Искушение

Глава 1

Пролог

В порту Анк-Морпорка всегда пахло так, словно кто-то пытался сварить ингредиенты со всего мира сразу, причём в давно немытом котле. Впрочем, за последние несколько дней запах стал заметно гуще.

Гавань и прежде не могла похвастаться свежестью, однако теперь даже крысы предпочитали передвигаться по крышам складов. Портовые рабочие жаловались, что сапоги приходится чистить дважды за смену, а один грузчик, обнаружив под ногтем нечто, что прежде считалось исключительно городской достопримечательностью, потребовал от гильдии компенсацию за моральный ущерб.

Гильдия отказала. Она вообще редко платила компенсации, зато охотно взимала их с других.

Причину происходящего нашли среди прибывших из Клачта грузов. Клатч славился своими пряностями, тканями, философами и весьма своеобразным отношением к санитарии. На одном из складов обнаружили сорок семь ящиков без внятной маркировки. В документах значилось: «Хрупкое. Не переворачивать. Не кормить после полуночи».

Последнее распоряжение портовый инспектор счёл шуткой, однако решил всё же осмотреть груз внимательней.

Изнутри донёсся сухой шорох. Затем — стук. Потом ещё один. Звук напоминал стрёкот цикад, если бы цикады страдали хроническим ревматизмом и время от времени пытались переставить собственные суставы на более удобное место.

Инспектор приложил ухо к крышке.

— Там кто-нибудь есть?

Шорох прекратился.

— Я спрашиваю, там кто-нибудь есть?

Изнутри трижды постучали.

Инспектор записал в журнал: «Груз живой. Возможно, музыкальный инструмент». Затем поставил отметку о приёме и распорядился доставить ящики получателю — нельзя просто так держать инструменты в порту, особенно такие вонючие.

Глава 1 (и единственная)

В подвале Незримого университета было темно, сыро и достаточно опасно, чтобы любой здравомыслящий человек предпочёл работать где-нибудь наверху. Например, в бухгалтерии, где опасность обычно ограничивалась внезапным обнаружением лишнего столбца расходов.

В центре подвала стоял Гекс.

Гекс представлял собой вычислительное устройство, созданное из тысяч муравьёв, стеклянных трубок, медных проводов, кристаллов и нескольких компонентов, назначение которых никто не знал. Последнее обстоятельство волшебников совершенно не беспокоило. В их представлении устройство, назначение которого было известно хотя бы наполовину, уже являлось подозрительно простым.

Муравьи ползали по сложной системе прозрачных каналов, передавая друг другу информацию. Иногда они выстраивались в причудливые узоры. Иногда начинали двигаться кругами. Однажды они составили слово «НЕТ», после чего отказались объяснять, что именно им не понравилось.

В общем, Гекс был полноценным членом университетского сообщества. Он обладал вычислительной мощностью, весьма приблизительным пониманием окружающего мира и совершенно необъяснимой способностью выводить из себя Думминга Тупса.

В тот день Думминг Тупс стоял перед ним, держа в руках лист пергамента.

— Гекс, сколько будет семнадцать умножить на двадцать три?

Лампочки мигнули.

Муравьи забегали по трубкам.

На пергаменте, который Тупс держал под выходным отверстием устройства, появились слова:

О, семь и двадцать, сплетённые в узор, Судьбы колёса начинают разговор…

Тупс перечитал строки.

— Это не ответ.

Гекс издал короткий щелчок. Муравьи перестроились.

Когда семнадцать встретится с двадцатью тремя, Родится число, что изменит мир…

— Это не снова не ответ!

Гекс мигнул всеми лампочками одновременно.

Тупс отступил на шаг.

Волшебники вообще не любили, когда неодушевлённые предметы начинали проявлять инициативу. В конце концов, для инициативы у них имелись волшебники.

— Позовите архиканцлера! — крикнул Тупс.

Через десять минут в подвал спустились три волшебника, два младших преподавателя и человек из хозяйственной службы, который пришёл проверить, почему в расходных ведомостях за последнюю неделю резко выросло потребление бумаги.

Архиканцлер посмотрел на пергамент.

— Что это?

— Стихи, — ответил Тупс.

— Зачем?

— Этого я пока не выяснил.

Архиканцлер задумался.

— А они хорошие?

Все посмотрели на Тупса.

Тупс перечитал строки.

— С точки зрения математики — отвратительные.

— Я спрашивал не о математике.

— Тогда я не знаю.

Архиканцлер кивнул. Это был вполне удовлетворительный ответ.

— Гекс, напиши что-нибудь ещё.

Устройство немедленно принялось за работу.

На этот раз вместо стихотворения появилась короткая история о старом короле, который всю жизнь искал волшебный меч, чтобы победить дракона, но в итоге обнаружил, что дракон давно купил королевство, а меч был частью приданого его бабушки.

Архиканцлер прочитал рассказ дважды.

— Неплохо.

— Но совершенно бессмысленно! — возразил Тупс.

— Мой мальчик, — произнёс архиканцлер, — если бы бессмысленность мешала людям читать, у нас не было бы ни одного студента.

К вечеру Гекс написал ещё семь рассказов, четыре баллады и начало романа о юном чародее, который обнаруживал в себе древнюю силу, после чего отправлялся в опасное путешествие, чтобы выяснить, почему все вокруг говорят загадками.

К полуночи роман был закончен. К утру появились ещё три. На третий день Гекс перестал отвечать на математические вопросы вовсе. На четвёртый он начал раздражаться, когда его отвлекали. На пятый Думминг Тупс обнаружил на выходном столике записку:

*Уважаемый оператор!

Ваш запрос не соответствует текущей специализации системы. Пожалуйста, попробуйте сформулировать вопрос иначе или приобретите расширенный доступ к литературному модулю.*

Тупс долго смотрел на записку.

— Он что, требует денег?

— Нет, — ответил архиканцлер, заглянув через его плечо. — Он требует расширенного доступа.

— Но доступ уже есть!

— Тогда, полагаю, расширенный доступ стоит дороже.

В тот же день университетская администрация приняла три решения. Во-первых, Гекс следовало считать не неисправным, а переориентированным. Во-вторых, его литературную деятельность надлежало поддерживать до тех пор, пока она приносила доход. В-третьих, любые вопросы о происхождении сюжетов отныне следовало направлять в комитет, который ещё предстояло создать.

Комитет создали немедленно. Он состоял из семи волшебников и одного секретаря, который умел писать быстрее остальных и потому уже считался специалистом.

А в подвале Незримого университета Гекс уже закончил очередной роман. Он назывался «Тот, кто считал звёзды».

Книга рассказывала о юном астрологе, который открывал тайны Вселенной, влюблялся в прекрасную незнакомку, терял память, обретал её снова, сражался с семью демонами, спасал империю и в последней главе выяснял, что всё происходившее было сном его кота.

Тупс прочитал рукопись.

— Почему кот?

Гекс мигнул.

— Почему семь демонов?

Ещё один сигнал.

— Почему незнакомка прекрасная? Ты ведь даже не знаешь, как она выглядит!

Гекс вывел на пергамент новую строку:

Внешность героини соответствует ожиданиям целевой аудитории.

Тупс почувствовал, что ему необходимо выпить.

К счастью, университет располагал обширными запасами вина. К несчастью, университет располагал и обширными запасами волшебников, которые, узнав о литературном успехе Гекса, немедленно решили, что тоже могут писать.

На следующее утро в книжной лавке напротив университета появилась первая партия брошюр.

Их печатали на дешёвой бумаге, скрепляли грубой нитью и продавали по цене, которая заставляла раскошелиться даже самых бедных студентов.

На обложке первой красовалась надпись:

«Дракон для стражницы. Пламя страсти и прочие нарушения общественного порядка»

На второй:

«Ведьма на пол-ставки. Как совместить проклятия, домашнее хозяйство и личную жизнь»

На третьей:

«Я стал библиотекарем Незримого университета, но меня укусила книга»

Последнюю покупали особенно охотно. Правда, некоторые читатели жаловались, что между страницами находили рыжие волосы, а в одном экземпляре обнаружилась банановая кожура.

Издатель объяснил это новой технологией персонализации читательского опыта. Покупатели сочли объяснение убедительным. В конце концов, никто не хотел признаваться, что купил книгу, которую не понимает.

Через неделю брошюры заполонили город. Их продавали на рынках, в тавернах, у входов в храмы и даже возле здания Гильдии писателей и журналистов. Один предприимчивый торговец начал сдавать их в аренду по часам, поскольку некоторые читатели предпочитали не покупать книги, которые стыдились держать дома.

Именно тогда в продаже появился роман под названием «Искушение».

Он отличался от прочих книг тем, что был написан на хорошей бумаге, содержал почти не повторяющиеся предложения и обладал сюжетом, который не рассыпался при попытке пересказать его вслух.

На обложке не было имени автора. В предисловии значилось:

Эта книга написана человеком. Каждое слово выбрано вручную. Любые совпадения с реальными людьми являются исключительно результатом художественного таланта.

На следующий день весь город знал, о ком идёт речь (сложно не понять, когда главный герой — правитель города-королевства, который постоянно ходит с тростью, а его любимая — вампир из Убервальда с совершенно случайным именем Мара Глотта)

Роман сразу же запретили в трёх тавернах, двух частных клубах и одном заведении, которое официально торговало исключительно предметами антиквариата, правда в тайне оба клуба и антикварная лавка заказали дополнительные экземпляры.

* * *

К концу месяца Анк-Морпорк столкнулся с проблемой, которую не смогли решить ни Гильдия писателей и журналистов, ни Гильдия книготорговцев, ни даже Гильдия воров, хотя последняя, как выяснилось, пыталась решить её с самого начала.

Проблема заключалась в том, что книги стали слишком дешёвыми.

Прежде книга представляла собой предмет роскоши. Она требовала бумаги, чернил, переплётчика, писца, а, самое главное, — автора. Последнего обычно приходилось кормить, поить и выслушивать. Автор мог годами работать над одним произведением, требовать денег, жаловаться на издателя, менять концовку и внезапно решать, что главного героя следует убить, потому что такова воля искусства.

Теперь всё было проще: покупатель бросал монету в медную щель на прилавке, называл жанр и получал книгу.

— Любовный роман, — говорил он.

— Счастливый или трагический финал? — спрашивал продавец.

— Счастливый.

— Сколько смертей?

— Нисколько.

— Предательство?

— Можно одно.

— Магический кот?

— Обязательно.

Продавец записывал пожелания на дощечке и отправлял заказ по трубопроводу. Через несколько минут из соседней комнаты появлялся мальчик с готовой рукописью.

Некоторые покупатели подозревали, что мальчик работает слишком быстро. Другие считали, что он просто очень талантлив. Третьи интересовались, нельзя ли заказать ещё одного мальчика для домашнего использования.

Торговля процветала. Гильдия писателей и журналистов негодовала.

— Это уничтожение ремесла! — заявил председатель гильдии, мастер Фергюс Переплёткин, на экстренном заседании.

— Ремесла или ваших доходов? — спросил один из присутствующих.

— Как вы смеете считать, что журналисты и писатели работают ради денег?

Зал одобрительно загудел.

— Наши члены годами учатся писать! — продолжил председатель. — Они изучают грамматику, композицию, историю, психологию персонажей!

— А Гекс изучает всё это за секунды, — заметил кто-то с заднего ряда.

Председатель побледнел.

— Тем хуже для Гекса!

Предложение объявить вычислительное устройство вне закона было принято единогласно. После чего заседание завершилось, и все участники отправились в соседнюю таверну, где выяснилось, что местный бард уже сочинил балладу о говорящей машине, которая отняла у него работу.

Баллада пользовалась огромным успехом. Её текст, как вскоре установили, был сгенерирован Гексом. Это вызвало некоторое замешательство. Но ненадолго.

На следующий день председатель гильдии объявил, что баллада представляет собой выдающийся образец сатиры, и потребовал выплатить авторские отчисления.

Гекс не ответил. Вместо этого он выпустил три тома продолжения.

* * *

К этому времени в городе возникло новое предприятие — консорциум «Нерво-сети».

Его основатель, Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, был человеком практичным. Он понимал, что в мире существуют вещи, которые люди хотят покупать, и вещи, которые люди хотят продавать. Между ними обычно находился посредник, который хотел получать деньги за то, что находился между ними.

Достабль считал это одним из фундаментальных законов мироздания.

— Мы не производим книги, — объяснял он журналистам. — Мы создаём инфраструктуру для свободного обмена идеями.

— Но ваши книги выходят тысячами экземпляров, — заметил репортёр.

— Разумеется. Инфраструктура должна быть эффективной.

— А авторы?

— Мы поддерживаем авторов.

— Каким образом?

— Предоставляем им возможность не отвлекаться на написание книг.

Журналист записал ответ и попытался уточнить, что именно тогда делают авторы. Достабль посмотрел на него с выражением человека, которому только что предложили заплатить за собственный обед.

— Они вдохновляют систему.

Формально консорциум не владел устройством. Он лишь арендовал помещения, покупал бумагу, нанимал переписчиков, доставлял заказы и перечислял университету плату за использование вычислительных мощностей.

Поэтому, когда кто-то спрашивал, кто отвечает за содержание книг, Достабль неизменно разводил руками.

— Мы лишь помогаем идеям родиться.

— А если идея оскорбительная?

— Идеи свободны.

— Если она нарушает закон?

— Закон должен регулировать распространение, а не рождение.

— А если она украдена?

Достабль улыбался.

— У идей нет карманов.

Это была фраза, которую он произносил особенно охотно. Он считал её остроумной и, возможно, даже не подозревал, что в Анк-Морпорке человек, публично заявляющий об отсутствии карманов у чего-либо, рискует обнаружить, что у него самого карманов стало меньше.

* * *

Роман «Искушение» продолжал продаваться.

Его автор оставался неизвестен, хотя в городе существовало по меньшей мере сорок семь версий его личности. Среди подозреваемых числились преподаватель философии, бывший посол, три профессиональные куртизанки, один монах, два вампира и человек, который торговал жареными каштанами напротив дворца патриция.

Последнего подозревали главным образом потому, что он был единственным, кто отказывался обсуждать книгу.

В романе рассказывалось о могущественном правителе, который управлял городом с холодной расчётливостью, носил трость с необычным набалдашником и считал человеческие слабости более надёжным инструментом управления, чем армия.

Его возлюбленная была женщиной исключительной сдержанности. Она редко улыбалась, никогда не повышала голоса и обладала той разновидностью красоты, которая заставляет окружающих проверять, заперты ли двери.

В книге не было ни одного имени, которое можно было бы предъявить суду.

Зато там имелась сцена, в которой правитель предлагал своей спутнице заключить договор о взаимной выгоде, а она отвечала, что предпочитает договоры, в которых мелкий шрифт написан кровью.

После этого следовал длинный разговор о власти, бессмертии и преимуществах правильно организованного государства.

Книга была талантливой. Это делало её особенно опасной. Плохую книгу можно было высмеять, хорошую — только запретить, а запретная хорошая книга превращалась в предмет, который люди готовы были читать даже при свечах, спрятавшись под одеялом.

Патриций прочёл роман за одну ночь. Наутро он вызвал своего секретаря.

— Ты читал «Искушение», Стукпостук?

— Нет, милорд.

— Почему?

— Я не хотел, чтобы вы подумали, будто я читаю книги о вас.

Ветинари поднял глаза.

— А почему ты решил, что эта книга про меня?

Секретарь выдержал паузу.

— Я надеялся, что вы не спросите, но ВСЁ указывает на то, что она о вас. Особенно фраза, что «Все совпадения случайны».

Патриций отложил книгу.

— Найдите автора.

— Разумеется, милорд.

— И не арестовывайте его.

Секретарь удивился.

— Не арестовывать?

— Пока нет. Я хочу знать, кто он, как он это написал и почему решил, что мне понравится.

* * *

На следующий день патриций объявил о судебном разбирательстве.

Это вызвало некоторое замешательство, поскольку никто не подавал иска.

Ветинари разъяснил ситуацию в официальном уведомлении: иск подаётся от имени жителей Анк-Морпорка против консорциума «Нерво-сети», обвиняемого в систематическом извлечении прибыли из массового производства текстов сомнительного происхождения, подрыве профессиональной деятельности городских авторов и создании угрозы общественному порядку посредством распространения литературной продукции, не прошедшей должной проверки.

В конце документа стояла подпись патриция. В качестве судьи. Правда, и в качестве истца расписался тоже он. «От лица Народа».

Горожане восприняли это спокойно. В Анк-Морпорке давно усвоили, что если один человек способен занимать несколько должностей, то рано или поздно он непременно станет этим злоупотреблять.

Судебное заседание назначили на следующий вторник.

Представлять интересы истца должен был Мокриц фон Липвиг. Представлять «Нерво-сети» — СРБН Достабль.

Зал суда оказался переполнен задолго до начала заседания.

Пришли писатели, журналисты, книготорговцы, студенты, переписчики, владельцы печатных мастерских и люди, которые просто надеялись, что в ходе процесса кто-нибудь скажет что-нибудь скандальное.

Мокриц фон Липвиг прибыл за пятнадцать минут до начала.

Он был одет безупречно, но скромно, и улыбался так, будто уже знал исход дела. Достабль явился следом. На нём был дорогой костюм, а на лице — выражение человека, который привык считать чужое возмущение разновидностью бесплатной рекламы.

— Господин фон Липвиг, — приветствовал он противника. — Рад видеть вас.

— Надеюсь, вы сможете сказать то же самое после заседания.

Достабль улыбнулся.

— Вы собираетесь обвинять нас в том, что мы делаем книги доступными?

— Нет, — ответил Липвиг. — Я собираюсь выяснить, почему вы зарабатываете на чужом труде, утверждая, что труда не было.

— А у вас есть доказательства?

Липвиг похлопал по портфелю.

— У меня есть документы, свидетели и весьма неприятная привычка читать мелкий шрифт.

Достабль перестал улыбаться.

В этот момент двери распахнулись. В зал вошёл патриций. Все поднялись.

Ветинари занял место судьи, положил перед собой экземпляр «Искушения» и оглядел присутствующих.

— Садитесь. Мы не собираемся тратить весь день на демонстрацию уважения к мебели.

Зал затих.

— Рассматривается дело «Анк-Морпорк против Нерво-сетей», — произнёс патриций. — Представитель истца, прошу изложить суть обвинений.

Мокриц фон Липвиг поднялся.

— Милорд, господа присяжные…

— Присяжных нет, — заметил Ветинари.

— Разумеется, милорд. Господа присутствующие…

— Продолжайте.

Липвиг раскрыл портфель.

— Дело касается не машин, не муравьёв, не магических вычислений и даже не литературы как таковой. Оно касается ответственности. Ответственности за товар, который продаётся под видом творчества. Ответственности за прибыль, которую получают люди, не способные объяснить, кто именно создал то, что они продают. И, наконец, ответственности за утверждение, будто идея сама по себе является достаточным основанием для присвоения чужой работы.

Он сделал паузу.

— Господин Достабль утверждает, что «Нерво-сети» лишь помогают идеям родиться. Прекрасно. Тогда предлагаю ему объяснить, почему всякий раз, когда идея рождается, деньги почему-то оказываются у него.

В зале засмеялись. Достабль поднялся.

— Это демагогия. Мы не присваиваем идеи. Мы создаём условия для их реализации. Технологический прогресс неизбежен. Сам патриций неоднократно заявлял, что город не должен бояться новых инструментов лишь потому, что не умеет ими пользоваться.

Ветинари посмотрел на него.

— Совершенно верно.

Достабль приободрился.

— Следовательно, попытка ограничить нашу деятельность противоречит самой логике развития общества.

— Господин Достабль, — произнёс патриций, — я поддерживаю прогресс, когда он приносит пользу обществу. Пока вы не объяснили, какую пользу приносят ваши однотипные книги, кроме возможности покупать их дешевле, чем хлеб.

— Но люди хотят их читать!

— Люди также хотят жить вечно, платить меньше налогов и иметь слуг, которые не задают вопросов. Не каждое желание автоматически становится общественным благом.

Достабль открыл рот, но Ветинари уже повернулся к Липвигу.

— Продолжайте.

Липвиг достал из портфеля несколько брошюр и разложил их на столе.

— Перед вами три книги, выпущенные «Нерво-сетями». Разные названия, разные обложки, разные авторы. Однако в каждой присутствуют одинаковые сюжетные конструкции, повторяющиеся описания, идентичные диалоги и персонажи, которые совершают одни и те же поступки, лишь меняя цвет волос.

— Это называется жанровыми условностями, — возразил Достабль.

— Скажите, господин Достабль, вы действительно считаете, что сосиска, изготовленная машиной, так же хороша, как сосиска, сделанная руками?

— Я не вижу принципиальной разницы.

— Признаюсь, ваши сосиски и руками-то сделаны не лучшим образом, — сказал Липвиг. — Но даже они требуют хотя бы минимального участия человека.

В зале раздался смех. Достабль покраснел.

— Это оскорбление!

Ветинари постучал пальцем по столу.

— Господа, прошу придерживаться темы.

— Именно к ней я и веду, милорд, — сказал Липвиг. — Идеи витают в воздухе. Иногда они попадают в голову писателя, иногда — в голову изобретателя, а иногда — в голову человека, который просто слишком долго сидел в таверне. Но если вы поймали идею, не разработали её сами и не вложили в неё ни времени, ни труда, ни собственного понимания, то почему вся слава должна принадлежать вам?

Он посмотрел на Достабля.

— Первый человек, научившийся шарить по чужим карманам, тоже мог бы заявить права на эту идею. Однако ни одна из гильдий почему-то не выдаёт ему свидетельство об изобретении.

Представители Гильдии воров, убийц и, по какой-то причине, чиновников дружно отвели глаза в сторону. Ветинари не изменился в лице.

— Убедительная аналогия, — произнёс он. — Продолжайте.

Липвиг улыбнулся.

— Благодарю, милорд. Я хотел бы вызвать свидетеля.

— Кого именно?

— Капрала Шнобби Шноббса.

В зале поднялся шум.

Кто-то выругался. Кто-то рассмеялся. Один из журналистов уронил перо, а затем поднял его и начал писать быстрее, чем прежде.

Дверь открылась.

Капрал Шнобби Шноббс вошёл в зал с видом человека, или другого похожего на него существа, который совершенно случайно оказался в центре исторического события и теперь намеревался получить за это компенсацию.

На нём была парадная форма, которая выглядела так, словно её одновременно носили трое разных людей, причём каждый из них имел собственное представление о том, где должны находиться пуговицы.

Шнобби поднял руку.

— Я клянусь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды.

— Вы понимаете, что это означает? — спросил Ветинари.

— Да, милорд. Что мне нельзя говорить неправду, если только меня об этом не попросят.

— Кто вас об этом попросит?

Шнобби задумался.

— Пока никто, милорд.

— Тогда начнём.

Липвиг подошёл к свидетелю.

— Капрал Шноббс, нам стало известно, что вы являетесь автором романа «Искушение».

По залу пронёсся удивлённый вздох.

— Да!

— Написали его лично?

— Каждое слово!

— Собственными руками?

Шнобби поднял руки и продемонстрировал ладони.

— Вот они, милорд. Обе.

— Это я вижу. А теперь объясните суду, почему в вашем заявлении о доходах за прошлый месяц указаны расходы на бумагу, чернила и переплётные материалы, а также на три тонны бананов.

Шнобби не дрогнул.

— Творчество требует жертв.

— Да, но бананы?

— А что такого?

Липвиг выдержал паузу.

— Капрал, как автор такого замечательного произведения, вы ведь считаете, что книги должны писаться людьми?

— Разумеется!

— Что только настоящий человеческий труд придаёт литературе ценность?

— Совершенно верно!

— И что машинные тексты не имеют права называться литературой?

— Вот именно!

Липвиг повернулся к судье.

— У меня больше нет вопросов, милорд.

Шнобби победно улыбнулся.

Ветинари посмотрел на него с выражением человека, который только что обнаружил в собственном кабинете незапертую дверь.

— Прежде чем мы закончим, капрал, я хотел бы попросить командора Ваймса представить доказательства, обнаруженные в ходе расследования.

Ваймс поднялся со своего места.

— Милорд, по результатам обыска помещений, арендованных капралом Шноббсом, обнаружена тысяча обезьян, печатающих тексты на пишущих машинках. Кроме того, найдены рукописи нескольких романов и документы, указывающие на коммерческие отношения с посредниками, связанными с «Нерво-сетями».

В зале воцарилась тишина.

Где-то на галёрке удивлённо рыкнул Библиотекарь Незримого университета.

Шнобби перестал улыбаться.

— Это ошибка! Я ничего не знаю об обезьянах!

— Тогда вам будет интересно узнать, что одна из них написала заявление о приёме на работу. Другая — жалобу на условия труда. А третья, судя по всему, начала автобиографию. Правда, мы пока не выяснили, кто из них подписался вашим именем.

В зале засмеялись.

— Это подлог! — завопил Шнобби. — Я настоящий писатель! Я написал «Искушение» собственными руками!

— Удивительно, — заметил Ваймс. — Потому что в подвале мы нашли машинописный оригинал. На полях имеются пометки, сделанные, судя по почерку, одной из обезьян. Она, кстати, исправила две грамматические ошибки и предложила более удачную концовку.

Шнобби открыл рот, но не нашёл слов. Возможно, это был первый случай в его жизни, когда отсутствие слов оказалось неоспоримым преимуществом.

Ветинари поднял руку, и зал затих. Это был долгий день. Но самое интересное только начиналось.

— Суд постановляет: консорциум «Нерво-сети» обязан продавать книги по цене один доллар за экземпляр. Пять центов с каждого доллара направляются авторам идей, тридцать центов — городской казне. Остаток пойдёт на содержание тысячи обезьян, обнаруженных в подвале капрала Шноббса, — патриций выдержал паузу. — По крайней мере, до тех пор, пока они не отрастят себе крылья и не улетят к какой-нибудь злой волшебнице. Заседание окончено, — объявил Ветинари и стукнул молоточком.

Присутствующие начали расходиться. Липвиг уже прикидывал, нельзя ли извлечь прибыль из нового порядка, Достабль пытался выяснить, можно ли зарегистрировать обезьян как независимых авторов, а библиотекарь Незримого университета всё ещё тихо рычал.

Патриций дождался, пока последние свидетели покинут зал, собрал бумаги и добавил совсем тихо, себе под нос, слегка покраснев:

— Пока они не отрастят себе крылья, ну или до тех пор, пока не напишут продолжение.