Из воспоминаний доктора Уотсона

Глава 1

Весной 1894 года, ещё не оправившись от страшной потери в своей жизни, я задумал написать эти воспоминания. Не знаю, решился бы я доверить бумаге все те странные и совершенно необъяснимые современной наукой события, которым я стал свидетелем, если бы пребывал в спокойном и рассудочном состоянии духа. Но когда теряешь близкого друга, а вскоре и любимую жену, то о спокойствии речи уже не идет. И пусть эти записки не увидит ни один из ныне живущих людей, мне становится спокойнее оттого, что когда-нибудь в далёком будущем люди узнают чуть больше правды о мире, в котором мы привыкли считать себя единоличными хозяевами.

С тяжёлым сердцем возвращаюсь я ко времени своего недолгого, но крайне насыщенного событиями пребывания в Индии. Именно там я впервые столкнулся с удивительным явлением, которое в дальнейшем превратилось в преследующую меня навязчивую идею.

Итак, в 1878 году я, избрав карьеру военного хирурга, отправился в Индию. Однако, сойдя с корабля в Бомбее, я узнал, что Пятый Нортумберлендский стрелковый полк, в котором мне предстояло служить, снялся с места и с боями продвигается в направлении Афганистана. Я вынужден был пуститься в опасное путешествие следом за полком по неизвестной мне стране в самый разгар военных действий. На этом пути от Бомбея до Кандагара, о котором мне тяжело вспоминать даже сейчас, и состоялась встреча, которая перевернула все мои представления об окружающем мире. Все началось во временном госпитале, одном из тех наспех организованных из подручных средств сооружений, которые возникали на пути следования английских войск. Долг врача не позволил мне оставаться безучастным свидетелем страданий раненых, и как я ни спешил, всё же задержался, чтобы помочь персоналу госпиталя. Рабочих рук не хватало, и моя помощь пришлась как нельзя кстати.

Госпиталь располагался на окраине бедной деревни – всего десяток хижин самого жалкого вида. Мы с коллегами фактически все время проводили в госпитале, а для сна и отдыха у нас была отдельная армейская палатка, стоявшая довольно близко к подступающему к деревне лесу.

В тот вечер одному из пациентов стало хуже, требовалась срочная операция. Мне предстояло ассистировать хирургу в совершенно непривычных для меня условиях. Хлороформа и эфира для наркоза у нас катастрофически не хватало, но операция предстояла тяжёлая, и для безопасности пациента мы решили не экономить препараты. В результате я надышался наркотическими парами, так что по окончанию операции у меня возникла настоятельная потребность в свежем воздухе.

Ночь была теплая, напоенная ароматами лесных цветов, и, несмотря на усталость, мне не хотелось идти спать в душную палатку. Я стоял на окраине деревни у ворот изгороди, бездумно глядя на тёмную стену леса, откуда доносились загадочные звуки и шорохи. В самой деревне всё было тихо, только почему-то жалобно скулили собаки. Обычно они свободно бродили между хижин, сейчас же куда-то спрятались.

«Возможно, — подумал я, — рядом бродит тигр или другое крупное животное?» Меня неоднократно предупреждали об опасности встречи с хищниками, которые, случалось, нападали на людей даже в деревнях. Местные жители предпочитали не покидать своих хижин после захода солнца. Поэтому когда мне послышался стон на краю леса, я немедленно выхватил свой револьвер, с которым по быстро приобретённой привычке, не расставался ни днём, ни ночью. Стон повторился, так могло стонать крупное хищное животное – с глухим ворчанием, но в то же время с почти человеческими всхлипами.

Заинтригованный более чем напуганный, я осторожно отодвинул в сторону большой терновый куст, которым по вечерам жители деревни загораживали ворота, и двинулся в ту сторону, откуда доносились звуки. На шесте у палатки висел фонарь, я прихватил его с собой, но его слабый свет не позволял видеть далее двух шагов. Поэтому я увидел источник звуков только когда приблизился к нему почти вплотную. В тени раскидистого кустарника лежал зверь, во всём походивший на волка. Но его размеры намного превосходили обычных индийских волков, шкуры которых я не раз видел за время пребывания в стране. Зверь был ранен — свет моего фонаря блеснул в луже тёмной крови. При моем приближении волк с трудом поднял крупную голову, его светящиеся желтым светом глаза встретились с моими. И в этот момент я испытал величайшее потрясение в своей жизни. Из пасти зверя довольно явственно вырвались человеческие слова. Они звучали довольно разборчиво, хотя и были затруднены тяжёлым дыханием и хрипами.

— Помоги… мне…

Признаюсь, я был настолько ошарашен, что чуть не выронил и фонарь, и револьвер. Первой мыслью было, что я стал жертвой галлюцинации, надышавшись парами хлороформа. Но глаза зверя продолжали смотреть на меня в упор, что как я знал, невозможно, ведь ни одно животное не в состоянии долго смотреть в глаза человека. И снова стоном донеслись до меня слова:

— Помоги… я отплачу…

Если бы встреча произошла днём, я, вероятно, поступил бы иначе. Но вокруг была ночь, я словно оказался в волшебной сказке и действовал по её законам. Я убрал револьвер, поставил фонарь на землю и быстро осмотрел зверя. У него оказался распорот бок, рана была неглубокая и на вид не опасная, и я не мог понять причин столь обильного и непрекращающегося кровотечения. Волк явно ослабел от большой потери крови. Во время осмотра мои пальцы ощутили что-то твёрдое. Осторожно разведя в стороны края раны, я обнаружил нечто металлическое, но извлечь это без инструментов было невозможно.

— Стрела…

Слово донеслось до меня совсем тихо, как вздох, так что я даже не был уверен, услышал ли я его, или догадка сама пришла в мою голову.

Продолжая находиться в каком-то зачарованном состоянии, я схватил фонарь, почти бегом возвратился к палатке, захватил все необходимое из хранящихся там медицинских запасов и вернулся к своему необыкновенному пациенту. Волк больше не стонал, но его глаза неотрывно следили за всеми моими движениями. Боюсь, я причинил ему немалую боль, когда извлёк из раны наконечник. Зверь выгнулся дугой, его тело сотрясла крупная дрожь, и он потерял сознание. Перевязывая рану, я лихорадочно раздумывал, что мне делать с ним дальше. Переносить волка в госпиталь или в палатку я не решился, но вовремя вспомнил, что неподалеку имеется заброшенная хижина, которую, во время пребывания здесь полка, использовали под склад. Это было хоть какое-то укрытие. Торопливо закончив перевязку, я поднял волка на руки и, пошатываясь под его тяжестью, понёс к хижине. Псы в деревне уже не просто скулили, но выли в голос.

Направление я знал только приблизительно, но к счастью, над лесом поднялась полная луна и немного облегчила мой путь. В хижине пахло гнилью, дверь болталась на одной верёвочной петле, но крыша была цела, а на полу валялись рваные циновки, на которые я с облегчением опустил свою ношу. И тут силы полностью оставили меня, и я погрузился в блаженное беспамятство.

Разбудило меня солнце, проникавшее сквозь щели в стенах и крыше. Я открыл глаза и несколько минут бездумно смотрел на пляску пылинок в солнечных лучах. Потом разом мне вспомнились все события прошлой ночи, я рывком сел и огляделся. Хижина была пуста, но дверь, как я хорошо помнил, раньше болтавшаяся на одной веревке, сейчас была аккуратно прикрыта. Признаюсь, в тот момент я почувствовал себя обманутым ребёнком, у которого отняли сказку. Разумеется, все ночные приключения были не более чем сном, порождением крайней усталости и наркотических испарений. Я почти убедил себя в этом, когда, в последний раз окинув взглядом хижину, вдруг заметил на полу небольшие пятна крови.

Меня кинуло в жар, потом в холод. Выскочив из хижины, я бегом бросился к опушке леса. Найти то место не составило труда – моя сумка с медикаментами и фонарь все ещё стояли там. Я машинально взял их и, тут что-то блеснуло неподалёку в траве. Это оказался наконечник, тот самый, что я вытащил из раны волка. Осматривая свою находку, я машинально обтёр её платком и едва не вскрикнул от удивления. Впервые в жизни я видел наконечник стрелы из серебра!

Было раннее утро, и люди в деревне ещё только просыпались. Я пребывал в полной растерянности и не знал, что мне делать. В тот момент самым важным для меня было выяснить, жив ли мой необыкновенный пациент и если жив, то, как он себя чувствует? Следов крови за порогом хижины, где мы провели ночь, я не обнаружил. Это внушало надежду, что зверь настолько оправился, что смог уйти сам. Но что это за существо? Серебряный наконечник вызвал в моей памяти страшные сказки, которые мне приходилось слышать в детстве. В этих сказках волков-оборотней убивали непременно серебряным оружием.

Расспрашивать местных жителей было невозможно, я не знал их языка. И все же я решился показать наконечник старосте деревни. Его реакция меня поразила. Лицо старика, смуглое, почти чёрное, вдруг резко посерело, а выразительные глаза расширились от страха. Он что-то быстро заговорил, активно жестикулируя, показывая на лес и почему-то на небо. Потом старик умоляюще протянул ко мне руки, выразительно показывая то на наконечник, то на себя. Он явно просил отдать ему эту вещь. Я решительно покачал головой и, чтобы смягчить отказ, протянул старику несколько мелких монет. Монеты он взял, но к обеду того же дня к госпиталю явились все взрослые мужчины деревни. Один из врачей, хорошо говорящий на местном наречии, вышел к ним и вернулся явно смущенный. Подойдя ко мне, он тихо произнёс:

— Они говорят, что вы должны покинуть деревню. Я не совсем понял, в чём дело, но вы умудрились настроить местных против себя.

Коллеги поглядывали на меня с любопытством, но что я мог им ответить? Я лишь пожал плечами и сказал, что и так слишком задержался и мне действительно пора нагонять свой полк.

За все остальное время пребывания в Индии, а затем в Афганистане я постоянно вспоминал о своем удивительном приключении и не раз во время ночных стоянок выбирался из палатки, смутно надеясь на новую встречу. Я даже испытывал обиду на своего пациента, исчезнувшего столь внезапно. Как только выдавалась свободное время, я старался выучить как можно больше индийских слов, надеясь расспросить кого-нибудь о назначении стрел с серебряными наконечниками. Но случая, к моему величайшему огорчению, так и не представилось. Война — не лучшее время для исследований удивительных явлений жизни. Однако будущее показало, что я все же напрасно плохо думал о своём пациенте. Мы встретились вновь, хотя и при весьма неприятных для меня обстоятельствах.

Будучи тяжело раненным в сражении при Майванде, я был отправлен вместе с другими страдальцами в главный госпиталь в Пешавер. Но не успел толком оправиться от раны, как свалился с брюшным тифом. В то время от этой болезни умирало больше народа, чем от ран. Мое состояние врачи оценивали как почти безнадёжное, да я и сам понимал, как мало шансов у меня выжить. Три месяца я провалялся в палате, и состояние мое всё ухудшалось, большую часть времени сознание даже не возвращалось ко мне.

Однажды ночью я очнулся и удивился необыкновенной лёгкости своего тела. Я не чувствовал ни малейшей боли, только во рту ощущался странный терпкий привкус. В палате было темно и тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание других больных. Я обнаружил, что почему-то не лежу пластом на кровати, а полусижу, заботливо обложенный подушками и у моих губ кто-то держит стакан с пахучей жидкостью.

— Пейте, доктор Уотсон, — произнёс чей-то приятный голос на довольно чистом английском языке, хотя и с легким акцентом. – Вам нужно это выпить.

Я покорно глотнул и чуть не поперхнулся от резкого вкуса.

— Пейте! – голос прозвучал настолько повелительно, что я мгновенно проглотил все содержимое стакана, едва при этом не задохнувшись.

— Теперь всё будет хорошо, — голос зазвучал с мягкой вкрадчивостью. Он словно обволакивал меня, убаюкивая.

Чья-то тонкая рука легла на лоб, прикосновение было приятным и успокаивающим. Но что-то внутри меня решительно воспротивилось, и я с неизвестно откуда взявшейся силой схватил руку моего странного лекаря и решительно тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Кто вы? И что я выпил?

Мне был виден лишь нечёткий силуэт человека, сидящего на краю моей кровати. Он не отнял руки, наоборот, положил вторую ладонь поверх моей.

— Вам не нужно волноваться, доктор Уотсон, — в его голосе послышалась искренняя озабоченность. – Вы теперь поправитесь, но волноваться вам вредно. Сейчас нужно поспать. Сон – лучшее лекарство.

— Я все равно не усну, пока не получу ответа!

В темноте послышался смешок.

— Ну, хорошо. Мое имя Лал Хан, мы с вами уже встречались, но тогда я был в ином обличье. Вы меня вылечили, теперь я вернулся, чтобы отплатить добром за добро. Я очень виноват перед вами, мне следовало прийти гораздо раньше, но я постыдным образом потерял ваш след. Война плохо пахнет, слишком много людей, страха, крови…

— Так вы… — я едва не закричал, но Лал Хан вовремя зажал мне рот.

— Тише, прошу вас.

Я торопливо покивал головой, и он убрал руку от моих губ.

— Так вы – тот самый волк? – прошептал я, тщетно пытаясь разглядеть его в темноте.

— Я не волк, — он тихонько засмеялся. – Я – изменяющийся. Оборотень, как называют нас люди.

— А таких, как вы, много? – мой вопрос прозвучал с удивившей меня самого радостной надеждой.

Лал Хан опять тихонько засмеялся.

— Вы удивительный человек, доктор Уотсон. Не каждому из нас выпадает счастье встретить такого, как вы. Мне жаль, что придется расстаться.

— Не уходите, — я умоляюще протянул к нему руку, и он снова сжал её в своих ладонях. – Мне так много хочется узнать о вас.

— Мне жаль, — повторил Лал Хан. – Но у меня есть предчувствие, что вы в своей жизни ещё встретите кого-то из нас. И я заранее радуюсь вашей дружбе, – он немного помолчал. – Когда-то мы владели этим миром, доктор Уотсон, мы были богами. А сейчас мы просто пытаемся выжить. Теперь Земля принадлежит людям, и вы не оставили за нами права на существование.

Последняя фраза прозвучала неожиданно жёстко, я хотел запротестовать, но Лал Хан опередил меня:

— Вы – исключение, доктор Уотсон. А вот жители той деревни разорвали бы меня на части, если бы получили такую возможность. Но я утомил вас, — он мягко и настойчиво уложил меня на подушки. – Отдыхайте, теперь вы быстро пойдёте на поправку. Это снадобье действует безотказно.

— Но если вы умеете лечить, то почему же в тот раз вам потребовалась моя помощь? – видя, что Лал Хан уже встает, я этим вопросом попытался задержать его.

— Это была серебряная стрела, доктор Уотсон, — спокойно ответил он. – Только серебро способно нанести оборотню смертельную рану. Этот металл парализует нас, не дает крови сворачиваться. Мы пытаемся… — он вдруг резко оборвал фразу. – Впрочем, это слишком долгий разговор, а вам нужно спать.

— Но я так и не увидел вас человеком, — огорченно прошептал я.

Лал Хан хмыкнул.

— А я не человек. Впрочем, извольте.

Послышалось чирканье спички и в те несколько мгновений, пока она горела, я, жадно подавшись вперед, всматривался в лицо моего удивительного знакомца. У него были правильные и необыкновенно красивые черты лица, полные чувственные губы, большие глаза под насмешливо изогнутыми бровями. Кожа лица гораздо светлее, чем обычно встречается у индусов. Вот и всё, что я успел разглядеть.

– Отныне вы друг моего народа. И в знак нашей дружбы возьмите вот это, — Лал Хан вложил вложил мне в ладонь маленький кусочек металла на обрывке цепочки. – Носите знак таким образом, чтобы его было видно. Тогда любой из нас, где бы вы ни повстречались, узнает в вас друга. Прощайте.

И он исчез, бесшумно растворившись в темноте, а я почти сразу заснул спокойным долгим сном. На следующий день весь персонал госпиталя сбежался посмотреть на чудо моего внезапного выздоровления. Я действительно чувствовал себя вполне исцелённым, только сильно ослабленным, и врачи решили, что меня необходимо срочно отправить в Англию. Так закончилась моя краткая карьера военного хирурга. Подарок Лал Хана — похожий на монету бронзовый кружок с непонятым мне изображением и надписью — я прицепил к цепочке часов, и первое время жадно ловил все любопытные взгляды, надеясь на новую встречу с изменяющимся. Но пророчество Лал Хана не торопилось сбываться.

Глава 2

Тринадцатого января 1881 года я вместе с ещё шестнадцатью инвалидами афганской войны прибыл в Портсмут на корабле «Оронтес». В Англии у меня не было ни родственников, на близких друзей, поэтому я был волен выбирать себе место жительства. Жажда новой встречи с изменяющимися привела меня в Лондон, поскольку, рассуждал я, в этом огромном городе проще всего затеряться тем, кто не желает привлекать к себе внимания. Положенное мне небольшое пособие я тратил гораздо менее экономно, чем следовало бы. И не в последнюю очередь именно из-за навязчивой идеи найти изменяющихся среди разношерстного лондонского населения. Я поселился в отнюдь не дешёвой, но весьма популярной гостинице на Стрэнде и принялся за поиски. Искал я, как сейчас понимаю, бессистемно и с риском не только для своего кошелька, но и жизни.

Первые несколько дней в Лондоне я провёл в публичной библиотеке, жадно перечитывая мифы и сказки, связанные с оборотнями. В шелесте страниц мне слышался голос Лал Хана: «Мы были богами». И действительно, как я убедился, во всех древних религиях Земли наличествовали боги, способные перевоплощаться в различных зверей. Еще более древним был тотемизм — вера в то, что люди произошли от определенного животного или птицы. У меня перехватывало дыхание, когда я представлял себе, каким был наш мир в те древние времена. Но я не мог не задаться вопросом – почему изменяющиеся постепенно утрачивали свою власть над людьми? Почему из мудрых и могущественных богов они со временем превратились в чудовищ, которыми пугают детей? Я решительно не понимал причин этой деградации.

Блуждая по Лондону, я однажды оказался в Британском музее. Залы, посвященные греческой и римской культуре, а также ассирийские и вавилонские галереи произвели на меня колоссальное впечатление. Здесь я воочию увидел героев тех мифов, которые недавно изучал. Но особое впечатление на меня произвёл египетский зал. Именно здесь я увидел то изображение, что было на знаке, подаренном мне Лал Ханом. Потрясённый и до крайности взволнованный, я кинулся к смотрителю, и, должно быть, весьма его напугал своей горячностью. Он ничем не мог мне помочь, но посоветовал обратиться к египтологу Уильяму Петри. К моему величайшему сожалению, учёного в то время не оказалось в Англии, и, не в силах дожидаться его возвращения из экспедиции, я отправился в один из крупнейших антикварных магазинов Лондона. Там я надеялся узнать подробности о происхождении своего амулета, но меня ждало очередное разочарование.

— Боюсь, что вы приобрели подделку, сэр, — вот что я услышал от антиквара, которому показал своё сокровище. – Это не может быть древнеегипетской монетой, хотя сделано, признаю, весьма искусно. Видите ли, в Древнем Египте вообще не было монет, у них велась меновая торговля.

Я огорчённо повертел в руках бронзовый кругляш.

— Но возможно, это не египетская монета? Вы можете сказать, что именно изображено на ней?

— О нет, кто бы ни изготовил эту вещь, у него была явная цель сфальсифицировать именно древнеегипетскую монету. Смотрите, на одной стороне изображен верховный бог Аммун-Зеус с двумя рогами и коброй. А на обратной стороне – сокол на ветке дерева, а под ним на греческом языке написано имя Птоломея. Вероятно, имеется в виду фараон Птоломей III, правивший... — он запнулся и справился с какими-то записями. — Да, правивший в 222-246 годах до нашей эры. Впрочем, даже если бы в то время в Египте и существовали монеты, ваша вещица никак не могла дойти до нас в настолько прекрасном состоянии.

Мне оставалось лишь поблагодарить и удалиться. Мои исследования зашли в тупик, и я всё отчетливее понимал, что на поиски изменяющихся могут уйти годы, а моих средств для полноценного расследования явно недостаточно. В весьма подавленном состоянии я бесцельно брел по улице, как вдруг меня кто-то окликнул. Я удивленно оглянулся и увидел Генри Стемфорда, своего давнего знакомого, когда-то работавшего у меня фельдшером в лондонской больнице. Мы никогда не состояли с ним в дружеских отношениях, но в тот момент я чувствовал себя настолько одиноким и потерянным в лондонских дебрях, что был рад увидеть знакомое лицо. Если бы я обладал даром предвидения, то обрадовался бы гораздо больше. Мы посидели с ним в баре, и как-то само собой вышло, что уже через час я ехал знакомиться с мистером Шерлоком Холмсом.

Дальнейшие события я подробно изложил в повести «Этюд в багровых тонах» и не стану повторяться. Добавлю лишь, что в течение первых недель жизни под одной крышей с Шерлоком Холмсом у меня не раз закрадывалось подозрение, что он – один из тех, кого я безуспешно разыскиваю. Подозрения мои укрепились в то памятное утро, когда мне довелось первый раз сопровождать Холмса на место преступления. Ещё на подходе к дому, в котором был обнаружен труп, Холмс поразил меня своим резко изменившимся поведением. Впоследствии, в аналогичных ситуациях, я не раз сравнивал его с гончей собакой, напавшей на след. Это сравнение пришлось по душе читателям, но в действительности в такие моменты Холмс больше напоминал не собаку, а волка, выслеживающего добычу. В вольнолюбивом характере моего друга не было ничего от служебного пса. Собака берет след по приказу хозяина, волк же охотится по собственному желанию.

Я отметил и необыкновенную зоркость Холмса, и его обоняние, которое, казалось, превышало человеческое. В дальнейшем, ассистируя своему другу, я не раз отмечал его способность видеть в темноте, обострённый слух, развитую интуицию, но все же цельной картины у меня не складывалось. Холмс оставался загадкой.

Однажды, не в силах более терпеть неизвестность, я решился на эксперимент. Словно бы желая проверить дедуктивные способности своего друга, я предложил ему рассказать о прежнем хозяине моих часов. Сначала Холмс не обратил на висящую на цепочке монету никакого внимания. Лишь после блестящей демонстрации своего метода, уже возвращая мне часы, он вдруг заинтересовался ею.

— Как интересно… — Холмс внимательно осмотрел мой амулет под лупой. – Откуда это у вас?

— Подарок от одного знакомого из Индии.

— Оригинальный подарок, — он удивлённо приподнял бровь. – Занятная подделка под египетскую старину. Ваш знакомый явно не знал, что в Древнем Египте не чеканили монет.

— Это мне уже говорили. А вам не приходилось прежде видеть такую вещь?

— Нет, не припомню ничего подобного. Похоже, дорогой Уотсон, она имеет для вас какое-то особое значение?

Чтобы скрыть свои чувства, я поторопился закурить сигару.

— Просто память о необычной встрече.

Холмс тактично промолчал, и больше мы к этой теме не возвращались. Время шло, и я постепенно смирился с мыслью, что воображение сыграло со мной шутку, и я принял желаемое за действительное. Необыкновенные способности Холмса оказались результатом долгой работы над собой и ежедневных тренировок. Уверившись в этом, я не испытал особого разочарования. О лучшем друге, чем Шерлок Холмс, мне не приходилось мечтать, а наши совместные приключения постепенно отодвинули на второй план мои собственные поиски.

Порой я ещё предпринимал долгие прогулки по окраинам Лондона, и каждый раз Шерлок Холмс, безошибочно определив, где я побывал, удивлённо поднимал брови, но ни о чём не спрашивал. Один бог знает, что он думал о моих скитаниях. У меня же, несмотря на нашу крепнущую дружбу, не поворачивался язык поведать свою тайну. Да и прогулки мои вскоре прекратились, поскольку на них уже не оставалось времени. Так прошло почти семь лет. Моя короткая сказка закончилась, толком не начавшись, решил я. Однако мечты имеют скверную особенность сбываться в тот момент, когда этого меньше всего ожидаешь.

День, когда в нашей квартире на Бейкер-стрит появился доктор Мортимер, я помню так отчетливо, словно это было вчера. Я как раз раскуривал сигару, когда в ответ на вопрос Холмса о следах, доктор срывающимся от волнения голосом, прошептал:

— Мистер Холмс, это были отпечатки лап огромной собаки!

Я задохнулся дымом и закашлялся. Холмс отреагировал с присущим ему сарказмом:

— Прошу вас, дорогой Уотсон, возьмите себя в руки. Одного мистика в этой комнате достаточно. Не хватало ещё, чтобы и вы изменили своему рациональному мышлению.

Я промолчал, но в ту ночь не смог заснуть, поскольку не сомневался, чьи именно следы обнаружил доктор Мортимер, и кто убил сэра Чарльза. Не такой я представлял себе новую встречу с изменяющимися, но, увы, выбирать не приходилось. В опасности оказался не только неизвестный мне сэр Генри Баскервиль, но и мой друг. Холмс категорически отказывался допускать, что в этом деле замешаны иные силы, кроме злого человеческого умысла. На следующий день я достал из потайного отделения своего старого чемодана серебряный наконечник и отправился в одну маленькую ювелирную мастерскую, обнаруженную мною во время блужданий по Лондону. Клиентов у мастера было немного, и мой заказ он принял без лишних вопросов.

Когда я отправился в Баскервиль-холл в компании сэра Генри и доктора Мортимера, в моем дорожном саквояже лежал заряженный револьвер с серебряной пулей в обойме. Свой амулет я снял с цепочки часов и спрятал в карман жилета. Если преступник действительно был оборотнем, не стоило раньше времени выдавать себя.

Каюсь, в первую очередь под подозрение у меня попал Бэрримор. Но его свободное обращение с серебряными столовыми приборами доказывало невиновность дворецкого. Стэплтона я совершенно ни в чём не заподозрил, он мне даже понравился. Прекрасный собеседник, радушный хозяин, к тому же привлекательный внешне, с открытой, обаятельной улыбкой. В какой-то степени я был очарован им, и тем горше стало отрезвление в ту ночь, когда я выследил скрывавшегося на болотах Холмса.

О том, как мы нашли каторжника Сэлдона, я подробно и, пожалуй, излишне эмоционально описал в свой повести «Собака Баскервилей». Правда, кое-какие подробности я по вполне понятным причинам опустил. Когда мы услышали чьи-то шаги, приближающиеся к месту гибели Сэлдона, признаюсь, я был готов стрелять не раздумывая. К счастью, Холмс успел схватить меня за руку.

— Вы с ума сошли, Уотсон, — прошептал он. – Хотите отправиться на каторгу, как этот несчастный? Не спешите, пока ещё не пришло время для решительных действий.

Револьвер я убрал, но продолжал сжимать в кармане его рукоять. Это давало мне ощущение надёжности. Когда из-за камней появился Стэплтон и, нимало не смутившись, подошёл к нам, я до боли закусил губу. Ночь была прохладная, но не холодная, однако натуралист достал из карманов застёгнутого на все пуговицы пальто перчатки и надел их на руки. Мы стояли совсем близко, и я не мог не заметить, что ногти его забиты грязью, как если бы он копал землю руками. Степлтон наклонился над телом, резко оборвал свои причитания и медленно повернулся к нам. Я невольно сделал шаг назад. Черты его лица, освещённые луной, странно исказились, словно по ним пронеслась какая-то тень. Но уже через секунду он овладел собой, только голос прозвучал немного сдавленно, когда он спросил:

— Кто это?

— Каторжник Сэлдон, — любезно ответил Холмс. – Должно быть, он свалился в темноте вон с тех валунов и сломал себе шею.

Стэплтон медленно кивнул. Они с Холмсом несколько минут неотрывно смотрели друг другу в глаза.

— А вы думали обнаружить здесь кого-то другого? – спросил Холмс.

Стэплтон слегка усмехнулся.

— Точнее будет сказать, что я боялся обнаружить здесь сэра Генри. Видите ли, мы с сестрой ждали его сегодня вечером в гости, но он отчего-то не пришёл, и мы начали беспокоиться. Кстати, — Стэплтон перевел взгляд с Холмс на меня. – Кроме криков этого человека, вы ничего больше не слышали?

Я молча покачал головой. Говорить с ним было выше моих сил.

— А что мы должны были услышать? – насмешливо ответил Холмс. — Демонический вой? Неужели вы тоже верите в эти сказки? Впрочем, ничего похожего мы не видели и не слышали. Несчастный каторжник просто повредился в рассудке от постоянного страха. Это несчастный случай и незачем потакать слухам, вы согласны со мной?

— Вполне, мистер Холмс.

Мой друг слегка поклонился.

— Отдаю должное вашей проницательности. Ведь мы, кажется, не встречались?

— Кто же ещё может блуждать по болотам в обществе доктора Уотсона, — Стэплтон насмешливо улыбнулся. – Надолго к нам?

— Увы, я приехал всего на один день, повидаться с другом. Завтра придётся возвращаться в Лондон, срочные дела не позволяют мне задерживаться. Впрочем, я не вижу никаких реальных причин опасаться за жизнь сэра Генри Баскервиля.

Я невольно в очередной раз восхитился актёрскими способностями моего друга. Холмс был крайне убедителен в своём скептицизме. Стэплтон пристально взглянул на него и пожал плечами.

— Что ж, в таком случае, может быть, зайдёте к нам? Сестра будет рада знакомству.

Но Холмс вежливо отклонил приглашение, и мы разошлись. Всю дорогу до Баскервиль-холла Холмс был молчалив и задумчив, и поэтому не замечал моего взвинченного состояния. Порой он морщился и с досадой мотал головой. Я понимал, что события этой ночи поломали какие-то его планы, и теперь мой друг вынужден срочно изобретать новые.

Второе открытие этой ночи, связанное с портретом, окончательно меня запутало. Кем был сэр Хьюго? Оборотнем или жертвой? Возможно ли, что той ночью он превратился в зверя, а его дружки, не разобравшись, прикончили его? Или же сэр Хьюго действительно был убит оборотнем? Но тогда почему у его потомка проявились способности к изменениям? Или же я ошибаюсь, и Стэплтон вовсе не оборотень, а только сообщник скрывающегося на болотах чудовища? Но каким бы ни был ответ, всё равно получалось, что те существа, о которых я до сих пор размышлял с восхищением, в действительности являются жестокими и безжалостными убийцами. И это осознание как могильная плита ложилось на мои прежние мечты и надежды.

Я стоял у окна в своей комнате, курил одну сигарету за другой и думал, думал… Лал Хан не походил на чудовище, но ведь он сам признался, что крестьяне с радостью растерзали бы его. Следовательно, у них были основания бояться и ненавидеть оборотней. Что если, излечив Лал Хана, я тем самым погубил ни в чём не повинных людей, ставших впоследствии его жертвами?

К утру нервы мои пришли в столь же плачевное состояние, как и у сэра Генри. Когда Холмс после завтрака поделился со мной своими планами, боюсь, я довольно резко их раскритиковал. Не привыкший к подобному отношению с моей стороны, Холмс обиделся.

— Может, мне действительно уехать в Лондон и оставить вас с сэром Генри одних любоваться орхидеями? Вы, похоже, очень подружились за это время? По крайней мере, весьма дружно уничтожали запасы винного погреба.

— Простите меня, Холмс, — я ожесточённо потёр ладонями лицо, стараясь прогнать усталость. — Разумеется, вы можете поступать, как сочтёте нужным. Но я не уверен, что нам удастся обмануть Стэплтона. Ваша ловушка не слишком хорошо замаскирована. Согласитесь, что насмерть запуганный сэр Генри едва ли осмелится один пойти через болота ночью. Это должно насторожить Стэплтона.

Холмс упрямо покачал головой.

— Если я правильно понял характер этого человека, он примет вызов. Держитесь, старина, скоро всё закончится.

«Да, скоро всё должно закончится, — с тоской подумал я, — и мне придётся убить одного из тех, с кем мечтал встретиться. Но почему они стали такими? Может, это какая-то болезнь?»

Мое молчание Холмс расценил по-своему и посмотрел на меня с тревогой.

— Да что с вами, друг мой? Уж не поверили ли вы, в самом деле, в местные сплетни? Ну, ничего, скоро мы вернёмся на Бейкер-стрит, и вы придёте в норму.

Я невесело усмехнулся.

— Да, да, конечно, вы, как всегда, правы, Холмс.

Как показали дальнейшие события, Холмс действительно оказался прав. Стэплтон принял вызов. Принял, потому что, как я сейчас понимаю, был уверен в своей безнаказанности.

Когда мы с Холмсом и Лестрейдом сидели в засаде, я молился только об одном – чтобы мой верный револьвер в нужный момент не дал осечки. Но когда огромный пёс выскочил из тумана, я невольно залюбовался его стремительными, полными силы и грациозности движениями. Это было что-то близкое к совершенству. Мне кажется, Холмс испытал похожие чувства. Мы опомнились лишь после того, как чудовище промчалось мимо. Холмс выстрелил, и в ответ послышался оглушительный рёв – не крик боли, о нет, это был торжествующий рёв охотника, настигающего свою жертву.

Лестрейд первым сорвался с места. Недостаток воображения, который Холмс часто ставил в вину маленькому сыщику, выручил его в этот раз. Он не раздумывал, а просто выполнял свою работу. Когда мы с Холмсом подоспели к тому месту, где чудовище настигло Баскервиля, Лестрейд уже разрядил свой револьвер, стреляя почти в упор. В ответ на выстрелы пес глухо и страшно зарычал, отпустил свою жертву и повернулся к нам. Не раздумывая ни секунды, я выстрелил. Пес дико взвыл, яростно щелкнул зубами, повалился на спину и, судорожно дёрнув всеми четырьмя лапами, замер.

Лестрейд и Холмс хлопотали около Баскервиля, а я стоял в каком-то странном оцепенении и не сводил глаз с поверженного чудовища. Тем временем сэр Генри достаточно пришёл в себя, и оба сыщика решили, что не теряя времени отправятся в дом Стэплтона, а я провожу сэра Генри в Баскервиль-холл.

Помню, что по дороге сэр Генри трясся в лихорадке, а я бормотал что-то успокаивающее. Передав его с рук на руки Бэрримору, я заторопился назад. В голове у меня билась одна мысль — нельзя допустить, чтобы пса осмотрели при свете дня. Я почти бежал по тропинке и чуть не упал, когда выскочил на то место, где произошла схватка. Но мертвого пса там не оказалось. Вместо него на тропе лежал Стэплтон, его совершенно обнажённое тело белело в свете луны, лицо было обращено к небу жутким оскалом. Во лбу его темнело отверстие от пули. Я замер, словно пригвождённый к месту. Меня, как недавно сэра Генри, начала бить дрожь, и, не в силах совладать с собой, я опустился на ближайший валун, обхватил голову руками и зарыдал, отчаянно, как ребёнок.

— Ну что вы, доктор Уотсон, успокойтесь, прошу вас, — услышал я вдруг за спиной тихий голос, показавшийся мне знакомым.

Я обернулся и едва не закричал от нового потрясения. Из-за валунов на тропу выходили волки. Их было пятеро — огромных, с сияющими жёлтыми глазами и серебрящейся под луной шерстью. Они медленно рассаживались полукругом возле тела.

— Пожалуйста, доктор Уотсон, постарайтесь успокоиться, — снова заговорил ближайший ко мне снежно-белый зверь. — И уберите, от греха подальше, револьвер. Всё равно серебряная пуля у вас была одна, не так ли?

Один бог ведает, что за ад творился в этот момент в моей душе, но я послушно убрал оружие.

— Не вините себя, — голос оборотня звучал очень мягко. — Вы сделали то, что должны были сделать. Этот мерзавец нарушил и наши, и человеческие законы и заслужил смерть.

Должно быть, я находился в тот момент в каком-то помешательстве, поскольку задал совершенно неожиданный вопрос:

— Сэр Хьюго был убит оборотнем?

Волк склонил голову на бок и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я заметил что-то похожее на любопытство.

— Сэр Хьюго был одним из нас, но из-за своего характера стал отщепенцем. Он поставил себя вне закона и был за это казнён. Но это не остановило его потомка, к сожалению. — Он поднял голову и к чему-то прислушался. – А вы действительно особенный человек, в Совете не ошиблись в выборе. Жаль, что сейчас у нас мало времени…

— Не исчезайте! – я вскочил так резко, что оборотни встревожились. – Я должен знать, я совсем запутался…

— Вы о нашем отношении к людям? – Волк, кажется, усмехнулся. – Поверьте, доктор Уотсон, главный враг человека – это человек, а не мы. Я встречусь с вами в Лондоне в самое ближайшее время, обещаю. Приятно будет вновь посидеть с вами в баре и поговорить в спокойной обстановке.

Они забрали тело и исчезали в тумане – бесшумные тени среди ночных теней, а я так и остался стоять, бездумно глядя им вслед. Потом я словно опомнился. Как он сказал? «Приятно будет вновь посидеть с вами в баре»? Значит, его голос не зря показался мне знакомым? Но кто же это, кто? Мой перевозбуждённый мозг отказывался выдать ответ. В таком состоянии и застал меня Шерлок Холмс, неожиданно показавшийся на тропинке. Бегло оглядевшись, он стремительно подошёл ко мне.

— Вы в порядке, дружище? Слава богу, а я боялся, что вы с ним встретитесь.

Я непонимающе взглянул на Холмса.

— С кем?

— Со Стэплтоном, конечно. Мне пришло в голову, что он захочет замести следы и вернётся за собакой. Я испугался за вас… Но каков наглец!

Я медленно покачал головой.

— Нет, я его не видел, — мне было тяжело лгать своему лучшему другу, но что ещё я мог сказать?

Впоследствии, когда речь заходила об этом деле, я не раз замечал, как в глазах моего друга появлялось отрешённое выражение, и он хмурился, словно что-то не давало ему покоя.

Глава 3

— Вы совершенно правы, доктор Уотсон, изображения богов с головами зверей и человеческими телами встречаются у самых разных народов. Наши предки жили практически повсеместно, — Генри Стемфорд задумчиво помешивал ложечкой чай. – Если археология и дальше будет развиваться такими темпами, то не исключено, что уже в следующем веке люди обнаружат немало любопытного.

Я посмотрел на него с тревогой.

— Но если доказательства вашего существования будут обнародованы, не окажетесь ли вы под угрозой?

Стэмфорд пренебрежительно махнул рукой.

— Человечество сейчас молится науке, а не богам. Кроме того, к тому времени мы надеемся реализовать большую часть своих планов и вновь занять должное место в мире.

Это было сказано таким тоном, что я невольно поежился.

С того времени, как мы с Холмсом вернулись из Баскервиль-холла, прошло две недели. Мои нервы уже пришли в порядок, и я с нетерпением ждал, когда мои новые знакомые исполнят свое обещание. И все же я вздрогнул, когда однажды утром Холмс, просматривая почту, окликнул меня:

— Вам письмо, Уотсон.

Я нетерпеливо разорвал конверт. На листе простой писчей бумаги размашистым почерком было написано: «Уважаемый доктор Уотсон! Прошу прощения за задержку с исполнением обещания, данного Вам на болотах Девоншира. Если Вы не против, предлагаю встретиться сегодня в восемнадцать часов в известном вам баре в Холборне. С надеждой на скорую встречу, Генри Стемфорд».

— Стемфорд?! – невольно вскрикнул я.

Холмс оторвался от чтения своей корреспонденции и пытливо взглянул на меня.

— Надеюсь с нашим общим знакомым всё в порядке?

— Да, да, — я торопливо сложил письмо и спрятал в карман. – Это касается врачебных дел. Я подумываю о практике, а Стемфорд обещал проконсультировать меня в некоторых вопросах.

Холмс скептически выслушал мое неуклюжее объяснение.

— Ну-ну, как вам будет угодно. Если понадобится моя помощь, скажите.

В его голосе мне послышалась обида. Я что-то смущенно пробормотал в ответ и поторопился уйти к себе в комнату.

В назначенное время мы встретились со Стемфордом в баре. Со времени нашей последней встречи он несколько изменился – похудел, осунулся, но в карих глазах вспыхивала всё та же насмешливая искорка. Почувствовав, должно быть, мою скованность, Стемфорд сразу после обмена приветствиями предложил перенести встречу к нему на квартиру. И добавил, усмехнувшись:

— Если, конечно, вас не пугает возможность быть съеденным.

Я невольно покраснел.

— Ну что вы, я даже не допускал мысли…

— Простите мне неудачную шутку, Уотсон, — он дружески хлопнул меня по плечу. – Идёмте, здесь недалеко, а в баре всё равно не получится поговорить откровенно.

Квартира Стемфорда была обставлена скромно, но с отменным вкусом. Мы расположились в гостиной у горящего камина. В дальнейшем я не раз замечал эту повышенную потребность оборотней в тепле, когда они находились в человеческом обличье.

— Даже не знаю, с чего начать наш разговор, — произнёс Стемфорд, разливая по чашкам ароматный зелёный чай. – Признаюсь, я впервые посвящаю в наши дела человека. Мне совсем недавно пришлось встать во главе английской… стаи, — он слегка улыбнулся. – Вы лучше сами спрашивайте, о чём бы хотели узнать.

В моей голове теснились тысячи вопросов, и я несколько минут молчал, выделяя самое главное.

— Пожалуй, я уже немало узнал о вас, если, конечно, в легендах есть хотя бы доля истины…

— Есть, и немалая, — Стемфорд достал из буфета стеклянную вазочку с шоколадными конфетами и уселся напротив меня, с наслаждением вытянув ноги к огню. – Хотя и выдумок хватает.

— Например? – я жадно подался вперёд.

— Например, что укушенный оборотнем сам становился таким же. Или что оборотни неуязвимы для любого оружия, кроме серебряного.

— Но я же сам видел…

— Да, да, серебро для нас очень опасно. Но даже серебряная пуля должна задеть жизненно важные органы, чтобы уложить оборотня насмерть. Вы отменный стрелок, Уотсон. — Стемфорд отхлебнул чаю и с наслаждением откусил половину шоколадной плитки. – Что же касается обычного оружия, то, если постараться, нас можно им ранить. Просто мы быстро регенерируем, особенно когда есть возможность перекинуться — принять другой облик.

О чём-то подобном я и сам догадывался.

— Но если вы не передаёте свои способности через укус, то как же становятся оборотнями?

— Никак. Способность к перевоплощению должна быть врождённой. Как говорится, в крови. Хотя я предпочитаю более научную терминологию – в генах… — Стемфорнд запнулся. – Ах да, в человеческой медицине этот термин ещё неизвестен. Хотя вы наверняка слышали об открытии Грегори Менделя?

К стыду своему я с трудом припомнил, о каком открытии идёт речь.

— Вы имеете в виду подтверждение существования факторов наследственности?

— Совершенно верно. Мендель в результате своих экспериментов сделал правильный вывод о том, что всякий признак организма определяется наследственными факторами. При этом факторы передаются независимо друг от друга, а их сочетание при скрещивании может приводить к возникновению новых признаков. К сожалению, Мендель не знал о факторах, влияющих на наследственность. В результате он разочаровался в своём открытии. Однако вернемся к истории. Тысячи лет назад наши предки были единственными разумными существами на Земле. Потом они допустили ошибку – позволили развиться людям. Они казались забавными, порой даже приносили пользу… — Стемфорд осёкся. – М-да… В общем, в то время никто даже помыслить не мог, чем обернётся сосуществование двух рас на одной планете.

— Что же произошло? – Я был так захвачен рассказом, что даже не обиделся на презрительное замечание о людях.

Стемфорд пожал плечами.

— Мы не знаем точно. Сначала снизилась рождаемость, потом изменяющиеся и вовсе оказались под угрозой вымирания. И тогда-то выяснилось, что мы совместимы с людьми. У смешанных пар рождались здоровые дети. На первый взгляд – здоровые. — Стемфорд развернул очередную конфету. Около него лежало уже с десяток оберток. – Первые поколения действительно радовали своих родителей. Герои, перенявшие всё лучше: способность к перевоплощению, практически полную неуязвимость, долголетие… Только в пятом или шестом поколении появились проблемы. Начали рождаться полу-люди, полу-звери, неспособные изменить свой облик. Кентавры, сатиры и иже с ними. Случались, конечно, и удачи, но по большей части это было потерянное поколение. Может быть, вы видели — в Британском музее хранится один папирус, на котором изображены звери, выполняющие человеческую работу?

— Я принял эти рисунки за своеобразную политическую карикатуру, — неуверенно сказал я.

— А это и была карикатура, но на изменяющихся, неспособных к изменениям. Впрочем, звери с человеческим разумом и повадками – это не самое плохое. Случалось и кое-что пострашнее. Мы ведь знаем о своём прошлом не только из сказок. Есть и вполне материальные свидетельства. К счастью, смешанные кости животного и человека в древних могилах археологи обычно принимают за останки жертвенных даров. В Египте обнаружили огромные склепы, в которых сохранились сотни саркофагов, высеченных из цельных кусков гранита. Их размеры удивили учёных: длина более десяти футов, а ширина и высота немногим меньше. При этом толщина стенок и крышки достигала полутора футов. А вес одного саркофага около тонны! Внутри находились измельчённые останки животных, перемешанные с вязкой жидкостью, похожей на смолу.

— Измельчённые? – удивлённо повторил я. – Но зачем?

— Видите ли, древние египтяне верили в жизнь после смерти и были убеждены, что живое существо может возродиться, только если его тело будет забальзамировано и сохранит свой внешний облик. Они боялись детей своих богов и, чтобы воспрепятствовать воскрешению чудовищ в новой жизни, расчленили их тела на мелкие куски, поместили в гробы, залили смолой, а сверху закрыли массивными крышками. Так вот, это открытие не получило широкой огласки и не было принято всерьёз. А совсем недавно в графстве Бредфорд в Пенсильвании в древних могильных холмах были обнаружены человеческие черепа с рогами. Впрочем, находки рогатых черепов встречаются практически повсеместно, но это не афишируется.

— Вы весьма осведомлены в археологии.

— И не только в ней, — усмехнулся Стемфорд. — Вы поразитесь, Уотсон, если узнаете, сколько изменяющихся трудится в самых разных областях науки.

— И благодаря этому удаётся замалчивать факты, доказывающие существование оборотней?

— Отчасти да. Но люди и сами предпочитают не замечать очевидного и отметать факты, если они не укладываются в привычную картину мироздания. Кто сейчас верит в сообщения средневековых путешественников о землях, населённых людьми со звериными головами? Или в детей с головой кошки или собаки, с телом рептилии, о которых сообщали средневековые ученые Амбруаз Паре, Уго Апьдрованди, Ликосфен?

— Признаюсь, я даже не слышал этих имен.

— Вот именно.

— Но постойте, — я сосредоточенно размышлял, – ведь в легендах боги существуют в одно время с чудовищами, то есть, со своими неудачными потомками. Почему же они ничего не сделали, чтобы изменить ситуацию, если были действительно могущественны?

— Они пытались прекратить дальнейшее кровосмешение. При этом шли на самые крайние меры. Скажем, массовые жертвоприношения детей в Южной Америке. Или спровоцированная Троянская битва, в которой погибли многие дети богов. Но все было напрасно, смешение двух рас зашло слишком далеко. А чистокровные изменяющиеся уже доживали свой срок на земле. Мы живем долго, достаточно долго, чтобы войти в легенды, но все же не вечно. А многие сами прерывали свою жизнь, как Кецалькоатл.

— Кто это?

— Крылатый змей, бог древних людей, населяющих Южную Америку. Именно он решился на массовые жертвоприношения, но, в конце концов, не выдержал. Тяжело убивать своих детей, даже если они чудовищны.

— С того времени вы потеряли способность превращаться в кого угодно?

— Увы, о подвигах Зевса пришлось забыть. Дальше стало ещё хуже. Способность к перевоплощению проявлялась не у всех и не всегда в детстве. Предсказать, как поведут себя гены оборотня, стало просто невозможно. Началась эпоха вырождения. Люди уже не воспринимали нас как богов. На смену благоговению пришли страх и отвращение. И тогда люди придумали нового бога – по образу и подобию своему.

Меня задела такая трактовка христианства, хотя я и не считал себя особо религиозным человеком. Но я промолчал, и Стемфорд продолжил:

— В так называемое Средневековье на нас обрушилась ещё одна беда – началась эпидемия лунного безумия. Это страшная болезнь, Уотсон, она проявляется во время полнолуния. Заболевшие полностью теряли контроль над собой и начинали вести себя как бесноватые звери. Именно тогда люди поверили, будто оборотнем можно стать от укуса. В какой-то степени это соответствовало действительности, поскольку люди заражались бешенством. И тогда началась печально знаменитая охота на ведьм, во время которой оборотни в Европе были практически полностью уничтожены. А те, кто остались, боялись себя, своих способностей, как искушений Дьявола. Такой внутренний разлад приводил к различным душевным заболеваниям. Ребёнок, родившийся с генами оборотня, мог всю жизнь прожить как обыкновенный человек, но мог и повести себя совершенно непредсказуемо, даже если не умел полноценно оборачиваться.

— Получается, что ликантропия – это болезнь оборотней, которые не смогли научиться оборачиваться в зверя? – я даже подскочил от волнения.

— Совершенно верно, — Стемфорд одобрительно кивнул. – К счастью, в Новое время мы сумели взять ситуацию под контроль. Дело в том, что эпидемия лунного безумия не затронула наших американских сородичей. А когда болезнь всё же проникла на американский континент во время колонизации, там сумели справиться с этой бедой. В Южной Америке на основе местных растений разработали снадобье, позволившее излечить лунное безумие. И это оказалось подлинным спасением, ведь теперь мы смогли жить, не привлекая к себе внимания. Без преувеличения можно сказать, что для нас началась эпоха возрождения. И будьте уверены, друг мой, мы не повторим ошибок наших предков! Смешанных браков больше не будет!

Стемфорд разгорячился, он уже не сидел в кресле, а стремительно мерил шагами гостиную.

— Строгий контроль над рождаемостью – вот что вернёт нам былое могущество. Да, да, Уотсон, та же методика, как при выведении пород собак или лошадей. Мы добьемся чистой крови, пусть не в ближайшие сто лет, но эта задача вполне выполнима.

Признаюсь, его слова меня покоробили.

— Вы говорите о своих сородичах как о подопытных животных. Такой контроль лишает их свободы выбора, любви, наконец!

— Кто бы говорил о свободе выбора, — он насмешливо прищурился. – У людей гораздо больше ограничений – религиозных, социальных, моральных… Нет, Уотсон, мы поумнели за эти века и научились контролировать свои чувства. Впрочем, я увлёкся своей любимой темой, а вы, вероятно, хотели бы ещё что-то узнать?

— Если можно, я бы хотел уточнить, — я коснулся монетки на цепочке своих часов. – Что это за знак?

— Ах, это, — он небрежно махнул рукой. – В начале века Совет решил, что неплохо бы отмечать тех людей, кто нам сочувствует. Поскольку единого знака для всех родов в то время не придумали, впрочем, его и до сих пор нет, решили использовать ещё не известные человеческим историкам древние монеты. Выбор пал на Египет, поскольку именно в этой стране сохранились величайшие памятники нашим предкам. Впрочем, сейчас там копают так активно, что боюсь, скоро отроют и денежные клады. Тогда нам придётся менять знак.

— Под памятниками вы подразумеваете сфинксов? – уточнил я.

— Не только их.— Стемфорд подбросил в огонь угля и снова сел в кресло. За окнами окончательно стемнело, но он не зажигал газовые рожки. Гостиная освещалась лишь отблесками пламени в камине. – Но позвольте отложить разговор о тайнах сфинксов и иже с ними до другого раза. Сейчас я бы хотел ввести вас в курс одной проблемы, которую мы рассчитываем разрешить с вашей помощью.

Его слова насторожили меня.

— Подозреваю, что речь пойдет о Шерлоке Холмсе? Вы не случайно познакомили меня с ним?

— Именно. — Глаза Стемфорда в полутьме засияли жёлтым светом. – Ваше знакомство было одобрено на Совете, и мы очень рады, что вы подружились.

Я невольно взглянул на ворох конфетных обёрток у чашки Стемфорда. Холмс тоже любит шоколад.

— А он знает о своём происхождении?

— В том-то и дело, что нет. — Стемфорд вздохнул. — В Шерлоке скрываются огромные возможности, он полноценный изменяющийся, в отличие от своего брата Майкрофта. Но, увы, его способности не проявляются слишком долго. Это пагубно влияет на психику. Полагаю, Шерлок принимает наркотики, чтобы заглушить непонятную ему тоску. Потому-то мы и решили, что рядом с ним должен находится друг с медицинским образованием, чтобы повлиять на него в нужном направлении. Признаться, я пытался сам, но мы не сошлись характерами. А вот у вас, к счастью, получилось.

— Не преувеличивайте моего влияния на Холмса, — я грустно покачал головой. – Он так и не прекратил колоть себе кокаин, сколько я ни твердил ему о пагубности этого увлечения.

— Но все же он прибегает к наркотику значительно реже, чем раньше?

— Да, но скорее потому что загружен делами… Послушайте, а может быть рассказать ему правду?

— А вы можете предсказать, как он отреагирует?

Я задумался.

— Вероятнее всего, попытается разбудить в себе способность к перевоплощению. Он ведь обожает изменять внешность.

— Вот именно, а такие попытки чреваты осложнениями. Особенно если Холмс применит какие-нибудь стимуляторы, а насколько я его знаю, он их применит, даже будучи предупреждён, как высок риск тем самым вызвать безумие или неконтролируемые трансформации.

Несмотря на жарко пылающее пламя в камине, мне вдруг стало зябко.

— А Майкрофт Холмс? Он знает о своем брате?

— В отношении Майкрофта у нас далеко идущие планы, но пока рано говорить об этом. Скажу лишь, что он не имеет понятия о «наследстве», доставшемся им по материнской линии.

— Чем я могу помочь?

— А вы уже помогаете. — Стемфорд встал и наконец-то зажёг газовые рожки. Привычный яркий свет приободрил меня.

– Холмсу нужна была поддержка друга, надёжная опора, которую он и обрёл в вашем лице. А теперь, когда вы знаете правду, я прошу вас внимательно наблюдать за ним, вести записи не только его дел, но и состояния. По возможности, не допускать нервного и физического истощения. Видите ли, в идеале способность к перевоплощению должна проявиться в подростковом возрасте. Но у Шерлока этого не произошло из-за сильного потрясения, связанного с проблемами в семье. А потом он увлёкся наркотиками. И теперь никто не в состоянии предсказать, когда произойдёт первая трансформация и что послужит катализатором. Иногда такое случается при сильном душевном или физическом напряжении, при большом выбросе адреналина в кровь. Поэтому важно не оставлять его одного во время опасных расследований. Да, и ещё… Простите за нескромный вопрос, но вы в курсе интимной жизни своего друга?

Я смутился.

— Подозреваю, что у него нет интимной жизни. Он не раз говорил, что никогда не любил и не полюбит, что женщины вообще его не интересуют. Впрочем, я не замечал в нём и склонности к содомии.

— Ясно. — Стемфорд прикусил губу, задумчиво глядя в огонь. – А вы не пытались его разубедить? Как врач вы должны понимать, насколько опасно длительное воздержание.

— Пытался, — я почувствовал, что краснею. – И не я один, знаете ли. Однажды по делу нам пришлось посетить весьма дорогой публичный дом… Благодарность хозяйки простиралась весьма далеко. Ни один здоровый мужчина бы не устоял, поверьте. Но Холмс либо действительно не способен испытывать сексуальное влечение, либо жёстко себя контролирует.

— Это плохо,— Стемфорд нахмурился. – Наши способности во многом связаны с гормонами. Вероятно, та давняя душевная травма так и не изгладилась из подсознания Холмса, и продолжает влиять не его жизнь… Кстати, Уотсон, весьма рекомендую статьи нашего коллеги из Вены Зигмунда Фрейда. Недавно он опубликовал работу о взаимосвязи возникновения невроза с неудовлетворёнными влечениями и эмоциями, вытесненными из сознания. Фрейд считает, что главная сила, направляющая все поступки, мысли и желания человека — это энергия либидо, то есть сила сексуального влечения. Этой энергией наполнено человеческое бессознательное и потому оно находится в постоянном противоборстве с сознанием — воплощением моральных норм и нравственных устоев.

— Интересно. Я слышал о работах Фрейда, но не изучал их всерьез. Но как это может помочь Холмсу? Неужели вы предлагаете применить гипноз для излечения той самой душевной травмы, о которой вы упоминали? Кстати, что собственно, ему пришлось пережить?

— Насильственную смерть матери, — Стемфорд раздражённо передёрнул плечами. – От рук отца. Это было убийство из ревности.

— Какой ужас! — меня захлестнуло сочувствие к другу. – Но я всё равно не понимаю, почему он после этого стал с предубеждением относиться ко всем женщинам?

— Видите ли, Уотсон, — неохотно проговорил Стемфорд. – Мать Шерлока действительно изменяла своему мужу. Когда он об этом узнал…

— Но ведь это было так давно! Неужели детские страхи и потрясения влияют на всю последующую жизнь?

— Фрейд считает, что это вполне возможно, и я склонен с ним согласиться. Что же касается изменяющихся, то проведённые мною исследования показывают, что для нас либидо имеет ещё большее значение, чем для людей. Мы, как и наши далёкие предки, чрезвычайно влюбчивы, но редко способны долго хранить верность одному партнёру. Впрочем, это зависит от второго облика. Скажем, в нашей стае есть пары, живущие вместе ни один десяток лет. А среди кошачьих такие случаи чрезвычайно редки.

— А Холмс, я полагаю, мог бы оборачиваться волком? – осторожно спросил я.

— Я в этом уверен. Но вернёмся к нашей проблеме. К гипнозу я не рискну прибегнуть. Хотя бы потому, что не владею этой способностью в достаточной степени, и никто из нас не владеет, а доверять сознание изменяющегося врачу-человеку я не имею права. Нет, нужно высвободить в Холмсе загнанную под внутренний замок энергию либидо. И сделать это естественным путем, без взлома замка.

— У вас есть план, как это сделать?

Стемфорд взглянул на меня искоса и быстро отвёл глаза.

— Не обижайтесь, Уотсон, но я не вправе посвящать вас во все подробности.

Несмотря на извиняющийся тон, его слова меня все же обидели. Поэтому ответил я, пожалуй, излишне резко.

— И какой помощи вы от меня ждете?

— Просто быть рядом со своим другом. Если наш план сработает, в ближайшее время способности Холмса проснутся. И тогда трансформация может начаться в любую минуту. Нельзя допустить, чтобы в это время он оказался в одиночестве. Известны случаи, когда изменяющиеся, предоставленные сами себе, в такой момент сходили с ума, и оставались в зверином облике до конца жизни… впрочем, весьма недолгой.

На меня накатила волна паники.

— Но я же не знаю, что нужно делать! Может, лучше, чтобы рядом был кто-то из вас?

Стемфорд мягко улыбнулся.

— Если всё получится, как задумано, то рядом с Шерлоком обязательно будет один из нас. Но я обязан предусмотреть все возможности. Что же касается ваших действий, то ничего особенного делать не придется. Просто находитесь рядом, успокаивайте, объясняйте, что происходит. И постоянно говорите с ним, говорите о чём угодно, главное, не допускайте с его стороны паники. Впрочем, я уверен, что Шерлок справится.

Что-то во всех этих недоговорённостях мне не нравилось. Казалось, что меня втягивают в какой-то заговор против Холмса. Стемфорд заметил мои внутренние метания и вкрадчиво добавил:

— Кстати, овладение способностями к перевоплощению навсегда избавит вашего друга от большинства его вредных привычек. Хотя бы ради этого стоит постараться, не так ли?

Это был решающий довод, и я сдался. О, если бы я только знал тогда, сколько душевных мучений выпадет на мою долю! Впрочем, даже сейчас, когда жизнь моя разбита, я всё равно не жалею о том, что мне довелось испытать.

Глава 4

Буквально через три дня после беседы со Стемфордом в нашей скромной квартире на Бейкер-стрит появился король Богемии. Когда Холмс взялся помочь ему, я даже помыслить не мог, к чему это приведёт. Холодный, бесстрастный Шерлок Холмс влюбился! Сам он, похоже, был потрясен этим фактом больше меня. Мой друг совершенно преобразился, его глаза сияли, а голос обретал мягкое, бархатное звучание, когда он произносил её имя – Ирэн Адлер. Признаюсь, я не разделял его восторгов по поводу этой женщины. Я видел в ней расчётливую авантюристку, умело использующую свои эффектные, признаю это, внешние данные. Встревоженный, я отправил телеграмму Стемфорду, и мы встретились с ним в парке, выбрав для беседы самый малолюдный уголок. Стояло позднее лето, и в природе уже появилось то самое неосязаемое предчувствие близких перемен, которое заставляет птиц собираться в стаи. Мы медленно брели по дорожкам парка, изображая из себя скучающих бездельников, однако тон нашей беседы совершенно не соответствовал напускной беспечности.

— И вы утверждаете, что не причастны к этому? Стемфорд, да вы же сами проговорились про освобожденное либидо. Я врач, и отлично понял, к чему вы клоните. Вы собирались…

— Да, собирался! — Стемфорд сбил кончиком трости пушистую головку одуванчика. – Но, к сожалению, не успел. И к тому, что произошло с Холмсом, я не имею абсолютно никакого отношения. Согласен, совпадение выглядит подозрительно, и я не знаю, как вас разубедить, просто постарайтесь поверить, что эта певичка никак с нами не связана. Более того, она сильно спутала все мои планы. Холмсу не нужна неразделённая любовь, это прямой путь к кокаину, а то и к чему похуже.

— И что теперь делать?

— Я навёл справки. Ирэн Адлер собирается обрести статус замужней женщины. К счастью, не Холмс является объектом её притязаний, а некий адвокат по фамилии Нортон. Постараюсь ускорить их венчание и последующий отъезд из Англии.

— Вы полагаете, Холмс её забудет? – Я вспомнил, как задушевно этим утром пела скрипка в комнате моего друга.

— А мы ему поможем, — Стемфорд прищурившись, взглянул на небо. – Лучшее лекарство от ненужной любви – это работа.

Через два дня Ирэн Нортон покинула Лондон. Но её фотография, к моему немалому раздражению, заняла видное место в нашей гостиной — на полке над камином. Когда я позволил себе отпустить несколько язвительных замечаний по этому поводу, фотография перекочевала в комнату Холмса, а сам он полушутливо признал мою правоту и своё поражение. От его грустной улыбки у меня сжалось сердце. Я почувствовал себя предателем, и едва сумел сдержаться и не рассказать Холмсу всю правду. К счастью, как раз в этот момент в гостиную вошла миссис Хадсон с визитной карточкой на подносе:

— Мистер Холмс, вас спрашивает какая-то молодая леди.

Холмс заинтересованно обернулся.

— Мисс Мэри Морстен? Никогда не слышал этого имени. Пригласите её, пожалуйста.

Она вошла в комнату лёгким, уверенным шагом, держась спокойно и непринуждённо. Молодая, но при этом с удивительно серьёзным взглядом серо-голубых глаз, изящная, но не хрупкая. Одета мисс Морстен была скромно, но с безупречным вкусом. Тёмно-серое шерстяное платье без всякой отделки и маленькая шляпка жемчужно-серого оттенка удивительно шли ей, подчеркивали необычную красоту лица. Любое украшение было бы здесь лишним. Я осознал, что совершенно неприлично разглядываю нашу гостью, только когда Холмс выразительно кашлянул и встал, чтобы предложить мисс Морстен стул. Дабы скрыть свое смущение, я сел спиной к окну и открыл медицинский справочник, предоставив вести разговор своему другу. И в то же время я невольно посматривал на нашу гостью. Было видно, что она сильно волнуется, её руки постоянно теребили платок, но голос звучал ясно и чётко, свидетельствуя о недюжинной силе воли.

Рассказ мисс Морстен дословно приведён мною в повести «Знак четырёх» и нет нужды здесь повторять его. Добавлю лишь, что даже скупой на похвалы Холмс отметил, что мисс Морстен сумела сжато и в то же время исчерпывающе изложить свою проблему. На вопросы она отвечала коротко и точно, выделяя самое главное, чем опять заслужила похвалу Шерлока. К концу разговора у меня возникло неприятное ощущение, что я в комнате лишний. Эти двое прекрасно понимали друг друга, едва ли не с полуслова.

До этого дня я не считал себя ревнивым человеком. Как я в себе, оказывается, ошибался! В этот момент я с беспощадной ясностью осознал, что полюбил эту девушку, полюбил раз и навсегда. Но из нас двоих она явно выделила не меня, и это наполнило болью моё сердце.

Как величайшие сокровища я перебирал в памяти слова и взгляды мисс Морстен, обращённые ко мне. «Господи, — думал я, — ну почему это должно было произойти именно сейчас? Кто я такой — отставной армейский хирург с простреленной ногой и тощим кошельком.Мне лимечтать о семейном счастье?»

К тому же, мисс Морстен дала понять, что её интересует только Холмс. Разве не должен я радоваться, что моему другу наконец-то встретилась девушка, вне всякого сомнения, достойная его? Только последний негодяй станет мешать их счастью. Своё же будущее в тот момент я представлял исключительно в черных красках.

Когда настала пора сопровождать мисс Морстен на таинственную встречу, меня вновь поразило её самообладание. В кэбе она села напротив Холмса, и когда они оба склонились над загадочным документом, я вновь остро ощутил своё одиночество.

В назначенном месте у театра "Лицеум" мы встретились с низеньким, смуглым человеком в одежде кучера и сели в его кэб. Необычность ситуации не отвлекла меня от внутренних переживаний, а только усилила их. Мы ехали неизвестно куда и неизвестно зачем. Любая другая женщина на месте мисс Морстен впала бы в паническое состояние, однако она держала себя по-прежнему спокойно и сдержанно. Я пытался ободрить её рассказами о своих приключениях в Афганистане, но, сказать по правде, из нас двоих скорее я в тот момент нуждался в ободрении. Мисс Морстен слушала рассеянно, вглядываясь в туман за окном кэба. «Неужели она способна отследить, куда мы едем?» — удивлённо подумал я. Самому мне это оказалось не под силу. Холмс, однако, не терял направления и то и дело называл площади и улицы, по которым мы проносились.

Кэб прогромыхал по мосту, внизу блеснула отражениями фонарей тёмная вода Темзы, и вновь мы помчались по запутанному лабиринту узких, извилистых улочек.

— Уондсуэрт-роуд, — бормотал Холмс. — Прайори-роуд, Ларк-холл-лейн, Стокуэлл-плейс, Роберт-стрит…

Он запнулся, и мисс Морстен неожиданно пришла к нему на помощь:

— Коулд-харбор-лейн. А едем мы, вероятно, в новый район Лондона.

Холмс бросил на неё цепкий взгляд.

— А вы хорошо знаете Лондон, мисс Морстен.

Она улыбнулась так, что у меня в очередной раз сжалось сердце.

— Мне приходилось здесь бывать, когда миссис Форестер выбирала себе подходящее жильё. Но этот район ей не понравился, несмотря на низкую арендную плату.

Кэб остановился, и мы проследовали в удивительное жилище мистера Таддеуша Шолто, которое я подробно описал в своей повести. Восточная роскошь убранства не произвела на мисс Морстен особого впечатления. Хотя было заметно, что ей стало не по себе. Когда Шолто бесцеремонно упомянул о смерти отца мисс Морстен, она торопливо достала из сумочки платок и прижала к лицу. Мне показалось, что она задыхается от сдерживаемых рыданий, но при этом её глаза оставались сухими. Во время долгого рассказа мистера Шолто я не раз боялся, что мисс Морстен вот-вот упадёт в обморок. Но, глотнув воды, которую я налил ей, она справилась с собой, только всё прижимала к губам платок.

Когда рассказ был окончен, Холмс резко вскочил на ноги.

— Нам лучше всего взяться за дело без промедления. Мисс Морстен лучше поскорее выйти на свежий воздух.

Мэри бросила на него благодарный взгляд, а я ревниво подумал, как Холмс умудрился заметить состояние девушки, если за всё время ни разу на неё не взглянул? Когда мы вышли на улицу, мисс Морстен глубоко, с облегчением задышала. Я догадался, что её сильно беспокоил аромат благовоний и восточного табака и обозвал себя ослом за то, что не понял это раньше.

По дороге Таддеуш Шолто наконец-то озвучил сумму, в которую были оценены найденные его братом сокровища. С мрачным удовольствием я подумал, что вот и нашлась ещё одна причина, по которой мне следует забыть о мисс Морстен. Я пробормотал, запинаясь, несколько поздравительных слов и угрюмо уставился в пол, не слушая дальнейших разглагольствований нашего нового знакомого. Но тут мистер Шолто переключился на меня, умоляя проконсультировать его по поводу многочисленных шарлатанских снадобий, которые он повсюду возил с собой в кожаном футляре. Я уповаю на то, что он не запомнил советы, которые я дал ему в тот вечер. Позже Холмс утверждал, что я предупреждал Шолто ни в коем случае не принимать более двух капель касторового масла, поскольку это очень опасно, и настоятельно советовал в качестве успокаивающего средства в больших дозах стрихнин. Возможно, Зигмунд Фрейд действительно прав в своих теориях, касающихся человеческого подсознания!

Я почувствовал облегчение, когда наш кэб остановился. Мистер Шолто и Холмс пошли по дорожке к дому, мы с мисс Морстен следовали за ними. От темной громады здания веяло жутью, особенно это чувство усилилось, когда мы услышали чьи-то жалобные рыдания. Таддеуш Шолто оставил Холмсу свой фонарь и поспешил в дом, а мы остались стоять перед входом. Холмс медленно посветил фонарем по сторонам, изучая окрестности. Мы с мисс Морстен стояли совсем близко, и как-то само собой вышло, что её рука вдруг оказалась в моей. Мы не сказали друг другу ни слова, не смотрели друг на друга, но вся моя ревность и сомнения вмиг исчезли и, несмотря на опасности, вероятно, ожидавшие нас, в душе моей поселилась тихая радость. Это чувство не оставляло меня весь последующий суматошный день, когда мы с Холмсом метались по Лондону в поисках преступников.

В ту ночь Мэри так и не поднялась в комнату, где было совершено убийство и, казалось, была рада поскорее уехать из этого ужасного дома. Когда мы очутились с ней вдвоем в кэбе, она закрыла глаза и откинулась на спинку сидения, словно бы силы оставили её. Я смущенно молчал, не находя слов для выражения переполнявшей меня любви и нежности. И вдруг мисс Морстен всхлипнула и разрыдалась так безутешно, что я растерялся, не зная, как её успокоить. Все навыки врача вылетели у меня из головы, все благие помыслы и сомнения тоже куда-то подевались и я просто обнял Мэри, и так, прижавшись друг к другу, мы доехали до её дома. Мисс Морстен не сказала мне ни слова, только кивнула на прощание, не поднимая глаз.

Дальнейшие события то мелькали с огромной скоростью, то, напротив, заставляли томиться в ожидании. В один из таких периодов я решил навестить мисс Морстен. Но когда я приехал в дом миссис Форрестер, поведение Мэри заставило мое сердце сжаться от тревоги. Она держалась со мной ровно и вежливо, ни одним взглядом не подтвердив той близости, что возникла между нами. Миссис Форестер с огромным интересом расспрашивала меня о расследовании, особенно её восхищали действия моего друга. Она не раз пыталась втянуть в разговор и мисс Морстен, но та лишь вежливо улыбалась.

— Какие удивительные приключения! – воскликнула миссис Форестер, когда я умолк. – Не правда ли, Мэри? Всё равно, что оказаться в романе, где есть и сокровища, и разбойники, и странствующий рыцарь-спаситель!

— Два странствующих рыцаря, — прибавила мисс Морстен и впервые взглянула мне в глаза. И вновь я утонул в этих бездонных озёрах.

Но миссис Форестер вдруг произнесла неожиданно строгим тоном:

— Мэри, вам следует быть серьёзнее, от этого дела зависит ваша судьба.

Я почти физически ощутил, как между женщинами сгущается напряжение, и поспешил откланяться. «Должно быть, — горько подумал я, — миссис Форестер считает отставного врача-инвалида не самой подходящей партией для своей компаньонки».

К счастью, вскоре события завертелись столь стремительно, что у меня не осталось времени для душевных переживаний.

Когда закончилась сумасшедшая погоня за Джонатаном Смоллом, мой друг добился разрешения отвезти ларец мисс Морстен. В этот раз миссис Форрестер не оказалось дома, чему я, признаюсь, был очень рад. Мисс Морстен встретила меня в гостиной. Она стояла у окна в сером шёлковом платье, её роскошные волосы были убраны в строгую причёску, а лицо в свете газовых рожков казалось очень бледным. Но при виде меня на щеках её проступил радостный румянец, а глаза засияли удивительным светом, покорившим меня в нашу первую встречу.

— О, доктор Уотсон, неужели вы всё-таки нашли сокровища?! – весело воскликнула она.

— Сокровищанашёл Холмс, — честно ответил я. – Я бы никогда в жизни не решил этой загадки.

— Вы себя недооцениваете. — Мисс Морстен одарила меня ласковой улыбкой. – Садитесь и расскажите мне всё по порядку.

Мэри выслушала мой рассказ с большим интересом и волнением. К сожалению, я вынужден был напомнить ей, что меня ждут.

— Да, конечно, давайте откроем сундук, — без особого энтузиазма сказала она. – Но ведь ключа нет?

— Ничего, — бодро ответил я. – Попробую кочергой.

Должно быть, мы представляли собой забавное зрелище, когда оба в удивлении склонились над варварски вскрытым мною пустым ларцом.

— А сокровищ-то и нет — спокойно заметила мисс Морстен. И мы с ней принялись неудержимо смеяться. Только через несколько минут я вновь обрёл способность говорить.

— Господи, мисс Морстен, если бы вы знали, как я счастлив!

Мери посерьезнела.

— Почему? – тихо спросила она.

— Потому что я люблю вас Я люблю вас с той минуты, когда впервые увидел. Вы станете моей женой?

— Джон, милый, — Мэри порывисто шагнула вперед и нежно обхватила ладонями моё лицо. – Я тоже люблю тебя. Я очень хочу быть с тобой, но мне нельзя… Это запрещено! Я не могу. Не могу, Джон! Прости меня!

Она отчаянно всхлипнула, и прежде чем я успел что-то сказать, быстро поцеловала меня в губы. И тут же отшатнулась, закрыв лицо руками.

— Уходи, слышишь? Уходи, я прошу тебя…

Дальнейшее я помню смутно. Ни о чём не думая, я бродил по городу. Ночь уже светлела, но на душе у меня сгущалась непроглядная темень. Сами собой кусочки мозаики из недомолвок, странных взглядов и намёков стали складываться в моей голове в целую картину. Я застонал, и какой-то ранний прохожий опасливо взглянул на меня и перешёл на другую сторону улицы. Каким дураком я себя чувствовал! Если бы Холмс знал о существовании изменяющихся, уж он-то сразу бы понял, кто такая мисс Мэри Морстен!

Я зашёл в попавшийся на пути бар и просидел там, пока у меня не кончились деньги. На Бейкер-стрит я вернулся в таком состоянии, что миссис Хадсон поражённо ахнула, открыв мне дверь. Холмс не сказал ничего. Под причитания нашей добрейшей домохозяйки он довёл меня до спальни, не слишком церемонясь, уложил на постель и так же молча ушёл.

Проснулся я со страшной головной болью. С трудом поднявшись, принялся кое-как приводить себя в порядок, когда услышал доносившиеся из гостиной голоса.

— Он дома, но, боюсь, не сможет к вам выйти, — Холмс говорил холодно, чуть ли не враждебно.

— И все же я бы хотел его видеть, — прозвучал в ответ другой голос. – Если нужно, я подожду.

Галстук задрожал в моей руке – в посетителе я узнал Стемфорда. Торопливо причесавшись и одёрнув одежду, я вышел из спальни.

— Не лучше ли будет перенести визит на завтра? Дело в том, что… – Холмс не договорил, увидев меня. – Доброе утро, Уотсон. Вамуже лучше?

Он смотрел на меня с искренней заботой и участием. Я вымученно улыбнулся и пробормотал, что всё в порядке.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Стемфорд. Он стоял у входа, помахивая изящной тростью, и смотрел на меня не то с сочувствием, не то с досадой. – Мне бы очень хотелось поговорить с вами, Уотсон. Продолжить ту нашу беседу — о последних открытиях в медицине. Если вы, конечно, в состоянии меня выслушать.

— Я в вашем распоряжении, — хрипло ответил я. Откашлялся и повторил твердо: – В полном вашем распоряжении.

Холмс тревожно переводил взгляд с меня на Стемфорда.

— Вы уверены, Уотсон, что вам не нужна моя помощь?

— Не беспокойтесь, Холмс, я уже полностью пришёл в себя. А прогулка только пойдет мне на пользу.

Стемфорд хищно усмехнулся.

— О да, польза будет несомненная.

Провожаемые подозрительным взглядом Холмса мы вышли из дома, и только тут я заметил, что Стемфорд немного прихрамывает.

— Что с вами?

— А, ерунда, — он отмахнулся. – Небольшая травма в результате загородной поездки.

— А вы утверждали, что быстро регенерируете.

— Будь это не так,я лежал бы сейчас на операционном столе, — огрызнулся Стемфорд. – Через пару дней всё пройдет без следа. Гораздо более меня беспокоит проблема, которая возникла за время моего отсутствия.

— Вам следовало больше доверять мне, — угрюмо ответил я. – Если бы вы полностью посвятили меня в свой план…

— То вы бы не влюбились в Мэри? Или она в вас?

Проехавший мимо экипаж заставил меня поморщиться от вновь вспыхнувшей головной боли. Стемфорд искоса глянул на меня.

— М-да, в таком состоянии вы едва ли способны вести серьезный разговор. — Он махнул рукой, подзывая кеб. Остановившаяся лошадь повернула голову и фыркнула, когда Стемфорд прошёл мимо.

— Животные вас чувствуют? – тихо спросил я, когда мы уселись, и кеб тронулся с места.

— Да, но, к счастью, они терпимее к нам, чем люди. — Стемфорд поморщился, вытягивая больную ногу. – Если, конечно, это не специально обученные бойцовые псы. Вот с кем я не желал бы встречаться больше никогда в жизни.

Мне очень хотелось спросить, что с ним случилось, но я не решился. Головная боль усилилась от стука колес, и всё желание разговаривать пропало начисто.

В квартире Стемфорда горел камин, несмотря на теплую погоду. На одном из кресел стоял открытый дорожный саквояж, на спинке небрежно висел плед. Зная аккуратность Стемфорда, я предположил, что он вернулся в Лондон только сегодня. Пока я оглядывался, Генри достал из саквояжа три маленьких пакетика, взял со столика у камина графин, налил в стакан воды и размешал в нём порошки. В комнате запахло какими-то неизвестными мне травами.

— Пейте, Уотсон, — эти слова так живо напомнили мне госпиталь в Пешавере, что я вздрогнул.

Стемфорд по-своему расценил мое замешательство и нахмурился.

— Неужели вы думаете, что я способен вас отравить? Право же, Уотсон, я был о вас лучшего мнения.

— Нет, что вы! – Я торопливо взял предложенный стакан. – Просто вспомнилось…

— Ах да, — Стемфор улыбнулся. – Вас же лечил Лал Хан, кажется?

— Вы знакомы?

— Встречались, — небрежно ответил он. – Ну как, полегчало?

Головная боль действительно ослабела через пару минут после того, как я выпил чудесное снадобье.

— Рецепт вы мне, конечно, не скажете?

— Отчего же... — Стемфорд достал с книжной полки простую картонную папку, развязал тесёмки и, порывшись в бумагах, достал пачку листочков, исписанных мелким чётким почерком. – Держите. Вам пригодится, если надумаете обзавестись практикой.

Я пробормотал слова благодарности, но тут Стемфорд поставил папку на место и обернулся ко мне. Я понял, что сейчас разговор пойдет всерьёз, и внутренне собрался.

— Сядьте, Уотсон, — голос оборотня приобрёл стальное звучание. Сам он остался стоять, опираясь локтем о каминную полку. – Сядьте и слушайте. Я действительно надеялся, что Шерлок и Мэри понравятся друг другу. Они стали бы идеальной парой. Когда возник Шолто с его сокровищами, я расценил это как знак судьбы. Молчите и слушайте! – яростно пресёк он мою попытку вставить слово. – Да, я просчитался. Но мне и в голову не могло прийти, что Мэри потянется не к представителю своего вида, а к человеку! Вот уж воистину, вы обладаете каким-то удивительным, безотказно действующим обаянием.

— Но я…

— Я ещё не закончил! Земля свидетель, всё было так хорошо спланировано! И вот, возвращаюсь я в Лондон и обнаруживаю, что сокровища потеряны, Мэри в слезах, Сесил в панике, и что хуже всего, отношение Холмса ко мне теперь окончательно испорчено.

— И во всем этом виноват я? – во мне начало подниматься возмущение. – Не я ли предупреждал вас, что разумных существ нельзя скрещивать, как породистых лошадей?! Может быть, теперь вы поймете, что нельзя запрещать любить, даже с самыми благими намерениями! — В запальчивости я вскочил с кресла и оказался лицом к лицу со Стемфордом. — Между прочим, могли бы и не являться так эффектно на Бейкер-стрит! Вы добились, что Холмс и меня заподозрил в каких-то тайных делах. А до чего вы довели своими запретами несчастную девушку?! Ладно, на меня вам наплевать, но о ней-то вы подумали? А если бы она полюбила Холмса, а он остался к ней равнодушным – это было бы лучше?!

Стемфорд слушал мою сбивчивую речь молча. Шторы на окнах были опущены и его глаза в полутьме начали светиться нехорошим жёлтым светом, зрачки расширились, черты лица вдруг смазались, потекли и я услышал предостерегающее рычание. Впервые я наблюдал трансформацию оборотня и надеюсь больше не увидеть. В голове у меня мелькнула мысль, что я, пожалуй, играю с огнём. Я неловко отступил за кресло, не в силах отвести глаз от невероятного зрелища. Однако Стемфорд справился с собой. Я только удивленно заморгал, при виде его возвращения в человеческий облик.

— Не советую вам больше разговаривать в таком тоне ни с кем из нас, — процедил он сквозь стиснутые зубы. – Ладно, что случилось, то случилось. Вы действительно любите Мэри?

— Да, — я твердо взглянул в его оставшиеся волчьими глаза. – И я готов на всё, чтобы…

— На всё? – насмешливо перебил меня Стемфорд. – Да вы понимаете, что значит это «всё»? У Мэри есть обязательства перед стаей. Вы готовы смириться с частыми отлучками жены в любое время, когда это потребуется нам?

— А я не смогу её сопровождать?

— Нет!

Я вздохнул. Господи, я же с ума сойду от беспокойства…

— Я согласен.

Стемфорд склонил голову набок.

— Это ещё не все, мой дорогой Уотсон. Вы, похоже, забыли многое из того, что я вам рассказывал. Да, сейчас Мэри вас любит. Но сколько продлится эта любовь? Рано или поздно, но она уйдёт, это неизбежно. Вы готовы к такому финалу семейной жизни?

От его безжалостных слов у меня похолодело внутри. Я вспомнил легенды. Любовные связи людей и богов обычно заканчивались печально — для людей.

— Я буду любить её, я постараюсь, чтобы она осталась… если не навсегда, то как можно дольше, — прошептал я, стараясь сглотнуть возникший в горле ком.

Стемфорд устало потёр глаза.

— Как же с вами трудно… Да вы хоть понимаете, что у вас с Мэри не будет детей?

— Честно говоря, не представляю себя отцом… — только произнеся эту фразу, я понял скрытый смысл вопроса. – Да, я понимаю, что если она захочет стать матерью…

— А она захочет, — кивнул Стемфорд. – Ей двадцать семь лет. Для изменяющихся — это расцвет юности, скоро в ней проснется материнский инстинкт.

— Когда бы это ни произошло, я не стану её удерживать, — твёрдо ответил я.

Стемфорд помолчал, глядя на меня с грустной усмешкой.

— Представляю, что меня ждет на ближайшем Совете! Но я не буду вам мешать. Поезжайте к ней, Уотсон, она вас ждёт.

Глава 5

Наша с Мэри помолвка состоялась в сентябре, и я сразу же съехал с Бейкер-стрит, подыскав себе дом неподалеку от вокзала Паддингтон. При содействии Стемфорда я приобрел практику в том районе. Все эти хлопоты полностью поглотили меня. Поскольку я не имел никакой собственности и намеревался содержать семью на доходы от своей врачебной деятельности, по закону мне пришлось до заключения брака застраховать свою жизнь в пользу мисс Морстен. Когда я показал полученные документы Мэри, она несколько нервно рассмеялась и выразила надежду, что наши с Холмсом совместные приключения не приведут к столь фатальным последствиям.

— Не знаю, захочет ли он в будущем видеть меня, — огорчённо сказал я.

Мэри лукаво улыбнулась.

— Не беспокойся, Джон. С этой проблемой мы справимся в своё время.

Мэри оказалась прекрасной хозяйкой, разве что, на мой взгляд, излишне требовательной к прислуге. За год у нас сменилось шесть горничных и три кухарки. Но все это были мелочи, по сравнению с тем блаженством, которое я испытывал. Кроме того, мое любопытство в отношении изменяющихся наконец-то было удовлетворено. Вечерами, сидя за рукоделием у камина, Мэри много рассказывала о своих сородичах. Впрочем, большую часть её рассказов я не решусь доверить бумаге даже при условии, что ныне живущие люди никогда этого не прочитают.

Однажды Мэри пожаловалась, что главная беда изменяющихся – их разобщенность.

— Понимаешь, Джон, по-настоящему крепкие связи соединяют только стаи, такие, как наша. А кланы больших кошек и медведей – это индивидуалисты, с трудом принимающие необходимость подчинения Совету. Ох, как же трудно добиться от них понимания и содействия, даже когда стоит вопрос всеобщего блага!

К тому времени я уже знал, что таинственный Совет – это собрание глав стай и кланов. Они собирались со всего мира раз в год. Были ещё боле частые малые собрания — в каждой отдельной стране.

— А ведь есть ещё одиночки, — Мэри зябко передёрнула плечами и прищурилась на огонь. – Я с ними не встречалась, но Генри рассказывал, что в южных странах у моря до сих пор можно встретить гигантских ящеров.

— Неужели сказки о драконах – это не просто выдумки?

— В каждой сказке есть доля истины, — Мэри вздохнула. – И тем горше сознавать, сколько мы потеряли… Впрочем, Генри уверен, что многое можно вернуть.

Эта манера изменяющихся обращаться друг к другу по имени меня долгое время смущала. Я не сразу понял, что это не признак близких отношений, а просто традиция.

Шерлок Холмс, вначале державшийся со мной отстранённо, постепенно, благодаря стараниям моей жены, стал бывать у нас чаще, и вскоре они с Мэри по настоящему подружились, чему я был несказанно рад. Мэри даже удалось убедить Холмса отказаться от кокаина. В моем присутствии он дал торжественную клятву не прибегать к наркотикам и сдержал своё слово.

Наша семейная идиллия длилась чуть больше года, когда однажды весенним утром Мэри получила телеграмму. Я как раз заканчивал завтракать и намеревался отправиться навестить больных. Размышляя о неизбежной вспышке весенних заболеваний, я не сразу заметил, что Мэри виновато посматривает на меня.

— Джон, очень жаль, но мне придется уехать на несколько дней.

Хорошо, что я успел поставить чашку на блюдце, иначе бы непременно расплескал горячий чай – так вдруг задрожали мои руки. Разумеется, я не забывал наш договор со Стемфордом, и мне казалось, что я готов к неизбежным отлучкам Мэри по делам стаи, но все равно это известие застигло меня врасплох.

— Почему бы тебе временно не переехать на Бейкер-стрит? – предложила она. – Конечно, придётся больше времени тратить на обход больных, но зато тебе не будет одиноко.

— Да, пожалуй, я так и поступлю. — Мне очень хотелось спросить, куда она едет, но я не решился. – Надеюсь, Холмс не будет против.

— Уверена, что не будет. — Мэри склонилась ко мне и обняла. – Джон, милый, это всего лишь несколько дней. Обещаю, что сразу напишу тебе. Ну же, не дуйся. Просто воспринимай это, как неожиданные каникулы!

Мне ничего не оставалось, как постараться взять себя в руки и заняться делами. Но, боюсь, я был недопустимо рассеян во время осмотра больных. Вечером я перебрался на Бейкер-стрит, и мы с Холмсом удивительно быстро восстановили наш былой образ жизни.

Отныне моё семейное счастье прерывалось примерно раз в месяц, когда Мэри уезжала на неделю-другую «навестить своих родственников», — так я объяснял знакомым отсутствие жены. Вздыхая, я перебирался на Бейкер-стрит, под крылышко заботливой миссис Хадсон, и Холмс каждый раз встречал меня с молчаливой улыбкой, словно я никуда и не уезжал. Вместе мы пережили немало удивительных приключений, многие из которых известны моим читателям. Гонорары от издательств постепенно стали существенной составляющей нашего семейного бюджета.

По негласному уговору я никогда не расспрашивал Мэри, куда и зачем она уезжает. Иногда по возвращению она выглядела отдохнувшей и похорошевшей, иногда усталой и даже измученной. Единственное, что я понял из её редких объяснений – оборотням требовалось регулярно, хотя бы раз в месяц, принимать звериное обличье.

— Для поддержания формы, — улыбалась Мэри. – Особенно тем из нас, кто живёт в городах. Ты не представляешь, Джон, как бодрит свежий воздух где-нибудь в лугах, далеко от человеческого жилья… Как пахнут травы в сумерках…

От воспоминаний её глаза начинали сиять нечеловеческим светом, и я беспомощно думал, что однажды она не вернётся. Но каждый раз она возвращалась, и я почти перестал бояться.

Шёл третий год моей семейной жизни. Однажды в конце декабря я работал в приёмной. Больных в этот день было немного, и я решил разобрать свои записи о последних делах Холмса. Неожиданный звонок прозвучал раз в тот момент, когда я вдохновенно строчил пером по бумаге. С возгласом досады я убрал блокноты в ящик стола и приготовился к встрече пациента. Но к моему немалому изумлению в приемную вошёл Стемфорд. Мы с ним не виделись со времени последней годовщины нашей с Мэри свадьбы, когда он с миссис Форестер приехал нас поздравить.

— Рад вас видеть! — Мы обменялись рукопожатиями, — Вы ко мне или позвать Мэри?

— Нет, Мэри при нашем разговоре лучше не присутствовать. — Стемфорд сел в кресло и внимательно к чему-то прислушался.

Такое вступление меня немало обеспокоило.

— Что-то случилось? Речь пойдет о Мэри или о Холмсе?

— С Мэри всё в порядке, — Стемфорд усмехнулся. – Я вам даже завидую, Уотсон. У меня семейная жизнь так удачно не складывается.

Я знал от жены, что Стемфорда и миссис Форестер связывают сложные личные отношения, и сочувственно вздохнул.

— У меня есть все основания опасаться за Шерлока. Он вам рассказывал о деле, которым занялся недавно?

— Нет, — я встревожился ещё сильнее. До этого профессиональные дела моего друга Стемфорда не волновали. – А что, Холмсу грозит опасность?

— И немалая. Он вмешался в дела организованной банды, которая держит под контролем большую часть преступного мира Лондона. Боюсь, это может окончиться плачевно.

— Но откуда вы знаете…

Стемфорд так насмешливо глянул на меня, что я оборвал вопрос.

— Ну ладно, но почему вы, зная об этой организации, ничего не предпринимаете?

— С какой стати? – Стемфорд раздражённо дёрнул бровью. — Мы следим за преступным миром, но вмешиваемся крайне редко и только в тех случаях, когда задевают наши интересы. Вот как сейчас, например.

— Значит, вы поможете Холмсу?

— Я выделил ему охрану. Незаметную, разумеется. Одно покушение уже удалось предотвратить.

От его слов, произнесенных спокойным тоном, мне стало страшно.

— Все так далеко зашло?

— Да, и боюсь, зайдёт ещё дальше. Глава этой организации – его имя Джеймс Мориарти – похоже, начинает воспринимать Холмса как личного врага. А зная целеустремленность Шерлока, можно не сомневаться, что он не отступится. Беда в том, Уотсон, что одиночка, даже такой гений, как Холмс, не в силах противостоять организации.

— Но Холмс не один! Можно подключить полицию.

— Вашей полиции нужны веские доказательства, бесспорные улики, а их пока что нет. Впрочем, моим агентам в организации Мориатри уже даны соответствующие указания, так что Шерлок скоро получит необходимую ему информацию. Но я не могу быть постоянно рядом с ним. Зато можете вы, Уотсон.

— Разумеется, я всё сделаю для Холмса, но не могу же я переселиться на Бейкер-стрит без веской на то причины? И потом, вы говорили, что приставили к Холмсу охрану, и эта охрана весьма успешно его защищает? От какой угрозы я могу защитить Холмса лучше, чем ваши люди… извините, ваши сородичи?

— От него самого, — серьёзно ответил Стемфорд. – После недавней травмы, мне удалось сделать анализ крови Шерлока…

У меня перехватило дыхание.

— Какой травмы?! Вы же сказали, что покушение не удалось?

— Всего было два покушения, — неохотно ответил Стемфорд. – В первый раз Холмс справился сам, это было до того, как я счёл необходимым приставить к нему охрану. Да не волнуйтесь вы так, он отделался пустяковой царапиной. Так вот, судя по его состоянию, он держит слово, и полностью отказался от наркотиков. По некоторым признакам я сделал вывод, что в ближайшее время вполне возможно ждать трансформацию, особенно при сильном напряжение душевных и физических сил.

— Если я вас правильно понял, — изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, медленно произнёс я, – вы намерены поддерживать ситуацию с этим Мориарти в постоянном напряжении, чтобы спровоцировать перевоплощение Холмса? Вы опять взялись за свои эксперименты, да? Разумеется, я не позволю другу остаться одному в такой момент, но знайте, что мне всё это не нравится!

— Я знал, что могу на вас положиться, Уотсон, — широко улыбнулся Стемфорд. – И не волнуйтесь. Когда я говорю – в ближайшее время, то имею в виду несколько месяцев. Что же касается вашего переезда на Бейкер-стрит, то так будет безопаснее и для вас тоже. Мне бы не хотелось, чтобы вы оказались заложником в руках Мориарти. А Мэри пока съездит к морю. Скажете своим знакомым, что ей необходимо посетить курорт по состоянию здоровья.

Когда Стемфорд вкратце обрисовал ситуацию Мэри, она энергично запротестовала против своего отъезда из Лондона.

— Как я могу уехать, если моему мужу грозит опасность, да и Шерлок мне не безразличен!

— Пожалуйста, Мэри, не усложняй ситуацию, — остановил её возражения Стемфорд. – Всем будет спокойнее, если ты уедешь. К тому же, как иначе объяснить Холмсу, почему вдруг Уотсон решил надолго переселиться на Бейкер-стрит?

Я поддержал Стемфорда, и Мэри вынуждена была согласиться, хотя и с большой неохотой. Большую часть своей практики я передал своему коллеге, живущему недалеко от нашего дома. Мы с ним были в отличных отношениях и не раз подменяли друг друга в случае нужды.

В этот раз совместная жизнь с Холмсом стала серьезным испытанием для моих нервов. У него появилась манера, не дослушав, нетерпеливо обрывать мои фразы, так что я несколько раз серьезно обижался. Если бы я не знал подоплёки поведения Шерлока, наша дружба оказалась бы под большой угрозой. На мой взгляд, Холмс чересчур легкомысленно воспринимал нависшую над ним опасность. И при этом радовался как ребенок, что наконец-то нашёл себе достойного противника.

Своими впечатлениями я поделился со Стемфордом. Мы с ним регулярно встречались в условленном месте в парке.

— Признайтесь, вы что-то ввели Холмсу, когда делали анализ его крови? – Я был настолько обеспокоен состоянием друга, что забыл, как опасен резкий тон в общении с оборотнем. Но Стемфорд только улыбнулся и ободряюще похлопал меня по плечу.

— Ничего я ему не вводил. Длительного воздержания от наркотиков оказалось достаточно, чтобы натура взяла свое. Крепитесь, Уотсон, вам предстоит пережить нелёгкий период. Я ведь говорил, что обычно первая трансформация происходит в юности. А вы помните себя в подростковом возрасте?

Я вспомнил и содрогнулся.

— Но ведь Холмс давно не юноша, почему же…

— Потому что его организм готовится к трансформации, а это сопряжено с определёнными изменениями на гормональном уровне. Придётся вам потерпеть, друг мой.

И я терпел, порой стиснув зубы, когда Холмс избирал меня мишенью для своих насмешек. В конце зимы я получил передышку – Холмс был приглашён французским правительством по чрезвычайно важному делу. Поскольку дело это не терпело даже малейшей огласки, Холмс уехал один. Я вернулся домой к своим пациентам, но беспокойство за друга не давало мне покоя. Стемфорд отчасти успокоил меня, убедив, что Холмса хорошо охраняют.

— И вас тоже, — мрачно добавил он. – А Мэри пока продолжит свое «лечение».

От Холмса я получил два письма. Дело продвигалось медленно, и я опасался, что его пребывание во Франции сильно затянется. Поэтому был весьма удивлён, когда вечером двадцать четвёртого апреля Холмс внезапно появился у меня в кабинете. Мне сразу бросилось в глаза, что он ещё более бледен и худ, чем обычно.

— Пришлось изрядно поднапрячь силы в последнее время, — небрежно ответил он на мои упрёки. – Ну что вы квохчете вокруг меня, как наседка, Уотсон? Какая разница, когда я ел в последний раз? Лучше закройте ставни. Нет, стойте, я сам закрою!

Кабинет был освещён одной настольной лампой, при которой я обычно читал. Холмс, двигаясь вдоль стены, обошел комнату, захлопывая ставни и тщательно замыкая их засовами. Его движения в полутьме были бесшумными и пластичными. Я нервно сглотнул. Такая же манера двигаться порой проявлялась у Мэри.

— Вы чего-то боитесь? — спросил я.

Холмс поморщился.

— Разумная осторожность – это не трусость.

— Это связано с Мориарти?

— Именно. Вы не одолжите мне чистый платок? — Холмс поднёс к лампе правую руку, и я увидел, что суставы двух его пальцев изранены до крови.

— Господи, Холмс, сядьте, и дайте я это обработаю! Вы что, дрались с кем-то?

— Пустяки, Уотсон, — нетерпеливо отмахнулся Холмс, но я все же усадил его в кресло и тщательно обработал ссадины.

— Право же, не стоило беспокоиться, — уже мягче произнёс он, разглядывая забинтованную руку. – Завтра и следа не останется. У меня, знаете ли, есть интересная особенность организма — все царапины заживают буквально на глазах. В детстве это меня весьма выручало.

Я только вздохнул.

— Давайте, я сварю вам кофе?

— Не стоит, а то ещё разбудите миссис Уотсон. Или её нет дома?

— Она пока не вернулась с курорта, — коротко ответил я, доставая из ящика плитку шоколада. С недавних пор у меня вошло в привычку иметь под рукой сладости. – Возьмите, это вам полезно.

Холмс негромко засмеялся, но тут же посерьёзнел.

— Благодарю вас, друг мой. Но здоровье вашей жены, надеюсь, не вызывает опасений?

— Ей гораздо лучше, не беспокойтесь.

— В таком случае, вы можете на недельку-другую покинуть Англию, Уотсон?

— Могу, а куда мы едем?

— О, у нас будет весьма извилистый маршрут! — Он усмехнулся уголками губ. – Видите ли, я передал полиции все необходимые для ареста компании Мориарти документы. Но пока длится бюрократическая волокита, мне лучше исчезнуть. Да и вам тоже. Так что отправляемся завтра. Слушайте меня внимательно и запоминайте. И будьте так добры, дружище, выполнить инструкции в точности, если вам дорога жизнь…

И вот здесь я допустил первую, в целой серии, ошибку, которую не смогу простить себя никогда. Мне даже не пришло в голову, что тщательно продуманная система конспирации Холмса собьёт с нашего следа не только приспешников Мориарти, но и оборотней. Впоследствии Стемфорд винил себя, за то, что не следил за нами лично. В результате мы с Холмсом успешно скрылись от преследования бандитов, но и охрана нас тоже потеряла.

Только когда мы приехали в Брюссель я смог в тайне от Холмса отправить телеграмму Стемфорду. На следующий день мы двинулись в Страсбург, где остановились в небольшой удобной гостинице, и Холмс отправил телеграмму лондонской полиции.

— По моим расчетам, они уже должны арестовать всю банду, — пояснил мне Холмс. – Если я прав, то мы завтра сможем отправляться обратно.

Оптимизм Холмса оказался заразительным, и я даже не стал писать Стемфорду, где мы остановились. Чтобы скрасить ожидание, мы весь день бродили по городу, а вечером, вернувшись в гостиницу, нашли там две телеграммы на имя моего друга. Холмс быстро прочёл обе и смял листки в руке.

— Вот, значит, как, — тихо произнёс он. – Ну что ж, доиграем до конца.

Он чиркнул спичкой, поджёг телеграммы и бросил в пепельницу.

— Что случилось?

— Мориарти бежал. Я должен был предвидеть, что этот орешек окажется не по зубам Скотланд-Ярду. Вам лучше поскорее вернуться в Лондон, Уотсон. Туда Мориарти не вернётся. В Лондоне вы будете в безопасности, а мы с профессором выясним наши отношения один на один.

Мы сидели в ресторанчике гостиницы и разговаривали вполголоса, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но при этих словах Холмса я не выдержал.

— И вы полагаете, что я способен отсиживаться в укрытии, пока вы…

— Тише, Уотсон, — Холмс схватил меня за руку. – Простите меня, я не хотел вас обидеть, поверьте.

В ту же ночь мы двинулись дальше, в Женеву, и по дороге я телеграфировал Стемфорду. Однако, поскольку я не знал в точности планов Холмса, то смог лишь приблизительно указать место нашего дальнейшего пребывания. Пока мы путешествовали по долине Роны, я с надеждой вглядывался во всех попадающихся нам на пути людей. К тому времени я научился определять изменяющихся, но увы, никого из них мы не встретили.

Несмотря на постоянное ощущение погони, я все же наслаждался путешествием по Альпам. Прогулка и чистый горный воздух пошли на пользу Холмсу — на щеках его проступил здоровый румянец, и я радовался, что хотя бы на какое-то время питание и сон моего друга упорядочились. При этом он постоянно оставался настороже. Если я вглядывался в каждого встречного, надеясь увидеть друга, то цепкий взгляд Холмса отыскивал врагов.

Маршрут наш выбирал Холмс, и я даже не задумывался, почему мы следуем именно этими тропами, а не другими. Третьего мая мы пришли в местечко Мейринген и остановились в гостинице «Англия». На следующий день мы отправились в горы с намерением провести ночь в деревушке Розенлау.

Поведение моего друга опять начало меня волновать. Накануне вечером он не на шутку испугал меня, заявив, что если сумеет справиться с Мориарти, это станет достойным завершением карьеры сыщика.

— Все равно мне больше не доведётся встретить столь достойного противника.

Примерно то же самое Холмс повторил, когда мы подходили к Рейхенбахскому водопаду.

— Вы не должны так говорить, Холмс! – Я с тревогой взглянул на него. – Это страшное место плохо на вас действует. Право же, пойдёмте поскорее дальше.

Холмс покачал головой и взглянул на меня с такой ласковой и грустной улыбкой, что у меня защемило сердце.

— Идите, друг мой. Я вас догоню.

— Ну уж нет, я вас не оставлю.

Я повернулся, намереваясь увести Холмса от обрыва, и вдруг увидел, что по дорожке к нам бежит мальчишка. Запыхавшись, он подбежал ко мне и протянул конверт, на котором стоял штамп той гостиницы, где мы остановились. Пока я читал, Холмс протянул мальчику шиллинг, и тот весело побежал обратно.

— Придётся нам вернуться, дружище, — сказал я, убирая письмо в карман. — В гостинице срочно требуются услуги врача. Произошёл какой-то несчастный случай.

Холмс выслушал меня всё с той же улыбкой.

— Конечно, друг мой, возвращайтесь. А я пойду к Розенлау. Встретимся там вечером.

Сколько раз впоследствии я проклинал себя за то, что оставил Холмса одного, поддавшись его силе убеждения. Отойдя немного, я оглянулся. Холмс стоял, опершись на альпеншток, он махнул мне рукой, я помахал в ответ и, уже не оглядываясь, поспешил по тропинке вслед за посыльным. Но, как я ни торопился, прошло не меньше часа, пока я добрался до гостиницы. Где с ужасом узнал, что никто меня не вызывал.

— Кто дал тебе это письмо? – строго спросил я мальчика-швейцара.

— Тот, второй джентльмен, — охотно ответил он. – Который остался у водопада. Он дал мне шиллинг, велел следовать за вами и…

Не дослушав, я кинулся бежать по деревенской улице и дальше — по горной тропе. «Черт вас побери, Холмс, — яростно думал я, — Кто дал вам право решать за меня!.. Господи, только бы он был жив… Только бы он был жив…» Во внезапном озарении я понял, что одна из телеграмм, полученных Холмсом в Страсбурге, была от профессора Мориарти. Ускользнувший от Скотланд-Ярда, гений преступного мира, должно быть, назначил моему другу место и время для последнего поединка. И Холмс, вместо того, чтобы обратиться в полицию, принял вызов. Неужели он действительно верил в благородство своего врага, и в то, что это будет честная дуэль?

Я бежал изо всех сил, не обращая внимания на проснувшуюся боль в старой ране. На подъём у меня ушло два часа, и с каждой минутой отчаянье моё росло. Уже приближаясь к водопаду, я понял, что у обрыва никого нет. Альпеншток Холмса стоял у скалы, рядом на камне лежали его накидка и кепи.

Я почти без сил прислонился к холодному камню. Звать Холмса было глупо – я отлично видел, что ему негде укрыться на этой дорожке шириной в три фута, окаймлённой отвесной стеной с одной стороны, и заканчивающейся отвесным отрывом с другой. И все же я закричал, но только эхо повторило за мной имя моего друга.

Осторожно, стараясь не затоптать следы, я опустился на колени и принялся изучать сырую из-за постоянных брызг почву. Три часа назад мы с Холмсом не дошли до края обрыва, и наши следы я нашёл без труда. А затем обнаружил, что на тропинке побывал ещё один человек. Его отпечатки шли рядом с отпечатками ботинок Холмса, потом следы смешались в таком беспорядке, что только слепой бы не понял, что здесь была борьба. Я лёг лицом вниз и стал всматриваться в несущийся поток. Неужели они оба сорвались в эту ужасную пропасть? Уже темнело, поэтому я вскочил и, двигаясь вдоль стены, ещё раз осмотрел тропу. Две пары следов от мужских ботинок вели только в одном направлении — к обрыву. И тут сердце моё вторично за этот день едва не остановилось. В нескольких местах на сырой земле я увидел чёткие отпечатки лап. Судя по размеру, это мог быть очень крупный пёс… или волк.

— Холмс! – с новой силой закричал я. Но ответа не дождался.

Тут силы окончательно покинули меня. Я сел на выступ скалы, рядом с альпенштоком Холмса и бережно взял его вещи. И вдруг из-под накидки выскользнул портсигар, который мой друг всегда носил с собой. Из-под крышки вылетели три блокнотных листка и упали на землю. Стремительно темнело, но я сумел разобрать стремительный почерк Шерлока.

«Дорогой мой Уотсон,— говорилось в записке. — Я пишу Вам эти строки благодаря любезности мистера Мориарти, который ждёт меня для окончательного выяснения наших отношений. Простите меня, дорогой друг, за обман, но я не мог рисковать Вашей жизнью. Все необходимые распоряжения относительно моего имущества хранятся у Майкрофта. Прошу Вас передать мой сердечный привет миссис Уотсон. Искренне преданный Вам, Шерлок Холмс».

Я читал и перечитывал записку, смахивая слёзы. Дальше оставаться у водопада не имело смысла. Искать Холмса в горах, даже если он выжил, бессмысленно. В стремительно сгущающейся темноте я рисковал свернуть себе шею. Поэтому я забрал вещи Холмса и медленно двинулся к гостинице. В том, что Мориарти погиб, я не сомневался. Но что произошло с моим другом? Если следы лап действительно свидетельствуют о произошедшей трансформации, то куда он делся потом? Что если перевоплощение свело Холмса с ума? Не зря же Стемфорд неоднократно повторял, что нельзя оставлять оборотня в такой момент в одиночестве!

До гостиницы я добрался полностью разбитый – и физически и морально. Не раздеваясь, упал на кровать и провалился в тяжелое забытье. Очнулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. С трудом раскрыв глаза, я разглядел в утренних сумерках Стемфорда.

— Я опоздал, Генри, — толком не очнувшись, пробормотал я. – Я никогда не прощу себя…

— Я виноват не меньше. Ну-ну, Джон, не время раскисать. Ещё не всё потеряно.

Тут только я заметил беспорядок в одежде оборотня. Вязаный свитер был надет задом наперёд, пальто расстёгнуто, брюки все в грязных пятнах, ботинки зашнурованы наспех.

— Вы были там, у водопада? – Я вскочил с постели и принялся приводить себя в порядок.

— Только что оттуда, — кивнул Стемфорд. – Мои ребята прочёсывают окрестности. Картина в общих чертах ясна. Но вы все же расскажите, что с вами происходило после бегства из Лондона.

Когда я закончил рассказ, Стемфорд оскалился.

— Поединок один на один, как же! Мориарти основательно подстраховался. С ним был его личный телохранитель – отличный стрелок, полковник Себастиан Моран. Кстати, он долгое время воевал в Индии. Вы с ним не встречались?

— Не довелось. Вы полагаете… — у меня не хватило духу закончить фразу.

— Успокойтесь, Холмс не погиб… По крайней мере, не у водопада, — мрачно поправил себя Стемфорд. – Но Моран действительно стрелял. Один раз. После выстрела он в большой спешке покинул тропу. Его следы пахнут таким страхом, что двух мнений быть не может — полковник увидел что-то в такой степени невероятное, что не смог это выдержать и сломя голову бежал к Розенлау.

— Его нужно поймать!

— Мораном мы займемся в своё время. Едва ли он рискнёт рассказать кому-нибудь, что на его глазах Шерлок Холмс обернулся волком. Нет, он нас пока не интересует. А вам, Уотсон, предстоит пообщаться с полицией. Полагаю, придётся допустить, чтобы в печать попало извещение о смерти Холмса. Не возражайте, пожалуйста. Потом придумаете правдоподобную версию его спасения.

— Но вы верите, что он жив?

— Я знаю, чем закончился поединок, — уклончиво ответил Стемфорд. – Но я знаю и то, что, к сожалению, Холмс был напуган произошедшим не меньше Морана. Время сейчас работает против Шерлока. Чем дольше он остается в зверином облике, тем сложнее будет перекинуться обратно.

Последующий день обернулся для меня сплошным кошмаром. Мне пришлось присутствовать при осмотре места происшествия полицией. Пришлось согласиться с мнением экспертов, что оба противника упали в пропасть. Потом я собрал вещи и по настоянию Стемфорда перебрался в Розенлау, где снял два номера в крохотной полупустой гостинице.

На беду, в этот день в горах прошел сильный дождь. К вечеру Стемфорд вернулся в гостиницу насквозь промокший и злой. Я едва дождался, пока он переоденется в своем номере и придёт ко мне.

— Бесполезно, — с порога ответил он на мой вопрос. – В горах и так сложно искать следы, а ещё этот проклятый дождь! Пришлось отправить ребят за подмогой. — Стемфорд поморщился. – Представляю себе реакцию местной стаи… Впрочем, это все неважно, главное — найти Шерлока. Любыми средствами.

— Сколько он сможет продержаться? – задал я вопрос, мучивший меня весь день.

— Сложно сказать... — Стемфорд задумался. – В принципе, мы способны без последствий для своей психики сохранять звериный облик несколько дней. Но не в случае первой трансформации. Если Шерлок не перекинется в ближайшие сутки, это может окончиться безумием.

Должно быть, на моем лице отразилось такое отчаянье, что Стемфорд стремительно шагнул ко мне и мягко взял за плечи.

— Держись, Джон. Мы его найдем.

Глава 6

Даже сейчас, по прошествии почти трёх лет я не в силах заставить себя описать неделю, которую провел в Розенлау, пока шли поиски. Это были бесконечные часы ожидания, изматывающее ощущение беспомощности и постоянный страх. Страх, что Холмс погиб или сошёл с ума, страх, что он не простит меня за то, что я столько лет скрывал от него правду.

С каждым часом, Стемфорд становился всё мрачнее и молчаливее. Через восемь дней стало ясно, что далее оставаться в Альпах нет смысла. Измученные, мы возвратились в Англию. В последующие полгода я упорно верил в чудо возвращения Холмса, и Мэри меня всячески поддерживала.

— Он не мог погибнуть, — твёрдо заявляла она. – Только не Шерлок. Вот увидишь, он скоро появится в Лондоне.

Обнадёживало меня и поведение Майкрофта Холмса. Он распорядился, чтобы квартира на Бейкер-стрит осталась за братом, и внёс авансом крупную сумму в счёт аренды.

После возвращения в Англию, Стемфорд известил о происшествии Совет, и поиски велись по всей Европе. Но дни шли за днями, а никаких вестей о Холмсе так и не поступило. Живой или мёртвый, он как сквозь землю провалился. Через год даже Мэри перестала верить в то, что он жив.

И тогда я написал рассказ «Последнее дело Холмса» — это было моим прощанием с другом и данью памяти великого детектива. Когда рассказ напечатали в «Стрэнде», на мой адрес хлынул поток писем с соболезнованиями. Мэри жгла их в камине, поскольку у меня не было никакого желания ни читать, ни отвечать на них. Постепенно я снова втянулся в привычный ритм жизни. Домашние дела, практика, которой я теперь отдавал все силы, наполняли мои дни, но внутри словно образовалась какая-то пустота, и ничто не могло её заполнить. Мэри пыталась отвлечь меня, летом мы с ней побывали у моря, но поездка не принесла мне радости. Каждый раз, когда я ловил задумчивый взгляд жены, устремлённый на чужого ребёнка, сердце моё сжималось от нехорошего предчувствия.

Шёл третий год без Холмса, когда судьба нанесла мне второй удар. Был конец марта, и, как всегда весной, работы у меня прибавилось. В тот день я поздно закончил приём пациентов и собрался пойти отдохнуть перед обедом. Мэри не было дома, она уже три дня как отсутствовала по своим делам. В последнее время её отлучки участились, и как я не старался гнать от себя мрачные мысли, они настойчиво преследовали меня, особенно по ночам, когда я оставался в полном одиночестве.

На этот раз я ждал Мэри только через два дня и поэтому вздрогнул, когда, войдя в гостиную, застал там жену. Она стояла у окна в своём лучшем дорожном платье – из синего шелка с чёрной бархатной пелериной. Этот наряд удивительно шёл ей, подчеркивая глубину серо-синих глаз. На кресле стоял нераспакованный дорожный саквояж.

— Мэри, как я рад! — Я порывисто обнял жену, но она мягко высвободилась.

— Джон, выслушай меня, пожалуйста. Это очень важно.

От её слов я похолодел. Все мои страхи разом проснулись, и, не в силах справиться с собой, я только растерянно кивнул.

Мэри помолчала, теребя край пелерины, и словно собираясь с духом.

— Джон, я…

— Только не говори, что уходишь, — прошептал я. – Пожалуйста, не говори этого…

Мэри закусила губу.

— Джон, я не могу остаться.

Я смотрел в любимые глаза, ставшие вдруг холодно-серыми, и мечтал только об одном – чтобы это оказался один из моих кошмарных снов, и чтобы я мог проснуться. Я опустился перед Мэри на колени и прижался лицом к её руке.

— Не уходи… Я всего лишь человек, но я люблю тебя. Мэри. Ты – вся моя жизнь, пожалуйста, не уходи…

— Джон, не надо! – в голосе Мэри слышались слезы. Она резко отступила от меня. – Я все ещё люблю тебя! Но я… я беременна. И это не твой ребёнок.

Мир вокруг меня рухнул со стеклянным звоном. Я встал, чудом удержался на ногах и ушёл в свою спальню. Мэри что-то кричала мне вслед, но я уже ничего не слышал.

Она собрала вещи и уехала в тот же вечер. На следующий день мы увиделись у Стемфорда. Разговор вышел коротким и тяжёлым. Я молча выслушал предложение обойтись без развода, чтобы не пострадала моя репутация. Стемфорд брался оформить свидетельство о смерти, которая, якобы, состоится на железной дороге в результате несчастного случая.

— Всё равно Мэри уезжает в Америку, и едва ли в дальнейшем встретится с кем-то из ваших общих знакомых, — голос Стемфорда был предельно вежлив и спокоен.

Я молча кивал. В тот момент я был согласен на всё, лишь бы меня оставили в покое. Оборотни обменялись быстрыми взглядами.

— Значит, всё улажено. Я зайду, когда закончу с документами. — Стемфорд проводил меня до дверей и вдруг глухо произнёс: – Я ведь знал, что этим закончится. Не следовало мне соглашаться на ваш брак.

Я покачал головой.

— Яни о чём не жалею, Генри. Я знал, что сказка однажды закончится. Просто не думал, что будет так больно…

— Ничего, это пройдёт. — Стемфорд крепко сжал мне руку. – Жизнь не кончена, и все наладится, поверь мне.

Я знал, что ничего не наладится. Дома я прошёл в свой кабинет и выдвинул средний ящик письменного стола. Там, поверх записных книжек, лежал мой верный револьвер. Несколько минут я молча смотрел на него, потом закрыл ящик. Последующую неделю я обстоятельно и последовательно улаживал все свои дела. В конце недели Стемфорд привёз документы, свидетельствующие о том, что в глазах общества я отныне вдовец. Меня он дома не застал, я как раз был у юриста – оформлял завещание. Все свои сбережения я отписал Стемфорду, приложив к тексту запечатанное письмо на его имя, в котором просил передать деньги Мэри. Возвратившись домой, я обнаружил конверт со свидетельством о смерти миссис Уотсон. Это означало, что Мэри уже покинула Англию. Рядом лежала записка от Стемфорда, в которой он просил приехать к нему. Записку я бросил в камин, а свидетельство оставил на столе. «Это прекрасно заменит предсмертное письмо», — подумал я и положил поверх бумаг револьвер.

Оставалось последнее дело. Со дна платяного шкафа я достал старую жестяную шкатулку, на крышке которой было выведено порядком облупившейся краской «Джон Г. Ватсон, доктор медицины, Индийский экспедиционный корпус». Вытряхнув разную мелочь, я принялся аккуратно укладывать в шкатулку свои блокноты с записями не опубликованных дел Шерлока Холмса.

Эти записки я положу сверху и отнесу шкатулку в свой банк «Кокс и компания». Я распоряжусь, чтобы её открыли не раньше, чем пройдёт сто лет. Потом вернусь в свой пустой дом, и револьверный выстрел поставит точку в моей последней истории.

Эпилог

Весна в Лондоне – это сырое и крайне неприятное время года. Но порой погода балует горожан пригожими солнечными деньками. Именно таким выдалось первое апреля 1894 года, когда я вышел на свою последнюю прогулку по Лондону. До банка и обратно я шёл пешком, не торопясь, бездумно разбивая тонкий лед в лужах кончиком трости. На душе у меня было пусто и спокойно. Все счета были оплачены, долги отданы, ничто и никто уже не задерживал меня на этом свете. Прислугу на сегодня я отпустил, приём пациентов отменил.

Ключ почему-то заело, и я потратил несколько минут, пытаясь справиться с замком. Войдя наконец в дом, я даже не стал запирать за собой дверь. Снял и аккуратно повесил на вешалку пальто, шарф и котелок. Спешка ни к чему, когда решение уже принято.

Прихрамывая,— рана опять разболелась от весенней сырости, — я прошёл в свой кабинет, сел в кресло и спокойно протянул руку за револьвером. Но того почему-то не оказалось на месте. Эта неожиданная заминка сильно меня раздосадовала. Я резко выдвинул один за другим ящики стола. Оружия нигде не было. В этот момент я краем глаза уловил какое-то движение позади себя. Вскочив с кресла, я повернулся и остолбенел. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Шерлок Холмс.

— Здравствуйте, Уотсон, — услышал я до боли знакомый голос и потерял сознание.

Очнулся я в кресле, ворот рубашки у меня оказался расстегнутым, а на губах ощущался вкус коньяка. Холмс стоял рядом и держал наготове открытую фляжку. Помолодевший, загорелый, одетый в живописные лохмотья, он показался мне похожим на моряка, недавно сошедшего на берег. Но это, несомненно, был мой друг – живой и на вид совершенно невредимый. Я схватил его за руку, и сжал, боясь, что он исчезнет, как привидение.

— Холмс? Неужели это возможно? Где же вы были всё это время?! Господи, Холмс, как мне вас не хватало…

В ответ на мои бессвязные восклицания на губах Холмса появилась смущенная улыбка.

— Мне нет прощения, друг мой, за то, что я заставил вас страдать. Но право же, Уотсон, если вы отпустите мою руку, я смогу закрыть фляжку. Грешно позволять выдыхаться этому чудесному французскому коньяку.

— Сначала дайте мне ещё глотнуть, а то я не могу прийти в себя от радости, что вижу вас! Мне кажется, что вы вот-вот исчезнете.

Холмс отдал мне фляжку и повернулся, чтобы взять стул. Мне показалось, что он украдкой смахнул с глаз слезы. Глоток коньяка, в самом деле, отменного, окончательно привёл меня в чувство.

— Кстати, куда вы дели мой револьвер? И каким чудом оказались здесь именно сегодня?

— Револьвер ваш в полном порядке. — Холмс достал оружие из кармана и положил на край стола. – Но, честное слово, Уотсон, мне очень хотелось выкинуть его в Темзу. Что же касается моего появления… Я уже три дня как в Лондоне...

— Три дня! – простонал я.

Холмс подался веред и осторожно взял меня за руки.

— Друг мой, если бы я знал, что вы задумали, то примчался бы сюда прямо с вокзала, поверьте мне! Но в тот момент я считал, что безопаснее будет некоторое время сохранять в тайне моё возвращение. Вы ведь, наверняка, знаете о Моране? И о том, что ему известна моя сущность?

— Разве Моран в Лондоне? – удивился я.

— Недавно вернулся. Собственно, у него нет причин скрываться — никаких улик против него по делу Мориарти я и не смумел собрать. Так что человеческих законов он может не опасаться. А у Стемфорда связаны руки – формально Морану нечего предъявить, ведь тогда у водопада он на меня не нападал. Скорее уж наоборот, — мой друг усмехнулся. – Впрочем, я не очень хорошо помню, что делал после своей первой драматической трансформации. Единственное, что врезалось в память – это вопли Мориарти и потом Морана. Мне довелось недавно со стороны наблюдать спонтанную трансформацию, поверьте, это зрелище способно испугать до полусмерти любого человека. Впрочем, кому я это объясняю? Ведь ваш опыт общения с изменяющимися более длительный, чем мой.

— Вы преувеличиваете, — опустив глаза, пробормотал я. Несмотря на полушутливый тон моего друга, я не мог без страха ожидать развития темы о моих тайных отношениях с оборотнями.

— В таком случае, придется вам поверить мне на слово, — спокойно продолжал Холмс. – Так вот, Стемфорд следит за Мораном с момента его появления в Лондоне. Полковник повсюду ходит с оружием, и есть все основания считать, что пули в его револьвере – серебряные.

— Так вы из-за него так долго скрывались?

— Разумеется, нет! Полковник, конечно, опасен, но не настолько, чтобы я ради него бежал через пол мира. Когда Генри рассказал мне, какие масштабные поиски были устроены ради меня, право же, я даже возгордился. — Холмс по-мальчишески звонко рассмеялся. — Не дать себя обнаружить лучшим следопытам Европы – это повод для законной гордости. Правда, сказать по чести, их ошибка заключалась в том, что они не там искали.

— Так где же вы были?

— О, где я только не был… Но главным образом, в Индии. Да, Уотсон, когда ко мне вернулась способность рассуждать, я решил, что именно в этой древней, полной тайн стране мне удастся найти разгадку своего состояния. Возможно, на моё решение повлияли чудесные книги Киплинга, которые вы так любите.

— Не думал, что вы их тоже читали.

— Читал, однако я оказался совершенно не подготовленным ко встрече с героями «Книги джунглей». — Холмс улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. – Как-нибудь я расскажу о своих приключениях, если вы обещаете никогда их не записывать.

— Буду счастлив. Но все же, как вам удалось добраться до Индии? Без документов, без денег…

— За документами пришлось обратиться к Майкрофту. Да, он знал, что я жив, но у него были свои резоны сохранять это в тайне. Не смотрите на меня так, Уотсон, я понимаю, что вел себя как бесчувственный болван. Но в то время обида на вас и на Стемфорда была слишком сильна. Потребовалось почти два года, чтобы я осознал причины вашей скрытности.

— Если бы вы знали, Холмс, как я проклинал себя за молчание!

— Нет, Уотсон, вы были правы, мне это доходчиво объяснил ваш старый знакомый – Лал Хан. Он, кстати, очень хотел бы повидаться.

— Он тоже в Лондоне?!

— Нет, он принципиально против того, чтобы Большой Совет собирался в Англии, а поскольку Лал Хан стоит во главе Совета уже двадцать лет… — Холмс запнулся, заметив мое неподдельное удивление. – Вы что же, не знали, кого спасли? И Стемфорд не счёл нужным вас проинформировать?

— Нет, он лишь упоминал, что они знакомы, — растерянно ответил я.

— Ну что же, полагаю, на очередном заседании Совета будет много открытий, — загадочно произнёс Холмс. – Но все это может подождать. Уже темнеет, а нас с вами ждёт срочное дело, друг мой. Если, конечно, вы согласитесь, как в старое доброе время, сопровождать меня.

— Господи, Холмс, о чём вы спрашиваете! – Я торопливо вскочил с кресла. – Это дело связано с Мораном?

— Верно, я подготовил для полковника ловушку, и надеюсь, сегодня ночью он в неё попадётся. Захватите с собой оружие, Уотсон. Моран – опасный противник.

Я потянулся за револьвером и невольно задел лежащие на столе документы. Рука дрогнула, но тут же я почувствовал, как Холмс крепко сжал моё плечо.

— Лучшее средство от сердечных ран – это работа, друг мой. А нам предстоит немало потрудиться сегодня. Вы готовы, Уотсон? Игра началась!