. Взмахнул рукой — и Гара швырнуло вперёд, проволокло по гладким плитам. Он поднимался медленно — сначала встал на четвереньки, опираясь о пол дрожащими руками и не смея вытереть чёрную кровь, сочившуюся из разбитой губы, потом — поднялся на ноги и пошел неверной шаткой походкой обречённого, каждый миг с ужасом ожидая чего-нибудь жуткого.

— Нет нужды так бояться, Гар.

Голос князя Беелбета, идущего следом, звучал обманчиво-мягко.

— Во всяком случае, бояться до такой степени, чтобы пытаться оспаривать мои приказы.

Подтекст был недвусмыслен и ясен: что бы ни сделали с тобой чары Кашаола, я могу причинить куда большие страдания.

— Да, светлейший князь, — уныло отозвался Гар, стараясь, чтобы голос не дрожал. По сравнению с затворником Кашаолом Беелбет, снискавший расположение Светозарного, был несметно богат, а оттого чудовищно заносчив и привычен к полной покорности своих слуг. Он убивал и за меньшее, что означало… что означало, что Гар ему ещё нужен! Как осведомитель, как глашатай, как приближённый к князю Кашаолу и знающий некоторые его тайны. В конце концов кому же ещё говорить с Карлосом и Полковником — душами, работавшими с Кашаолом? Они ведь не доверятся незнакомому демону! Утешив себя такими умозаключениями, Гар слегка приободрился. И даже почти не вздрогнул, когда клочья серебристого тумана соткались в фигуру бывшего хозяина. Фантом произнес несколько слов на пра-языке, который Гар не понял — всё же, в отличие от князей, он был не падшим ангелом, а всего лишь трансформировавшейся душой, давно позабывшей о прежней жизни. Князь Беелбет помедлил, прежде чем ответить. Глубокий и гулкий голос его звучал и длил странные слова, будто состоящие из одних гласных. Призрак дослушал, покачал головой, указал куда-то за спину Гара. Тот вздрогнул, резко развернулся… прежде чем понял, что им указывают на выход. Ах, вот оно что. Выходит, Кашаол сделал себе подобие привратника, указывающего на дверь нежданным гостям? Успел сотворить существо, пока Гар доставлял сообщение новому хозяину? Почуял что-то? Или просто практиковался в тайном ремесле? Облегчённо улыбнувшись, Гар повернулся… вовремя для того, чтобы успеть заметить трещины, прочертившие стены, разбегающиеся по потолку над ними. Князь Беелбет запрокинул голову, проследив взглядом паутинную сеть трещин и, сжав кулак, ударил воздух перед собой. Коротко, без замаха. Что-то невидимое лопнуло со звоном, словно порвалась натянутая струна. Стены и потолок обрели свой прежний вид.

— Уловки, морок, иллюзии. Голос Беелбета звучал почти весело.— Этим ты купил преданность душ? Или сладкими обещаниями грядущей власти и силы?

Гар мог ответить на вопрос, предназначенный не ему, но смолчал.

***

Кивок здесь. Шёпот там.Слух — переданный, пойманный, спелёнутый ловчей сетью, изменённый и вновь выпущенный на волю нести новый смысл и новое послание. Невзначай оброненная записка — смысл не в тексте, а в том, кто именно обронил её и кому позволено было это заметить. Улыбки без тепла — прозрачные, прохладные, говорящие о многом тем, кто дал бы себе труд задуматься. Мимолётные встречи, мешочки с ка-монетами и драгоценные камни — гладкие, словно маленькие рыбки — переходящие из рук в руки. После выхода из фавора Светозарного полем боя князя Кашаола стали интриги. Безопасным убежищем — алхимический подвал Джараола.

Подвалом помещение, конечно, звалось в шутку. Сверкающее чистотой отделение для опытов — всё необходимое на своих местах — подписанное, пронумерованное; дышащая раскалённым воздухом литейная; тюремная комната, подготовленная для содержания пленных богов — сковывающая, обездвиживающая, отнимающая силы. Говорить о насущном оба предпочитали в сияющей белизне алхимической лаборатории — среди хрупкого стекла и мысли становились стеклянно-прозрачными, и несказанное проявлялось.

— Беспечность и дерзость — непозволительная роскошь. — Джараол хмурится.

Пробирки тонко звенят, соприкасаясь, загадочные жидкости смешиваются и меняют цвет. Кашаол какое-то время молчит. Потом улыбается.

— Кто говорит о беспечности?

Оба знают — задуманное ими — авантюра чистой воды. План, строящийся на таком количестве случайных совпадений, по всем законам логики не может увенчаться успехом. Но надежда питает даже падших. Джараол вздыхает и заводит речь о заветном сплаве: никто до него, похоже, не додумался снять травлением верхний слой, чтобы изучить суть божьего золота. Или, что будет вернее, не знал как. Джараол не знал тоже, но к знанию шёл упорно, сосредоточенно, забывая обо всём на свете, сжигая пальцы кислотой, а лёгкие — раскалённым воздухом. Он был великим мастером. Художником от алхимии и алхимиком от… люди бы сказали «от Бога». Как будет правильно говорить теперь?

— Так значит…

У Кашаола перехватывает дыхание, но союзник понимает его без труда — кивает, закусывает губу. Немало упавшего с небес золота было израсходовано в экспериментах. Пока подобрали нужный состав, пока поняли, пока сумели отыскать подходящий металл для сплава… Нужно больше. Много больше, если они хотят хотя бы надеяться на победу.Откуда взять?

— Твои кольца. Это ведь медь?

Кашаол понимает вопрос. Медь драгоценна, медь — связующее звено, медь оживляет кадавров любого вида, удерживает ткани от распада, удерживает подобие души в искусственно созданных телах. Медь преобразовывает — с её помощью боги, те, старые боги, сброшенные сюда, могут творить с душами удивительные вещи, лепить из тел, словно из податливой глины, разных чудищ. Наконец, медь… медь, если её как следует начистить, горит как солнце, возвращая память о верхнем мире. Из меди не выкуешь оружия, но сила её в другом — медь ценна и желанна, словно земное золото в мире людей.

— Твои тоже.

Несколько мгновений длится тишина, а потом её разбивает весёлый звон колец, ссыпавшихся на металлический поднос. Не сговариваясь. Одномоментно. Оба. Но…

— Этого мало.

Кто из них первым высказал эту мысль теперь не вспомнить. Может, никто. Может, чудовищно дерзкая затея родилась сама в хрустальном перезвоне колб, выплавилась в тигле, поднялась с парами возгонки и отравила их умы. Или же напротив — озарила? Светозарный жесток, но настроение его переменчиво. К тому же он расчётлив. Наглец, возомнивший о себе невесть что и потерпевший неудачу, будет стёрт в порошок, но наглец победивший…о, это ведь совсем иное дело! Стоило только идее оформиться в слова, как тут же заговорили — горячо, спешно, перебивая друг друга, сообщая завершённость смутному намерению. В алхимическом подвале звучали нужные имена, вспоминались чужие промашки — кого-то можно подкупить, а кого-то и запугать, на скорую руку велись черновые подсчёты, вычерчивались относительно безопасные пути — ложились на карту клубками спутанных линий.

Основные планы.

Запасные планы.

Планы на случай неудачи и основных, и запасных. Слишком серьёзное дело, слишком многое на кону — невозможно, немыслимо проиграть. Они планировали идти осторожно, не спеша, словно пробираясь в темноте по узкому мосту над ущельем — нащупывать каждый шаг, боясь гнилой доски, выверять маршрут до мельчайших деталей, до тайных знаков. Когда же время сорвалось с повода и понеслось, словно обезумевший конь? Почему кольцо вокруг них стало сжиматься ещё до начала сколь-нибудь серьёзных действий? Почему они заметили, когда стало слишком поздно?

Воспоминания дрожат и расплываются, как бы он ни пытался ухватиться за них, удержать. Но он счастлив уже тому, что сохраняет ясный рассудок, пока неразумное тело само судорожно выгибается и бьётся в тисках в попытке высвободиться, спастись. Палачи Светозарного искусны в своём ремесле, а наказание за кражу и не может быть меньшим. В конце концов остаётся лишь отстранённая мысль: восстановят ли его тело, когда отдадут Единобогам? Пожалуй, что да. Нет удовольствия карать того, кто даже не может кричать.

***

— Имея столь мало замахнуться на столь многое…

Князь Беелбет щурит розовые глаза, надменно кривит губы, старается говорить презрительно, но Гар отчётливо слышит нотки восхищения. Опасные нотки — в первую очередь для слышащего. Его сиятельство светлейший князь не из тех, кто оставляет свидетелей слабости и мысли о своей полезности уже не кажутся Гару такими успокаивающими. Тем не менее деваться некуда и Гар ведёт за собой господина, а тот — рушит сложносочинённые чары, с удовольствием, словно дитя, ломающее чужую игрушку. Там, где они проходят, иллюзии отступают, обнажается изъеденный временем камень, дотлевающие полотнища гобеленов, но всё же, несмотря на всю свою убогость, зачарованный замок Кашаола отказывается склониться перед новым владельцем, хитрит — путает коридоры, скрывает двери, заманивает в ловушки, не давая подобраться к внутренним покоям. Вот уж правда — под стать хозяину гнусная полуразумная каменная тварь. Не имея сил вести открытую борьбу, действует исподтишка. Ну да не с Беелбетом ему тягаться. Пусть сиятельный князь по сути своей не маг, но воин — магической мощи, дарованной Светозарным, хватает с избытком на то, чтобы в клочья порвать хитроумный узор чужой волшбы. Ветхая ткань древних гобеленов с лёгкостью вспыхивает под испепеляющим взглядом, расползаются, ширятся чёрные прорехи, скручиваются нити. Только пятна копоти остаются на стенах.

Простая деревянная дверь, очень знакомая дверь проявляется в конце коридора. И Гара снова охватывает чувство тревоги. Ни ловушек, ни мороков, ни взгляда в спину — ничего. Ничего? Тонкий перезвон колокольчиков рассыпает перед входом пляшущие пятна золотистого света, в пятнах лениво кружат пылинки. Устройство простое — натянутая веревка, уходящая под дверь. Что-то дёргает её, бьётся — не ритмично, быстро, словно угодившая в паутину бабочка. Колокольчики звенят. Князь Беелбет не может сдержаться — вскрикивает, широко распахнув глаза. Гар морщится, пытается заткнуть уши, но звон пугает до потери соображения, внутренности скручивает горячая боль. Если они и не бегут, а неспешно отступают то лишь потому, что светлейшего князя удерживают гордыня и кипящая ярость, а Гара — ужас перед новым господином.

— Безумец.

В благословенной тишине алькова князь прижимается к стене спиной, Гар по той же стене сползает прямо на пол — не держат дрожащие ноги. Действительно, нужно быть совершенным безумцем, чтобы держать такое даже в собственном домене, не говоря уж об обители. Заговорённые колокольца, освящённая верёвка — ни одному демону не войти. Как сам-то выжил, когда ставил такую ловушку? Или пожертвовал кем-то из немногочисленных слуг?

— Ты не находишь это забавным, Гар? — сиятельный князь быстро справился с потрясением, только губы чуть подрагивают. Гар не настолько силён — может разве что поднять голову, чтобы посмотреть на лицо хозяина, белой маской плавающее в полумраке.

— Я прихожу сюда, по праву вступая во владение этим… — пренебрежительный взмах бледной кисти —…этим княжеством. И что в итоге? Вынужден тратить время, сражаясь с тенью Кашаола — этого ничтожества, этого жалкого червя. И…отступать?

Бывший адъютант Кашаола слушал чуть дыша. Чудом удержался от согласного кивка.

— Ты обещал быть полезным, когда мы достигнем внутренних покоев.

Голос — глубокий, гулкий, заполняет собою альков и Гар чувствует себя внутри огромного колокола. По стенам ли замка проходит дрожь или дрожит он сам?

— Вот тебе и представился случай помочь мне.

В глазах князя Беелбета пляшут алые язычки пламени. Чудится на мгновение — бесконечная ржавая степь, огоньки юркими змейками прячутся в сухой траве, безжалостно жалят почерневшие ноги, обкусывают мясо до кости, а Гар всё бредёт по этой степи, бредёт так давно и не волен ни остановиться, ни повернуть назад…

— Господин… Светлейший, я же… я ведь…

— Ну что ты, Гар.

Если не видеть выражения глаз, голос звучит вполне благодушно.

— Не стану же я заставлять тебя рвать верёвку голыми руками. Прояви свой ум. Найди решение... или обходной путь. Разве нужно тебя учить?

Глава 2

На иссохших белых пальцах тёмные следы от колец выделяются слишком ярко, притягивают взгляд — не оторваться. Вся медь, что имел. Всё обычное золото — жалкие остатки былой роскоши — всё отдал.

Не напрасно ли?

Входит Гар. Коротко кланяется, подходит ближе… и бросает быстрый острый взгляд на пальцы господина. Это неприятно, но Кашаол подавляет искушение спрятать руки — ни к чему проявлять слабость и давать прислуге лишний повод для сплетен. Гар — надёжный слуга, доверенное лицо, но всё же… всё же…

— Новости плохие. Сделка сорвалась.

Продолжать сохранять самообладание немыслимо важно, но так непросто — два долгих года скрупулёзной работы впустую. Силы, средства, время… Да, даже времени жаль, пусть у Кашаола впереди — вечность, но фавориты Светозарного продолжают набирать силу, пока он…

— Почему?

Гар медлит с ответом, снова косясь на руки падшего.

— Не знаю, Ваша светлость. Возможно мы… мало предложили. Но это ещё не всё.

Усталость, ненадолго отступившая, возвращается вместе с плохими вестями. Цифры расчетов на листах двоятся, а голос Гара доносится глухо, как из-под воды. Приходится сосредотачиваться, чтобы расслышать его и понять суть слов.

— Тут вот какое дело… В общем…

Остатки сил уходят быстро, как вода сквозь сухой песок. Глаза то и дело норовят закрыться, приходится часто моргать. Хорошо, что этого не видно со стороны — глухое забрало шлема прозрачно только для носящего.

— Не тяни.

— Да, светлейший. Светозарный созывает совет.

— Почему я об этом не знаю?

Молчание Гара — самый красноречивый ответ. Это не забывчивость князя мира сего — он помнит всех последовавших за ним ангелов поимённо. Это другое.

— Князь Джараол…тоже… не осведомлён. А кроме него…

Гар называет ещё троих. Два имени ожидаемы, третье… третье — одно из звеньев в цепочке плана. Не самое важное звено и неясно — повод ли это насторожиться, или просто досадное совпадение.

— Но есть и хорошие новости. Наши информаторы не прогадали — Карлос со своими Защитниками— готов сотрудничать. Более того, главарь другой группы душ тоже может стать нашим. Полковник. Так он себя называет. По словам Карлоса — идеалист, полный ненависти к богам, но нам он тоже не доверяет и подобраться к нему будет непросто. Я взял на себя смелость намекнуть на будущую встречу, но мне нужно знать чем его прельстить, что пообещать. А ещё вот, посыльный доставил… это…чем бы оно ни было.

С величайшей осторожностью Гар ставит на стол небольшой каменный пенал. Поверхность камня исчерчена фразами на пра-языке, надёжно сдерживающими то, что таится внутри, но всё же Кашаолу чудится серебристый звон — тонкий, на грани слышимости, острый, словно зубная боль.

— Если это всё — ступай. Придёшь на рассвете. Я научу тебя что сказать Карлосу и как вести себя с этим… Полковником.

Гар снова кланяется и бесшумно исчезает. С его уходом и время словно бы замирает. А когда возобновляет ход — Кашаол с изумлением смотрит на сгоревшую до половины свечу на столе — измученное усталостью и тревогой тело оказалось сильнее разума и воли, само погрузило владельца в краткий сон.

Если бы в прошлое можно было уйти, укрыться в нём, он поступил бы так не раздумывая. После жестокого наказания — сцены, единственно предназначенной для услаждения взора Светозарного — его и впрямь исцелили… для того, чтобы снова сломать теперь уже не только тело, но и волю. Он догадывался что его ожидает, когда услышал приказ облачиться в прежние одежды, вновь надеть свой бронзовый шлем — единственный оставшийся артефакт, связанный с ним неразрывно. Догадывался и не мог сдержать дрожи — истязателям пришлось ему помогать. Ветхая, но плотная ткань, внезапно, словно обрела подвижность шёлка — ручьём струилась сквозь трясущиеся пальцы — приходилось нагибаться трижды, поднимая одеяния раз за разом. Шлем и вовсе сравнялся тяжестью с валуном и не было никакой возможности его удержать. Пытался молить о пощаде пересохшими истрескавшимися губами — пустой, напрасный труд. Осознав это — умолк. Идти старался прямо, хотя всё равно вело из стороны в сторону, будто пьяного. Развернул, насколько мог, вечно ссутуленные плечи, голову держал высоко, сохраняя остатки достоинства и самообладания. Руки ему сковали. Толпа низших, собравшаяся на праздник, с нетерпением ждала знака, но после ленивого взмаха руки владыки всё же какое-то время медлила — слишком уж невероятное блюдо на их пиршестве. Один из светлейших князей. Создание Небес, дерзнувшее бросить вызов Богу, встав на сторону Светозарного. Впрочем, оцепенение продлилось недолго.

Свистнуло мимо шлема. Нож? Камень? Камень.

Следующий — в цель.

Локоть.

Бедро.

Живот.

Плечо. Потом одежды были сорваны конвоирами. Шлем оставили. Не из милосердия — для последующего воскрешения голова должна быть невредимой. Ревущие голоса слились в мерный глухой рокот, а удары он считать перестал.

За кухонный стол цепляется инженерная лампа на длинной суставчатой ноге, щедро разливает золотой свет. На красном абажуре ночной мотылёк беспокойно шевелит короткими пушистыми усами. За столом — двое. Вокруг них лето и тёплая тихая ночь плещется за раскрытым окном. На столе общая тетрадь в клеёнчатой обложке. Таких уже не выпускают. Ручка касается клювом недописанной неровной строчки.

— Послушай, я правильно записала? Перечитываю — получается какой-то бред. «Блюдо на пиршестве». Жертвенный агнец на вертеле.

— Далеко не агнец. И, к счастью, не на вертеле. Но в остальном всё верно — разъять на части вполне можно ногтями и зубами. Я убедился лично.

Молчание. Краткий вздох.

— Понимаю. Не такого ты ожидала.

— Я вообще ничего не ожидала. Меня пригласила Ксю… подруга. Приобщиться к высокому, так сказать. Общество белых ведьм нашего города собиралось вступать в контакт с каким-то духом-наставником из космических глубин. Я в эту ерунду вообще не верю. Не верила. Да нет, всё же не верю — дух-наставник из тебя тот ещё.

— Как из тебя — дьяволопоклонница. Твои подруги избрали очень странный ритуал.

— Может и странный, но согласись — результат неплохой.

— Неплохой?

— Ты же здесь.

***

Что-то звонко ударилось о каменные плиты — словно капля сорвалась. Потом ещё. И ещё. Гар по звуку определил — позади. И был уверен — капать там нечему. Оборачиваться не стал. Втянул голову в плечи, ускорил шаг. Светлейший князь Беелбет, конечно же, и не подумал его сопровождать — остался в безопасном алькове ожидать, пока будет найден путь. Спутниками Гара стали неясные шепчущие тени и вот теперь — капель за спиной. Всё учащающаяся и учащающаяся неравномерно и звучащая всё громче, словно источник её приближался рывками. Нет! Нельзя ускорять шаг ещё больше, иначе оно, что бы то ни было, тоже…ускорится. Спасение пришло нежданно — стенная ниша, занятая обсидиановой статуей — то ли раскинувшая крылья птица, то ли раздувшая капюшон змея — некогда присматриваться. Тяжелый гладкий камень скользил под влажными пальцами, не желал сдвигаться — словно прирос к стене. На миг Гар обмер от ужаса, когда подумал: статуя и правда ведь могла прирасти, вплавиться в тело замка… Последний отчаянный рывок, и… змеептица грохнула об пол, и почти сразу с шипением истаяла под частым перестуком капели. Скорчившуюся в нише фигуру капли не тронули, проследовали дальше, но бывший адъютант князя Кашаола ещё долго не решался покинуть убежище. Там, где прошли ядовитые капли, остались странные широкие следы — не звериные и не человеческие — вязкая смоляная мгла сочилась из них. Разливалась по плитам, липла к обуви, замедляла ходьбу. Приходилось останавливаться, счищать, чутко и настороженно прислушиваясь к гулкой тишине, а замок взамен прислушивался к нему, ловил и множил шаги так, что казалось — идёт рядом невидимая толпа. Не проведи Гар здесь не одно десятилетие, приказ князя Беелбета стал бы для него безнадёжным и последним, но несмотря на уловки заколдованной обители, Гар, как доверенный слуга, приближённый Кашаола, знал о тайных ходах и шёл не наугад. Арка послушно возникла в глухой стене, стоило только начертать в воздухе верный глиф. Лишь единожды Кашаол открывал этот ход в присутствии Гара, но цепкой памяти хватило и раза. Обратный путь не показался долгим.

И светлейший князь Беелбет остался доволен.

Внутренние покои замка с исчезновением хозяина почти не изменились. Привычные тени — лёгкие клочки тумана, а не чёрная муть — льнули к стенам и стены оттого словно были затянуты серебристо-серым невесомым шёлком. Высоко над головой что-то светилось, свет был мягким, рассеянным, не тревожил и не обжигал. Свитки аккуратно сложены на полках, книги — небольшие твёрдые коробки с исписанными листами внутри — выстраивались в шаткие столбы, уходящие в высоту, в тот самый рассеянный свет. Тронь — обвалятся.

При Кашаоле Гар не решился бы, а тут — пнул походя один из таких столбов, ожидая стука и шелеста, что сошёл бы с высоты лавиной. Не вышло. Словно о камень ударился — даже ногу ушиб, а кривой столб и не покачнулся.

Зато покачнулся мир.

Стол Кашаола шевельнулся, наполовину вдвинулся в стену, украсив её разбегающимися концентрическими кругами — будто камень бросили в воду, свитки с шорохом взмыли в воздух, да так и замерли, несколько свеч, бывших на столе, раскинулись в воздухе кружочками — словно кто-то нарезал их ножом — только нить фитиля и удерживала вместе восковые пластинки. Пол изогнулся, пошёл мелкой дрожащей волной и хмурый взгляд князя Беелбета, направленный на Гара, означал, что эти чары уже не удастся смахнуть с пути одним мановением руки. Внутреннее ядро замка, средоточие всего княжества,раскачивалось, как корабль в шторм. Гар давным-давно не видел кораблей, почти не помнил что такое шторм, но сравнение пришло на ум и было верным. Тени на стенах свивались и судорожно изгибались, мерцая, рассыпаясь серебристыми искрами и собираясь снова в причудливом порядке. Свет наверху мигал очень быстро и неритмично. Порою он гас на несколько секунд, погружая комнаты в кромешную тьму, а после — вспыхивал снова, становился резким, почте ослепительным, потом — стихал. Метель из страниц закружилась вокруг Гара, тонкие мягкие листы липли к лицу, словно стараясь помешать дышать. Гар с воплями и руганью отдирал их от себя — страницы присасывались, оставляли после себя круглые ранки, срывая кожу. Внезапно свет мигнул в последний раз… и снова стал спокойным, приглушённым. На кончиках тяжёлых витых рогов князя Беелбета плясало синее пламя, воздух над ними раскалился, дрожал волнистым маревом, обретая зримость и летучие страницы от этого пламени вспыхнули одномоментно, осыпались хлопьями серого пепла. Мягкими, легко размазывающимися по полу и оставляющими тёмные полосы. Зависшие свечи и свитки осыпались. Даже пол разгладился.

— Мне наскучили эти игры.

И впрямь, глубокий голос господина скучающе растягивал гласные, но в глазах его бился беспокойный огонёк и Гар поспешно уставился себе под ноги, боясь того, что ему позволено было увидеть уже дважды. Почему, почему люди Беелбета — стража, челядь — все остались у границ бывших владений Кашаола? Почему сюда был взят только Гар? Тревога снова забилась пойманной в силок птицей, на миг стало трудно дышать.

— Ты прав.

Розовые глаза на бледном лице выделялись чрезвычайно. Могли бы даже казаться смешными, если б нашелся охотник посмеяться и длить последующую вечность в страданиях.

— Ты прав, Гар. В подобных случаях либо казнят, либо приближают к себе. Возвышают.

Голос князя, обычно хриплый и гулкий, сейчас струился ласковым потоком, завораживая и усыпляя.

— Я склоняюсь ко второму.

Отчётливо не-прозвучало: «Но могу и совершить первое» — и было сметено волной обещаний, унесших страх. Гар снова почувствовал приятную дрожь, как тогда, пять лет назад, когда впервые был представлен Его Светлости и начал свою работу — день за днем, год за годом, постепенно и осторожно внося размолвки, сея раздоры, убеждая людей Кашаола отступиться от господина, ведь катящаяся с горы лавина увлечет за собой всех, имеющих неосторожность оказаться вблизи… Фраза про лавину была красивой, Гар ею гордился… и разве оказался неправ? Умные — вовремя исчезли, верные Кашаолу (а такие всё же оставались) — после суда над падшим исчезли тоже и не было для них никакой возможности когда-либо и где-либо появиться вновь. Гар оказался мудрее всех. Он вовремя всё понял, он выбрал правильную сторону. Он заслужил…

— Ты бесспорно заслужил награду, которую получил. Но ты получишь много больше, если поможешь мне отыскать одну вещь. Она должна быть здесь…

Раскатистый голос Беелбета вернул Гара к реальности и породил кипучую деятельность. Со стен за ними наблюдали шёлковые тени и рассеянный свет становился всё тусклее.

***

Ка-монета взлетела и упала в подставленную ладонь. Белый гладкий кружок — ни аверса, ни реверса. Даже смешное, наивное в своей простоте гадание не поможет, не подскажет верный путь.

Можно остаться дома. Не рисковать. Укротить яростную рычащую в душе гордость и не вызывать лишний раз гнев Светозарного. Проглотить оскорбление. Смириться. Продолжать строить планы и действовать не спеша. Можно отправиться на совет незваным. Наглость, граничащая с вызовом — её запомнят и не простят. Зато есть возможность напомнить о себе кое-кому нужному. Укрепить старые связи. Создать новые. Приблизить победу.

Второе — опасно, но опасно и первое, пусть и не столь явно. Если о тебе забудут даже один раз, если хотя бы раз оттеснят на обочину, а ты смолчишь и согласишься с этим — станешь значить не больше придорожной пыли, будь хоть трижды князем. Многие ищут милостей Светозарного, многие порадуются падению единожды падшего, ибо каждый князь не брат другому, но враг. Вот, разве что, Джараол…

Магический вестник растворился в пульсирующем алом свете. Союзнику стоило знать о принятом решении и вероятных рисках. Ответ пришёл быстро. Между небрежных строчек таилась просьба, почти мольба: ведь стоит им победить, о них заговорят и так, такое точно не забудут, а посему стоит ли?..

— Что же… — шёпот едва слышный, почти выдох. — Поеду один.

Бархатная тьма и жгучий блеск золота — вот цвета князя мира сего. Смотрят они со штандартов, с одеяний приближенных. Все приглашённые отдают дань уважения пригласившему, и, заодно, стараются перещеголять друг друга, но только друг друга, поскольку затмить блеск и ужас Его двора никому не по силам. Золото, золото вокруг, горячая медь и безумная, варварская роскошь — вся цитадель, кроме Сердца, утопает в ней.

Сердце — малый дворец, внутри поражающей воображение крепости — отличается изысканной строгостью. Там хрупкие с виду ажурные решётки, набухающие живыми бьющимися бутонами, там струящиеся драпировки из алого шёлка, разлетающегося вишнёвыми каплями, стоит только коснуться, подставить ладонь, там сияние множества движущихся глаз освещает залы — в некоторых хрустальными каплями горят застывшие навсегда слёзы — дробят на искры свет, придают завершённость композиции. Роскошные светильники составлены умело, тщательно подобраны по оттенкам — травянисто-зелёный переливается в тёплый васильковый, жгучий чёрный в бархатный карий… Сердце прекрасно, как последний крик и оттого любимо повелителем, и советы проходят именно здесь.

Здесь принимают только князей, свита их не посмеет переступить порог и потому, вначале, кто-то из снующих туда-сюда лакеев — изящное существо без пола и возраста с гладким зеркальным лицом — спешит к дерзнувшему наглецу… но распознав отступает, кланяется. Выпрямляется, приглашающе поводит рукой, стараясь выдать свой досадный промах за особое внимание к гостю. Тот замирает на несколько мгновений, видя себя в отражении. Когда-то тёмный пурпур покрова теперь перешёл в собственную тень, золотые кисти — обтрепались, чернота одеяний вылилась в тёмный серый и держится на живой нитке. Время проело прорехи, слизало цвет. Только бронзовый шлем сияет, глухое забрало само стало зеркалом и теперь, повёрнутое к слуге, рождает бессчетное число отражений.

Ещё поклон — безупречно выверенный, но с оттенком нервозности — пусть князь Кашаол сейчас в опале, он всё же из числа высших, из падших и волен проявить неудовольствие так, как посчитает нужным. Светозарный дозволяет своим вассалам карать допускающих оплошности низших, даже среди безупречности Сердца.

Многие этим дозволением пользуются.

Шлем медленно отворачивается, сутулящаяся фигура движется вглубь замка и покров, волочащийся за нею, сухо шуршит по каменным плитам. Лакей чувствует облегчение, но подобострастие, испытываемое ещё минуту назад, сменяется презрением. В Сердце нет места жалости, даже если объявить её прихотью — не поймут. Мыслят иначе — был бы сильный — ударил бы. Растоптал. Не простил. Убивают за меньшее — за тень намерения, за неположенный вздох.

Кашаола "не узнают" ещё дважды, но на этот раз он даже не станет останавливаться и слуги, почтительно кланяясь, невредимыми уберутся с его пути. Что они при этом подумают, не имеет значения.

По всему Сердцу ходят, ползают, летают, перекатываются и прыгают приглашённые высокие гости. Воздух дымит и искрится, он полнится ласковыми и учтивыми словами, таящими яд, улыбками, что острее кинжалов. Пока Совет не начался, заключаются сделки, ведутся переговоры, выстраиваются шаткие временные союзы, даются обещания, светские беседы вьются прихотливой нитью — соблюдается этикет. Кое-кому Кашаол должен, но некоторые должны и ему и сейчас самое подходящее время чтобы взыскать долги. Медь. Души. Информация. И первое, и вторые — ценны. Последнее — цены не имеет. Последнее помогло продержаться три дня Совета. Вытерпеть притворное удивление, негромкое шушуканье — неизменно за спиной, взгляд Владыки, говоривший о многом. Выдержать. Выстроить незримую стену из ледяных кирпичиков притворного равнодушия и укрыться за ней, как за щитом. И наконец...

— Нет.

Джараол уверен, в его глазах нет ни тени сомнений.

— То, что мы задумали изначально — дерзость. То, что предлагаешь ты...

— Шанс. Только и всего.

Союзника не убедила бы горячность — только стройная логика разумных суждений и потому Кашаол усилием воли сдерживает дрожь голоса, спокойно и уверенно разбирает свой план на составляющие, чертит мысленный путь от первого до последнего шага. Золота небес у них очень мало. Часть потрачена на опыты и хотя первые успехи есть, сплав не вполне стабилен — райский металл со временем отторгает чужеродные примеси, нарушающие безупречную чистоту. Пусть даже клинок Кашаола и будет перекован в копьё, которое вручат душам-охотникам, одно только копьё не спасёт положение.—

"...пусть даже и будет..."?

Джараол действительно внимателен к деталям, равно как к интонациями, к выражению глаз — когда Кашаол говорит с союзником, он неизменно поднимает глухое забрало шлема, не желая оставлять между ними преграду. Поздно корить себя за вырвавшуюся фразу, за промелькнувшую во взгляде горечь. Да, мысли о переплавке небесного меча, признающего только хозяйскую руку, причиняют боль. Личные мечи князей не обладают разумом, подобным человеческому, но тем не менее — бросить такое оружие в адское горнило — всё равно что пристрелить любимого пса. В переплавке изменится не только облик, но и суть, почти живое существо станет всего лишь равнодушным инструментом.

И порвётся ещё одна ниточка, связывавшая с прошлым.

— Кстати, о ниточках... Я понимаю — не ветошь, а ретро, но может всё-таки?.. У меня есть нитки подходящего цвета. И иголка найдётся.

Ручка, постукивая, перекатывается по столу под кончиками пальцев. Мотылёк меняет дислокацию, беззвучно исследует кухню, время от времени делая круг над лампой. За окном стремительной тенью проносятся летучие мыши, а запах ночных фиалок и разогревшейся за день земли становится насыщеннее, глубже.

Соглашаться было странно.

Отказываться — глупо.

Чужая одежда чужого времени висела мешком и, в отличие от привычного одеяния, не скрадывала болезненную худобу. Иголка мелькала серебристой искоркой, новая крепкая нитка уверенно стягивала прорехи и на мгновение его, наблюдающего за мерцанием острых бликов, накрыло плывущее ощущение нереальности. Может, это всё — тоже игра разума? Попытка спрятаться — на этот раз не в прошлом, а в несуществующем?.. Где-то вдалеке пролаяла собака — разбила сонную тишину.

— Слушай, может всё же пойдёшь спать? Ты ведь сидя отключаешься.

— Нет. Сначала завершу рассказ.

Она понимающе кивает.

— Страшно заснуть?

— Нет — проснуться. Даже если всё это... — взгляд обегает кухню, распахнутое окно, останавливается на её лице, — сон, пусть будет сон.

Несколько секунд он молчит, затем добавляет совершенно будничным тоном, от которого её пробирает морозная жуть.

— Я очень устал умирать.

Глава 3

Уцелевшие обрывки книжных страниц безжизненно плавали в чернильных лужах вперемешку с кусочками черных свечей, причудливые статуэтки блестели свежими сколами под пожелтевшим светом, ящики стола были обысканы и разломаны на части — вдруг потайное дно? — несколько медных… чешуек даже, не колец, тихо позвякивали в карманах Гара и он не видел в том ничего дурного.

Князю Беелбету плевать было на безделушки и жалкие крохи меди. Гар точно, совершенно точно знал, что нужно его новому господину. Беда была в другом — он понятия не имел как оно могло бы выглядеть.После того, как замок окончательно покорился вторгшимся, князь Беелбет без малейшей опаски двинулся в подвалы, где, как он считал, содержался пленный господин Хоркос. Божья кровь — редкая и ценная вещь, а полуживой бог ещё может служить её источником долгие десятилетия. Гару же было поручено отыскать записи Кашаола о грядущих планах и замыслах, что было работой нелёгкой и опасной. Желая понадежнее скрыть свои тайны, князья избирали для ценных сведений самые причудливые сосуды — хрупкие желтоватые костяные флейты, лавовые колодцы, брызжущие обжигающими каплями чистой силы, целые залы с горящими в воздухе письменами, именное полуразумное оружие. Какой-то оригинал, по слухам, хранил крохотные пластинки с записями в собственном зубе. Многие предпочитали головы самых преданных слуг, заклятые особым образом… Гар невольно передёрнулся, вспомнив хранилище знаний князя Беелбета, непрестанно бормочущее, шепчущее, вздыхающее, отчаянно тянущееся к недосягаемому своему господину и создателю. Если б только перебежчик тогда сделал шаг в сторону, вышел из тени светлейшего — был бы мгновенно разорван на части.

Где же сохранил свои планы затворник Кашаол? Чем защитил?

Озарение настигло внезапно, метафорической молнией пронизав от макушки до пяток так, что несколько чешуек на локтях встали дыбом. Ну конечно же! Замок! Книги! Знаки!.. Когда светлейший князь Беелбет вернулся, недовольный пустыми подвалами, Гар гордо преподнес ему знание, начертанное на стенах, немногим ранее скрытое серебристыми тенями, которые он театрально отдёрнул, словно полог. И ни Беелбет, ни его нынешний слуга не вспомнили о мерцающей пляске дрожащего света тогда, когда волновался беспокойный океан книжного мира. И ни Гар, ни его нынешний господин, не обернулись, покидая сердце обители осуждённого падшего, не увидели совершенно гладких, девственно чистых стен, ещё недавно, казалось бы, испещрённых знаками, накрепко въевшимися в камень. Последняя ловушка высшего демона-книжника, падшего ангела, князя Кашаола — поверженного, но не покорённого — захлопнулась.

***

Были белые гладкие стенки и было чёрное горячее озеро внутри, греющее руки даже сквозь сосуд. Напиток горчил чем-то полузабытым, почти ностальгическим. Спать от него хотелось много меньше, пришла странная, почти лихорадочная бодрость и он внутренне изумлялся этой бодрости, потому что считал свою усталость вечной.

— Сделать тебе ещё кофе?

Он качнул головой.

— Дослушай меня. Осталось не так уж много.

— Так этот… Беелбет… он нашёл то, что искал?

— И да, и нет.

Он немного помолчал, баюкая в ладонях тёплую глину. Глина была живой, немного шершавой, рыжей. Она рвалась к человеческому теплу сквозь ломкий лёд глазури. Раньше гончаров называли демиургами. А демиурги были по-своему гончарами.

Раньше…

Что было, когда он проснулся в самый первый раз в своей жизни? Безграничный океан света без конца и края.И не было ничего, кроме творящего. И это было верно, поскольку сам он, вместе с легионами других, был бесплотным духом и всё ему тоже виделось бесплотным, поскольку ничего другого он не знал и ощущать не умел, и пронизывая насквозь землю или море, не ведал, что там земля и вода. А потом…не мир сотворился из ничего, но он сам и подобные ему стали тяжелее, материальнее и со временем увидели, что кроме того сотворяющего, кого они полагали единственным, были и другие, наделённые правом творить. Жаждой творить. И существовавшие задолго до их прихода вместе со всей землёй, водой, небом и искрами звёзд. И объявленные подлежащими истреблению.

И это тоже было верно.

Его изначальный мир, в котором не было тверди, как оказалось, не был ложью, но другим уровнем бытия. Хотя некоторые всё же сказали, что угол зрения и ложь — вещи очень удобные и, порою, друг от друга неотличимые.

— Это ты о чём? — не поняла она. — Про угол зрения мне записывать?

— Про угол — не надо. Это так… случайное воспоминание о первых сомнениях.

— Он с детства не любил овал, он с детства угол рисовал…*

Процитировала кого-то, съязвила. А получилось метко.

— Ты права. Можно сказать, что с детства.

Внезапно ему стало страшно и весело. Эта летняя ночь, эта глиняная чашка, эта почти исповедь перед едва знакомой человеческой женщиной — с такой лёгкостью доверяют сокровенное только случайным попутчикам, зная, что больше никогда не суждено будет встретиться. Близкая музыка не вклинилась, а естественно влилась в живую летнюю тишину.

— Токката, — сказала она точно в ответ на его мысли.

— Это не играют, это запись. Или у кого-то телефон звонит. Поздний звонок из дальних северных земель.

Он почти поверил, что ей известно наверняка, и только спросил:

— Почему с северных?

— Ну пусть с южных. С полюса. Южного. Там пингвины и связь раз в три месяца, потому что спутники, пролетая, замерзают и падают — сеть не ловится. Именно поэтому кто-то кому-то отчаянно звонит в половину второго ночи, заливая звуком все этажи.

Токката смолкла на полуноте.

— Дозвонился, наверное. Или устал, — с лёгким сожалением сказала она и зевнула. — Точно не будешь ещё кофе? А я себе сделаю.

***

Магические вестники цветными светлячками слетались к узким бойницам, оживляли изнутри серые стены пунктирными пульсирующими линиями. Поток душ, доставляемый Карлосом и Полковником, который, после недолгого сомнения, решил всё же встать под знамёна князя Ада, позволил добиться кое-чего и Кашаол в кои-то веки чувствовал, как их с Джараолом общее дело — недвижимый, казалось бы, монолит — медленно, но верно сдвигается с места. Непроизнесённые…непроизносимые — потому что страшно было даже подумать о таком иначе, чем обиняками — обещания звенели, как натянутые струны и музыка этих струн была тревожной и зовущей разом. Работать приходилось быстро. Шпионы приносили тревожные вести с границ, напряжение копилось, казалось, воздух в замке Джараола, а особенно, в лаборатории, был пронизан предгрозовой электрической свежестью. Первая часть дерзкого плана уже готова была осуществиться и не хватало сущего пустяка… Узкая полоска. Серебряный лунный луч с острейшей кромкой, с одинаковой беспечной лёгкостью рассекающий что плоть, что металл. Назван золотом небес, но за свою ценность, не за цвет и блеск.

— Другого выхода нет, — почти сочувственно напомнил Джараол перед тем, как кратко попрощаться с союзником у порога лаборатории. — Повтори эти слова, если не сможешь сразу.

Лунный луч рыбкой серебрился в идеальной упругой сфере — зеленоватой, словно морская вода — пронизывал её, делил на две половины. Было сердце замка — там, наверху, среди пергаментных шелестов, серебристых лёгких теней и неизменного запаха чернил. И была ось, удерживающая равновесие. Шершавая рукоять, острый певучий сполох, неизменная радость узнавания хозяйской руки, предвкушение боя… Почти вдохновение. Почти полёт.

Одному только Кашаолу было слышно, как огромное здание с кряхтением ссутулилось, осело, лишившись стержня, и точно так же согнулся, ссутулился ещё сильнее он сам, словно весь замок теперь давил на его плечи.

Другого выхода не было.

Несколько недель спустя, Гар сообщил добрую весть — после обретения бандой Карлоса оружия небес, прозванного ими Богобойцей, дела почти сразу пошли на лад. После этой вести сны князя долго ещё были полны прохладной мерцающей зеленью и резким серебристым блеском. Со временем… не забылось, но отодвинулось вглубь, болело непрерывно, но так глухо, что почти прошло. Господин Хоркос — первая добыча «зелёных» — вскоре был пленён и доставлен…нет, не в обитель Кашаола, но в лабораторию Джараола почти сразу же. Лишённый конечностей бог истекал драгоценной жидкостью цвета ртути, рот его был распахнут в немом бесконечном крике, единственный оставшийся глаз в упор смотрел на двух князей, взиравших на пленника с недобрым удовлетворением экспериментаторов, наконец-то получивших редкий и ценный материал. Если поверженный бог и надеялся на милосердие противников — надежды его были совершенно напрасны. Джараол, совершенно захваченный открывающимися перспективами закрепления и упрочнения сплава драгоценной божьей кровью, не видел в лежащем перед ним существе ничто иное, кроме набора редких ингредиентов. Кашаол же был равнодушен к страданиям Хоркоса по иной причине. Если бы сам он угодил в плен к последователям любого древнего божества, с ним вряд ли обошлись бы лучше…

…обходились с ним немногим лучше, чем с приснопамятным господином Хоркосом — и когда до него дошла злая ирония ситуации, уголки губ дрогнули — чуть заметно, но экзекуторам хватило и такого повода. Срывать злость на обездвиженном падшем восемь дней кряду, уже стало почти что традицией, но ещё не вошло в привычку, не сделалось однообразной обязанностью, пока продолжало развлекать. Три дня позорной публичной казни минули. Девять — не менее унизительных пыток — подходили к завершению. И сорок — в ямах — предстояли. Неоткуда было ждать ни помощи, ни защиты, но тем не менее в сердце слабо тлела надежда на… а собственно, на что? На то, что Светозарный смилуется над вором? На то, что Единобоги простят бывшему ангелу его дерзость? На то, что о нём — одном из многих тысяч отступников — вдруг вспомнят там, наверху, при всём при том, что в поступках своих он не раскаивался и от своих воззрений отступать бы не стал? Смешно. И всё же, всё же…

***

Пауза длилась, пока он допивал чуть тёплый уже напиток.

— А дальше?!

Она почти вскрикнула, но сразу смутилась.

— Извини. Это ведь твоя жизнь, а я слушаю, как страшную сказку. Ты не обиделся?

— На что? Сейчас я и сам себя слушаю… как сказку. На что ты так смотришь?

— Твой шлем. Выглядит ужасно… сейчас слово подберу… древним. Я в хорошем смысле это говорю. Я ведь там, в клубе, сначала ничего не поняла. Ни то, что девчонки сознание потеряли по-настоящему, ни то, что ты — тоже настоящий. Думала, представление для новенькой. Уже почти слышала, как ты каким-нибудь замогильным басом проревешь: «Встаньте же, дочери мои. Вы призывали меня и я пришел». А потом посмотрела на шлем. И как-то сразу поверила. Он как с раскопок… ой, да ты ведь не знаешь. У меня отец был археологом. Часто брал меня с собой в экспедиции летом. У него чутьё было потрясающее. Волшебный какой-то нюх — я не знаю. Новодел, даже очень искусный, от настоящего сходу отличить мог. Мне как-то передалось чуть-чуть. И вот я стояла, смотрела, помню, ты ещё голову повернул — осматривался — по бронзе солнечный блик скользнул. И тогда сразу поверила.

Немного подумав, он снял шлем и опустил на стол, ближе к тетради, безмолвно разрешая. Ведь если всё же сон — то какая разница. Если нет… тогда тем более. Она прикоснулась почти благоговейно — кончиками пальцев. Потом, осмелев, попробовала приподнять.

— Ого! Тяжеленный какой! Как ты его вообще носишь?

И тогда смеха стало больше чем страха. Нет. Нет, это всё же не сон, потому что наивный такой, совсем детский, искренний вопрос никогда не пришел бы в голову ни его палачам, ни ему самому.

— Какая же ты счастливая, дочь археолога, — сказал тихо. — Держать в руках средоточие мощи падшего ангела и спрашивать только — не тяжело ли носить.

Она оставила в покое шлем, почесала подбородок, провела ногтем по завитку на скатерти, повторив изгиб.

— Знаешь, если бы это был индийский фильм, сейчас тридцать слонов должны были бы начать свой танец. А кухня и для одного слона слишком маленькая. Вся посуда побьётся. Это я так пытаюсь загладить неловкость. Не очень получается, да?

От осторожного подбора ответных слов его избавила неуклюжая ночная бабочка, ударившаяся о лампу и свалившаяся в чашку, в оставшиеся полглотка бодрящего напитка. Бабочка была аккуратно подцеплена, извлечена на сухое под свет и тепло лампы — повыше к свету, поближе к теплу, где сейчас и шевелила короткими пушистыми усами, выглядя слегка обалдело. Лапки её — тоже мокрые и оставляющие крошечные кофейные следы — цеплялись за трещинки и выбоинки, потому что отполированным до зеркального блеска было только глухое забрало.

— Вот ты какой, — непонятно сказала она, не отводя взгляда от бабочки. — А как же…средоточие мощи?

— Тут уже ничего не поделаешь. Теперь вся мощь в лапках этого бессмысленного создания. Под лапками. Придется ждать пока обсохнет и улетит.

Она качает ногой, постукивает пальцем по своей, никем не посещённой ещё, чашке, смотрит на бабочку и не понимает. Так и говорит: «Я не понимаю…»

— Я не понимаю — как ты там вообще выживал с таким характером? Нет, глупый вопрос, конечно, понятно — как мог, так и выживал. Просто… не обижайся, конечно, но какой из тебя демон?

Он подумал обо всём том, о чём упомянул вскользь либо не упомянул вовсе. О душах под фундаментом замка — кричащих в агонии, беспрерывно горящих заживо и не сгорающих, о головах грешников, которые посылала ему банда Карлоса, о бесконечной вязкой паутине интриг — там, казавшейся почти искусством, здесь — вспоминающейся почти трясиной, о едва живом обрубке, истекающем серебряной божественной кровью…

— Ангел из меня не получился, — раздумчиво сообщил он — даже не ей, а пространству. — Демон, как выяснилось, тоже не удался. И что же теперь, скажи на милость, во мне остаётся? Кто же я?

— Не знаю даже… — быстрый взгляд — не то серьёзный, не то лукавый. — Может быть, человек?

***

Едва заметные в сиянии адского пламени серебристые шарики ртутно дрожали, танцуя на раскалённом добела плывущем полотне металла, и смотреть на них было больно. Кашаол молчал, Джараол молчал тоже и казался бесстрастным совершенно — только судорожно билась жилка на виске. Согласно всем расчётам, божья кровь должна была стабилизировать сплав, укрепить его, а для этого — влиться в расплавленное небесное золото… Обжигающая поверхность дышала невыносимым жаром, божественная кровь плясала на ней, словно издеваясь. Кузнец-алхимик поворачивался к союзнику медленно — целую вечность. Воспалённые глаза полны почти детской обиды, пересохшие от страшного жара губы — все в мелких кровоточащих трещинах — шевелятся, складывая жуткие слова. Одно и то же соотношение божьей крови и небесного золота в крошечных дозах сливалось воедино, создавало совершенно новый металл — пластичный, ковкий, прочный, совершенный. Стоило же хотя бы немного увеличить объёмы, сохраняя прежнее соотношение компонентов… и не получалось ничего.

А времени почти не оставалось…

— Мы сделали ставку на скорость и ошиблись, — Джараол стремительно метался из стороны в сторону в хрустальной чистоте алхимического подвала. За ним метались сверкающие в воздухе числа, меняясь с невероятной скоростью. Первоначальное потрясение прошло, жажда деятельности возобладала вновь. — Я отыщу решение, но требуется время. Оно у нас ещё есть?

— Есть.

Полуправда слетает с губ привычно, легко. Джараол слишком поглощён поиском решения, он не обращает внимания на странный тон Кашаола. Время будет куплено за несколько повозок с проклятыми душами, которые Кашаол планировал использовать для защиты домена и лишние несколько дней позволят разрешить загадку.

***

Она смотрит очень сосредоточенно, начинает перебирать возможные причины неудачи, выдвигать версии. Не хватало какого-то катализатора? Ошибка в расчётах? Может, пошла непредвиденная реакция со стенками плавильного котла? Не может отыскать логичную причину почему бы кровь связывалась с металлом только кусочками меньше ногтя, а больше — уже никак. Выдвинув десяток ошибочных версий, устаёт.

— А в чём она заключалась, эта загадка?

Несколько мгновений он молчит, размышляя, стоит ли говорить.

— Боги умеют управлять своим телом лучше нас. Над крохотными каплями Хоркос был почти не властен, но стоило взять немногим больше, как сильная воля пленника удерживала кровь от слияния с золотом небес. Когда мы поняли в чём дело, то… решили эту проблему.

— Я поняла, — она отводит взгляд. — Я не буду спрашивать как.

Он кивает, потому что тут можно только кивнуть.

— Так или иначе, мы смогли создать пару пистолетов. Отлить пушку. Подготовить пули и несколько шрапнельных снарядов.

Внимание к деталям у неё не хуже, чем у Джараола и он улыбается, предвидя вопрос.

— Пушка — это ведь много металла…

— Ты права. Много. Мы не могли позволить себе купить его. Пришлось идти другим путём.

Примечание: * Цитата из стихотворения "Гроза", автор П. Д. Коган