Игра пародий и фанфиков 2026

92. * Ольга Кузьмина, «Хийси и музыкант» — 1 место

Трое было нас братишек,

Трое братьев несмышленых;

Как один пошел на лося,

А другой на травлю зайца,

Третий — тролля взять силками.

Вот один вернулся братец

С лапой заячьей в кармане;

И второй вернулся тоже —

Лисий хвост принес подмышкой;

Третий вовсе не вернулся…

(Старинные песни финского народа. 1933. VII: 3, 1237. Суйстамо)

***

(арт Надежда Салостей)

Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу —

Рассказать не быль, не сказку,

А старинное преданье

О богах земли озёрной,

По примеру «Калевалы».

Было у отца три сына,

Трое юношей отважных.

Старший братец был охотник,

Средний — мастер на все руки.

Младший Микко всех прекрасней,

Он играл на паюпилли [1]

Так, что звери танцевали,

Так, что плакали деревья.

Как-то раз осенним утром

Старший брат пошел за лисом,

А второй — на травлю зайца,

Третий — тролля взять силками,

Чтоб не разорял посевы,

Не пугал ночной порою

Диким хохотом в чащобе,

Не манил детей в болото.

Старший брат вернулся в полдень —

Лисий хвост принёс подмышкой;

Средний к вечеру явился —

С лапой заячьей в кармане;

Третий вовсе не вернулся.

На тропу ступил он тролля,

Там, где ивы опускают

До земли седые косы,

Там, где ягоды брусники

Расстилаются коврами,

Там, где эхо отвечает

Незнакомым, диким смехом,

Там поймал в силки он зверя.

Тролль был чёрный и косматый,

Лапы длинные с когтями

Борозды в земле чертили,

Разрывая мох на клочья;

Длинный хвост змеёй метался,

Зубы острые блестели,

В молчаливом злом оскале.

И глаза его сверкали —

Две луны во тьме кромешной.

Микко нож достал из ножен,

Подступил к нему без страха,

Позабыв завет старинный:

Не смотри в глаза чудовищ,

В золотые их озёра —

Там таится тёмный омут.

Раз взглянул — не отвернуться,

Раз шагнул — утянет душу,

И обратно не добудешь.

Микко глянул в очи тролля,

И за болью в них увидел

Разум, что превыше леса,

Разум, что древнее мира.

Низко Микко поклонился,

У силков петлю тугую

Он ножом своим разрезал

И сказал слова такие:

«Ты прости за эту рану,

И скажи, ответь мне, кто ты?»

Молвил тролль ему охотно:

«Я зовусь хозяин леса,

Каменных садов хозяин,

Хийси — в речи человека [2].

Я давно уже не слышал

Величавых песнопений,

В одиночестве блуждая

В чаще леса заповедной.

Дал себе зарок я крепкий —

Досаждать людским селеньям,

Что забыть меня посмели,

Древний договор нарушив.

Ни один ещё охотник,

Повстречав меня в чащобе,

Не узнал лесного бога

Под косматой маской зверя.

Только ты, мой славный Микко,

Заглянул в лесную душу

И увидел то, что скрыто.

Так ответь мне — согласишься

Стать моей отрадой в жизни,

Стать моим на веки другом?»

Онемел в смятеньи Микко,

Не нашел он слов ответных.

Человек — не ровня богу.

Человек богам игрушка.

Крутят, вертят и бросают

Надоевшую забаву.

Кто такой судьбы захочет?

Как глубокие озёра

Покрываются туманом,

Так глаза погасли Хийси,

Затуманились от горя.

«Видно мне судьба такая —

Быть навеки одиноким.

Заставлять тебя не стану,

Силой дружбу не добудешь.

Перед волей человека

Даже древний бог бессилен.

Об одном прошу смиренно:

Ты меня порадуй песней,

Ты сыграй мне на прощанье».

Сердце дрогнуло у Микко,

Из души рванулась песня;

Застонала паюпилли

В ловких пальцах музыканта.

Слушая его, светлела

Тёмная душа лесная.

Отозвалось гимном жизни

Сердце бога-великана.

Вот сплелись их души вместе,

Засияли общим светом,

Общим звуком зазвучали,

Больше не смогли расстаться.

Хийси лосем обернулся,

Микко посадил на спину

И умчал в лесную чащу,

За бездонные озёра,

За бескрайние болота,

Где брусника и морошка

Расстилаются коврами,

Где к земле согнулись ели

В моховом своём уборе;

Где в бочагах притаились

Старые, как время, щуки

С острым взглядом человечьим.

С той поры весной и летом

Слышат люди, как играет

Микко весело и звонко

В заповедной чаще леса.

Перед ним танцуют зайцы,

Перед ним танцуют лисы,

Рыбы плещутся хвостами,

Собираясь в хороводы.

Тролли хлопают в ладоши

И стучат на барабанах,

А за ними вторит эхо

Песню счастья, песню жизни.

И смеется буйный Хийси,

И ликует вместе с богом

Вся земля его лесная,

И одаривает щедро

Всех, от мала до велика.

----------------------------------------------------------------

[1] Паюпилли — финская флейта.

[2] Хийси — лесное божество в финской мифологии. Предстаёт в облике великана или гигантского лося. Ему посвящались огромные каменные валуны и пирамиды из камней — так называемые «Сады Хийси».

Рис Ольги Морох для Ольги Кузьминой

Для Кузьминой Ольги и её рассказа «Заповедник для бракованных»

https://author.today/work/453357

64. * Надежда Салостей, «Озарение» — 2 место

арт Светлана Кузнецова

(Реакция на «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева)

***

Валька все смотрела и смотрела в окно. Как убегают, сменяются тополя березами, как наползают на поля перелески и лужицы. И тяжесть сердечная как будто потихонечку отпускала женщину.

Она ехала к свекрови. Точнее сказать, они с Васькой, ехали к Васькиной бабушке, есть черешню. Ангелина Павловна, предусмотрительно выслала вечно нуждающейся Вальке денег, на билет, не забыв попенять при этом невестке, на ее, Валькину, никчемность. Ну и пусть. Зато, Васютка напитается витаминами, а то, вон какой прозрачный.

Эдичка к матери, как всегда, не поехал. У него было вдохновение. Или, говоря языком простым, не утонченным — запой. Ну и пусть. Вальку это даже устраивало, хоть отдохнет от постоянных скандалов и придирок. Целые сутки тишины в дороге, между мужем и Ангелиной Павловной.

Женщина вздохнула и перевела взгляд на сына. Васютка спал, подложив под голову розовые ладошки, его пепельные волосюхи прилипли к вспотевшим височкам. Жарко. Валька встала, поправила простынку — раскрыла ножки ребенка, прикрыла спинку, чтобы не просквозило. Снова села в ногах у ребенка.

— Женщина! У вас книжка упала! — бабуля, сидевшая напротив, ткнула пальцем куда-то под ноги Валентине. Валька знала, что никакой книги не роняла — отродясь не было у нее своих книг, сыну покупала, а себе никогда — экономила. Но было скучно, а от видов за окном ее уже тошнило. Поэтому, она подняла старенькую, замызганную, почти без обложки книжицу, про какого-то Венечку, и принялась читать…

— Что? Жалостливая? — спросила бабка, глядя, как женщина вытирает слезы.

Валька подняла перекошенное от горя лицо.

— Жалостливая, книжка — то? — повторила свой вопрос попутчица. — Ишь, как ты размокрилась!

— Жалостливая? — эхом отозвалась Валька. — Нет. Это моя жизнь жалостливая. Моя и Васькина. А книжка гадкая! — и женщина продолжила чтение, перескакивая с фразы на новую, не дожидаясь окончания предложения, не понимая, а скорее угадывая смыслы.

Если бы Валька умела, она бы рассказала незнакомой попутчице, что ее жизнь и есть та самая дорога, по которой ездят, ходят и простите, блюют эти самые Венечки. От станции «Рождение» и до станции «Сегодня». Ходят и топчут все человеческое, что в ней ещё осталось. Что и появлением-то своим она обязана пьяной посиделке отца с матерью, о чем не забывает, каждый раз, напомнить свекровь. Что до десяти лет, пока не забрали добрые люди в интернат, она не ела досыта, не спала на чистом и не мылась месяцами. Попробовали бы тогда, рассказать запуганной серой мышке, которая разрыдалась при виде пюре с котлетой, про высокие смыслы и поэтические толкования бытия пьющего человека …

Книжка как будто бы открыла ей глаза — ее Эдичка, всего лишь запойный пьяница, пусть и с ученой степенью, высоким слогом и породистым происхождением. А она, как есть, его потаскуха с белесыми глазами, а никакая не жена-соратница, муза, как врал ей муж. Да и может ли считаться супругою баба, которой изменяют направо-налево, обирают до последней копеечки на вкусный прикид и, ежедневно, милостиво позволяют, служить мужчине высшего измерения? Не может.

Валентина всхлипнула. Бабуля сурово нахохлилась.

— Ну, чаво там? — нервничала старая.

— Ничего. Дура я. Вот чего. — поджимала губы молодая, возвращаясь к написанному.

— Это понятно, — соглашалась мудрая. — Все мы дуры, когда про любовь.

«Когда про любовь — это бы полбеды, — думала в ответ Валька, — а вот, когда по жизни дуры, это уже совсем беда…»

Дочитала, захлопнула, села, прямая как струна, и задумалась.

Значит, ничего у нее с Эдиком не станцуется. В его эстетически развитой душе, нет места для низменной, необразованной Вальки — он вращается в высших сферах. Как говорила Ангелина Павловна, орел с курой не живёт. Ну, а раз так, то кура валит восвояси. Пока Васютка мечтает быть геологом, а не орлом-запойцем, и пока сама она ещё в силах жить и работать.

Позвонила подруге, спросила взаймы. Анька поначалу развопилась о лодырях, но услышав про развод, обрадовалась и пообещала больше запрошенного. Позвонила Нине Аристарховне, своей старенькой интернатской воспитательнице, спросила — есть ли там, у них, вдруг место. Им с Васюткой. Собрала нехитрые пожитки и принялась тихонечко будить сына.

— Так вам же ишшо рано! — изумилась пожилая попутчица.

— Главное, что не поздно! — смеясь ответила счастливая Валька.

Она подхватила ребенка, устроила его на руке, потом взяла сумищу и поспешила на выход.

Старая, почти без обложки, книга осталась лежать на смятой простыни.

Бабулечка пожевала губами, подумала, повертела головой и быстренько открыла первую страницу. Начала читать. Через несколько страниц, ей в ум пришла мысль, что у неё с собой тяжеленные сумки, она еле-еле втащила их в вагон. А дед провожать не пошёл. Пил с позавчера с приятелями. Хорошо хоть не дрался.

Глаза женщины недобро сузились…

Рис Светланы Кузнецовой для Надежды Салостей

https://author.today/art/219586

Для победителя игры пародий и карикатур 2026 - https://author.today/u/id384657756 - Надежды Салостей

Арт к сборнику рассказов Посылка на N3 или Жить обязательно!

Неожиданно путь пожилого мужчины преградили детские санки старого типа — простые, алюминиевые, с облезлыми реечками на сидении и мятой складной спинкой. «Пожалуй, они постарше меня будут, санки-то, — раздраженно подумал Петр Максимович, — где ж такую рухлядь откопали?» К санкам прилагался розовощекий малыш в цветном комбинезоне. Он весело жужжал, изображая по всей видимости какой-то мотор, а потом резко двинул сани под ноги мужчины, так что тот чуть не упал.

— Ты что такое делаешь? — От неожиданности грубо воскликнул Петр Максимович.

— Живу. — Испуганно ответил малыш и оттопырил нижнюю губу, чтобы расплакаться.

51. * Anna, «Проигрыш» — 3 место

(по Звездным войнам,4-6 эпизоды, где-то между 4 и 5 частями саги )

… «Тысячелетний Сокол» висел в черной пустоте за много много много тысяч парсеков… от всего. Хан задумчиво смотрел на незнакомые звезды, гадая, к каким хаттам их занесло.

Они вошли в подпространство, преследуемые имперскими истребителями, и радовались, что им удалось уйти от погони и своему счастью. Преждевременно. Нет, ну истребители-то остались позади. Но в точке выхода оказалось совсем не то, что Соло ожидал увидеть. Никакого Явина IV – и вообще, рисунок созвездий изменился престранным образом. Установка вышла из строя. Теперь оставалось дожидаться, когда же рыкающий и подвывающий Чуи ее починит, а потом снова прыгать. Знать бы еще, куда их забросит в следующий раз.

Люк ушел спать, а ее высочеству что-то не спалось. Хан перевел взгляд на принцессу, устроившуюся, между прочим, в кресле первого пилота, – так что ему волей-неволей пришлось довольствоваться местом бортмеханика, – и вдруг широко ухмыльнулся:

– Ваше высочество, а не сыграть ли нам в одну игру? Чтобы скоротать время.

Лея покосилась на него и сухо спросила:

– И в какую же, Соло?

Судя по всему, у ее высочества было отвратительное настроение, но плох тот контрабандист, которого могли бы смутить подобные мелочи.

– Бортовой компьютер «Сокола» забит информацией на все случаи жизни. Недавно я нашел там любопытные данные о нашей Прародине – планете Земля. Если вы, конечно, разделяете эту точку зрения.

Брови Леи поползли вверх:

– Мне странно, что эту точку зрения разделяете вы, – иронично сказала она.

– Я уделяю много времени самообразованию, – небрежно заметил Соло. – Надо же чем-то себя занять во время полета.

– Неужели Хан Соло читает что-то, кроме техдокументации и сводок по стоимости специй на черном рынке?

– Разумеется, сенатор. Еще я читаю светскую хронику и поэзию вуки. В оригинале. Но к делу, вернее к игре. Она называется Ду... эээ, Альтернативно одаренный.

– Дурак, – неполиткорректно подсказала Лея.

– Или...

– Дура, – безжалостно продолжила она.

– О, это ни в коей мере не затрагивает играющих, просто – аллегория.

– И как играть в эту... аллегорию?

– Для нее использовались вот такие карточки, – и Соло в несколько касаний вывел на один из экранов стилизованные под древность картинки, на которых были изображены мужчины и женщины, а также таблички с разным количеством символов четырех различных видов. – На этих карточках значения от шести до десяти. Есть король, королева и еще один парень, полагаю – принц. Правила до банального просты. Уверяю, вы их сразу освоите.

– Так-так, – протянула принцесса, с интересом рассматривая Хана. – А что получит выигравший от проигравшего?

– Насколько я понял, часто играли на древнюю разновидность кредов. Но не только. Иногда проигравший снимал... часть своей одежды.

– Вот как? – глаза сенатора Органы потемнели от гнева.

Соло напустил на себя самый невинный вид, и Лея вдруг рассмеялись.

– Значит, ты рассчитываешь обыграть меня? Что ж, посмотрим. Давай сюда свои карточки.

Отправив карточки распечатываться, Хан не отказал себе в удовольствии полюбоваться ладной фигуркой девушки, затянутой в полетный комбинезон. Прикидывая шансы, он пришел к выводу, что уж на нем самом явно надето больше... частей одежды. До сих пор ему везло в азартные игры. Так что, даже если дело не пойдет совсем уж гладко, – а в свою Удачу он всегда верил, иначе бы не стал контрабандистом, – все, тем не менее, будет весьма многообещающе...

Первый кон остался за Соло, и он удовлетворенно хмыкнул. Принцесса, не выказывая никакого разочарования, изящным движением сняла сапожок и поставила его на столик рядом с креслом. Во второй раз счастье вновь улыбнулось контрабандисту, и к первому сапожку прибавился второй.

А потом ему пришли карточки очень низкого рейтинга, и никакие хитроумные комбинации не помогли Хану вытянуть игру. Так что рядом с сапожками Леи появился его десантный ботинок. То же самое произошло еще два раза подряд, и теперь он тоже был босой и без пояса.

Наконец, он переломил ход игры и выжидающе уставился на Лею. К его досаде, она потянулась к своей замысловатой прическе и достала... шпильку.

– Так нечестно! – попытался запротестовать Хан.

– В правилах не оговорено, что не считается одеждой, – невозмутимо ответила принцесса.

Соло с тоской посмотрел на пояс: если бы это ему пришло в голову раньше, то он бы сначала вытащил свой бластер, потом отцепил кобуру, потом...

– Так мы играем? – насмешливо спросила Лея.

Он только мрачно кивнул. Теперь он взялся за игру всерьез.

... Когда через пару часов к ним заглянул Чубакка, они все еще играли. Вуки выразил свое изумление протяжным воем. И у него были основания. В этот момент почему-то раздетый Хан отчаянно спорил с почему-то босой принцессой Леей, обвиняя ее в жульничестве. Принцесса, отбрасывая за спину длинные пряди распущенных волос, с не меньшим жаром доказывала контрабандисту, что все по правилам, а также требовала выполнить обязательства и снять часть одежды... последнюю.

*Надежда Салостей

*

*

Рис Марики Становой для Anna

Талисман - просто котика на носу трехматчтованого *условного) парусника. Котик черный

64. * Ольга Морох, «Попаданец в почудном лесу» — 2 место

(арт Надежда Салостей)

*

— Эй, Уно! — Шёпот, перепискивая от ствола к стволу грозил выдать с головой. Вахо осторожно опустил трёхпалую лапу на жёсткий ковёр из колючих сучьев. Идти надо тихо, иначе лахельеры услышат, а этого допустить нельзя. Неудачливым браконьерам в этих лесах одна дорога — к виселице.

«Иди — бери, вот тебе лук-пострелук. Всех убьём.» Вахо воровато оглянулся, не слышит ли кто его крамольных мыслей. У тиров есть мыслечуйвы, да и у лахелов тоже. Главное в этом деле что? Тихонечко отползти в сторону, пущай разбираются. Простому-то эблину много ль надо? Дырки в груди точно не надо, хоть как красиво её сделай, дырку эту, хоть каким фамильным железом нанесённая, всё одно больно и с жизнью не соединяется. Скорее придёт Зрючий Пастырь полюбоваться. А что ты ему скажешь? «Вот, мол, дырка. Глянь, какА!» А он позорит, кивнёт, да и не ответит. Потому что молчун он, Пастырь-то. Ему говорить не положено. У него и говорила-то, поди, нет. Возьмёт, да и порежет твою нить, как узрит, что соединяет тело и душу, душу заберёт, а тело-то оставит. Только зыркалами поведёт, а говорило не отверзнет, хоть как с ним переливайся. Только тело и останется даже с красивой дыркой, чтоб остальные полюбовались. Эхх.

— Уно! — прошипел Вахо. Видано ль приличному эблину луком махать, да тем более в почудном лесу? Нет, конечно. Кому оно надо? Почудное зверьё всё сплошь дикое, того поглянь насадит на свои злотопырные рога, аль прикусит злючим зубом. Но хабар хорош, деньга уж очень добропевно звенит в кошеле, так, что заслухаешься.

— Уно, заколдуй тя понедельна золотуха, ты где, злонаплюйный недотир?

Вахо сделал ещё шаг и замер, уж очень громышно тренькнула ветка под лапой. Прислушался. Ох, не к благу затишились пЕвцы. Чуйский слух прям зрит, как крадётся средь стволов укусячая шерстовИна, аль высокий тир.

— Уно! — лук-то на спине уж дыру прожёг, позримее клинков лахельских.

— А-а-а, — услыхал Вахо стон. Вот и объявился недотёртый агаруз, уж говорило бы приструнил, уж сильно громышно выходит. У Вахо и Уно матка одна, а вот наставители разные. Не хватает Уно шиковатых кистей по спине, ох, не хватает. Наконец-то! Вон он вращевается, под самым кустом, как под полюбовницей.

— Ты чего разложился, злонаплюй! — прошипел Вахо, приседая рядом, но готовясь в любой момент запылить меж деревьев. — Пастыря Зрючего ждёшь?

— Кого? — чего он так хрипит говорилом-то? Навпахнулся, чтоль?

— Вставай, молвлю!

— Ты кто вообще? — Уно дёрнулся и совсем не захотел поднимать ходули.

— Тебя злючий роготяп приложил, аль сам с перепугу об ствол тяпнулся? — разозлился Вахо. — Пошли, молвлю, пока тиры нас не спортали.

— Блин... — Уно приложил хваталы к морде.

— Новый зверь присвиделся? Много ль весит? — насторожился эблин.

— Ничего не весит, где я, говорю?

— В почудном лесу, недослух ширапатый. Мыслетоки совсем затихли? Подлетай, да пошли, недотир злючий!

— Да, ну тебя, — отмахнулся Уно, — это куда я попал? Это я... попал... Попаданец что ли?

— Какой ты попаданец, не попал ни разочки, хоть в рогоноса, хоть в шерстюгу. Непопаданец ты! Косозрючий!

— Да, ты не понял! Славка меня зовут, я там, — Уно махнул хваталом, — упал, и раз и тут.

— Упал-то ты значимо, — кивнул Вахо, собирая мятущиеся мысли в круг, — мыслевар повредил. Круговерть нагнала?

— Какая круговерть? Из другого мира я! — Уно приподнялся, — Понял? Давно мечтал! Магия тут есть? А? Академии там всякие?

— Дуробрюх пустомыслый, — фыркнул Вахо, — какие Академии? Тебе мыслеход поправить надо, это не к лекарузу, это к шруму надо.

— Вы тут, поди, ни физики, ни математики не знаете...

— Какая тебе физика? Нафизотопишь себе недобрости!

— Ну и язык, — усмехнулся Уно, — не поймёшь! Чего вы тут умеете? Письменность есть? А науки там всякие?

— Как ей не быть, письмести, аккурат каждое утро за забором писем, кое-кто и по второму кругу. Это у кого как. А науков лучше не встречать, сам знашь. В послый раз еле отходили.

— Темнота, — фыркнул Уно. И точно, повредил мыслевар, совсем злопраздно молвит. Вахо приметил у ноги мощетолстую ветку. Она забрала мыслевар у пожителя.

— Вы, поди и не знаете, чему я вас могу научить, — глаголил Уно, помечтавшись о дерево. Короткий гулкий удар дубиной уложил его обратно под куст. Пусть повращевается ещё. Раз ветка забрала музычку мыслевара, то и вернёт, главное приложить помощнее. Ишь, наприсловил, попаданец. Какой он попаданец, когда попасть не может даже в толстый пухляш шерстовИны. Попаданец. Пустоглаголец он, вот кто. Злонаплюй косозрючий, хоть и пожитель.

Рис Марики Становой для Ольги Морох

иллюстрация для рассказа «Творцы чудес»

https://author.today/work/106512

45. * * Злой Волк, «Я вам пишу...» — 4 место

арт Светлана Кузнецова

Я к вам пишу – чего же боле?

Читатель злобный – что молчишь?

Прочел все книги, я невольно

Твой коммент жду, ответ мне – шиш!

Купил весь цикл, его весь лайкнул,

Награду крупную принес,

А где же коммент, так, чтоб ахнул

Засевший на АТ народ?

Так день за днем проходят мимо,

Читатель нынче нелюдимый,

Читает много, но молчит.

Ему я блоги и картинки,

И чибиков почти корзинку.

Лишь голос хейтеров звучит.

О, эти пишут, словно проду:

«Герой дурак, экшОна нет,

А надо зрелищ для народу!

Ты бесталанен, глуп и сер».

И в это самое мгновенье,

Опять купили полный цикл,

Какое дивное виденье,

Я к монитору аж приник.

Вот лайк, и вот меня читают,

Бегут часы, почти рекорд.

Ну напиши читатель коммент!

Смотри как автор нервно ждет!

Не написал. Ушел к другому.

И где-то там, наверняка!!

Напишет он довольный коммент,

А я остался в дураках.

Сижу, грущу, читаю блоги.

До проды дела больше нет.

Перерисую-ка облоги,

Пока страдаю не у дел.

Я вам пишу – чего же боле?

Что я могу еще сказать?

Оно, конечно, в вашей воле

Меня молчаньем наказать.

Но вы к моей несчастной доле

Хоть каплю жалости храня,

Вы… не оставите меня?

* Марика Становой

*

*

Рис Марики Становой для Злого Волка

состоялась передача права на рисунок Игорю Волкову. Тут лайн иллюстрации на рассказ И. Волкова «Слияние»

45. * Женя Ватсон, «Утро» — 4 место

арт Надежда Салостей

Я проснулась.

Вокруг темень беспросветная. Лишь тонкая полоска света вдали, от которой ни тепло, ни холодно — всё равно практически ничего не видно.

Где я? Это не моя кровать, она меньше и жёстче моей… Как я здесь оказалась? Не знаю… Не помню…

Спускаю ноги на холодный пол, чувствую какой-то мусор, отодвигаю, пытаюсь встать. Резкая боль пронизывает ступню, падаю обратно на кровать. Ощупываю ногу — вроде, целая, крови нет. Раскачиваюсь, убаюкиваю раненую, пока шок не придёт на смену боли. Полегчало. Медленно проверяю пространство в надежде найти что-то похожее на обувь — нету. Только какие-то мелкие ошмётки ткани и прочий мусор… Что-то попало под ногу, откатилось. Мяч? Щупаю дальше. Волосы???

Забираюсь обратно на кровать. Одна мысль пульсирует в мозгу: «Надо как-то выбираться отсюда! Туда, к свету.»

Жду ещё немного, вглядываюсь в темноту. Глаза потихоньку привыкают.

Уже кое-что вижу, совсем чуть-чуть… неровную поверхность пола…

Слух обострён, тишина… гробовая… ни шороха. Слышу только себя, своё дыхание. Запах? Уже давно не чувствую запахов…

Надо ещё раз попробовать встать. Босиком… В ЭТО!

Пересиливаю себя и всё же снова касаюсь босыми ступнями пола. Чувствую песок, ещё что-то. Мусор…

Встаю. Делаю шаг. Ой! — отдёргиваю ногу — чьи-то волосы зацепились за пальцы, дрыгаю по-кошачьи… Тьфу! Скинула! Нехотя шарю, ощупываю поверхность, расталкиваю мусор — вроде, можно сделать ещё шаг.

Уже видно чуть больше. Я смутно различаю силуэты… Ком в горле! Вот рядом голова, а там ещё одна… Сколько их здесь? За что их так??? А тела? Вон, вижу одно — женское… обнаженное… тонкий хрупкий силуэт с неестественно растопыренными руками… обезглавленное… А вон ещё одно — чем-то прикрыто. Пол усыпан телами… по частям и целиком, тряпки… обувь… вперемешку со всяким хламом, деталями от каких-то механизмов до самой двери там, на том конце…

Что же за монстр здесь орудовал???

По спине мурашки, на лбу испарина… Воображение уходит в крутое пике.

Обхватываю голову руками, будто пытаясь утрамбовать и упорядочить мысли. Глубокий вдох. Выдох.

Вглядываюсь в полоску света. Там, за той дверью всё совсем иначе! Я это знаю.

Мне нужно туда!

Я изучаю силуэты на полу, выбираю островки «безопасности» между ними. Только бы не наступить! Собираюсь с силами и, наконец, решившись, делаю ещё шаг — снова резкая боль, будто иду по битому стеклу! Плевать! Терплю.

Ещё шаг, и ещё. Ой! Наступила на чью-то руку — отодвинула ногой в сторону. Одно хорошо — им не больно. А мне? А меня потихоньку накрывает злость за это вот всё!

Я медленно, шаг за шагом, продолжаю продвигаться в сторону света.

Переступаю через части тел, давлю и ломаю мелкий мусор, который продолжает впиваться в мои ступни, каждый раз вздрагиваю от боли, но, стиснув зубы, иду дальше.

Ещё немного, и я у двери!

Вдруг слышу шаги.

Замираю, прислушиваюсь.

Дверь открывается:

— Мам?

— Маша! — Чуть не срываюсь на крик, включаю свет. — Когда ты, наконец, в своей комнате приберёшь? А-то как по минному полю — то на Лего наступаю, то на Барби твоих! Ну невозможно ж ни пройти, ни пропылесосить!

Рис Надежды Салостей для Жени Ватсон

Иллюстрация для Жени Ватсон, к рассказу "Прошлогодний борщ" https://author.today/work/415744

41. * Ляля Фа, «Хвост» — 5 место

Мой человек — добрый малый, жаль, что не пёс, от такого щенки были бы здоровые и умные. Последнее, правда, — вопрос спорный, потому как у людей всё через хвост и от хвоста. Только хвост хвосту рознь! Я своим такое умею, что прямо сейчас…

Но сначала предыстория. Мой человек, как на привязи, каждый день садится перед дыркой со стеклом (люди это «окном» называют) и до поздней ночи, а бывает, и до утра постукивает пальцами по тихо жужжащей штуке, по «компу». Иногда при этом разговаривает.

— Я мечтаю написать на конкурс рассказов шедевр, — сказал он мне пару недель назад, демонстрируя какой-то странный рисунок на «компе». — Но для этого нужен опыт, нужно обязательно учесть опыт, понимаешь?

Команда «понимаешь» означает преданно смотреть своему человеку в глаза и повиливать хвостом. Не сложно — умею, выполняю.

— А откуда у меня опыт, а? Я же только недавно начал писать. Может, спросить у кого? Так, успешные писатели секретами делиться не станут, а вот те, кто как рыба об лёд, и ни фига, те вполне! У них можно поучиться тому, как делать не надо. Это же гениально! Ге-ни-аль-но! Я приглашу всех авторов, кого смогу найти, а там видно будет. Понимаешь?

Я много чего понимаю, хоть сама — беспородная «псина обыкновенная». Но человек так радовался, аж по комнате туда-сюда заметался и «комп» перестал постукивать. Я преданно смотрела, сильнее виляла хвостом. Даже тявкнула разочек.

— Да! Это будет нечто! Психологический тренинг. Коучинг. Нет, ещё лучше: сеанс коллективной терапии! Ге-ни-ально же, понимаешь, а?

Быстро-быстро виляю хвостом. Чую, это будет интересно.

И вот, стая пришла на зов человека. Мой встретил каждого пришельца у самой двери, проводил в комнату. Здесь только ковёр на полу и стулья по кругу. Все расселись, а я под окном легла, так всех видно.

В основном тут самки. Кобели тоже есть, но они в меньшинстве.

Между прочим, у собак так же: не было бы сук — вымерли б! Хотя что это я: у людей не «самки», а женщины, не «кобели», а мужчины. Только «суками» иногда кого попало зовут, и хоть я не понимаю, что там за критерии, это просто есть.

Приветствия. Мой человек сказал, что его зовут Николай. Впервые слышу, обычно он на Игоря с другими людьми откликался. Стая хором ответила, явно Игорь-Николай тут за вожака, его уважают. Потом слово взяла женщина неопределённого возраста. Она единственная, кто меня погладил, я запомнила. Не поднимая взгляда, мямлит почти шёпотом:

— Добрый день. Меня зовут Ляля и я… я… Какой стыд! Я пишу книги…

— Приветствуем тебя, Ляля! — хором ответила стая.

— Что привело вас в Общество Анонимных Авторов, Ляля? — спрашивает мой человек.

— Ну, как же… Я это… У меня зависимость. Не писать — не могу, и писать не могу. Точнее, я пишу. Пытаюсь писать. А мне не нравится! В смысле, писать нравится, а что получается — не нравится.

Ляля жмётся, мнёт пальцы. Прячет ноги под стул. Вскидывает взгляд и тут же опускает обратно, когда какой-то женский голос из стаи удивляется:

— Так это же хорошо, когда получается, нет?

— Да. Нет. То есть… Я лучше хочу! Я умею! — На этих словах Ляля даже чуть привстала. Подняла голову и зачастила: — Например, у меня есть повесть. Там героиня летит в космос изучать новую цивилизацию на планете «Жи-Джей-двенадцать-четырнадцать-би». Вы знаете, такая планета действительно существует, честно! По предположениям учёных, она покрыта океаном. Там вода! И атмосфера есть! Так вот, я уже восемнадцать месяцев редактирую повесть. Столько исправлять приходится! А матчасть! Прослушала сотни подкастов про астрофизику, геологию, исследования космоса… Всё же должно быть точно, правдоподобно, логично, и-де-ально!

Тут Ляля поднимает палец вверх. Смотрю, куда она показывает, но на потолке ничего нет. А Ляля продолжает:

— В повести, например, весь экипаж корабля погибает в дороге — дефектные капсулы, саботаж. Героиня — единственная выжившая. Так вот, вы знали, что за несколько месяцев труп человека превращается в так называемый жировоск? Этот процесс называется омылением и происходит путем анаэробного бактериального гидролиза. Да-да! Гидролиза! Есть даже свидетельства, что в семнадцатом веке из таких вот останков изготавливали свечи для религиозных бдений. Разве это не чудесно? Правда, свечи в космосе ни к чему, но мало ли. А гидролиз происходит…

И тут я чихнула. Получилось громко, звук словно «выключил» Лялю. Так мой человек тушит вечером свет в комнате. Вот и Ляля — только что горела, почти светилась, а я чихнула, и она снова смотрит в пол. Но Игорь-Николай, кажется, довольный. Стало быть, я вовремя чихнула.

— Я, правда, могу лучше, — снова почти шепчет Ляля. — Но не могу. То есть, пока моя повесть не отшлифована, я её никому не показываю. Поэтому я пишу. А получается так, словно не пишу. А я не могу не писать… Понимаете?

На всякий случай виляю хвостом, громко стуча им по полу. Ляля замечает мои старания и тихонько вздыхает. Всё же людям нужен хвост, столько проблем решил бы!

Мой человек что-то говорит Ляле, та тихо отвечает. Я было зевнула, но тут вдруг кто-то новый как гаркнул:

— Яков Зубр!

Мужчина сосредоточен и серьёзен. Спортивный, коренастый. На обеих руках у него часы. Ноги широко расставлены, словно он хочет занять как можно больше пространства. Убедившись, что все его услышали и увидели, продолжает:

— Добрый день, анонимные авторы! Я пишу книги онлайн. Так быстрее.

— Приветствуем тебя, Яков!

— К вам пришёл по объявлению. У меня всё отлично, жаловаться не на что. Просто соавтора ищу. Очень нужен, срочно. Чтоб хра… грамотный был. Можно соавторшу. — Яков мельком взглянул на Лялю и тут же отвернулся. — Только писать надо быстро, книга сама себя не напишет. У меня три книги опубликованы, теперь их надо вычитать. На интернет-площадках скорость много значит, читатели так любят. Сначала историю, а потом уже запятые. Если автор перепутал сюжеты — не страшно. Главное, чтоб герои поменьше думали и побольше делали.

— А что вы пишете, Яков? — Самка… Нет, женщина рядом с Яковом явно заинтересовалась.

— Я пишу мужское, умное. Не про любовь. Только экшн. Кибермонстры, кишки, прокачка, захват мира, война — и новый раунд.

— Но позвольте, а почему про любовь — это не умное? — снова спрашивает та же, что рядом.

— Можно и про любовь. Но чтоб делали. — Яков внимательнее смотрит на свою соседку и заявляет: — А мы сработаемся, я верю в вас.

— Эка вы быстрый! — Женщина показывает зубы, так люди улыбаются.

А Яков добавляет серьёзно, веско:

— Ага. Внезапный как понос. Так что, обменяемся телефонами? Электронной почтой? Вы…

— Спасибо, Яков, — вмешивается мой человек, — но контактами лучше после встречи обменяться, если желание обоюдное. Кто ещё желает рассказать о себе, поделиться наболевшим?

Все почему-то смотрят куда угодно, но не на Игоря-Николая. На меня. В окно. На потолок. На ковёр. Друг на друга. Интересная реакция, я запомню.

— Давайте я продолжу, — снова говорит женщина рядом с Яковом. — Я тоже пишу онлайн. Пишу взрослое, про любовь, с тегом «очень откровенно». Успешный коммерческий автор на разных сайтах и под разными псевдонимами. Сегодня меня зовут Маргарита. Как пиццу или ту самую, которая голая на метле летала.

— Приветствуем тебя, Маргарита.

— Я просто мимо проходила, зашла в антикварный салон на первом этаже, а там объявление. Случайно, в общем, вы не подумайте… Понимаете?

Виляю лениво. Понимаем, понимаем… Мимо — так, мимо. Голая — ничего, бывает. Вон, как стая оживилась, стоило о размножении упомянуть. Инстинкты, от них не удрать. Даже «мимо».

— Но раз уж я здесь… В общем, мне скучно. В моих книгах героини всегда красотки. Знаете, такие, чтоб тонкая фигурка округлялась в соблазнительную грудь, а узкая талия хорошо выделялась на фоне широких бёдер. Мужчины — с раскидистым басом, полуоткрытым торсом, так, чтоб мускулы топорщились. И сюжеты по требованиям жанра: они встречаются, он — ох! Она — а фиг тебе! Наоборот тоже можно. Ради приличий, понятное дело. А потом постель — и все вместе в огоньи экстаза достигают эпопеи. Иногда несколько раз. Героя по сюжету можно ещё помучать, но под конец обязательно сделать так, что, даже если он низко пал, чтоб обязательно встал. И обьятия нежные — всем нутром! Вот такая любовь, понимаете?

Тут я даже повилять забыла. Судя по общей тишине, все думают про эпопею, постигают «требования жанра».

— В женской прозе главное — эмоции. Если любит — то всё! Я, например, смайлики в текст добавляю, это современно. Необычные имена добавляют экзотики — перчик к персику, так сказать. В последней моей книге героиню покоряет Арсений. Только представьте это звучание! — Маргарита закрыла глаза, выразительно упёрла разноцветные когти (ой, нет, у людей это ногти!) в кожу пониже шеи, но повыше пупка и вдруг громко завыла: — Ар… Арс… Арсений! Арсений! О, мой Арсе-е-ний!

Я думаю про соседей. Кому — Танюшке или Кристине — соседи-мужики припишут этот эмоциональный накал? А Ефросинья Митрофановна с пятого могла бы стать героиней женской прозы, имя вполне подходящее: «Ефроси-и-нья!»

Кажется, от избытка эмоций и я протяжно заскулила, с подвыванием. А в конце и порычать получилось:

— Аф-ф-ф! Аф-ф-ф! Ты-ы-ыр-р!

Ну а что, я, может, тоже об авторской славе мечтаю! Не знаю, понял ли меня Игорь-Николай, но такого от меня он явно не ожидал. Ляля перестала мять пальцы. Только Яков Зубр остался сосредоточен и с подозрением, пристально на меня смотрел.

Маргарита тем временем перестала выть и кашлянула, возвращая себе внимание:

— И после сцены смайлики: огонь, взрыв мозга, перец, персик. Это почти что моя подпись. Так вот… Мне скучно! Мои книги хорошо продаются, а я хочу другое писать. Глубокое! Чтоб навсегда остаться в ана… Где там… В канале истории! У вас такое бывает?

— А я пишу детективы! — Молодой парень в кругу анонимных адептов словотворчества вдохновился примером той, что как пицца, и заговорил, активно жестикулируя: — Мисфические детективы по славяно-японскому эпосу. Там мистика и мифы, огненный микс. Помните, в наших сказках у волка хвост замёрз в проруби? Это не прорубь, это портал в другое измерение! Не хвост, а мост! А если хвостов семь, как у кицуни японской, то вот и мостик-семихвостик в таинственное и мисфическое… Сунешь в портал, и засосало! Личность туда, в дыру, а её место занимает кровожадный подселенец немой, как рыба. Главный герой начинает расследовать дело о хвостах и…

О, мой хвост! Единственный и неповторимый! Я слышала достаточно. По стеночке незаметно покидаю анонимных авторов и пробираюсь в комнату моего человека. Там окно и «комп». Очень жаль, что у Игоря-Николая нет хвоста. Я б научила, понимаете? Так гораздо удобнее, чем лапами. Это искусство!

Вильнула разок — «комп» включился. Носом помочь можно — вот, знакомая странная картинка. А буквы любая собака знает, это вам не смайлы «перец — персик».

Что ж, учтём. Поменьше шлифовать и не распыляться. Не медлить, но до поноса не доводить. Эмоционально, но без «арсения». Буквами, иначе взрыв мозга, и правда. Хвост никуда не суём, в своём хозяйстве ещё пригодится. Поехали, с новой строки:

«Мой человек — добрый малый, жаль, что не пёс…»

*

арт Надежда Салостей

Александра Инина для Ляля Фа

арт тут https://author.today/art/221491

Иллюстрация к рассказу Ляли Фа «Не она» https://author.today/work/401635

81. Кузьмина Ольга, «Химера»

— Итак, девочки, будем рожать или откладывать яйцо? — Змеиная голова Химеры поочерёдно заглянула в глаза двум другим головам.

Истерика по поводу нежданной беременности закончилась, настала пора трезво обсудить общее будущее.

— Рожать! — рявкнула львиная голова. — Коза, ты что молчишь? Мы, млекопитающие, должны поддерживать друг друга! Прекрати жрать, важный вопрос решаем!

— Яйцо? — козья голова выплюнула жвачку. — А кто его высиживать будет? У нас ведь ни минуты свободной. Сначала вы охотитесь, потом я пасусь.

— В тёплый песок зароем, — предложила змеиная голова.

— Что?! — вскинулась львиная. — Коза, она нашу кровиночку хочет заживо закопать!

— Будем рожать, — решила козья голова.

— Да поймите вы, дуры млекопитающие, — простонала змеиная голова, — младенца выкармливать надо. А чем? Может, у вас соски, как у Сфинкс?

Они вздохнули с дружной завистью. На последних Дионисиях Сфинкс гордо выставляла напоказ пышную грудь. Ещё и соски золотой краской намазала, кошка драная! На тех Дионисиях Химера и залетела. Вспомнить бы ещё, от кого?..

Химера села за задние лапы, ощупала грудь, поворошила шерсть на животе.

— Это соски или прыщики?

— Говорю же, не выкормим!

— Зато пупок есть! — обрадовалась голова козы. — Стало быть, мама нас рожала.

— Наша мама много кого рожала! — Змеиная голова, вытянув длинную шею, поднялась над своими товарками. — Предлагаю компромисс. Поступим, как живородящие змеи. Выносим яйцо внутри, а ребёночек потом родится уже развитый. Будет с нами бегать.

— А куда скорлупа денется? — заинтересовалась козья голова. — В животе останется? Неприятно.

— Зато полезно. В скорлупе много кальция, а он укрепляет кости, зубы и рога!

— Тогда я согласна.

Оставшись в одиночестве, львиная голова вздохнула и не стала больше спорить.

***

Через девять месяцев смущённая Химера топталась возле пещеры Сфинкс, неловко укачивая орущего младенца.

— Выручай, сестрица! Мы думали, яйцо выносим, а он вот такой родился, молоко просит, а у нас не хватает…

— Потому что диета неправильная, — прошипела змеиная голова.

— Умная слишком?! — ощерилась на неё львиная. — Всё из-за тебя!

— Тише, тише, — замурлыкала Сфинкс, забирая малыша и прикладывая к груди. Тот сразу успокоился и зачмокал. — Ах, какие у нас пальчики, какие копытца! И рожки прорезались… Весь в папу! — она глянула на Химеру и ехидно улыбнулась. — Да не переживай, сестрица, выкормлю, не впервой. И у Гарпии выкормила, и у Мантикоры. Главное, добычу мне таскайте вовремя, а то от голода молоко пропадает.

Химера закивала тремя головами и умчалась.

Сфинкс погладила младенца по кудряшкам. Великий затейник этот Пан! И силён, старый бог. С кем ни спутается, а детишки рождаются — точь-в-точь папаша. Вот только не каждая мать способна такого младенца вырастить. У Гарпии сыночек из гнезда то и дело вываливался, а Мантикора своего чуть ядом не отравила. Зато Сфинкс прямая выгода. А что, няня-кормилица — хорошая работа, сытная. Гораздо лучше того дела, которым Сфинкс занималась прежде.

47. * Anna, «Арабелла»

(фанфик по «Одиссее капитана Блада» Сабатини.)

арт Надежда Салостей

***

Корабли не умирают.

*

— Если мы не сможем победить де Ривароля, то я потоплю свои корабли в канале и не дам ему возможности уйти из Порт-Ройяла…

*

…Лунный свет, не в силах пробиться сквозь толщу воды, сюда почти не проникает, но Блад хорошо видит остов большого корабля: «Арабелла» лежит, накренившись на левый борт, носовая часть занесена песком, тем не менее, еще угадываются очертания огромной пробоины. Фок-мачта рухнула, две другие лишились реев; борта обросли ракушками, а во мраке трюмов нашли себе приют разноцветные рыбки и прочие морские твари. Лениво шевеля плавниками, проплывает рифовая акула. Хищница сыта и не обращает внимания на возможную добычу.

Внезапно стайки рыбок бросаются прочь. На квартердеке клубятся тени, в их глубине возникает мужская фигура. Мужчина ступает на палубу, и «Арабелла» содрогается, дрожь бежит по песку. Корабль, будто мифический титан, пробуждается от зачарованного сна. Его нос медленно приподнимается, и вот уже киль оторвался от песка, и «Арабелла» устремляется вверх — к залитой лунным светом поверхности моря. На юте, скрестив руки на груди, стоит капитан. И прежде, чем вырваться из тягостного кошмара, Блад успевает увидеть его лицо — и узнать себя…

…Питер Блад, губернатор Ямайки, глубоко вздохнул и открыл глаза. Как же душно. Он осторожно поднялся, стараясь не разбудить Арабеллу, и подошел к окну. В приоткрытую створку тянуло пряными цветочными ароматами. Окна губернаторской спальни выходили в сад, а не на залив, и Бладу захотелось к морю: уснуть все равно больше не удастся, к тому же через пару часов рассветет.

«…Я потоплю свои корабли в канале…»

Перейти Рубикон, сжечь мосты… Тогда это казалась так просто, почему же сейчас глухо щемит в груди? Да еще сны. Впервые затонувшая «Арабелла» привиделась ему где-то через месяц после боя. Счастливый супруг и обремененный многими заботами губернатор, он не придавал этим снам особого значения. Однако до сих пор ему не доводилось встречаться с самим собой.

Его логический ум отметал зловещие морские суеверия. Жара приводит к сгущению крови и вызывает дурные сновидения — только и всего. А небольшая прогулка поможет ему привести мысли в порядок. Бесшумно одевшись, Блад спустился в сад, затем пересек двор форта и подошел к воротам.

Сержант охраны и двое рядовых вытянулись при виде губернатора:

— Ваше превосходительство?

— Откройте калитку, сержант.

— Прикажете выделить охрану? — спросил тот, делая знак солдатам.

— В этом нет необходимости.

Сержант невозмутимо кивнул: многолетняя служба давно отучила его удивляться прихотям начальства.

Скрежетнул засов, и калитка открылась. Через минуту Блад был уже на молу.

«Зачем я здесь? Чтобы убедиться в бессмысленности моих снов?» — спросил Блад себя, разглядывая пустынное море.

Тьма уступала место предрассветным сумеркам. Огромная луна стояла совсем низко, и лунная дорожка пролегала как раз там, где его «Арабелла» ушла под воду.

«А ведь сегодня ровно год…»

Блад горько усмехнулся и уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг замер, краем глаза уловив движение. Он медленно оглянулся: в лунном сиянии проступал призрачный силуэт корабля. Блад бросил взгляд на форт, чтобы понять, заметили ли призрак и там, но нет, часовые прохаживались по стене, как ни в чем ни бывало.

С каждым мгновением корабль становился все отчетливее. Чувствуя, как на лбу выступает испарина, Блад, не отрываясь, смотрел на него. В душном тяжелом воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, однако прорванные ядрами паруса пузырились. Уже можно было разглядеть взбирающихся по вантам матросов. Но что это были за матросы! До предела обострившимся зрением Блад видел и испанцев — в проржавевших кирасах, разрубленных шлемах — и корсаров. Их одежда истлела, и из прорех торчали кости, а черепа скалились вечной усмешкой. Ему даже казалось, что он узнает тех, кто был когда-то в его команде: по характерным движениям, по болтающимся на обнажившихся шейных позвонках амулетам — непременно чудодейственным, но так и не принесшим удачи своим владельцам…

В проемах окон кормовой каюты мерцало зеленоватое свечение, а на квартердеке застыл высокий человек в черном камзоле. Сердце стиснули безжалостные холодные пальцы, дыхание перехватило. Кто же командует кораблем мертвецов? Дон Диего? Или… он сам? Не явилась ли ему та часть его души, которая отправилась вслед за «Арабеллой» на дно? Блад ждал, что мертвый капитан обернется, как это случилось во сне, но тот продолжал смотреть вперед.

«Арабелла» уходила все дальше и дальше, растворялась в лунных бликах, а с востока уже катился алый рассвет. И лишь за мгновение до того, как корабль исчез, Бладу показалось, что капитан вскинул руку в прощальном жесте…

40. * Светлана Кузнецова, «Писательский детектив»

— Извините, а почему именно я?

Следователь еще раз прошелся по комнате, заложив руки за спину, и, наконец, произнес:

— Понимаете, Олег Игоревич. У следствия есть ряд идей относительно пропаж авторов известного вам издательства. Мы полагаем, что всему виной продукция этого самого издательства или нездоровая конкуренция внутри него, — произнес он и положил на стол кипу бумажных листов, скрепленных розовой скрепочкой. Скрепочка настолько сильно выбивалась из обстановки кабинета и не вязалась с происходящим, что хотелось зажмуриться и помотать головой.

— Так…

Олег поднял лист, вчитался в первый абзац и фыркнул.

— Это аннотация, — сказал следователь.

— Вижу, — проронил Олег без энтузиазма в голосе и продекламировал: — Когда скверна, как чума, не разбирает границ… Когда нельзя верить родным, но можно и нужно верить врагам… Когда ненавидящие встают спина к спине против общей страшной угрозы… И когда размышлять уже некогда, ибо бой уже грянул…

Следователь фыркнул.

— Автор явно обожает троеточия, — заметил Олег.

Следователь пожал плечами.

— Потому я и привлек вас, Олег Игоревич. Сам я в этих тонкостях… как муха в винегрете.

— Ибобой-ибобой, — задумчиво проговорил Олег и продолжил: — Тогда может случиться всякое… И оно — поверьте — произойдет непременно… Из ниоткуда возникают армии, а кавалеристы потчуют черной жижей железных слонов. И зависит от них куда большее, чем им кажется. И так хочется думать идущим в этот бой, что тылы не дремлют! Ибо бой… — Олег не выдержал и расхохотался. — Мальчик ибобой-ибобой-ибобой, все хотят потанцевать с тобой.

— Автор цикла в… — следователь запнулся, — пятнадцать или чуть более книг похищена первой.

— Боюсь, за такие аннотации похищать мало, лично я бы убивал, — все еще посмеиваясь, сказал Олег и осекся, уж больно у следователя был усталый взгляд.

***

Офис издательства под поэтическим названием «Пегас-Эл-Си-Ди» он все-таки нашел, неприлично припоздав часа на полтора. В Москве — пробки. Спастись от них невозможно даже если передвигаешься в основном на метро. А найдя, прошел на второй этаж, толкнул единственную дверь и оказался в комнате с кулером, кофейным аппаратом, синим диваном в белый горошек и стеллажами, полными папок. Еще две двери в стене, противоположной от входа, скорее всего, вели в кабинет главреда и уборную. Чтобы не путали, на правой висела табличка, а на левой — два треугольника.

«А какое у нас сегодня число? — подумал Олег, обозревая унитаз и раковину. — Первое апреля?»

Кажется, было второе, если уже не третье, но кого интересуют такие мелочи? Таблички поменять недолго, а потом благополучно забыть об этом.

— Извините за беспокойство, Вячеслав Петрович, — сказал он унитазу и прикрыл дверь.

За дверью с двумя треугольниками оказался просторный кабинет с большим окном, массивным столом и мольбертом, примостившимся на самом краешке угловой тумбочки. Холста, листа или чего-нибудь еще, на чем принято рисовать художникам, не было.

За столом сидели двое: светловолосая женщина в розовом шерстяном платье (Олег видел ее со спины) и главред Вячеслав Петрович. Олегу он напомнил барда бородатых годов. Только вместо гитары у Вячеслава Петровича имелся мольберт. Впрочем… так, должно быть, и должен выглядеть главный редактор не самого популярного издательства: усталым дядькой хорошо за пятьдесят в старых мешковатых джинсах, свитере и круглых очках. Он ведь не топ-менеджер Газпрома: костюмы за сотни тысяч ему не по карману.

В воображении Олег уже нарисовал добренького рохлю. Впрочем, такое впечатление оставалось ровно до того момента, как редактор заговорил. У закомплексованных и неуверенных в себе мужчин не бывает ни таких интонаций, ни обертонов.

— Послушайте, девушка, — обращение, способное польстить любой даме за тридцать пять, из уст редактора прозвучало оценкой умственных способностей собеседницы, — у вас какая книга выходит? Пятая?..

— Позволите?

Главред кивнул. Олег прошел в кабинет, ухватил ютившуюся у стены табуретку и подсел к столу. Теперь он видел всех.

— Да. Пятая. — Миловидная блондинка средних лет, балансирующая на грани «хорошенькая» и «мышь серая скучная», нерешительно кивнула.

— И все еще не отличаете идею книги от ее цели и итогов? О синопсисе вообще молчу. Это кошмар любого редактора!

— Но… — пролепетала она. — Ведь читают…

И вздрогнула, когда Вячеслав Петрович ударил по столешнице раскрытой ладонью. Стоящий перед ним ноутбук, письменный прибор и кипа листов на углу подскочили.

— Основная идея произведения — это главная мысль произведения, в которой выражается оценочно-эмоциональное отношение писателя к тем явлениям, которые им изображены, — выпалил он на одном дыхании. — А не описание влажных фантазий и не ваше «додать героям счастья; раз „ми-не“ не повезло с личной жизнью, то хоть им!»

Судя по тому, как писательница — скорее всего, пишущая в поток беременных кем-то от кого-то с чем-то — покраснела, замечание попало в точку.

— И, к слову, когда я интересуюсь сюжетом, то меня волнуют причины, завязка, основные события, развязка и итог, а не «красивое ситцевое платьеце героини с развИвающейся на ветру юбкой»! Героиня с развИвающейся юбкой — это диагноз, в котором «юбка», судя по всему, болезнь. И хорошо, если не головного мозга той… авторки, которая выкинула данный образ на бумагу!

Олег фыркнул. В вагоне метро он успел ознакомиться с краткими опусами похищенных «творцов». «И» являлось излюбленной буквой шестидесяти процентов из них — как минимум. Интересно, в издательстве фишка такая? Или ошибаются непроизвольно? Может, именно на «И» ловят читателей, как на крючки?..

— Но… Вячеслав Петрович… — прошептала дама. — Ведь читают…

— Девственниц — тоже, Вероника Викторовна, — заметил тот. — Их читают такие же девственницы. И слюни роняют на то, как они романтично лишатся невинности под ошеломляющее удовольствие.

Дама покраснела снова.

— А другие ржут: и над девственницами, и над их опусами, — продолжил главред, которого Олег про себя уже окрестил главвредом.

— Зато меня читают, — словно мантру произнесла дама.

— Всех читают, — сказал Вячеслав Петрович и пожал плечами. — Тех, кто всякую поебень на заборе написал, — чаще прочих.

***

— Сами видите, с кем приходится работать, — говорил Вячеслав Петрович некоторое время спустя. — А хозяевам плевать! Покупают же!

— А нормальные авторы, что же?

— По сети разбрелись. Вы вот к нам не пойдете?

Олег не раздумывал и пары секунд.

— Нет, не пойду.

***

— Ох уж мне эти творческие люди, — сказал Вячеслав Петрович после обеда.

— Жанр популярный, — заметил Олег. — Она пойдет в другое издательство, и ее напечатают.

— В ЭКСМО, ага.

Они фыркнули в унисон.

— Это не означает, что за вкусы читателей не нужно бороться, — сказал Вячеслав Петрович.

— Вот хорошо же было в средние века: книги на вес золота, — подыграл Олег. — Не находите?

— На вес золота, согласен. И в них несусветнейшая высокопарная фуйня, — в тон ему сказал Вячеслав Петрович.

— А вы читали?

— Разумеется. Как бы иначе я сформировал свое отношение к данному явлению?

И ведь не шутил.

***

За следующие два часа через них прошли еще пять авторок и три автора. Из них запомнился только один. В ничем не примечательном мужичке лет сорока скорее распознавался учитель физики, чем писатель женского ромфанта или попаданцев куда бы то ни было.

— Но ведь читают, — сокрушался он, когда Олег пробовал его расшевелить. — Я с удовольствием писал бы о другом, но читают… это.

Мужичку настолько было стыдно за принесенный текст, что даже главвред решил его пощадить, а под конец сказал:

— Вы напишите, что желаете.

— Так не напечатают же: неформат.

— Напечатают. Даже если это будет философское эссе, — пообещал Вячеслав Петрович.

— Так Женечка Гредасович-Новикский все равно ж не одобрит… — начал писатель.

— Ему все равно, лишь бы не за его деньги, — заметил Вячеслав Петрович. — Вы напишите. Только то, что действительно хотите

— Оказывается, у вас есть сердце, — заметил Олег, когда мужичок ушел. — Сдается мне, его вряд ли похитят в ближайшем будущем.

— Мое сердце похитить трудно, — сказал Вячеслав Петрович так будто намека не уловил. — Скорее, мне не нравится ширпотреб под наименованием «формат», — заметил он минуту спустя. — Простеньких людей с простенькими же потребностями и желаниями много в любом обществе во все времена. Их развлекают шутки ниже пояса, они грезят о дармовой удаче и очень не любят учиться и прикладывать усилия. У них превалирует даже не любовь к халяве, а к авось, который как-нибудь выведет. Они — все равно какого пола — обожают истории, обернутые в идею «из грязи в князи без усилий». Но это не значит будто им нужно потакать.

— Каждая книга — самобытный тонкий мир, поток энергий, несколько уровней восприятия. И если создатель этого мира — потреблядь, его герои — под стать, да и весь сюжет строится вокруг потребления, то и читатель деградирует, — сказал Олег. — А оно нам нужно? Разумеется, нет.

— Это вам — вершителям судеб — нет, — возразил Вячеслав Петрович. — А когда книгоиздательство — это мясокомбинат с тысячами наименований докторской, свиной, московской, ливерной… ай… — и он махнул рукой. — Скажите спасибо, что хоть читают, а не сериальчики смотрят с дрянными актерами, которые иначе как через истерику эмоции передавать не умеют.

Олег слушал с едва заметной улыбкой, внимательно, чуть склонив голову набок. Затем потянулся и встал.

***

— Вьюга за окном, мокрый дождь, красивая береза в слезах из сережек. Смеркается, утро, ночь и синий вечер, ясный день. Маята внутри и снаружи. И хочется уже раскинуть руки и взлететь с чаячьим криком или вороньим карканьем, — прочел Олег и обернулся на застывшего над ноутбуком Вячеслава Петровича. После прочтенного «мокрого дождя» главвред напоминал коршуна, жаждущего свежего мясца. — О чем эта книга?

— Детектив в фэнтезийном мире. Оно же — городское фэнтези.

— Извините, а как читатель это поймет после такой аннотации?

Вячеслав Петрович пожал плечами.

— Это Вскорубуханов, его похитили месяц назад. Признаться, я надеюсь никогда его больше не увидеть.

— Даже так?

— Эх, Олег Игоревич. Хотелось бы мне собрать редакторов старой школы. Не современную шваль, а тех самых…

Олег кивнул.

Подумалось, редакторам-ветеранам следует основать свой клуб. И объявить день книжного редактора. И лучше бы летом, когда можно купаться в фонтанах и спать на лавках в Нескучном саду. И если брать в клуб, то правильных редакторов, а не нынешних выкидышей Литературного института.

Знавал Олег одну редактор-ку с филологическим дипломом. Так она гордилась тем, что проглядывает тексты, не вникая в написанное. Типа грамотность у нее врожденная, она пропущенные запятые на автомате ставит. Закончилось ее редакторство, правда, быстро: после книги о Японии одной писательницы. В книге после правки оказались просклонены имена собственные, некоторые глаголы стали писаться слитно с «не», а «тся» поменялись местами с «ться».

Но это так, один уж очень вопиющий случай. И неадекватный, поскольку девица прямо утверждала: все напечатанное на бумаге, — макулатура. А в добавок гордилась тем, что для души и вдумчиво читает только фанфики.

***

— Я пишу с пятилетнего возраста.

— И все о любви?

— Это неисчерпаемая тема!

Олег поспорил бы. Он придерживался принципа «нельзя рассказать историю без любовной линии, но любовная линия как основная — скучна». Впрочем, он не дама.

На вид авторессе, как оная дама представилась, было хорошо за тридцать. Уйму времени уже пишет, если поверить ее словам. Как при этом она умудрилась никак не улучшить удобочитаемость текста и перенасыщала его синонимами — загадка.

— Я вам, Анастасия Львовна, на восьмое марта учебник русского языка под редакцией Байкалова подарю, — пообещал Вячеслав Петрович.

— А я не обязана писать грамотно! — воскликнула дама. — Моя работа — творить, нести разумное, доброе, вечное. Ибо все лучшее на свете есть Любовь. Вот именно так: с большой буквы! И нельзя, витая в высях, унижать себя выверениями запятушек.

***

Следователь прибыл вечером. Как и ожидалось. Без стука пришел в кабинет и с порога выдал фразу:

— Итак, Олег Игоревич, вы имеете представление о том, кто организовал похищения… — он сверился со списком, — двадцати человек? Это происки конкурентов?

— Ни в коем случае, — сказал Олег. — Это попытка хоть чуть приподнять литературу со дна.

— И кто же похититель?

Олег вздохнул и признался:

— Я.

***

— А вы неплохой психолог, — говорил следователь неделю спустя.

— Писатель, вроде бы, обязан им быть. Но, если уж начистоту, я просто сыграл на себялюбии и искреннем возмущении. Плагиатчиков никто не любит. — Олег поправил чуть сползшую повязку. — Если бы некоторые критики представляли, как больно может прилететь мольбертом, держали бы язык, прикусив.

— Зря вы все-таки отказались писать заявление, — сказал следователь.

Олег отмахнулся. К этому разговору они возвращались постоянно. Следователю очень хотелось все же прищучить Вячеслава Петровича. Ведь все похищенные отказались писать заявления. Собственно, в подмосковный пансионат «Дальние дали» они и поехали убедиться в благополучии оных граждан.

Широкая аллея вывела их к главному корпусу.

Олег присвистнул.

«Литмастерская „Кто, если не мы“, — гласила надпись. — Добро пожаловать».

*

(арт Надежда Салостей)

40. * * Фохт, «Письмо кота к человеку»

арт Надежда Салостей

*

Я к вам пишу — сейчас в ботинки,

Я кот, творения венец!

С меня сдувать должны пылинки,

Кто недоволен — тот слепец!

Да в интернете все картинки

С котами лайкаются влёт,

Пусть хоть ИИ их создаёт!

Конечно, что мне возмущаться?!

Есть корм, фонтанчик и окно,

Где птахи скачут, как в кино,

Могу я жизнью наслаждаться…

Но как весна стучится в дверь,

Во мне скребется дикий зверь.

Сижу я дома в заточенье,

Как генерал диванных войск,

А сердце требует геройств,

И вот мое вам отмщенье:

Диван разодран и углы,

И тапки пятые в помойку,

Вам не помогут ни чехлы,

Ни пылесосы-супермойки.

Зачем решили, что коты,

Мышам от коих нет пощады,

Живут у вас для красоты,

Даны вам Богом для услады?

И мы должны теперь с досадой

Глядеть в окно: там вольный мир,

В который нет, увы, нам хода,

Хотя зовёт-зовёт природа,

А мы… мы узники квартир!

На волю! Ой, там дождь и слякоть…

Вода не в миске, а бежит,

Там пнёт ногой любой бродяга,

Собака лает и рычит.

Там блохи злобные кусают,

Там дети бешено орут,

И птичку сам ты фиг поймаешь…

Нет, лучше я останусь тут.

Да, поживу пока я в доме,

Меня кормите, так и быть,

Себя позволю я любить

И фото собирать в альбомы.

Я кот, ваш царь, и если громко

Затею игры поутру,

Скача по вам, как кенгуру,

Вы промолчать должны бы скромно,

А не орать: «Ай, чертов кот!

Ты весишь, словно бегемот!»

Коль взяли вы кота в квартиру,

Кота, не свинку с хомяком!

Отныне это кошкин дом,

Вы ж поклоняетесь кумиру.

Кончаю! Я от вас устал,

Пора поспать перед обедом,

А вы кота прикройте пледом

И уберите свой журнал.

*

арт Светлана Кузнецова

38. * Александра Инина, «Попадос»

( арт Надежда Салостей)

Люсинда, она же Люська Панаенкова, сидела на старом теннисном столе и грызла коготь. Аккуратно грызла, чтобы гель-лак не покорябать и стразы не отколупнуть. Во дворе с утра выстригли траву и запах свежескошенного сена героически сражался с остаточным амбре вчерашнего вечера. Одной ногой девушка катала пустую банку из-под пива, с другой скинула кроссовок и, вдумчиво шевеля пальцами, внимательно разглядывала педикюр. Внезапно в банке что-то загремело. Люсинда скосила на нее взгляд и перестала катать. Только б не черти, подумала она. День назад ее отчим два часа из мусорного ведра банки вытаскивал, тряс, говорил, что там бесы прячутся, если их достать, то они любое желание исполнят, будет все зашибись и на можно работу не ходить. Врачи приехали, укол сделали и увезли отчима в дурку. Желание у него сбылось, теперь какое-то время ему не надо ходить на работу. Мать принялась орать, что денег и так ни на что нет, а этот алкаш отдыхать уехал и без зарплаты теперь останется. Люсинда устала слушать и свалила к бой-френду, Михану, то есть Мишке Афоничкину. Тот денег подкинул, Люсинда сходила на маникюр с педикюром, потом они с Мишкой в кабак пошли, дальше темнота и беспамятство. Проснулась во дворе на теннисном столе, одна. Бок отлежала. Встала — все болит. Телефон не але, разрядился. Банка эта под ногой гремит, словно в ней черти рогами стукаются. А что? Может они и есть, и желание Людмилы Панаенковой исполнят?

Люсинда нагнулась и подняла злополучную банку. Козёл — значилось на грязном и помятом алюминии.

— Слышь, Козёл, — Люсинда требовательно посмотрела на банку и почесала левый глаз, превратив макияж из хорошо растекшегося в совсем размазанный, — я хочу…

И она задумалась. Чего б такого захотеть. Замуж? Мишка конечно при деньгах, машина есть, но замуж за него Люсинда не хотела. Простой как дверь, кулаки здоровенные, сам слегка бешеный, если что не по нем — сразу в морду. Девушка небеспричинно подозревала, что однажды и ей может прилететь, мать-то Мишкина периодически рассказывает, что о косяк ударилась, но весь дом говорит, что косяк этот — Мишкин батя, а сынок весь в папаню пошел. Ну его такого мужа. Муж должен быть три в одном: и богатый, и красивый, и добрый… Стоп. А если он весь такой возьмет и бросит Люську? Он-то красивый и все дела. А она? Может лучше пусть она станет красивая (еще более красивая), богатая, можно без доброй, и так ничего. И уже сама выбирать мужа будет, а то и менять как надоедят.

Люсинда хрипло захохотала, кинула банку снова под ноги и принялась катать ее с удвоенной энергией.

— Значит так, Козёл. Я хочу волшебный мир, и чтобы я там была королевой и без всяких мужей. Вон как Екатерина вторая. И чтобы царство у меня было богатое и большое! И чтобы я сама была волшебница и магичка, очень крутая и красивищая! Тут побольше, тут поменьше, глаза сиреневые, ноги длиннее, а цвет волос чтоб менялся. И чтобы была не человеком, а… Феей, и демоном, и драконом. И никаких примесей от эльфов — мороженые они.

Она радостно пнула несчастный алюминиевый цилиндр, но несколько неудачно, и тот полетел прямиком в окно соседней девятиэтажки. Стекло пошло трещинами, трещины поползли за пределы рам, обрушивая мир, внезапно ставший плоским, стеклянным, звенящим, рассыпающимся…

Очнулась Люсинда на огромной кровати под бордовым бархатным балдахином и сразу поняла — получилось. Раз она в королевской кровати, значит — королева. Поёрзав по шелковому белью, она вытащила из-под одеяла ногу, осталась довольна ее длиной и педикюром, повалялась еще пару минут, решительно вылезла наружу и пошла искать зеркало. Нашла белую дверь с золотой ручкой, за ней огромную ванную комнату. Осмотрела себя в зеркальной стене с головы до ног, осталась довольна. Потянулась душевно и отправилась искать подданных. Должны же они были быть, где-то.

— Эй, вы, — девушка заорала в пустой коридор, выглянув за другую дверь, с не менее золотой ручкой, — мое величество изволит завтрак… — продолжила было она сотрясать воздух в коридоре, но у нее зачесался лоб, слева. Пальцы нащупали стремительно растущую шишку.

— Да чтоб вас… — ко лбу резким зудом присоединилась спина, и Люсинда почесалась ею о дверь.

Между спиной и дверью что-то хрустнуло, из-под лопатки что-то вылезло и потянуло ночнушку назад. Люсинда ринулась обратно в ванную. Под ночнушкой топорщились бабочковые крылья.

— Да!.. — цензурные слова у Люсинды закончились, — я настоящая фея! Ух ты!

Она попыталась вылезти из ночнушки, но та не была рассчитана на неожиданный девайс в виде крыльев и сниматься не пожелала. Люсинда нашла в ящике консоли маленькие ножнички.

— Ща я тебя! — пообещала она несносному белью и принялась разрезать ткань от ворота к подолу.

Взлохмаченные волосы падали ей на глаза и меняли цвет раз в три минуты. К концу подола Люсинда была близка к тому, чтобы подстричься очень-очень коротко. Наконец ночнушка была побеждена и лохмотьями упала к ногам девушки. Подняв взгляд, Люсинда увидела в зеркале обнаженную красавицу с роскошными лазурными крыльями.

— Да! То, что надо, — сказала она и чихнула. огнем.

Зеркало приказало долго жить, стена закоптилась, пушистый коврик завонял паленой шерстью. Люсинда завизжала что было сил, выскочила в спальню. Там ей снова захотелось чихнуть, но так как дурой она не была — кинулась к открытому окну и чихнула наружу. Пламя эффектно растворилось в небесной синеве. В коридоре послышался топот.

— Подданные, ну наконец-то… — зло подумала Люсинда, стянув с кровати простыню, кое-как в нее замоталась.

— Ваше величество! — восклицала разношерстная толпа, пытающаяся просочиться сквозь дверной проем на помощь госпоже.

— Апч… — Люсинде снова успела отвернуться. — Этих недотеп конечно стоило бы проучить, за то, что ходят где-то, но всех палить — населения не напасешься.

— Лекаря! Госпоже неможется, все вон! — крикнула дородная тетка в синем строгом платье.

— Народ радостно ринулся прочь из королевской спальни, но тетка оценив занимающийся в ванной пожар, вернула несколько человек и велела тушить. Челядь суетилась как могла, новоявленная королева периодически чихала в окно и злилась. Когда, наконец, явился лекарь, спальня представляла из себя печальное зрелище. Пол затоптан, часть мебели поломана, все в саже, воняет гарью.

— Дурдом какой-то, а не сказочная жизнь, — подумала Люсинда и чуть было не спалила доктора.

— Что же Вы так, Ваше величество, — пробормотал лекарь — шустрый толстячок в зеленом костюме и с коричневым кожаным чемоданчиком в руке, — а повернитесь-ка в окно, соблаговолите, пожалуйста. Я Вас осмотрю.

— Ну как же. Надо же открыть рот и сказать ааа…

— Не надо, — поспешно заверил ее лекарь, — я магически все определю.

— Ну ладно, — Люсинда оперлась на подоконник, уставилась в окно и принялась методично чихать.

— У нас тут… У нас тут… Очень странно. Нам, конечно, с утра сказали, что Вы, Ваше величество, необычное волшебное существо, но чтобы настолько. Удивительный случай!

— Че такое? — Люсинда попыталась повернуться к доктору, но тот шустро повернул ее голову обратно в окно.

— Пчхи…

— Понимаете, у Вас магия демона… и магия дракона…

— Ну и че?

— И магия феи…

— И че?

— Это невозможно!

— Почему это? Может у моих предков была любовь.

— Хм, хм, хм… Любовь-то конечно возможна… большая, светлая, чистая…, но издалека…

— Пчхи, большая и светлая. И получилась я!

— Понимаете, Ваше величество, у этих волшебных существ… как бы это выразится… им нельзя быть рядом друг с другом, они не могут.

— Почему это?

— У фей трескается кожа и крылья, у демонов сводит судорогой мышцы, а драконы чихают от фейской пыльцы и их тошнит от запаха демонов. Аллергия.

— Ууууу… Я думала плохо от гари… пчхи. И больно-то как… уууу…

— Арчибальд, потушите занавеску, будьте любезны.

— И че теперь?

— У Вас аллергия на саму себя, на магию, что внутри. Можно сделать укол, частично обезмагичивающий. А потом или Вы живете здесь, но пять раз в день Вам ставят уколы, при этом полностью погасить аллергию мы не можем, или уезжаете в технический мир. Там магии нет — нет и аллергии на нее.

— Черт с вами, давай домой. Каждый день терпеть такое…

— Вот здесь, к этой бумаге пальчик прижмите, как раз кровить начал, и все.

— И все?

— Да.

— Черт с вами, — Люсинда прижала палец к листу и ее потянуло прочь спиной вперед, закрывая комнату перед ней белесой пеленой. В овальном, стремительно суживающемся просвете она успела увидеть как радостно обнимаются ее уже бывшие подданные.

— С… — Люсинда очнулась на теннисном столе посреди двора.

Под столом лежала та же банка. Бывшая королева, кряхтя сползла со стола, присела на корточки, посверлила банку обиженно-злобным взглядом. Махнула рукой и удалилась, бормоча ругательства в адрес инопланетян, чертей и Мишки. Ему уж точно она это вот это вот всё обязательно припомнит.

35. * Ольга Кузьмина, «На вершине холма»

«…в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком».

Алан Милн «Винни -Пух»

***

(арт Надежда Салостей)

На вершине холма в круге стоячих камней, похожих на гигантские буквы П, сидел плюшевый медвежонок. В лапе он держал жёлтый воздушный шарик на длинной ниточке. Тяжело дыша, девочка остановилась в трех шагах от круга. Взрослые строго-настрого запретили ей приходить сюда, поэтому она примчалась сразу же, как только няня заснула.

Полная луна освещала вершину холма, как прожектор — сцену в театре. Медвежонок что-то бормотал себе под нос. Стеклянные глаза его поблескивали, когда он кивал головой сам себе.

— Эй! — крикнула девочка. — Ты кто?

Медвежонок внимательно посмотрел на неё, склонив голову на бок.

— Винни-Пух, — ворчливым баском сказал он. — Очень приятно, спокойной ночи.

— Ты ненастоящий Винни-Пух! Он живёт в лесу. И у него много друзей, а ты один. Что ты здесь делаешь?

— Жду Кристофера Робина.

— Глупости! Тебя просто бросили, — девочка выпятила нижнюю губу, разглядывая медвежонка. Он выглядел совсем новым. — Или забыли. А я нашла и заберу себе.

Медвежонок покачал головой.

— Нельзя. Ты не Кристофер Робин.

— Конечно нет! Я вообще девочка! — она сердито подбоченилась. — Не видишь разве?

Медвежонок почесал затылок свободной лапой.

— Я вижу, что ты маленький человек. А все человеки делятся на пап, мам и мальчиков. Никаких девочек не бывает.

— Нет, бывают, бывают! — она затопала ногами. Ремешок на одном сандалике лопнул. — А ты дурак набитый! И шарик у тебя не того цвета!

Медвежонок тяжело вздохнул.

— Почему все вы, неправильные, это говорите? У меня хороший шарик. Медовый цвет самый лучший.

— Он должен быть синий! — девочка ещё раз топнула ногой. Сандалик отлетел за камень. — Ну вот, мамка опять заругается. А всё из-за тебя! Как пну сейчас! И улетишь на луну на своём дурацком шаре!

Стеклянные глаза плюшевого медвежонка блеснули особенно ярко.

— Это зачарованное место. Сюда войдёт только Кристофер Робин, а ты — не он.

— Ах так?! Ну всё, ты сам напросился! — сбросив второй сандалик, девочка пробежала между стоячими камнями.

Раздалось влажное «Ам!», и она исчезла.

Медвежонок важно кивнул:

— Я же говорил, что девочек не бывает.

Он подёргал верёвочку, проверяя, крепко ли держится шарик, и уселся поудобнее — ждать настоящего Кристофера Робина. Он обязательно придёт, ведь так написано в Книге, которую прочитал медвежонку Тот-Кто-Живёт-Под-Холмом. Тот, кто подарил шарик и обещал, что будет защищать медвежонка, пока нет Кристофера Робина.

34. * Александра Инина, «Пикси. Новый мир»

Светило солнце, под его лучами шелестела березовая роща, рядом, на лугу, зеленела трава. В этой самой траве тут и там валялись маленькие человечки, ростом в пять — десять сантиметров. Они все были без сознания, лежали в разных позах и одежда на них была самая разная, у кого уличная, у кого домашняя, — тот, кто вырвал их из обыденной жизни и раскидал по лугу явно застиг их врасплох. Один человечек сжимал поварешку, у другого в руке был топор, обмотанная мерной лентой дама похоже во время Ч была у портного, кстати вот и он рядом валяется, прижал к себе отрез ткани и коробку со швейными принадлежностями. Юноша и девушка вцепились друг в друга, боясь потерять. На кучке дроздов распластался тип в охотничьем костюме с изрядно исцарапанным лицом. Штук десять субъектов в бальных нарядах, совершенно неуместных среди травы и камней, лежат вокруг березы. Белые чулки, туфли с пряжками, смешные дутые шорты и короткие плащи выдают в мелких франтах участников какого-то торжества, возможно даже королевского. Сначала могло показаться, что все они мертвы, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что грудные клетки движутся от дыхания. Человечки спали.

Первым очнулся один из франтов. Нога, затянутая в белый чулок, дернулась, сверкнув бриллиантами на пряжке туфли.

— Да что такое там, мормовный жнопель, — человечек поворочался, выпутался из плаща и вытащил из-под бока шпагу в ножнах, покрутил ее в руке и обиженно отбросил прочь.

Он сел, протирая глаза, и удивленно-вопросительно осмотрел все вокруг. Стебли травы, сочной, изумрудно зеленой, ничего ему не сказали, только молча мотались туда-сюда под теплым ветром. Ярко-голубое небо и желтое жаркое солнышко никакой полезной информации не выдали… ни сразу, ни после протирания глаз.

— Шуточки мормовного оленя, — пробормотал человечек и кое-как встал, отряхиваясь от пыли и сора. Он походил взад-вперед, осмотрел лежащих, потом подошел к такому же франту, шатену в светло-зеленом плаще, и попинал его ногой.

— Отстань, Драго, чтоб тебя мухи любили, — промычал тот и повернулся на другой бок.

— Кари, глаза открой и скажи, что ты видишь.

Тот, кого так бесцеремонно растолкали тяжело вздохнул, сел и с усилием открыл веки.

— Мы на лугу, — сообщил он и упал обратно.

— Кари, а с какой толстой хряби мы на лугу? Кари? — первый присел перед вторым и взяв его за грудки, приподнял и попытался заглянуть в глаза, но Кари жмурился и отворачивался.

— Не знаю, — буркнул Кари и соизволил проснуться, — Мормовный жнопель… — он все же посмотрел в глаза Драго и клацнул зубами, когда тот особенно энергично его тряхнул.

— Наконец-то, — Драго отпустил куртку Кари и тот от неожиданности потерял равновесие и упал на спину, — Да, жнопель. Все наши тут — от самой старой бабки до самого мелкого младенца… Весь наш народ.

— Мормовный олень.

— Да, он, больше некому. Его величество нас депортировал.

— А куда?

— А мормовный жнопель знает куда… — Драго нахмурился.

— Наверное не стоило тогда делать то, что мы сделали, — обводя взглядом валяющихся вокруг соплеменников прошептал Кари.

— Пошли принца найдем, обрадуем, — и два юноши-пикси, а человечки на поляне были именно пикси, самые мелкие и самые вредные из народов фейри, поковыляли искать среди тел главного хулигана и зачинщика пакостей — принца Осси.

Нашли они его за огромной березой, впрочем, это она для пикси была огромной, а для людей вполне себе обычная средняя береза. Принц висел поперек березового корня пятой точкой кверху. Его плащ перекинулся вперед и накрывал голову, а красные шорты-буфы так и манили отвесить пинка, но друзья удержались. Момент все же не располагал. Они вытащили высочество, развернули и усадили, прислонив к корню спиной.

— Ты смотри какой у него фингал, — Кари приподнял физиономию принца и повернул на свет.

— Зачетный, — Драго стоял над ними и тер подбородок, — где он его добыл, не о березу же стукнулся?

— Пятьдесят на пятьдесят. Это или пятка королевы или кулак короля, — с видом знатока рассматривал синяк Кари, поворачивая за подбородок лицо бессознательного принца.

— Ну не мог же он так ступить — стать крупномером, чтобы схлопотать по морде.

— Тых. ну ради какой-нибудь милой крупномерки мог, а его и подловили.

Пикси в обычном виде обладают огромной силой и владеют магией, но если они позволяют себе увеличится до нормального человеческого размера, то все волшебные свойства теряют. Или — или. Или волшебство и сила, или размер.

— Да хватит крутить ему голову, отвалится, — Драко решительно отодвинул Кари и совершенно непочтительно тряхнул принца.

Тот недовольно замычал и попытался двинуть кулаком в глаз наглому трясущему. Драко привычно увернулся, сказывался опыт, и еще раз тряхнул высочество.

— Изгоню, — не открывая глаз спокойно произнес принц.

— Валяй, — разрешил Драко и снова тряхнул непокорное венценосное создание. Венец, кстати, не потерялся и теперь криво, но уверенно держался на лохматой голове.

— Ну что тебе надо, мормовный ты жнопель, — сдался высочество и открыл глаза.

— Мне?.. например, в ванную надо, потому давай, изгони меня отсюда домой, — предложил Драко.

— Мормовный жнопель, — высочество оглядел окрестности и задержал взгляд на солидной даме-пикси, у которой была неприлично задрана юбка, — Тетушка Кари светит панталонами… она нас убьет…

Кари оглянулся, увидел филей тетушки, щеголяющий шелковыми оборками, и метнувшись к ней, вернул подол юбки на законное место. Принц же обхватил себя руками и начал покачиваться из стороны в сторону, мыча и мотая головой.

— Помогает? — Драко и Кари стояли над наследником престола с совершенно одинаковыми, угрюмо-скептическими выражениями лиц.

— Что вы помните? — принц перестал изображать игрушечного болванчика и поднял взгляд на друзей.

— Мы были на балу по случаю… не помню по какому случаю, у дылд их много, этих случаев… Играла тухлая музыка. Придворные бродили туда-сюда и перемывали кости друг другу. Королева благого двора проедала плешь мужу… — начал докладывать Драко.

— У фейри не бывает плеши, — вмешался принц.

— Она проедала ему плешь в его парадных роскошных оленьих рогах, — заржал Кари и смех его был друзьями подхвачен так дружно, словно не было у них никаких проблем и не были они неизвестно где.

— А что делали наши? — высочество задумчиво потер левую бровь.

Все трое нахмурились, но безрезультатно, память не шелохнулась.

— А откуда у тебя синяк? — Кари невоспитанно указал пальцем на иссиня-черное украшение его высочества.

Осси ощупал лицо, обнаружил больное место, вздохнул и почесал затылок. Ветер трепал его льняные волосы, они путались и цеплялись за зубцы венца. Светло-серые глаза на секунду затмила тревога, но тут же исчезла. Принц усмехнулся и гордо расправил плечи — он явно что-то вспомнил.

— Я его тоже достал, гада рогатого, ха. Этот олень говорит мне — дерись как мужчина, на равных. ха. Ну я и стал крупномером. Он мне, я ему… всё. Больше ничего не помню, — и принц довольно потянулся.

— Ты подрался с королем фейри. — констатировал факт Драко.

— А он нам ещё в прошлый раз говорил, что ещё раз, и нас всех того… депортируют, — угрюмо добавил Кари.

— А из-за чего ты с ним подрался? — тоном директора школы поинтересовался Драко у принца.

— Не знаю, не помню. Что-то такое было, но не помню. Он вылетел из толпы злой как черт и говорит драться давай, — принц развел руками.

Он оперся спиной о березовый корень и уставился в небо. Драко и Кари уселись рядом.

— Нас депортировали — это плохо.

— У принца провалы в памяти — так себе, но переживем.

— Магия работает, — это хорошо.

— Здесь красиво и нет занудных крупномеров — это отлично.

— Значит что в итоге? Значит мы победили!

— Эгегей, просыпайтесь пикси! Мы отхватили себе целый новый мир. Хватит дрыхнуть, — принц и сотоварищи бегали по лугу и будили соотечественников, обрушивая на них радостную весть. — Всё вокруг теперь принадлежит пикси. Здесь будут пикси-полисы, сады и поля.

Постепенно приходили в себя простые пикси-граждане, во мгновение ока вырванные из прошлой жизни, из города, где у них были домики и квартирки, с ваннами, печками, сковородками, любимыми платьями, породистыми ездовыми крысами и прочим всяким хорошим. И несмотря на всю восторженность королевского сына и его друзей, гражданам казалось, что ноги крупномеров, норовящие наступить, собачьи и кошачьи пасти, норовящие если не сожрать, так обслюнявить, — это совершенные мелочи, вполне компенсируемые благами цивилизации.

— Говорила я вам, поумерьте пакости, — тетушка Кари залезла на плоский камень и вещала оттуда, — Допрыгались.

От ярости она выпустила крылья и зажужжала. Крылья пикси состоят из чистой магии. Они появляются по желанию владельца, или самопроизвольно раскрываются, когда пикси обуревают эмоции, и исчезают, когда становятся не нужны, или когда их хозяин берет себя в руки. И это весьма удобно. Попробуйте сами постоянно носить на себе торчащие в разные стороны громоздкие штуки. Пикси народ здравомыслящий, они на такое никогда не пошли бы.

— Пакости, это наша суть, наша кровь, наша сила — парил перед ней принц, — Отказаться от пакостей — значит предать себя, предать заветы предков.

— Да, да, заветы предков, — шумели одни пикси.

— Наши дома, все, что мы нажили, пропало, — кричали другие.

И быть бы большой драке, но все изменилось, когда из-за муравейника, почесываясь вылетел сам король пикси, Орри Второй, отец Осси.

— Молчать, охламоны, — гаркнул он, раздавая подзатыльники субъектам в бальных нарядах, попадающихся ему на пути. Те только попискивали и старались улететь в сторонку.

Он поднялся повыше и внимательно осмотрел окрестности. Толпа его подданных ожидающе молчала.

— Годится, — выдал вердикт его величество и, повернувшись к своему народу, сказал речь:

— Король-олень выполнил свою давнюю угрозу и выселил всех нас из Холмов, — он сложил руки за спиной и крылья его басовито загудели, — И теперь нам туда как бы нельзя.

— Нам не то, чтобы нельзя, нам невозможно — прохода нет, — взвился рядом с ним принц.

— Прохода говоришь нет? — хитро ухмыльнулся король, — А вот так? — он взмахнул рукой и в воздухе возникло овальное окно, за которым виднелась часть дворца фейри, раньше принадлежавшая пикси — чердак над резиденцией короля-оленя.

— Оооо!!! — пикси было рванули к проходу, но его величество Орри Второй схлопнул его одним движением.

— Тихаааа, — голос его величества мог свалить с ног взрослого фейри-крупномера, а мелких пикси-подданных просто разметало по траве.

— Отец, но мы же можем вернуться… и навалять… — Осси завис рядом.

— Нет, — пробурчал Орри Второй, — Рогатый фейри снова выкинет вас оттуда, и может уже додуматься закупорить мир понадежнее. Пока же… — король прищурился, — он оставил нам очень много дыр. И мы будем делать что?

— По тихому ходить и пакостить — рядом взлетел Кари, улыбающийся шире некуда.

— Да! Пакостить! — солидарно загудели все пикси, — надо хорошо напакостить им всем.

— Тихааа, — снова гаркнул король, — пакостить надо с холодной головой и это мы всегда успеем. Сейчас я открываю порталы и все летят к своим домам… скрытно. Берут самое необходимое и рысью тащат сюда. Не дело пикси сидеть с го. Без одежды ниже пояса. И не дай мормовный жнопель кого-то застукают. Тот будет не пикси.

— Ура королюююю!!! — завопили пикси от мала до велика и устремились в открытые проходы, исчезая на глазах.

***

Пикси очень домовиты. На первом месте у них конечно пакости, но на втором — все, что нажито. Проходы трещали по краям, когда возвращающиеся в изгнание пикси пропихивали самое необходимое. Тюки с вещами и питомцами (не оставлять же их) имели соотношение в размере к пикси как сосиска к муравью и конкретно превышали диаметр прохода, но у пикси непротаскиваемостей не бывает. Они пищали, в тюках пищали крысы, мыши и прочая живность, но постепенно поляна перед березой покрывалась кучами тюков и сидящими вокруг них семьями пикси. Последней явилась ее величество королева, умудрившаяся вытащить из дворца даже шторы и паркет и шумно сожалеющая об обоях.

Довольное величество озирало табор подданных. Подданные же копошились, устраивая походный быт. По поляне сновали крысы, мыши, ящерки и прочие питомцы, добавляя суеты в общую картину. Когда солнце коснулось гор на западе у каждой семьи стояла палатка или шатер, горел маленький костерок, в котелке булькало и шкварчало. И вот тогда и наступило время разговоров.

— Наш принц поставил фингал королю-оленю, — летели слова от костерка к костерку.

— Самому королю-оленю?

— Да, самому. И за доблесть нашего Осси нам выдали этот прекрасный мир.

— Ура принцу.

— Ура.

— А почему рогатый гад наехал на нашего принца?

— Он не помнит.

— Не помнит он.

— Нет, он не знает, олень просто кинулся, олени они такие.

— Олень и есть олень.

— Хорошо что мы не там, где на мирных пикси кидаются ни за что, ни про что.

— Эй, гвардия, а что вы помните о том, что произошло во дворце? — король взлетел повыше и поманил пальцем сына и его товарищей.

— Эммм.

— Вы на балу были, — король не спрашивал, он утверждал.

— Были.

— И?

— Нууу… — десяток юных пикси, уже успевших сменить бальные наряды на походную одежду, зависли в полете перед королем, мялись и чего-то не договаривали.

— Колитесь, — добродушно рыкнул король, жуя колбаску, поджаренную на костре.

— Вообще идея была его высочества… пискнул кто-то из заднего ряда.

-? — затихла вся поляна, только огоньки костров мерцали в надвигающейся темноте.

— И чего же такого его высочество придумал, а вы исполнили? — Орри Второй взглянул из-под бровей на стайку юношей, смущенно жужжащую перед ним.

— Хоровод…

— Ага, хоровод…

— Мы водили хоровод…

— Мы водили хоровод под юбкой королевы благого двора…

*

арт Надежда Салостей

31. * Светлана Кузнецова, «Объективный рецензент»

За окнами бушевала гроза, в зале же небольшого уютного ресторанчика было уютно. Настолько, насколько могли подарить уют деревянные панели на стенах, белые скатерти, свечи, находящие отражения в бокалах посетителей, легкая неутомляющая и не особенно привлекающая внимание музыка.

Собеседник ел значительно быстрее нежели пил. Будто стремился насытиться поскорее. Может, так и было: спешил уронить в желудок побольше, прежде чем приступить к водке, тоже отражавшей огоньки свечей в запотевшем стеклянном графине. А вот Н сказал собеседнику, что предпочитает атмосферу и вино угождению желудка, если и слукавив, то совсем чуточку.

— Помилуйте, но это ведь ни в какие ворота, — собеседник оторвался от каре ягненка и все же потянулся за графином, наполняя до верху аккуратненькую рюмочку грамм этак на пятьдесят с каким-то гербом на боку: то ли города, то ли самого заведения.

«Неважно», — решил Н и уточнил:

— Ни в какие ворота что?

— Не лезет, — сказал собеседник. — Нельзя рецензенту писать, как бог на душу положит.

— Автору, значит, можно, а рецензенту — нет? — улыбка сама собой вылезла на тонкие губы Н.

— Автор — творец. Потому ему можно все.

— Ну да, ну да, — покивал Н.

Он прекрасно помнил предыдущую беседу, в которой собеседник, распаляясь с каждым новым тезисом все сильнее (очередная рюмка, возможно, вносила свой вклад), утверждал, что писать надо не абы как этот самый бог на душу положит, а по заранее выверенному плану. И именно правильно: предложения рубленные, без оборотов (заодно и пунктуация улучшится в тексте и даже последнему школьнику станет понятно, о чем речь), минимум описаний, обязательное чередование мыслей и рефлексий с чувствами и физиологией. И вообще, если книга напоминает прохождение компьютерной игры, в которой на каждом новом уровне герой круче, читатели расхватают книгу, как обжоры пирожные.

Н не был мелочен, потому не стал напоминать, лишь уточнил:

— А автор рецензии уже не автор?

— Он вторичен.

— Как интересно… — протянул Н, отпил из бокала, полюбовался, посмотрев сквозь вино, залом. За окном сверкнуло и прогремело особенно громко. — Значит, вам как автору можно писать любую фуйню, а автору рецензии — нет?

— Именно так! — воскликнул собеседник. — Ну как вы не понимаете?! Рецензия обязана быть объективной, а от художественного текста никто не требует объективности.

— И правдоподобия, что особенно удручает.

— О каком правдоподобии может идти речь, если то фэнтези или фантастика?

— Элементарном. Чтобы присевший у стены герой в следующее мгновение не оказался бежавшим по темной улице или чего-нибудь рассматривал в свете фонаря, выключенном в прошлом абзаце. Но не о том речь. Вы продолжайте.

— Рецензии обязаны отвечать ряду критериев, — наставительно заявил собеседник. — Непременная благожелательность и никакой грубости! К творцу нужно обращаться вежливо.

— Вообще-то никому пока вежливость не вредила, авторам в том числе, — проговорил Н, но, похоже, не был услышан.

— Еще лично меня раздражают все эти регалии, которыми все эти рецензенты тычут в нос каждому, кому пишут свои писульки. Да какого черта! Я вот тоже однажды литературный конкурс выиграл, но не вспоминаю ведь об этом при всяком удобном случае!

— Действительно, — покивал Н, про себя добавив: «К примеру сейчас… и вчера, и на прошлой неделе, и… упоминание того призового места на писательском сайте на первой страничке висит аккурат под фотографией».

— А когда они в своих пасквилях врут?! Это уж совсем… выходит за рамки. Или сюжет не так вывернут, или задумки не поймут! А еще ярлыки навесят, сразу! Подумаешь, на обложке сисясточка с базукой в коротких шортиках наперевес!

— Кто в шортиках? — уточнил Н. — Базука?

— А? — собеседник воззрился на него непонимающе.

Н махнул рукой: мол, неважно.

— О чем это я?.. — задумался собеседник, налил, выпил, кхекнул, после чего с громким хрустом зажевал огурчиком. — Ах да. Подумаешь, сисясточка, она, собственно, важную функцию выполняет: народ к книге приманивает. Но зачем сходу клеймить книгу бояркой или РпыГэхой, а?

— А в ней? — удивленно приподнял бровь Н. — Неужели фантастика?

— Научная!.. — начал собеседник, но сам устыдился сказанного и поправился: — Антуражная фантастика. Понимаете… дело в том, что научность не в чести. Читателю ж надо чего?..

— И чего?

— ЭкшОн нужОн! — погрозив потолку указательным пальцем, заявил собеседник. — Чтобы все взрывалось, тарахтело, трахало… мда… без этого никак, и чтобы на ГГ непременно вешались телки.

— На кого? — переспросил Н.

— ГГ — главного героя, то бишь.

— И герой, конечно, своего не упустит.

Собеседник расплылся в улыбке.

— ЧитателЯ такое любЯт.

— Особенно пубертатного периода, — заметил Н, но его снова не услышали.

— А хуже всего, когда эти критиканы налетают на только-только написанный текст, душу ж рвут, сволочи! — пожаловался собеседник, смахнув набежавшую слезу. — Нет бы на старенькое, так нет: на свежатинку. Как мухи…

Н усмехнулся, подумав на какую именно «свежатинку» обычно летят мухи, но пригубил вина, скрыв выражение лица, которое точно собеседнику не понравилось бы.

— Так вы хотите именно объективности? — уточнил он и, достав телефон, принялся набирать что-то в адресной строке.

— Да, именно, — подтвердил собеседник.

— Однако вы понимаете ведь, что все люди — субъекты.

— Ну… да.

— А субъекты могут быть лишь субъективны.

Собеседник нахмурился.

— Субъект, — благожелательно напомнил Н. — От латинского субхектум, что дословно означает «находящееся в основе» — носитель деятельности, сознания и познания; индивид, познающий внешний мир (объект) и воздействующий на него в своей практической деятельности; человек или консолидированная группа лиц, например, научное сообщество, общество, культура или даже человечество в целом, противопоставляемые познаваемым или преобразуемым объектам. К слову, рецензент — это субъект, изучающий объект, то есть вашу книгу.

— И что?.. — хмуро поинтересовался собеседник, который наверняка утратил нить рассуждения уже на пятом слове.

— А то, что субъект в принципе не может быть объективен. И, главное, рецензент вам не должен ничего, он всего лишь отреагировал на ваш вброс текстовой информации тем образом, какой ему (рецензенту) доступен в виду характера, образования, философии, эстетических чувств и прочего.

Кулак собеседника начал медленно сжиматься.

— Вброс? — прошипел он. — Ты назвал вбросом мое творение? Мой труд?!

— Но есть вариант, — произнес Н, игнорируя прозвучавшую в голосе собеседника угрозу. Все-таки некоторым индивидам не стоит пить водку. — Вы ведь желаете объективное мнение, так?

— Да, черт побери, — выдохнул собеседник.

— Прошу… — Н повернул телефон экраном к собеседнику и приблизил.

— Что это?..

— Нейросеть-рецензент. Причем универсальный и более чем объективный. И быстрый. Не придется ждать: прочтет почти мгновенно и сразу выдаст рецензию, основываясь на тех параметрах, какие вы зададите, — Н улыбался широко, показывая собеседнику ровные, белые и острые зубы. Впрочем, последнего все равно было не разглядеть. — Абсолютно объективное мнение объекта.

Собеседник отпрянул. Причем столь резко и быстро, словно обжегся. По всему выходило, новую разработку он уже успел опробовать и вряд ли оказался удовлетворен результатом. Видимо, объективное мнение не удовлетворяло его столь же сильно, как опусы необъективных и ничего не понимающих в его романах субъектов. Но если на субъектов ругаться было не зазорно, то на объект... уже не получалось. Объект точно «творцу» не завидовал, не был глупым или некомпетентным.

— И… не уговаривайте меня, — напомнив известного персонажа одного мультфильма и вызвав тем самым очередной прилив хорошего настроения у Н, замахал руками собеседник. — Вы разве не слышали? Это не нейросеть, а какой-то ушлый программист писал за нее.

— Вздор. Посудите сами, мог ли некто писать так много и быстро, еще и не читая. Вот вы, умный... человек вне всяких сомнений…

Собеседник кивнул, не уловив иронии в построении фразы (вне сомнений человек еще не означало наличия умственных способностей).

— Сумели бы ВЫ проделать такое, да еще без перерыва на еду и сон? — закончил Н.

Собеседник насупился.

— Знаете... Все эти ваши объекты ни черта не понимают в литературе, — сказал собеседник и прибавил чуть тише: — Уж лучше субъекты.

— Ведь их всегда можно обвинить в субъективности?

Собеседник встал, кинул на стол мятую купюру и удалился, не прощаясь. Гроза за окнами аккурат закончилась.

Н победно улыбнулся. Он был сыт.

*

арт Надежда Салостей

29. * Светлана Кузнецова, «Попаданство? Ну-ну»

Было не столько больно, сколько неприятно. Поначалу. Ромка успел осознать, что промахнулся с точкой назначения, и не на какие-то год-два (такое встречалось сплошь и рядом и считалось штатной ситуацией), а вообще. В какой-то момент по стене временного тоннеля, по которому он летел, пролегла трещина, расширилась, образовав дыру, и затянула его в себя.

Потом его швыряло, вертело и несло неясно куда. Перед глазами пролетали призраки звездных систем и галактик, он насчитал шестнадцать лун и тридцать три Земли. Затем движение замедлилось, и это означало наступление конца.

Известный лозунг пенсионеров-спортсменов оказался одним из основополагающих в деле перемещения во времени. Жизнь в псевдовакууме, как ученые называли пространство между мирами, возможна была только при условии постоянного движения. Чем быстрее испытуемый перемещался, тем лучше он себя чувствовал. С падением скорости замедлялись и все функции организма.

Ромка начал задыхаться, даже пару раз дернулся, но, увы, псевдовакуум не имел никакого отношения ни к настоящему вакууму, ни к воде. Единственный плюс: мысли тоже замедлялись. Осознание скорой смерти вовсе не порождало страх, не выкидывало в кровь адреналин и не оборачивалась агонией.

Когда в непосредственной близости от Ромки открылся огромный глаз — оранжевый, с вертикальным фиолетовым зрачком — он не вздрогнул. Он отрешенно взирал, как из неоткуда появляются неоновые щупальца, устремляются к нему, но рассыпаются миллиардами искр, так и не достигнув. Белая световая вспышка ударила по глазам, но прежде, чем веки закрылись, Ромка разглядел черную человеческую фигуру.

...Прошла вечность или чуть больше. Ромка ощущал себя в темноте и пустоте. Он плыл в темно-сером тумане. Временами за его завесой блуждали тени каких-то диковинных созданий. Иногда серость сменялась багрянцем. А еще через вечность и одну минуту он услышал голоса: мужской и женский.

Ромка отчетливо понимал, что говорили мужчина и женщина, но почему-то не мог определить ничего больше: ни тембр, ни высоту, ни даже громкость.

— Зачем ты его притащил?! — спросила «она», как показалось Ромке недоуменно и слегка устало.

— Я еще не забыл твое гадание, — его голос прозвучал насмешливо и в то же время печально.

— Да брось, столько веков прошло! И ты ведь никогда не верил.

— Что не мешало запоминать.

— Ему все равно не выжить, — сказала «она».

Ромка понял, что речь идет именно о нем, но почему-то не ощутил в связи с этим никаких эмоций.

— Почему? Спрут не дотянулся до него, значит, шанс есть. А потом, если он умрет, то все равно попадет ко мне.

— Он из другого мира, — настаивала «она», — внешне он человек, но есть ли у него душа?..

— Есть, даже не сомневайся: наглая, настырная, ненасытная и жаждущая жизнь. Эта душа здорово меня покусала, пока я спасал занимаемое ею тело.

— И ты так спокойно говоришь об этом?!

— Ага.

— А если он...

…Ромку пребольно ткнули в плечо. Он открыл глаз. Перед глазом маячил циферблат часов. Маленькая стрелка застыла на одиннадцати, большая — на шести. На работу в институт экспериментальной истории можно было не торопиться. Уже.

— У тебя экзамен, мать твою! Синусы, косинусы, тангенсо-катангенсы и чего там еще? — заорало над самым ухом.

— Писинусы, — мрачно пробормотал Ромка и реальность наконец окончательно стала серой, унылой, скучной и неинтересной.

* Александра Инина

*

*

26. * Ольга Кузьмина, «Обойдёмся без Диониса»

(на Лавкрафта)

*

Дожди шли всё лето. Виноград трескался, не созревая, на листьях расползались уродливые мучнистые пятна. Козы подхватили какую-то пакость, от которой кашляли до крови. И совсем перестали доиться. На огородах гнило всё, кроме капусты. Люди в деревне ходили мрачные, с потупленными глазами, словно уже видели, как маячит перед каждым призрак голодной смерти.

Агата до последнего надеялась, что обойдётся. Когда стало ясно, что уже всё, край, достала из старого бабушкиного сундука, с самого дна, продолговатый свёрток. Размотала пожелтевшее полотно и долго смотрела на ничуть не потускневший от времени бронзовый нож с изогнутой, как виноградная лоза, рукоятью. Потом спрятала его в корзину, дождалась ночи и пошла по раскисшей тропе к древнему каменному лабиринту за рощей.

Путь к древнему алтарю в центре лабиринта, Агате показала бабушка. Научила, что и как делать. Строго наказала — грех это, придёшь, только если совсем беда.

В лабиринте было холодно и сыро. Агата шла, стараясь не касаться склизких стен. Тучи чуть разошлись, проявилось бледное пятно луны. А ведь бабушка учила, что обряд надо совершать на новую луну. И обязательно зарезать на алтаре козла. Вот только единственный в деревне козёл сдох на прошлой неделе. Агата вздохнула. Зря она столько ждала. А теперь придётся лить свою кровь и надеяться на лучшее. Полнолуние — это ведь самое колдовское время, верно? Не может древний бог не услышать.

Агата брызнула на алтарь уксусом — вина не было — и резанула лезвием ладонь. Кровь потекла по желобу, смешиваясь с дождём. Дрожащим голосом Агата запела древний гимн:

— Я Диониса зову, оглашенного криками «эйа»! Перворожденный и триждырожденный, двусущий владыка, неизреченный, неистовый, тайный, двухвидный, двурогий, в пышном плюще, быколикий, «эвой» восклицающий, бурный, мяса вкуситель кровавого…

Она допела. Дионис не отозвался, дождь продолжал лить. «Надо козла! — в отчаянье подумала Агата. — Где же его взять-то?»

— Ме-е-е!

Она вздрогнула и попятилась. Возле алтаря стоял козёл. Чёрный, с желтыми глазами, похожими на две расколотые пополам луны. Козёл посмотрел на Агату, на нож, на алтарь…

— Жертва нужна? — деловито спросил он.

— Д-да…

— Капуста есть?

Агата кивнула. Разом пересохшее горло сжалось. Сейчас она не то что слово, даже писк бы из себя не выдавила.

— И ещё простыни… — Козёл мечтательно зажмурился. — Только не затхлые, а прямо с верёвки, чуть подсохшие после стирки, чтобы ветром пахли. Угостишь? Вот и договорились.

Козёл взобрался на алтарь и улёгся, подставив горло.

— Режь.

Агата потрясла головой. Наваждение не исчезло, зато вернулся голос. Должно быть, от полной нелепости происходящего.

— Как же ты… — хрипло прошептала она.

— Я потом оживу, но жертва всё равно зачтётся.

Агата замахнулась ножом. Ей не приходилось резать никого, крупнее курицы. А тем более, говорящего козла.

— Не могу! — Она бросила нож и разрыдалась.

— Вот люди пошли! — Козёл слез с камня. — Ладно, обойдёмся без Диониса. Всё равно его трезвым не застанешь, а пьяный он ни на что не способен. Ты чего хотела-то?

— Чтобы дождь перестал!

Козёл поднял голову, прищурился.

— Это тебе обойдётся в дюжину простыней.

— Да хоть всё моё приданое забирай, только останови дождь!

— Щедрая какая! — Козёл усмехнулся. — Реветь-то перестань, и без того сыро.

Длинные рога его заискрились. Змеями сорвались с острых кончиков молнии, улетели в небо. Агата замерла с раскрытым ртом. Молнии рвали тучи на клочки. Луна светила всё ярче. Из ниоткуда налетел сухой горячий ветер, подмёл небо.

— Готово, — горделиво сказал козёл. — Теперь долго дождя не будет.

***

Солнце жарило уже неделю. Виноград наливался сладким соком, навёрстывая упущенное время. Козы отогрелись, перестали кашлять и снова исправно давали молоко. Лица людей прояснились, все улыбались друг другу. Хозяйки выносили из домов отсыревшие постели на просушку. На Агату с её стиркой никто не обращал внимания.

Порезанная ладонь болела. И как Агата ни старалась, кровь попадала на простыни, когда она их отжимала. Впрочем, козёл не жаловался. Людям на глаза он не показывался, держался за домом, в тени, и не спеша наслаждался заслуженной наградой.

Агата выплеснула воду из корыта и присела на заднее крыльцо отдохнуть. Рядом козёл дожёвывал последнюю простыню. Капуста закончилась ещё вчера. Как в него всё влезло — непонятно.

— Хорошо-то как, спокойно, — бормотал козёл. — У тебя детей нет? И не торопись, успеешь ещё, намучаешься. Вот у меня тысяча оглоедов. Ты не представляешь, как это тяжело, когда тебя постоянно сосут!

— Ты же козёл! — опешила Агата.

— И козёл, и коза. Такая моя божественная сущность. Мне-то без разницы, а деточкам молока подавай, приходится то и дело перекидываться.

Он замолчал и насторожился. Откуда-то издалека донеслись исступлённые вопли:

— Йа! Шуб-Ниггурат! Чёрная Коза Лесов с Тысячью Младых!

— Отыскали-таки! — простонал козёл и поднялся. — Пойду я, пожалуй. А то сюда явятся, нехорошо будет. Но если что, ты зови, не стесняйся.

— Позову, — пообещала Агата. — Просто так позову, через год, когда созреет капуста, а я сотку новые простыни.

*

арт Надежда Салостей

24. * Ольга Кузьмина, «Они должны возвращаться»

(Литературное хулиганство под впечатлением рассказа А. Сапковского "Золотой полдень", фильма "Лабиринт" и картин Adam Oehlers + "Алису в Стране Чудес" )

***

(арт Александра Инина)

— Ах, мои ушки, мои лапки!.. — простонал Белый Кролик, падая в кресло и закатывая раскосые глаза. — Налейте мне что-нибудь, умираю от жажды!

— Кровь подойдет? — Чеширский Кот приподнял крышку заварочного чайника. — Пока свежая.

— Попрошу без дурных шуток, — из чайника выбралась Соня и зевнула, продемонстрировав остро заточенные резцы.

— Где ты шлялся? — Шляпник придвинул Кролику чашку, расплескав половину содержимого на скатерть.

— Эль? — Кролик принюхался. — Вы опустились до эля? Мне стыдно сидеть в вашем обществе, господа.

— И дама, — напомнила Соня, залезая в высокий кофейник. Вино из него было выпито еще час назад.

— Дамы в крокет играют, — Кролик хлебнул из чашки и сморщился. — Или в крикет? Всё время путаю эти игры.

— Я всегда говорил, что ты не джентльмен, — Шляпник с хлюпаньем втянул в себя эль из блюдца. Его чашка куда-то подевалась.

— Не уходи от ответа, зайка, — Кот вальяжно потянулся, поддев длинным когтем цепочку на жилете Кролика. — Тебя отправляли за добычей. Где она? Или у тебя проблемы с памятью? Так я знаю хорошее средство…

— Обижаешь! — Кролик торопливо проглотил эль. — Я, можно сказать, с ног сбиваюсь ради вас, а где благодарность? Я уже забыл, когда слышал элементарное «спасибо»!

— Нет такого бога, который бы захотел тебя спасти, — Кот дернул за цепочку, подхватил вылетевшие из кармашка часы и щелкнул крышкой. — Всё, твое время вышло. Шляпник, у тебя найдется чистая сковорода, пара луковиц и сметана на соус?

— А как же! — Шляпник плотоядно облизнулся.

— Да есть добыча, есть! Чтоб вы подавились, проглоты!

— Надеюсь, на этот раз никаких мальчишек с дурными манерами? — Шляпник вынул торчащий из бруска масла нож и принялся его вытирать о скатерть.

— Девочка, — Кролик аккуратно вытянул свои часы из лапы Кота и запихнул в карман, — Лет десяти. Из приличной семьи, так что будете довольны.

— Пр-равда? — промурлыкал Кот, придвигаясь ближе. — Тогда почему у тебя глаза бегают, а?

— Потому что я не желаю смотреть на эту помойку! — Кролик патетически обвел лапой захламленный стол. — У гоблинов и то чище…

Он ойкнул и осекся. Шляпник и Кот уставились на него с одинаково недобрым выражением.

— Откуда ты знаеш-шь, как обстоят дела у гоблинов? — прошипел Кот. — Ты что, опять промахнулся с норой?!

— Ну почему же промахнулся? — залебезил Кролик, прикидывая, успеет ли нырнуть под стол. Но его с двух сторон прижали к стулу. — Просто вмешался принцип неопределенности, да и флуктуации пространственного континиума…

— Короче, профессор! — Шляпник схватил его за уши и встряхнул.

— Да что вы знаете о космической физике, невежды! — вскинулся Кролик. Остатки гордости толкали его хотя бы высказаться перед неизбежной экзекуцией. — Вот увидите, благодарные люди еще назовут эти межпространственные туннели моим именем! Когда додумаются до них, лет эдак через пятьсот…

— Скорее они назовут их кротовинами или червоточинами, — Кот отвесил Кролику такую оплеуху, что у того зазвенело в голове. — Потому что даже у червяка больше мозгов, чем у тебя, кретин ушастый! Куда ты прокопался?

— В Л-лаб-биринт… — Кролик обреченно обмяк.

— Всё хуже и хуже, — Шляпник переглянулся с Котом. — Надеюсь, ты зарыл туннель, жаба мохнатая?

— Н-не совсем… — Кролик судорожно дернул ушами, но их держали крепко. — Оттуда вел такой удобный путь наверх — прямо в Англию. Вы же сами сказали, чтобы я больше из Америки детей не приводил!

— Мы ценим твою заботу о наших нервах, — Кот выразительно поиграл когтями. — Дальше!

— Я думал, заманю девчонку и закопаю обе норы, — быстро забормотал Кролик. — А как сунулся — там уже гоблины! Вы не представляете, какой это ужас, когда на тебя несется орда гоблинов! В доспехах и с оружием!

— То есть, в консервных банках на головах и с тупыми железками в лапах? — уточнил Кот. — Очень даже представляю. А учитывая, что у тебя от страха в глазах, как минимум, троилось, их всего около десятка. Так что хватит болтать, мчись зарывать нору. Одна лапа здесь, другая там! А с гоблинами мы разберемся. Позовем Королеву, она не откажется поучаствовать в загонной охоте.

Кролик стрелой метнулся к кустам рододендронов, окружавших лужайку перед домом Шляпника.

— Чешир, а ты почему ты решил, что гоблинов не больше десятка? — Шляпник вертел в пальцах нож, настороженно прислушиваясь к шорохам в кустах. Там всегда кто-то шуршал, но сейчас привычные звуки начали казаться зловещими.

— Потому что иначе мы бы о них узнали раньше, чем прибежал этот придурок. Гоблины — не те существа, которых можно долго не замечать, — Чеширский Кот тоже насторожил уши. — О нет!

С вершины стоявшего в отдалении дуба спланировала огромная сова. Где-то за кустами раздался пронзительный крик, напоминающий детский.

— Это ведь не он? — Шляпник выронил нож. — Чешир, успокой меня!

— Я тебя сейчас упокою, если не прекратишь истерику! — Кот вздыбил шерсть, став в два раза крупнее. — Как он посмел? Есть же правила!

— Да плевать ему на правила! — Шляпник в панике оглянулся на дом. До него было рукой подать, но кусты у крыльца подозрительно шевелились.

— Ах как грубо! — прозвучал из воздуха насмешливый мелодичный голос, и откуда-то сверху прямо на стол свалился Кролик, опрокинув кофейник. — Я ведь и обидеться могу.

По лужайке пронесся порыв ледяного ветра, от которого поникли цветы. Шляпник схватился за цилиндр, Кот прижал уши и выгнул спину. Перед ними взметнулся вихрь синих искр, и возник светловолосый мужчина в мерцающей темной мантии.

— Джарет! — взвыл Кот, выпуская сразу все когти. — Немедленно отзови своих гоблинов и убирайся! Ты нарушил границу! Сам знаешь, что за это полагается!

— Я нарушил? — король гоблинов картинно изломил бровь. — Это ваш грызун подкопался к моему замку. Я, между прочим, мог споткнуться и каблук сломать в его норе, — он притопнул щегольским сапожком. — Это уже тянет на покушение.

Кролик тихо стек под стол. Из опрокинутого кофейника выглянула Соня, длинно присвистнула и нырнула обратно.

— Ну и крысятник вы тут развели, — Джарет брезгливо смахнул кожаной перчаткой осколки чашки с наиболее чистого стула и сел, закинув ногу на ногу. — Совсем ты, Чешир, мышей не ловишь.

— Какое покушение?! — еле выговорил обомлевший от такой наглости Шляпник. — Какой подкоп? Это была случайность! Континиумные эти… флуктуации!

Из-под стола донесся мученический стон.

— Постарайся не забыть эту фразу, — Джарет щелкнул пальцами. — Глядишь, при случае за умного сойдешь.

Шорохи в кустах усилились, и вдруг отовсюду появились гоблины. Шляпник затравленно огляделся. Оружие и доспехи мелких фейри и впрямь оставляли желать лучшего. Но зато их было много. Очень много.

— Десяток, говоришь? — Шляпник облизал пересохшие губы. — Да их раз в пять больше!

— В семь, — поправил Джарет. — И это еще не все подтянулись.

Кот медленно повернулся, оценивая противника, и втянул когти.

— Джарет, ну право же, зачем такие угрозы между соседями? Давай посидим, обсудим, выпьем… чего-нибудь. Шляпник, сбегай в подвал, там должно еще вино остаться!

— Я вашу отраву в рот не возьму! — Джарет хлопнул ладонью по столу. — Хватит реверансов, переходим к делу. Платите контрибуцию, или я вам тут устрою сафари с загонной охотой.

Гоблины оживленно загомонили.

— И что ты хочешь? — Шляпник сел на первый попавшийся стул с непросохшей лужей от пролитого молока.

— Девочку, — Джарет подтянул перчатки. — Ту самую, которая недавно нырнула в кроличью нору.

— Зачем она тебе? — Кот скривился так, словно у него заболели разом все зубы. — Для превращения она уже великовата, а для развлечения — маловата.

— Я не собираюсь ее забирать. Я хочу, чтобы она вернулась домой. Целая и невредимая.

На поляне наступила тишина. Заскучавшие гоблины переступали с лапы на лапу, погромыхивая плохо пригнанными доспехами. Из-под стола робко выглянул Кролик. Шляпник пинком отправил его обратно.

— Прости, не понял, — Кот почесал лапой за ухом. — А какой тебе с этого прок? И вообще, это, знаешь ли, невежливо — отнимать чужую добычу.

Джарет прищурился.

— А вы знаете ее имя, чтобы считать своей добычей?

— Мы ведь знаем ее имя? — Кот приподнял скатерть.

Кролик промямлил что-то невнятное.

— Но ведь и ты его не знаешь, Джарет, — сказал Шляпник, что-то прикидывая на пальцах. — Так что…

— Ошибаешься! — оборвал его король гоблинов. — Она мне только что представилась. Очень воспитанный ребенок. Кстати, на время знакомства я принял облик одного из местных жителей, так что ни о каком вмешательстве речи не идет.

— И кем ты обернулся? — Кот перестал сверлить Кролика яростным взглядом и с подозрением уставился на Джарета.

— Тобой. Не вздрагивай, твоя репутация не пострадала. Девочка осталась под большим впечатлением, особенно от исчезающей в воздухе улыбки.

— Не могу выразить, как я тебе благодарен! — Кот полоснул когтями по скатерти, превращая и без того обтрепанные кружева в бахрому. — Но скажи хотя бы, зачем? Какой смысл в твоих действиях?

— Смысл есть, но вы не в состоянии его постичь, потому что до сих пор действуете, словно наверху всё еще каменный век!

— А ты что, в гуманисты записался?! — взвился Шляпник и тут же придвинулся ближе к Коту, когда строй гоблинов угрожающе колыхнулся. — Уйми их!

— А ты не повышай на меня голос! — Джарет встал. — Вы закоснели в своем болоте. Страна Чудес! Да кто из людей про вас помнит? Когда отсюда в последний раз кто-нибудь возвращался?

— Мы не туристическое бюро! — Кот тоже вскочил. — И людей заманиваем не на экскурсию! Ты, между прочим, тоже младенцев воруешь!

— Не ворую, а беру то, что мне отдают, — с достоинством поправил его Джарет. — И даже возвращаю… иногда. Да поймите же вы, идиоты, дети должны возвращаться! Хотя бы те, кто добровольно ныряет в кроличью нору. Потому что кто иначе будет рассказывать новым поколениям о Волшебной стране?

— Допустим, — неохотно протянул Кот. — И что конкретно ты хочешь от нас в данном случае?

— Я хочу, чтобы вы устроили Алисе познавательную экскурсию, показали местные достопримечательности и при этом проследили, чтобы даже волос не упал с ее хорошенькой головки. Небольшое количество опасности не помешает, но в тщательно отмеренных дозах.

— Значит ее зовут Алисой? — облизнулся Кот.

— Мне она представилась первому, — Джарет презрительно усмехнулся, — так что ни у кого из вас нет над ней власти. Ну что, мы договорились?

Из кофейника выглянула Соня, увидела придвинувшихся к самому столу гоблинов, пискнула, схватила крышку и юркнула обратно, наглухо закупорив узкое горлышко.

— Она не задохнется там? — Джарет постучал пальцем по кофейнику.

— Никого нет дома! — гулко донеслось изнутри.

— Хорошо бы, — рассеянно отозвался Шляпник, — но едва ли. Ладно, считай, что мы договорились. Придется, конечно, побегать и кое-кого поуговаривать, но так уж и быть. Исключительно из уважения к дорогим соседям.

— Вот и прекрасно! — Джарет хлопнул в ладоши. Разочарованные гоблины попятились к кустам. — И учтите, я ведь проверю!

Он сделал пасс правой рукой, выхватив из воздуха хрустальный шар. В нем мелькнула хрупкая фигурка, бредущая через лес громадных грибов.

— Надо же, какая шустрая, — Кот тяжко вздохнул. — Кролик, ты там что, заснул? Вылезай и беги к этой Алисе. Проследи, чтобы ее мухоморы на перегной не переработали. Я тебя догоню. А ты, — он повернулся к Шляпнику, — мухой лети к Королеве.

— Почему я к Королеве? — запротестовал Шляпник.

— Ты умеешь находить с ней общий язык. Джарет, не хочу показаться негостеприимным, но может ты досмотришь спектакль в своем замке?

— Ты и гостеприимство — понятия несовместимые, — Джарет спрятал кристалл в складках мантии. — Уже ухожу. Но запомни, котик, — попробуешь сжульничать, я из твоей шкурки коврик сделаю. Нору я ликвидирую, когда Алиса вернется домой, и не раньше.

Над лужайкой снова пронесся вихрь, сорвав со Шляпника цилиндр, а со стола — скатерть. Звон фарфора смешался с визгом Сони и удаляющимся хохотом гоблинов. Шляпник кинулся за своим головным убором. Кролик белым росчерком метнулся через лужайку и мгновенно скрылся в колючих зарослях. Чеширский Кот постоял, напряженно прислушиваясь и принюхиваясь. Работы предстояло много. Не все обитатели Страны Чудес признавали его власть. Некоторых придется припугнуть, а другим напомнить о старых долгах.

Убедившись, что король гоблинов со свитой действительно покинул Страну Чудес, Чеширский Кот растворился в воздухе — быстро и без особых эффектов.

В своем замке в центре Лабиринта, король гоблинов внимательно следил за приключениями Алисы. Иногда он улыбался, но чаще удивленно поднимал брови. Девочка вела себя странно. Сомневаться в ее здравом рассудке не приходилось, но при этом она удивительно удачно вписывалась в безумие Страны Чудес.

Когда хрустальный шар показал взвихрившиеся вокруг Алисы карты, Джарет засмеялся. Наверняка, это придумка Королевы Сердец — ярко и символично. И возвращение домой правильно обставили. Проснуться на склоне холма — что может быть традиционнее?

— Ты определенно достойна внимания, Алиса Лидделл, — Джарет покрутил сферу, рассматривая дом, к которому со всех ног бежала девочка. На крыльце ее ждал молодой мужчина, одетый в изящный лодочный костюм. — А главное, рядом с тобой есть человек, способный рассказать по-настоящему волшебную сказку. Ах как мало их осталось, истинно талантливых сказочников… Надо будет подбросить ему еще один сюжет. Интересно, умеешь ли ты играть в шахматы, Алиса? Да, вижу, что умеешь, — Джарет осмотрел детскую комнату, оценил расстановку фигур на шахматном столике у зеркала. — Пожалуй, через год я приглашу тебя на партию этой удивительной игры. И даже позволю выиграть.

Джарет отложил кристалл на особую полку, где уже лежало три таких же. Темноглазая Алиса ему понравилась. Из нее могла бы вырасти достойная королева. Но нет, пусть проживет человеческую жизнь — достаточно долгую, он об этом позаботится. Новая сказка важнее.

Сказки — вот та сила, что сделала людей разумными. Однако в последнее время их разум начал избавляться от сказок. Слишком много света, слишком много технологий. Науки становится всё больше, а волшебства — всё меньше. И только дети по-прежнему верят. Мир историй манит их, они идут туда, где всё становится страньше и страньше, темнее, волшебнее.

Но они должны возвращаться.

23. К.С. ЛаРош, «Нейроблуд»

Лев Карлович Карский был ретроградом. Два высших образования и работа доцентом кафедры климатологии, вопреки всякой логике, мешали ему обустроить жизнь. Таких людей называют непрактичными. Он любил свою профессию и ради неё часто соглашался на предложения, от которых приличные люди лишь крутят пальцем у виска. Объехав в молодости всю страну, он в итоге смог перейти на оседлый образ жизни и с гордостью понёс знамя просвещения в массы непредсказуемых студентов. Немного остыв к естественным наукам, он неожиданно потянулся к филологии и ударился в писательство. В принципе, климат — это тоже язык, язык планеты. Кое-что ему удавалось, его даже пару раз публиковали, но однажды он увидел, что мир больше не нуждался в людях, умеющих «расчерчивать горизонт неразборчивым курсивом трав» в научно-фантастических журналах. Миру требовался контент. Реки, океаны, потоки контента.

«Нейроблуд» — так называлась главная платформа, гигантский насос, выкачивающий из авторов истории, а из читателей — подписки. Алгоритмы «Блуда» знали формулу идеальной книги: клик как первая затяжка, и если не закашлялся — дофамин, и ты уже на пятой главе. И формулу идеального бизнеса: продавай, а не обучай. Либо обучай, как покупать, если уж взялся. Лев наблюдал за этим, перелистывая страницы платформы с одинаковыми, как ему казалось, обложками книг, на которых лакированные герои стояли парочками... ничего не делая. Видимо, гипнотизируя читателей своими зелёными и даже, местами, голубыми до неприличия глазами. Главный хит сезона на рекламных баннерах обещал читателям полную экзальтацию в 23-м томе романа: «Император Бездны: И снова на гребне». Такого рода контента были тонны, и он покрывал всю платформу толстым слоем своего шоколада.

«Мда, вот до чего технологии довели», — с некоторой горечью думал Лев. «И как же мне свой роман показать? Он же утонет, как бутылка с запиской от терпящих бедствие в Тихом океане. Это ж прям промышленная революция в литературе. Раньше ткачи громили цеха с «Дженни», а извозчики косо смотрели на автомобили — как чувствовали. Нужно что-то менять. Или самому меняться. С другой стороны, золото всё равно тяжелее фекалий, а значит, уйдет на дно. Хотя в этих книгах пишут, что наоборот. Видимо, сегодня это и нужно потребителю. И главное — погода. Лето колосится, осенью без верёвки с мылом из дома не выйти, зимой… мне-то не рассказывайте. Ненормальная погода бывает чаще, чем нормальная, во все времена года, и плевать ей на твоё настроение, а тем более на сюжет».

Его собственная рукопись, единственная, над которой он корпел пять лет, лежала распечатанная на принтере в ящике стола. Не фэнтези, не попаданец, не литрпг. Попытка понять, как часто уживаются страх перед ударом в спину и тихая надежда на то, что тот, кому доверяешь, всё-таки человек, а не алчная тварь. История о молчании между людьми, больше философии размышлений о том, как меняются границы допустимого — та самая роль окна Овертона в жизни отдельного человека. Знакомый литератор, чью дочку он помог пристроить на смежную кафедру, сказал ему прямо: «Неформат. Отсутствуют тропы. Коммерчески нежизнеспособно. Рекомендую добавить систему рангов, гарем и сцену унижения главного героя с последующим получением богатства, власти и отмщением. А всю эту философию выбрось в корзину. Нейронка поможет переписать, у тебя сейчас просто черновик сюжета».

Рынок был устроен просто: выживает не тот, кто красивее. Выживает тот, кто плодовитее. Быстрописцы, накачанные нейростимуляторами, выдавали по тому в неделю. Их «произведения» были похожи на приазовскую уху очень демократичную вплоть до невменяемости — рецепт, знакомый каждому рыбаку с детства, и у каждого он свой, порой со взаимоисключающими ингредиентами. Всё вроде бы знакомо: рыба, картошка, лук… но вместе они вдруг создают нечто чудовищное и несъедобное. Так и здесь: вампиры-альфа-самцы соседствовали с нанороботами, магия объяснялась квантовой физикой, а любовь — химией мозга, экстраполированной на торсионные поля. Читатели поглощали это тоннами, не разжевывая, и просили добавки. Ненормальный контент стал нормой, а нормальный… У каждого своя нормальность. Кому платят, тот и исполняет, что заказано.

Однажды, придя домой в хорошем настроении, несмотря на отвратительную погоду и заляпанное грязью пальто, Лев отхлебнул смелости прямо из горлышка принесённого коньяка и совершил предательство. Он запустил генератор «Фаст-AI». Алгоритм, проанализировав топ-100, выдал формулу: «Истинная пара для Властного Дракона-Босса». Сюжет: бедная, но гордая студентка-попаданка случайно проливает кофе на камзол ректора Академии Огня. Оказывается, она — его единственная «истинная», а кофе был магическим эликсиром пробуждения страсти. В программе: пятьдесят оттенков принуждения к браку, гарем из верных фамильяров и спасение мира через любовь на сеновале.

Лев, стиснув зубы, запустил тройной конвейер: первая нейронка выплевывала сюжетные повороты, вторая нанизывала на них диалоги, третья — полировала всё до глянцевой бессмыслицы. В 3 часа 7 минут утра цифровое дитя синтетических страданий, увидело свет. Роман под именем «Девиатор Заката» был загружен на платформу, несколько кликов ушло на обложку, пустая пачка сигарет в мусорку, остатки коньяка — с триумфальной победой — в бар. Не ты поднимаешься на лифте, лифт тебя поднимает.

Успех был мгновенным, оглушительным и отвратительным. Сердце забилось, словно головастик, зажатый в детской ладони. Через неделю ему пришло предложение от платформы — эксклюзивный контракт. Подписал, не читая. Деньги, слава. Теперь он был «автором» с графиком: том в месяц.

Он пытался саботировать. Вставлял в текст нагромождение парадоксов из своих старых лекций, лирические отступления о щетине зверолюда — антагонисте главной героини. Алгоритмы «Нейроблуда», к его ужасу, только радовались: «Глубокий мир-билдинг! Авторский стиль!». Читатели на форумах ломали голову: «Что значит “обязанности вождя” в контексте битвы с драконом? Это гениально!»

Лев приобрёл широкую известность — в узких, но шумных кругах платформенной литературы. И деньги, которые, конечно, на дороге в нужных объемах не валяются, теперь аккуратно падали на счёт в первый день каждого месяца, словно ежемесячная премия за моральное падение. Он купил новый компьютер, кресло помощнее, ещё всякого. И эти деньги, будто тихие надзиратели, звенели уведомлениями, привязывая его к работе, прочнее любого кнута.

Он превратился в полноценного адепта системы. С интересом отслеживал маятник читательского интереса, смело вбрасывал в сюжет новые повороты и менял жанры. Переход от описания цифр к изменению стиля по мере роста героини? Пожалуйста. Добавил крафтовые механики, азиатские мотивы, техномагию. Придумал четыре карточные игры, в которые герои резались несколько глав подряд, не забывая при этом о главном — эскапизме.

Вдохновлённый (или движимый отчаяньем? он уже и сам не понимал), он даже придумал собственный язык — «виверлэнг».

Однажды во время телешоу — прямого эфира в компании с топовым быстрописцем, другого разлива — ведущий спросил Льва: «В чём секрет вашего уникального стиля?». Лев, глядя в бездонный объектив камеры, ответил на виверлэнге. Фраза означала: «О знаниях — умею, но бесполезен». В студии повисла пауза, а затем пространство взорвалось овациями. «Какая глубина! Какая тайна!» — завопил ведущий. Взрыв аплодисментов стал для Льва вулканом, возносящим его на очередной этаж славы.

Десятый том «Девиатора Рассвета» должен был стать финальным. Конвейер требовал развязки. Лев знал, что должен написать эпическую битву и хэппи-энд. Вместо этого он дописал последнюю главу своей настоящей книги — ту, что годами лежала в ящике. О молчании. О понимании без слов. О том, как два человека сидят в одной комнате, и этого достаточно.

И вставил её в конец юбилейного тома, с вызовом проигнорировав весь наработанный лор, все правила сеттинга — все те условности, которые он сам же и придумал, чтобы выжить.

Когда книга ушла в сеть, сначала ничего не произошло. Потом на форумах появились первые вопросы: «А это что такое? Где экшн?». Потом их стало больше: «Я плакал». «Я не понял, но мне почему-то плохо». «Это что, концовка?»

Алгоритмы «Нейроблуда» на мгновение застыли, словно наткнувшись на неизвестный формат файла.

Метрики вовлечённости вели себя противоестественно: люди не листали дальше, а возвращались к последним страницам, выписывали фразы, спорили на форумах о смыслах, которых там — по всем законам жанра — быть не должно.

Это был не привычный вкус лёгкой литературы — это было то, что требовало осмысления и понимания.

Льва пригласили в штаб-квартиру для личной встречи. Администратор платформы, человек деловой с присущим ему доброжелательным цинизмом, сказал:

— Карский, это гениально. Грубо, но гениально. Ваш финал взорвал метрики — не так, как обычно, но взорвал. Мы запускаем новую линейку — «Элитарный контент». Ты будешь её лицом. Восемь томов в год. Минимум экшна, максимум… этого. — Он махнул рукой в сторону экрана с цитатами из финала. — Вот контракт, можете ознакомиться. С нас мероприятия, с вас райдер.

Лев смотрел на него с горькой усмешкой повара фастфуда, которого назначили шеф-куратором всей сети. Он думал о своей рукописи, лежащей в ящике стола и которая явно не вписывалась в современный формат.

Сам же получается и приучаю к "формату", как же это подло.

— Нет, — сказал Лев Карлович. — Я всё.

Он вышел из офиса с неподписанным контрактом в кармане. Дома удалил все свои книги с платформы, а ту самую рукопись — настоящую — решил издать на бумаге за свой счёт. Хоть полистать руками, а не вот этот карнавал идиотизма.

Он снова стал никем. Вернее, тем, кем был всегда: человеком с одной книгой в столе и виверлэнгом — языком, которого никто не понимал, кроме него самого. В мире, где есть только победители и проигравшие, он выбрал третье — не играть. Быть живым оказалось труднее, чем писать по тому в месяц. И бесконечно дороже.

23. * К.С. Ларош, «Интеграция»

арт Ляля Фа

Небольшое издательство в провинциальном городке боролось за выживание, противостоя разным онлайн-монстрам и сетевым хищникам. Его главред Петр Васильевич, бывший полковник, работал здесь недавно. Звонок хороших знакомых и пол-литровое собеседование в ресторане с хозяином издательства открыли ему двери кабинета главного редактора. И теперь он старался не раскачивать лодку, а идти строго в кильватере требований своего благодетеля.

— Вадим, что с аннотацией, на «Пурпур Богов» или как его там? Аристарх Евгеньевич просил ознакомить, — главред тоскливо изучал текстуру своего необремененного бумагами стола, размышляя о судьбе початой бутылки, заточенной как принцесса в башне внутри темного сейфа. — Смотри, аннотацию на местном ТВ озвучат. Уже звонили. Ты и зачитаешь, кстати.

— Готова, почти. Я с ним уже созванивался, он доволен. Вот, можете прочесть, — найдя в планшете нужную страницу, литературный редактор продемонстрировал свой труд.

Название: Пурпур Забытых Богов. Аннотация.

Петр Васильевич прищурившись погрузился в чтение, изредка отпуская реплики: «Год 146 до нашей…» — пробормотал он, водя пальцем по экрану. — Мда, язычники… — слегка кивая, заметил он. — Призраки… краситель. Краситель интересно. — Разврат элиты? Хм. Роман 18+ значит? — его рука извлекла из-под стационарного телефона одностраничную рукопись «куда жать, чтобы вызвать». Вторую, продолжая читать, он отправил на поиски очков.

Дочитав до конца, главред на секунду задумался:

— Ага, так, надо бы этого вызвать, — и стал изучать шпаргалку, водрузив на нос очки в толстой оправе.

— Вам кто нужен, Петр Васильевич?

— Да, этот, продажная морда.

— Маркетолог? Тройка.

Нажав цифру три, главред призвал к себе маркетолога Алексея и, дождавшись его появления, продолжил брифинг.

— В общем, ребята. У меня возникла каверзная идея.

— Креативная.

— Так точно. У меня возникла креативная идея встроить в этот анонс.

— Аннотацию.

— Аннотацию. Рекламу. Наш директор отдал четкий приказ: пристроить куда-нибудь в хорошее место рекламные слоганы компаний, которые спонсируют наше издательство. Я знаю, что этот автор, Аристарх Евгеньевич, довольно известный, поэтому думаю, что в его аннотации можно разместить.

Сняв очки и вдумчиво осмотрев сотрудников, Петр Васильевич продолжил:

— Тем более, других известных авторов у нас уже не осталось. Я уточнял этот вопрос. Компании у нас очень известные, реклама на каждом углу, нужно встроить только слоганы. — Выудив из верхнего ящика стола несколько листков, главред веером расположил их перед благодарными слушателями. — Это согласованные с компаниями слоганы.

Алексей и Вадим, взяв по экземпляру, впились в текст. Первый поплыл Вадим:

— «Мили за каждый чек: от магазина до мечты»? Ну-ну. «Роскошный отдых на Гавайях. Только для вас.» Что? «От новичка до востребованного Python-разработчика.» Блеск. И как вы это себе представляете?

— А я не понимаю, в чем может быть проблема? — Алексей украдкой глянул на входную дверь. — Автор, думаю, будет не против. Известные компании фигурируют в аннотации. Тем более, если бережно встроить… между абзацами.

— Бережно?! Python в античность? Бережно? — Вадим извлек из кармана ручку и стал водить по строкам, заново изучая свою же аннотацию.

— А что не так-то? — Алексей включил свою убедительность на максимум. — К примеру, после первого абзаца: «цепляясь за древние обряды и кровавые жертвы Молоху. От новичка до востребованного Python-разработчика.» По-моему, вполне.

— Да, мне нравится, — Петр Васильевич одобрительно кивнул.

— Вот, — продолжил воодушевленный поддержкой Алексей. — Жрецы, обряды, Молох, питон-разработчик. Может, это змей, разработчик обрядов или там его яд задействован.

— Для справки, у питонов нет яда, — Вадим бросил на шефа испытующий взгляд.

— А я и не говорил, что есть. Леха, ты там не придумывай отсебятину. Про яд. — главред скрестил руки и откинулся в кресле. — Предварительно принято, но без яда. Что там дальше?

— Дальше Гавайи, можно в конец приткнуть. После «о цене выживания в мире, где боги смотрят на человеческие страсти с ледяным равнодушием. Роскошный отдых на Гавайях. Только для вас». На контрасте: что-то ледяное, и тут бац — Гавайи. Цепляет. — маркетолог многозначительно улыбнулся.

— Неплохо, неплохо, правда цепляет. — главред почти слышал стоны узницы, доносящиеся из темных недр сейфа.

— А вас не смущает, коллеги, что Гавайи находятся в Америке? И что Америка на тот момент европейцам неизвестна?

— Смущает? А тебя не смущает, что мы без спонсора останемся? Для справки, аванс через пять дней, — слегка передразнивая Вадима, парировал Алексей.

В кабинете повисла тягостная пауза. Петр Васильевич смотрел в окно на унылый пейзаж провинциального городка — голые деревья, серое небо, протекающий карниз соседнего здания.

— Так, давайте без этой вашей филантропии.

— Философии.

— Нет, филантропии. Читатель и так все понимает, не дурак. Наверное. Гавайи утверждены. — главред приосанился. — Мили куда всунете?

— Банкуйте, коллега, — Вадим сделал приглашающий жест Алексею.

— Я так думаю, что мили надо к Ганнону этому прикрутить, он же много путешествует, чисто ассоциативно, — последнее слово Алексей произнес почти по слогам. — Получится примерно следующее: «способного, по преданию, даровать власть над волей людей и несколько миль за каждый чек: от магазина до мечты.»

— Другие есть варианты? — для проформы спросил главред. — Если нет, тогда утверждено.

— Вы же отдаете себе отчет, что такая интеграция может больше навредить, чем помочь? — произнес Вадим в сторону окна.

На подоконник громко шлепнулась увесистая капля с крыши.

— Конечно, отдаю, но у меня приказ, — в главреде проснулся полковник военно-оркестровой службы. — А чем? Что тут такого вредного?

— Она разрушает авторский мир, наполненный магией, на фоне, кстати, реальных исторических событий. От нас же Аристарх Евгеньевич просто сбежит, потому что после такой аннотации от него сбегут читатели, — литературный редактор, который тоже не дремал в Вадиме, стал напирать. — Вы же убили всю историчность, тонкую паутинку романтизма, прихлопнули флёр всего произведения. Какой Python-разработчик, в милях, на Гавайях в романе про античность?

Пока Петр Васильевич обдумывал диспозицию, телефон на столе главреда зазвонил.

После коротких «угу», «есть», короткой записи в настольном перекидном календаре и финального «так точно», главред угрюмо посмотрел на сейф и ровным голосом произнес:

— Наш мэр собирается баллотироваться в депутаты, ему нужен пиар. Так как аннотация попала на ТВ, он хочет в ней прозвучать. Игорь Семенович Морозов, если кто забыл. «С заботой о каждом жителе».

На подоконник сел голубь и с интересом осмотрел кабинет. Литературный редактор покинул Вадима. Леха, напротив, что-то усиленно записывал.

— Что молчим? Креатируйте. Или как там? Думаем, в общем, — главред переводил взгляд с одного на другого.

— Готово, Петр Васильевич. — Алексей встал с места. — Вставляем мэра к дамочке этой. Примерно так будет: «…используя свой ум, чтобы выжить в мире, где добродетель — лишь маска, Морозов Игорь Семенович: С заботой о каждом жителе. Судьбы Ганнона и Клавдии пересекаются…».

— Так, давай целиком аннотацию, со всеми правками нашими, — главред уставился на голубя за окном. Тот, застеснявшись, улетел.

Алексей встал с места:

— Вставляем слоганы в ключевые моменты. Слушайте:

«цепляясь за древние обряды и кровавые жертвы Молоху, от новичка до востребованного Python-разработчика.»

Петр Васильевич, кивнул. Алексей более уверенным тоном продолжил:

«способного, по преданию, даровать власть над волей людей и несколько миль за каждый чек: от магазина до мечты.»

— Ага, вот это пассаж, продолжай. — пальцы главреда, стали отбивать марш.

— Мама дорогая, — Вадим закрыл ладонями лицо.

«используя свой ум, чтобы выжить в мире, где добродетель — лишь маска, Морозов Игорь Семенович: С заботой о каждом жителе.»

— То что надо, добродетель Морозов с заботой. — главред чувствовал, что приказ будет выполнен.

«о цене выживания в мире, где боги смотрят на человеческие страсти с ледяным равнодушием, а роскошный отдых на Гавайях только для вас.»

Алексей замер, будто ждал аплодисментов. Публика отреагировала вяло.

Вадим, собрав свои бумаги, вышел из кабинета. Возникла неловкая пауза.

— Вернуть? — Алексей двинулся к двери.

— Нет, пусть осядет, ему это читать перед камерами, я сам… потом. Все, вольно, разойдись. И спасибо, — главред махнул рукой.

— Не за что, Петр Васильевич, — Алексей скрылся из кабинета.

— Что он там мне пробурчал? «Не во что»? — его рука потянулась к ключу от сейфа, лежавшему в верхнем ящике стола. До шести оставалось еще три часа. Принцесса в башне наконец дождалась своего спасения.

На следующий день главред смотрел передачу в записи, сверяясь с плодом совместного творчества, распечатанного на фирменном бланке издательства. В кадре был буктрейлер — наспех смонтированный коллаж из стоковых кадров с легионерами, картами и пылающими городами. Под тревожную, чуть приглушенную музыку в углу экрана возникло красное от смущения лицо Вадима. Он зачитал аннотацию к роману известного местного писателя Аристарха Евгеньевича Роскошного.

Название: Пурпур Забытых Богов, роман.

Аннотация:

Год 146 до нашей эры. Третья Пуническая война близится к своему жестокому финалу. Карфаген осажден римскими легионами и обречен на уничтожение, но его аристократия и жрецы не сдаются, цепляясь за древние обряды и кровавые жертвы Молоху.

Ганнон, некогда влиятельный карфагенский жрец и политик, чудом избежавший резни, скитается по разоренным землям, преследуемый призраками своего прошлого и римскими шпионами. Его цель — не спасение города, а поиск легендарного «Пурпура Забытых Богов», мистического красителя, способного, по преданию, даровать власть над волей людей. Путь его лежит через чужие земли и языки, и каждый день становится для него испытанием, он шагает вверх — от новичка до востребованного Python-разработчика, если бы речь шла не о выживании, а о ремесле в ином мире.

Тем временем в Риме Клавдия, молодая, образованная гречанка, выданная замуж за стареющего, но могущественного сенатора, оказывается втянутой в паутину политических интриг и разврата правящей элиты. Она вынуждена лавировать между амбициями мужа и собственным желанием свободы, используя свой ум, чтобы выжить в мире, где добродетель — лишь маска. Её жизнь напоминает накопление миль за каждый чек: от магазина до мечты — только в её случае «чеком» становится удачная интрига, а «мечтой» — надежда на избавление.

Судьбы Ганнона и Клавдии пересекаются, когда в их руках оказываются фрагменты древнего пророчества. От залитых кровью арен Капуи до последних, отчаянных дней пылающего Карфагена, им предстоит разгадать тайну Пурпура. И если им суждено выжить, быть может, их ждёт не гибель, а нечто столь же недостижимое и прекрасное, как роскошный отдых на Гавайях только для вас — награда, о которой в их жестоком мире можно лишь мечтать.

С этим романом в числе первых ознакомился наш мэр Морозов Игорь Семенович, с заботой о каждом жителе рекомендует всем к прочтению.

— Не, ну вы посмотрите на него, взял и все переделал, разве можно так с текстом обращаться? Литературный редактор ещё называется. Ничего святого, — пустая бутылка аккуратно легла в корзину для бумаг.

22. * Павел Виноградов, «Белые крылья, черные крылья»

(По мотивам стихотворения Шарля Бодлера «Альбатрос»)

Я Хуг, альбатрос. Такая большая птица, летящая над морем. Мы ловим ветер, раскидываем крылья и парим, пока не увидим в море пищу. Я птица уже старая и много повидавшая – видите, сколько слов я знаю. А ещё у меня есть крылья, два белоснежных крыла с тоненькой грязновато-чёрной каёмкой по краям. Пожалуй, пока меня несёт ветер, я расскажу вам, откуда эта каёмка.

Как упруги, красивы и изящны мои крылья! Как совершенно созданы, как послушно лавируют в воздухе, стоит мне заметить добычу. А вот и она. Это неуклюжая штука, на которой люди передвигаются по воде. Она смешная, но вокруг неё всегда есть что-то вкусное.

Я делаю резкое пике, уже заметив кусок китового жира, подпрыгивающий на волнах. Снижаюсь, подхватываю его своим мощным клювом и взлетаю ввысь. Вернее, пытаюсь взлететь – что-то не пускает меня, тянет вниз, и мучительно раздирает нёбо. О, люди, вы поймали меня – жир был насажен на крюк, а к крюку привязана верёвка!

И вот меня тянут за неё, и я оказываюсь среди людей – гомонящих, вонючих, грубых. Они хватают меня, а я даже не могу отбиваться клювом – в нём ведь по-прежнему засел коварный крюк. Они водят меня на верёвочке, передразнивая, когда я пытаюсь взмахнуть крыльями и вновь оседлать ветер. Но куда уж мне теперь: крылья лишь волочатся по грязной палубе – здесь они совершенно бесполезны…

Но среди толпы этих варваров я вижу человека, непохожего на них. Он неподвижно стоит в стороне и, не улыбаясь, смотрит, как глумятся надо мной. У него большой лоб и очень светлые глаза. Но главное не это – за его спиной я вижу пару огромных крыльев, куда больших, чем мои. Только крылья те чёрные, вернее, грязные, с отвратительными потёками.

И мне становится страшно. Теперь я знаю, что делают люди с пойманными альбатросами: они заставляют их ходить по земле, наступают на их крылья и пачкают их, пока из белоснежных те не превращаются в чёрные! Что заставляет таких альбатросов жить среди этого стада, а не свободно парить над морем? Неужели всего лишь подачки китового жира? Или навсегда засевший в клюве крюк?..

Неожиданный порыв ветра, обычный в этих широтах, резко кренит судно. Верёвка моих мучений рвётся, я подпрыгиваю, расправляю крылья и вот уже парю в потоке благословенного ветра. Краем глаза замечаю чернокрылого альбатроса, с тоской глядящего на меня, и тут же забываю его.

Я свободен!

Но с тех пор по краям моих белоснежных крыльев появился тоненький чёрный ободок, а в нёбе навечно засел осколок крюка.

* Ольга Морох

*

*

23. * Ярослав Васильев, «Смех и слёзы»

(на Пастернака и Михалкова)

арт Надежда Салостей

Свою молодую классную руководительницу «7Б» обожал, поэтому, когда на классный час Елена Григорьевна вошла понурая и с тоскливым выражением лица, все тревожно замерли. Даже задние парты перестали пихаться и перешёптываться. Учительница окинула детей рассеянным взором и начала:

— Я только что от Геннадия Дмитриевича. Через месяц к нам приезжает комиссия из РОНО, и надо показать не только наши успехи в учёбе, но и то, что после уроков мы не теряем времени зря. Наш «седьмой бэ» выбрали, чтобы мы поставили спектакль.

Класс негромко зашумел, отчётливо послышались гневные нотки. Нет, если надо — ради своей Леночки они в лепёшку расшибутся, но сделают. Вот только сейчас все отлично понимали, что дело исключительно в желании выслужиться завуча Крокодила: сначала его так прозвали за созвучность мультфильма и имени, потом за характер. Молодой, амбициозный, он, по слухам, даже пединститут закончил благодаря «общественной активности». А придя в школу, такой же «общественной суетой» и подхалимажем стал заведующим по воспитательной работе. Но учительствовать всю жизнь Крокодил не собирался, в нынешней должности видел лишь ступеньку карьеры, так что показухой занимался по любому поводу и без повода. Те из учителей, кто постарше и поопытнее, быстро научились его осаживать — вот и выбрал он в качестве очередной жертвы самую молодую, мягкую характером и потому беззащитную.

Елена Григорьевна ещё раз окинула всех грустным взором, потом тихо, но твёрдо сказала:

— Надо. Поставим, ребята, «Гамлета». Я сейчас раздам вам роли, потом перепишете текст в библиотеке.

На улицу класс вышел непривычно задумчивый. Никто не бросался снежками и не толкался в сугроб, не пытался подкинуть тающий комок приятелю за шиворот. Один из мальчишек высказал общую мысль:

— Ух, Крокодил, гадина. Опять грамоту захотел, а свалил на нашу Леночку. Спектакль ему. Весело чтобы, но и трагично, блин.

Шедший самым последним Витька — ему как раз досталась роль Гамлета — вдруг на секунду замер, потом подпрыгнул на месте и весело махнул рукой:

— А ну, народ, давай все ко мне. Есть идея, — и он хищно улыбнулся. — Значит, хочет Крокодил спектакль? Чтобы проняло, но с оптимизмом? Будут ему и смех, и слёзы.

За репетиции взялись со следующего дня. На радость классной руководительнице — дружно, а вскоре дети вообще договорились готовить и репетировать сами, без помощи Елены Григорьевны, чему она, и так заваленная остальными школьными делами, была только рада. Пробный спектакль перед родителями сыграли блестяще, так что на следующий пригласили комиссию из РОНО. Гостей и директора усадили на первый ряд, остальные опять заполнили родители. Крокодил сиял как новенький самовар: ведь с чего-то помимо комиссии соизволил поучаствовать и пришёл на спектакль аж заместитель министра образования области… Седьмой бэ страховался железно, пускай для этого и пришлось посвятить в задумку ещё двух посторонних. Старшую сестру одной из девочек, за которой ухаживал как раз сын того самого зама министра. И её парня, причём он, услышав про идею, сначала чуть не свалился со стула от хохота, а дальше железно гарантировал — отца на спектакль он затащит.

Завуч встал и произнёс длинную речь о том, как это хорошо, когда дети в школе заняты не только учёбой, но и самостоятельно выбрали и поставили такую серьёзную вещь, как спектакль Шекспира. Ведь настоящая классика — это произведение на века, где ценится каждое слово, потому до сих пор вызывает у зрителя подлинные смех и слёзы. Презрительный взгляд, которым его наградил зам министра — он-то как раз отлично знал цену всех этих «самостоятельных внеклассных инициатив молодых учителей» и терпеть их не мог — Крокодил на радостях не заметил.

Дальше погас свет, и представление началось.

«Горацио считает это всё

Игрой воображенья и не верит

В наш призрак, дважды виденный подряд», — лились стихи в переводе Пастернака.

Комиссия вежливо внимала и скучала.

«Что делать нам? Как нам его спасти?

Как вылечить? Чем облегчить страданья?

Он похудел, он перестал расти,

О слабое, несчастное созданье! — вещал мальчик, игравший стражника. –

Вот я и предложил ему побыть

На страже с нами нынешнею ночью

И, если дух покажется опять,

Проверить это и заговорить с ним».

Мальчишки и девчонки осторожно переглянулись… Всё нормально, их не остановили, никто не обратил внимания. Отлично!

И вот явился призрак, а Горацио заговорил:

«Грустишь, тоскуешь, жизнью недоволен,

Так плохо спишь, не ешь, не пьёшь.

Тебе не помогают процедуры,

Настойки из целебных корешков,

Напрасно выпил ты сто два ведра микстуры,

Ты не в постели, ты по замку всё бредёшь!

Кто ты, без права в этот час ночной

Принявший вид, каким блистал, бывало,

Похороненный Дании монарх?

Я небом заклинаю, отвечай мне!»

Зрительный зал замер, по нему прокатился первый смешок.

«– Постойте. Сядем. Кто мне объяснит,

К чему такая строгость караулов,

Стесняющая граждан по ночам?

Народец должен слушать только о войне.

Рассказы о несчастьях, о беде.

Об ужасах, о Синей Бороде.

Он будет плакать, плакать день и ночь!

Что кроется за этою горячкой,

Потребовавшей ночь в подмогу дню?

Кто объяснит мне это?

— Постараюсь.

По крайней мере, слух таков.

Чем больше слёз, тем больше облегченья.

В слезах и заключается от всякого раздумия леченье

И подданные выплакать наружу все должны сомненья.

Такие королю дают министры все решенья.

Вот тут-то, полагаю, и лежит

Важнейшая причина наших сборов,

Источник беспокойства и предлог

К сумятице и сутолоке в крае».

Смешки в зале стали чуть громче, но как-то неуверенно, ведь дальше снова пошёл верный текст Пастернака до самого конца первой сцены. Вторая началась вроде бы благопристойно, но вот в диалоге Горацио и Гамлета по мелочи началось опять:

«– Я знаю вас: ничуть вы не ленивец.

Зачем приехали вы в Эльсинор?

Тут вас научат пьянству.

— Я приехал

На похороны вашего отца.

— Мой друг, не смейтесь надо мной. Хотите

«На свадьбу вашей матери» — сказать?

— Был болен я, заснув — увидел сон.

Во сне попал к нам в королевство призраком.

Печальные увидев всюду лица

Тот призрак захотел повеселиться

Мне кажется, что знает он едва ли

О вашем горе и печали…

Поговорить бы с ним вам…»

Зал напрягся. И не зря, так как о встрече с призраком покойного короля Горацио рассказывал, всё дальше исправляя исходный текст. И вот уже наконец встреча с призраком…

«Настал тот час,

Когда я должен пламени геенны

Предать себя на муку.

Я дух родного твоего отца,

Отмсти за подлое моё убийство.

Чудовища вида ужасного

Хватали короля несчастного

И стали безжалостно бить меня

И стали душить и топить меня,

Травили злыми собаками,

Кормили тухлыми раками.

Взмолился я призрак задушенный,

собаками злыми укушенный,

запуганный страшными масками

и разными детскими сказками:

«Помилуй меня, о чудовище!

Скажу я тебе, где сокровища.

Зарыто наследство старушкино

под камнем на площади Пушкина!»

Зал оторопело замер, переваривая услышанное. И взорвался громовым хохотом. А юные актёры, уже не стесняясь, играли спектакль, под смех и аплодисменты всё меньше и меньше оставляя от исходного текста. Коллективная фантазия класса оказалась на удивление всем — Офелия пела частушки, Лаэрт всё время разговаривал рэпом, остальные персонажи не отставали… Что не помешало, когда отзвучали последние строки, а актёры вышли как полагается на поклон, игравшему Гамлета Витьке с чувством сказать:

— Мы рады были поставить пьесу великого Шекспира, ведь классика несёт связь поколений, несмотря на прошедшие века по-прежнему вызывая смех и слёзы.

Зал взорвался овациями. А заместитель министра, утирая слёзы и с трудом задавив смех, опередил красного как рак завуча Крокодила, с намёком сказав:

— А знаете, это была прекрасная интерпретация классики. И уверен, что именно классного руководителя этих замечательных детей, Елену Григорьевну Воробьёву, ваша школа будет номинировать на премию года «Учитель области» как лучшего учителя вашей школы. Как вы сами сказали, за проявленную именно учителем инициативу, которую мы с вами должны поддерживать и поощрять. Вы же со мной согласны? Думаю, у вас никаких вопросов и сложностей с этим не возникнет?

Сказано было достаточно громко, так что слышали все, и завучу оставалось лишь кивнуть с каменным выражением лица.

А седьмой бэ торжествующе переглянулся: Леночка была отомщена.

22. * Михаил Полугаров, «Новая жизнь Зурбагана»

Александр Грин описал наш город на стыке южного моря и северных туманов как место, где ветер надувает паруса Надежды. Прежний Зурбаган, времен «Бегущей по волнам», пах солью, рыбой, дёгтем и океаном. Нынешний — гарью от угольных генераторов и тошнотворной сладостью медицинского формалина.

По утрам, когда солнце пыталось пробиться сквозь мглу, по брусчатке ползли дезинфекторы. Медные цистерны на резиновом ходу распыляли белую взвесь, оседающую на витринах и лицах. Городское Управление в рамках отчета по борьбе с очередной пандемией называло это «санитарной зарей». После их «зари» у детей выступала сыпь, похожая на ожог крапивой, а старики кашляли в кулак так, будто хотели выплюнуть на мостовую свои почерневшие легкие.

Мой друг Эрнест Дюбуа, высокий молчаливый бретонец, работал на хлебозаводе «Гильом и К°». Хлеб теперь пекли на угле, и Эрнест возвращался домой чернее кочегара с броненосца. Однажды я спросил его, остановив за рукав возле заросшего полынью входа в парадную: «Почему вы молчите, Эрнест? Почему не выйдете к зданию Муниципалитета с требованием?». Он посмотрел на меня глазами человека, который уже прочел свою жизнь до последней страницы и знал, чем кончится роман.

— Куда идти, Артур? — сказал он, вытирая лицо черным носовым платком. — Выйдем — штраф за нарушение «Порядка тишины». Завод обложат пошлиной за каждый грамм сажи. Люди здесь, Артур, — это корабельное топливо. Нас не спрашивают, мы просто сгораем в топке, чтобы пароходы богатых плыли дальше. Раньше был уголь, теперь — мы. И будем гореть, пока все не кончимся.

Врать в Зурбагане умели виртуозно. С экранов динамито́ров, развешанных на стенах домов, в программе «Вестник Зурбагана» лощеный голос диктора Сида, похожего лицом на холеного хорька, радостно объявлял: «В связи с неуклонным ростом благосостояния и продолжительности жизни до ста двенадцати лет Правительство временно повышает возраст Трудовой Зрелости до семидесяти пяти. Жить становится лучше, граждане!».

Мы с Эрнестом не смеялись. Мы знали, что до ста двенадцати не дотянем. Мы сгорим раньше, лет в шестьдесят, — на угле, формалине и обещаниях.

А потом случился «Цифровой Порыв».

Динамито́ры захлебывались восторгом: «Вершина прогресса! Живая медицина — пережиток частнособственнического эгоизма! Механический Разум „Гиппократ-М“ и „Учитель-М“ вылечат и обучат каждого! Бесплатно!».

Слово «бесплатно» гипнотизировало крепче морфия. Золота в казне после последней Кампании за Северные Торфяники не осталось. Лечебницы и школы закрыли для всех, кроме тех, у кого счета в банках Южного Архипелага.

Здания опечатали сургучом. В окнах бывшей Городской лечебницы, той, с белыми колоннами и лепниной в виде морских коньков, где когда-то мой отец, старый доктор Грэй, спасал людей от лихорадки, зажегся холодный, мертвенный синий свет. Там поселилась железяка.

Мою соседку, старую Симону, астма замучила до полусмерти. Раньше она ходила к живому пульмонологу, пила настойки. Теперь её записывали через терминал. Очередь к «Гиппократу-М» стояла под моросящим дождем — кашляющие, хромые, с детьми на руках. Мы завели Симону в кабинку, устроенную в вестибюле бывшего Народного Дома. На экране зажглась голограмма: безликая маска с обаятельной улыбкой гробовщика.

— Пациентка Симона Адлер. Идентификационный код. Опишите симптомы.

Старая Симона, заикаясь, рассказала про кашель, про сердце, про ингалятор, который кончился.

Маска помигала индикаторами и вынесла приговор:

— Хронический бронхит в стадии компенсации. Рекомендовано: парацетамол, моцион на свежем воздухе. Лечение окончено. Следующий.

— Сынок! — всплеснула руками Симона. — Какой моцион? У меня астма! Мне к доктору, живому! Чтоб послушал!

Голограмма, не меняя улыбки, ответила с металлической лаской удава:

— Живой врач доступен по программе «Индивидуальный уют» для категории «Элит». Для перехода внесите целевой взнос в размере суммы, указанной в прейскуранте. Желаете оформить рассрочку?

Старая Симона вышла из кабинки и заплакала. А через месяц ее не стало. Сердце, изношенное жизнью, не выдержало встречи с безупречным цифровым будущим.

С детьми было еще страшнее. Мария Ильинична, старая учительница словесности, решила учить соседских ребятишек на дому — безвозмездно, по старой памяти, по букварю с ятями. Кто-то позвонил, куда следует. Приехали люди в серых френчах из «Комитета Цифровой Гигиены» и выписали штраф — пятьдесят тысяч ассигнациями — за «воспрепятствование цифровому образованию юных граждан».

Она продала шхуну своего почившего мужа, стоявшую на приколе в порту, чтобы расплатиться. А маленький Поль, семилетний пацан с нашего двора, сел перед тормозящим планшетом слушать «Учителя-М». Голос без интонации, похожий на скрип несмазанного блока, вещал ему про великие победы механизмов и про то, как прекрасно жить в мире, где о тебе заботится незримый, но всеведущий Механический Друг.

— Дядя Артур, — спросил меня Поль как-то вечером, глядя на чаек над крышами, — а правда, что раньше учительница могла погладить по голове?

— Правда, Поль.

— А этот не гладит. Он только цифры ставит. Холодные.

Я молчал. Что я мог ему сказать? Что его мать, прачка, работает за гроши, из которых вычли уже налог на Цифру, акциз на интернет-доступ и взнос на Социальное Развитие? Что бабушку Симону убил робот?

За высокой стеной, в центре, на холме Акрополь, в особняках с пальмами, жили другие люди. К ним по утрам подкатывали черные лакированные автомобили, к ним приходили живые врачи с настоящими стетоскопами, осведомиться о здоровье. К ним ходили профессора — учить детей музыке и навигации, глядя в глаза, а не в пиксели.

Мы видели это. Мы жили в одном городе, на одной земле, но дышали разным воздухом. Их воздух пах морем и цветами, наш — углем и формалином.

Вчера я встретил Эрнеста. Он стоял у терминала «Гиппократа-М», сжимая кулаки так, что кости побелели сквозь смуглую кожу.

— Сын? — спросил я.

— Ангина, — ответил Эрнест, и голос его был тихим и страшным, как рокот прибоя перед штормом. — Жар. Сорок. Жена рыдает. Машина сказала — чай с лимоном. Я вот думаю, Артур… взять лом и разбить эту могильную плиту к чертям морским.

— Посадят, Эрнест. На рею вздернут.

— А если всем сразу? Взять и разнести этот сервер в щепки? И забор тот, на Акрополе, разобрать по камешку?

Я посмотрел на запертую Лечебницу с синим светом, на серую вереницу людей, бредущих к терминалам за бесполезными, а иногда смертельными, советами, на стену в центре города, за которой вызревала иная, неведомая нам жизнь.

— У них винтовки, Эрнест. У них пропаганда и налоги. А у нас только мы.

Он ничего не ответил. Кивнул и пошел вниз, к морю, к своему дому, где больного сына вместо человеческого участия ждал холодный, пиксельный взгляд механизма.

А на главной площади, там, где раньше стояла статуя Ники Самофракийской, теперь висел огромный экран динамито́ра. Под веселую, механическую музыку дети в мультиках улыбались голограммам. Диктор Сид вещал: «Зурбаган — город Светлого Будущего! Цифра — наш якорь спасения! Мы заботимся о вас, граждане!»

Внизу экрана бежала едва заметная строка, которую никто уже не читал: «Живая помощь доступна для категории „Элит“. Внесите взнос…».

Я пошел домой, в старый дом с облупившейся лепниной. Лифт не работал третий год — обнищавшие жильцы не платили в программу «Индивидуальный уют».

Я поднимался пешком на десятый этаж, и ступени уходили в темноту. Я думал о том, что Грин ошибался. Зурбаган — это не порт, где сбываются мечты. Теперь это огромный, выстуженный склеп, где мечты продали за акциз на воздух, а живых людей заменили равнодушной цифрой.

Новая жизнь.

(арт Надежда Салостей)

22. * Злой Волк, «Будни АТ в одностишьях»

(арт Надежда Салостей)

*

Я? Вас читать? Простите, не изволю.

*

И лайк добавьте, ну не будьте жадным.

*

Забанили вам блог? Достойны!

*

Чтоб топом стать, деньжат сначала подкопите.

*

Так много знает слов, что мне противна.

*

Хотеть КС должно быть стыдно неформату.

*

На рейтинг не смотри, читай скорее!

*

Что значит «не писали про наркотик»?! Закон один, дисклаймер ставьте срочно!

*

Толпой идут с ЛН. Пускать нельзя — задавят.

*

Скорей скажите, где же принимают в топы?

*

Гляжу на ПОП: опять там нет меня. Ошибка алгоритма!

*

И снова конкурс женский! Сексизм размером с лошадь!

*

Да господи, какая прода? Я страдаю.

*

Одна всего продажа за ночь. Сломали интернет, убили таргет!

*

На паперти стою: прочтите книгу!

*

Как много женщин на АТ пришло, аж страшно!

*

Подайте буст! Ну что, вам сложно?

*

Везде рекламу запретят, прощай мой бизнес.

*

Литература нынче где? В бумаге. На самиздате только графомань.

*

Пишу, пишу! Уже почти три строчки! Через полгода будет и глава.

*

Засел во флуде, не мешайте искать музу.

*

Без хейтеров не будет славы.

*

Не пишешь книги сам, так хейть чужие!

*

Заклепочки — источник крепкой дружбы!

*

Пришел дружить. Раз восемь поругался и двадцать человек пихнул в ЧС.

*

Я вас читал, узнал все буквы, а смысл книги как-то упустил.

*

Вы лайк мне подарили от души? Ах… заглянули из взаимки…

*

Законы вводятся быстрее, чем пишу. Теперь опять сжигать всю книгу.

*

Так много о наркотиках узнал благодаря дисклаймерам Литнета.

*

И снова женщины… пора их запретить! Одну я видел в ПОП, борюсь с инфарктом.

*

Пол дня писал главу, хотел стать топом. Отвлекся-то на чатов семь и где моя глава?

*

Так тонко видит след ИИ всегда лишь тот, кто сопричастности с нейронкой отрицает.

*

Все, я устал, пойду работать на завод. Ах, не берут? Что ж, привет АТ и снова я писатель.

21. * Владислав, «Мессир и свита»

Однажды осенью, в яркий солнечный день «бабьего лета», в Москве, на ВДНХ, появились несколько граждан и гражданка. Первый из них, одетый в шорты и поло, был невысокого роста, упитан, лыс, свою бейсболку носил на голове, как и солнцезащитные очки в модной оправе. Это был владелец популярной сети котокафе господин Бегемотов, завсегдатай литературного интернет-форума и соответственно писатель-фантаст. Второй, средних лет человек в рубашке с клетчатым галстуком и в брюках, был местный депутат Азаззиев, также сетевой писатель в жанре фэнтези — поговаривают, именно он вывел жанр бояр-аниме на новый, невиданный до того уровень популярности. Третьим был ставшим совсем недавно популярным телеведущий Коровьев, одетый по-летнему стильно, богато и не броско. Он специализировался на попаданцах и альтернативной истории, именно его персонажи советовали Сталину и Николаю II-му, что им делать соответственно во Вторую и Первую мировые войны, именно его герои отодвигали в сторону Хрущева и Брежнева и строили СССР 2.0 — в интернете разумеется, по 189 рублей за очередной том. Единственной дамой на встрече была блогер и феминистка Гелла, одетая в мини-шорты и наполовину расстегнутую, яркой расцветки рубашку: в сетературе она ориентировалась на любовных романах, эротике, изменах и драконобоссах. Еще один представитель свиты в данное время находился далеко: ветерана спецназа Абадоннова на собрании не было — он решал свои и чужие вопросы то в Африке, то в Азии, тренируясь теперь еще и для обеих Америк.

Попав в тень желтеющих осыпающихся лип, интернет-писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды». На этот раз было и холодное московское пиво, и теплая «Абрикосовая» со вкусом парикмахерской, и даже новомодные смузи, один из которых заказала себе Гелла. Напившись, сетераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к фонтану и спиной к Москвариуму. Перестав наконец икать, Коровьев начал:

— Я пригласил вас, дама и господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор в Москву приехал мессир Воланд. Он остановился в гостинице «Националь», и хочет с нами встретиться.

— Как Воланд? Зачем Воланд? Вот те на! Вот не было заботы, так подай!

Возмущению привыкших к столичному образу жизни не было предела — менять свои планы на перспективы возврата в Европу Преисподнюю никто не стремился.

— Да, и он захочет услышать от нас подробный рассказ о жизни в России и Москве.

— Фагот, это совсем разные вещи — Россия и Москва, — заметил Азаззиев.

— Знаю. Но что-то рассказывать придется.

Компания еще побродила по дорожкам парка, возмущаясь, выпустила пар, но к единому мнению так и не пришла.

В назначенный срок прибыл и Воланд. За прошедшую сотню лет он вообще никак не изменился: высокий брюнет со вкусом дорого, по-заграничному одетый. С неизменным интересом он смотрел на суетливых москвичей и жаждал общения со своей свитой.

Договорились встретиться с мессиром в модном ресторане «Грустно и запятая», заняв отдельную веранду со столиком, и официант уже подлетел, звеня зеленым стеклом и выставляя у приборов рюмки, лафитники и тонкостенные бокалы, из которых так хорошо пьется нарзан под тентом… нет, забегая вперед, скажем… пился нарзан под тентом замечательной веранды))

После краткого изучения меню и совершения заказа, началась беседа.

— Я смотрю, вы тут уже обжились. Вся эта современная мода, техника, аппаратура, буржуазные привычки пить кофе по утрам… Как живете? Как обстоят дела здесь, в России? Рассказывайте.

— О чем же, мессир?

— Как настроение москвичей? Чего хотят люди? Вы прожили здесь несколько лет — какое у вас сложилось мнение?

— Мессир, люди мало изменились. Они любят деньги, человечество всегда любило деньги: рубли, доллары, евро. Любят себя, но и милосердие иногда стучится в их сердца. Чтобы это понять, вовсе не надо никому отрывать голову, — красноречивый Коровьев в очередной раз подтвердил, что не зря считается хорошим неплохим телеведущим.

— Уже хорошо — можно опустить поход в Варьете. Какие у нас здесь ещё могут быть перспективы?

— В Москве? Прекрасные. Ростовщики и финансисты с их договорами, ипотеками и процентами просто толпами поставляют новые души прямиком в ад.

— А кроме того, повальное увлечение якобы искусственным интеллектом, интернет-сайтами и блогами отупляет население и снижает порог восприятия, — вставил свою реплику депутат.

— Еще лучше. Господа, и дама, вы все больше и больше меня радуете. Готов объявить об окончании вашей командировки в Россию с возвратом домой и повышением должности в аду.

— Мессир, мы отказываемся от перевода работы. Москва — лучше, чем ад. Современнее, комфортнее, и перспективы тут явно лучше. Мессир, мы остаемся.

И тут Воланд крепко задумался…

На этот раз веранда не стала загораться, и ресторан остался таки на своем буржуазном месте.

PS По итогу поездки мессира Воланда в современную Москву Мастеру и Маргарите в их тихий дом провели интернет, и теперь они целыми сутками тоже проводили на лит-форуме — угадайте теперь их ники.)))

*

арт Александра Инина

19. * Владислав, «Суета сует»

Суета сует, сказал ЕкклесиАТ, суета сует — всё суета!

Что пользы писателю от трудов его, когда он жмет клавиши клавиатуры?

Прода приходит, и прода уходит, и читатель пребывает в недоумении во веки перед монитором своим, чего почитать-то еще

Выходит большим тиражом книга, выходит малым тиражом книга — все напечатанное со временем превращается в макулатуру

Идет читатель на юх, потом на север, кружится по названиям книг чтобы выбрать на вечер, и все приходит на круги своя

[Многие] книги текут на АТ, но не переполняется АТ ими; к тому месту, откуда течь, они возвращаются силами писателей снова и снова

Все вещи — в труде: гребибля и гребубля, но не может читатель перечитать всего, и не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием, не переполнится смартфон текстами и аудиозаписями пока заряжен он

Что было сказано то и будет, что написано то и происходит, и нет ничего нового в сети интернет

Бывает написано нечто, про которое говорят «смотри, это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас, баяны мы [не] любим и уважаем, но [пока] терпим.

Нет памяти о написанном ранее, да и о том, что напишут после, не будет памяти у тех, кто живет после

Я, ЕкклесиАТ, был и есть тут читателем

Читал я то, что писано клавиатурой, и вот всё это — суета сует!

Криво написанное нельзя сделать прямо понимаемым, и чего не написано — того нельзя читать

И повернул я читательский образ свой к тому, чтобы опознать мудрость среди опубликованного [на АТ], и познать безумие и глупость, жадность и сребролюбие

Потому что во многие хитромудрости многие печали, и кто умножает банальности познания — умножает и скорбь от прочитанного

Сказал я взору своему читательскому: «дай испытаю я тебя веселием и насладись бояркой занятной с гаремником», но и это суета!

О боярке я сказал «глупость!», о гаремнике «писательские подростковые комплексы!», а о натужном веселие «что оно делает?»

И собрал я библиотеки, и оставлял «на потом» циклы и романы, и читал я рассказы, и повести и снова романы, и хотел продолжений

Но осознал я, что все это — суета, и что слова мудрого не будут помнить также, как и слова глупого, в грядущие дни все будет позабыто, умный писатель умирает наравне с глупым

Потому что все дни человека пишущего и читающего — скорбны, и труды его — беспокойство с бесполезностью, и даже ночью графоманство и любопытство его не знает покоя

Всему свое время, и каждой книге и каждой строчке есть место в сетевых библиотеках

Есть время писать боярки, есть время писать ЛР-ки, есть время писать фанфики, есть время читать фанфики, есть время писать темное фэнтези, есть время писать космическую фантастику — но нет времени прочитать все это написанное и опубликованное

Есть время начинать книги, и время вовремя заканчивать книги

Есть время писать выстраданное, есть время читать написанное

Есть время читать чужие рецензии, есть время писать рецензии на чужие книги

Есть время молчать, есть время говорить, есть время писать блоги, есть время читать чужие комменты, и сдерживать себя от своих

Есть время писать эротику, есть время читать эротику, есть время и творить эротику в яви

Есть время плакать над текстом, и время смеяться над ним, над стилем и автором текста сего

Есть время хвалить автора, и ругать автора, подписываться на него, давать статус «друзья», и есть время и желание минусовать его посты и комменты

Есть время читать, есть время пить пиво или мыть посуду

Есть время писать про альтернативную историю и попаданцев, есть время читать про попаданцев, но не пожелаешь кому и стать самому попаданцем и менять ту историю на альтернативную

Что пользы читающему от того, что писатель пишет гребёт трудится, не жалея клавиатуры своей и времени своего и твоего?

Читайте книг умные, и не читайте глупые

Ну или читайте глупые, но не ждите многого от них, ибо глупостей никогда мало не бывает

Отпускайте легко книги написанные

Пишите как пишется, и читайте что читается

Банальности вслух сказанные таковыми быть не перестают, чему данный текст очередное свидетельство

Веселитесь, юноши и девы, потому что детство и юность — суета))

*

арт Надежда Салостей

19. * Женя Ватсон, «Снежная королева»

арт Александра Инина

«История эта случилась в стародавние времена, когда на улицах горели газовые фонари, когда лошадей впрягали в повозки, когда дети играли на улице, а не пялились в мониторы компьютеров…

Наши предки топили печи и камины дровами, а в холоде замерзали… И длилось это до тех пок, пока один смелый мальчик не бросил вызов хозяйке холода, богине морозов, правительнице метелей… Да-да! Той самой Снежной королеве!»

— Бабушка! А почему Кену можно играть с планшетом, а мне нельзя? — Геля нетерпеливо ёрзала.

— Потому что ты ещё не прошла обряд ассоциации! Сиди и слушай!

— Скууучно! — Заныла девочка.

— Так вот, с тех пор, как тот самый мальчик… уже никто и не помнит его имени, — Продолжила бабушка рассказ. — С тех пор, как он заключил договор с владычицей льдов, мы перестали бояться холода. Вот и ты, Геля, уже подросла… ты пока мёрзнешь, но совсем скоро и тебе её Величество подарит кусочек своего драгоценного зеркала! И ты тоже станешь как все мы!

— И смогу играть в компьютерные игры, сколько захочу? Как Кен? — Конечно, милая! Ты, наконец, станешь полноценным троллем!..

***

— Ваше величество! Поступил заказ ещё на восемнадцать тысяч осколков! — С поклоном отрапортовал пожилой тролль.

— Никаких зеркал на них не напасёшься! Угораздило же меня тогда поддаться на провокацию! Надо с этим как-то заканчивать! Сколько ты со мной? — Спросила она.

— Триста лет, Ваше Величество!

— Почему ты меня не остановил тогда? Ты же видел будущее, ты знал, к чему это приведёт!

— Если б Вы меня послушали…

— А эта девчонка… Которая пыталась… Как там её?

— Герда?

— Да-да! Герда!

— Состарилась давно и умерла.

— Жаль… Нужен кто-то, кто сможет это безобразие остановить…

— Но жива её пра-пра-много-раз-пра-внучка.

— Тоже, небось, уже с осколком…

— Совсем нет, Ваше величество! В их семье из поколения в поколение передают легенду о Герде и её путешествии в Ваше королевство — они одни из немногих, кто ещё не поддался соблазну лёгкой жизни.

— Найди её! Всели в неё стремление противостоять мне! Пускай придёт и бросит мне вызов! Как её много-раз-пра-пра-бабка…

— Но как можно, Ваше величество! А если.?

— Ты же знаешь, я бессмертна! Так, слегка поддамся… Пускай верят и празднуют победу, а я устала, хочется покоя. Разбуди, когда она придёт…

18. * * Светлана Тепленичева, «Про оставшиеся нетронутыми холодные котлеты»

(Источник вдохновения: Слава Сэ, рассказ «Одна моя знакомая…»)

***

Тётенька Саския Васильевна Рододендронова пришла ночью на кухню, чтобы поесть холодных котлет из холодильника. Но на кухне оказалась мышь — Козетта Огудаловна Серякова. Мышь разогревала себе на плите второй ужин.

Саския Васильевна похолодела, как роса, и вспрыгнула на табурет, где и визжала пять часов — пока с работы не вернулся муж, Диазепамий Музыкович Шурупов.

В коридоре муж спросил кота Шурочку Поцелуева:

— Что за шум, а драки нет?

— Всего лишь мышь, — пожал плечами Шурочка. Он был пацифист: в его душе клонилась под лёгким ветерком золотая рожь и цвели васильки с ромашками.

Муж и кот прошли на кухню. Оценив обстановку, они взяли швабру и метнули её в наглую мышь, попивающую утренний кофеёк с рогаликом. Швабра пролетела мимо Саскии Васильевны и Козетты Огудаловны. По звону посуды все поняли, что муж и кот промахнулись. А мышь решила: «Больше мне здесь не рады. Пора».

*

(арт Светлана КУзнецова)

*

арт Надежда Салостей

16. * Скорбный Ежж, «Сказания Луколесья»

арт Светлана Кузнецова

Король Луколесья Хрендруил был слишком прекрасен и молод, чтобы становиться дедом. Что говорить — ему шла всего-навсего пятая тысяча лет! Можно сказать, самый разгар эльфийской молодости. И потому, он всеми силами внушал своему сыну, юному эльфу Луколазу, о необходимости сексуального воздержания.

— Мой дорогой Луколаз, не разочаруй меня, — обыкновенно вешал он на острые ушки сына собственноручно сваренную лапшу, — эльфы — это самые высокоразвитые создания. Животная страсть, похоть и прочая мерзость предназначены для прочих, низших существ. Мы же созданы для во истину высоких чувств.

— Обещаю отец, я не посрамлю тебя и наш великий народ, — отвечал обыкновенно ему Луколаз, что был крайне почтительным сыном, — мои отношения с моей возлюбленной Туттариэль столь же чисты и возвышенны, как и у вас с моей безвременно почившей матушкой.

При упоминании матери Луколаза Король Хрендруил каждый раз нервно вздрагивал. Эльфийка Электродрель мало того, что силой затащила его на ложе, пред тем напоив до бесчувственного состояния забористым хоббитанским элем, так ещё и променяла потом на какого-то Темного Властелина бомжеватого вида. Чертова сука! Даже два тысячелетия спустя Хрендруил многое бы отдал, дабы скормить мерзкую похотливую бабу своему королевскому лосю.

Жизнь юной эльфийки Туттариэль была в принципе неплохой. Прекрасная словно рассвет, сильная, смелая, да к тому же — невеста самого принца Луколесья. О чем ещё можно мечтать?! Но что-то… Что-то все никак не давало ей покоя. Это что-то обитало в портках ее возлюбленного принца, и он отчаянно не желал этим делиться.

— Пожалуйста, — умоляла прекрасного Луколаза не менее прекрасная Туттариэль, — ну хотя бы разочек! Мы же уже тысячу лет вместе!

— Папа говорит, надо ещё подождать. Мы слишком молоды для подобного. И наши отношения не прошли проверки временем, — блеял обыкновенно Луколаз. А Туттариэль… Туттариэль все чаще и чаще посещали неподобающие мысли. Пока — полностью не заполонили ее прекрасную голову. Теперь она грезила лишь об ЭТОМ. С течением веков эти грезы приобретали все новые, по особому извращенные формы, хоть эльфийка и оставалась при этом невинной. Пока — судьба не свела ее с тем, кто смог воплотить в реальность ее самые тайные и постыдные желания.

Молодой гном с гордым именем Куни Третий был самым настоящим проклятием Мурии. Что говорить, в свои неполные пятьдесят гномьих лет он успел перепортить всех гномьих девок в царстве. Бедствие достигло уже такого масштаба, что ради того, дабы сбагрить этого полового гиганта куда подальше, была организована целая гномья экспедиция в далекие горы. Официально — чтобы грохнуть дракона. Неофициально — чтобы дракон грохнул треклятого Куни. Но все как всегда пошло не по плану.

Как и почему гномы оказалась в плену у эльфов Луколесья легенды умалчивают. Но разве это важно?! Сама судьба свела Куни Третьего и прекрасную Туттариэль. История их великой любви известна же каждому.

— Не желаешь проверить, что лежит у меня штанах?! — похотливо ухмыльнувшись, предложил Куни, когда эльфы обыскивали плененных гномов. Кто знает, может это была шутка или бравада. Но Туттариэль и впрямь оказалась крайне заинтригована его предложением. И той же ночью тайно проникла в камеру Куни.

— Какой он огромный! — восхитилась эльфийка, стянув с прикованного к стене гнома портки, — можно потрогать?!

— Разумеется! Я не жадный! — великодушно ответил гном, думая про себя, что эльфийки у него ещё не было.

Нежная ладошка Туттариэль ласково поглаживала его достоинство, а ее небесно-голубые глаза пылали восторгом. Наконец-то! Вот ОН! Герой ее грез!

— Он… Он стал ещё больше! Это какая-то особая гномья магия?! — удивлённо спросила она, продолжая ласкать ладошкой член Куни Третьего.

— Да, — выдохнул он, а после взмолился, — сожми мои яйца, детка! Вот так! Да!

— А можно я его лизну? Хотя бы разочек? Пожалуйста…

Это было уже слишком. Куни завыл раненым зверем, изогнулся дугой — и оросил гномьим семенем прекрасную ладошку Туттариэль.

— Я сделала тебе больно? — испуганно пролепетала она, — я и не знала, что у гномов такая белая и густая кровь… Потерпи немного, я сейчас позову лекаря!

— Не… Не стоит, — с трудом выдавил из себя гном, смаргивая со своих глаз слезы, — может лучше покажешь мне свои эльфийские сиськи?

— Тебе и впрямь интересно?! — Туттариэль чуть сама не разревелась от счастья. Сколько раз она пыталась показать их своему жениху Луколазу, но тот лишь отворачивался или же и вовсе спасался бегством. Последние столетия Туттариэль и вовсе уверовала в то, что с ней что-то не так. И теперь внимание гнома ей очень и очень льстило. Потому она не задумываясь и вовсе скинула с себя все одеяния. И — предстала перед Куни совершенно нагой. Столь прекрасная и волнующая, что прикованный к стене Куни моментально вновь пришел в боевую готовность.

О том, что было дальше, летописи разнятся. Однако, достоверность следующих фактов является неоспоримой. Сарумян, Великий маг запрещенной цветовой гаммы и вовсе помер от слишком мощной эрекции, подглядывая за влюбленной парой при помощи волшебного порно-шара. А Темный Властелин Аурон, вдоволь насладившись происходящим действом, заперся в своей Темной Злодейской Башне вместе со своей ненасытной супругой Электродрелью на всю Третью Эпоху. Две тысячи лет содрогалась земля вокруг проклятой башни! А от страстных криков Электродрели сходили лавины и глохли несчастные орки. Но главное — Темный Властелин позабыл о своих злобных намерениях и отложил захват Луколесья и прочих земель! Так что весь мир был обязан своим спасением страстной любви эльфийки и гнома!

Туттариэль была неутомима, как истинная эльфийка. В ее прекрасной эльфийской головушке так долго копились пошлые мысли и неуемная страсть, что ее напор не выдержал даже сам Куни Третий.

— Спасите! Помогите! Насилуют! — орал он на все подземелье столь жалостливо, и столь громко, что тронул сердца даже своих суровых собратьев. Однако — уже после он не раз пожалел о том, что его все же спасли. Сплавление по горной реке в бочках (и какая такая сволочь все это придумала?!), коварный дракон-клептоман, битва 27 воинств — как же он мечтал возвратиться в свою уютную камеру к прекрасной ненасытной эльфийке и ее мощному эльфийскому лону.

— Мой дорогой Куни! Наконец-то я смогла тебя отыскать! — склонилась над раненым гномом Туттариэль. Как же прекрасна она была в лучах закатного солнца! Настолько, что Куни был готов еб любить ее всю свою долгую-предолгую гномью жизнь. Но тут случилось нечто непредвиденное и — крайне ужасное.

— Чувствуешь? — слишком уж радостно улыбаясь, эльфийка торжественно вогрузила его ладонь на свой прекрасный эльфийской живот, — я жду ребёнка, мой дорогой возлюбленный Куни! Совсем скоро ты станешь отцом!

Мир рухнул! Куни с ужасом осознал, что тогда в камере он позабыл надеть гномий мешочек, что обыкновенно помогал ему справиться с подобной оказией. Но кто ж знал что подобное межрасовое (или межвидовое?!) скрещивание вообще возможно?! И теперь… Теперь он вынужден будет жениться или же — платить алименты всю свою долгую-предолгую гномью жизнь. Ведь эльфы взрослеют аж целую тысячу лет! Какая ужасная перспектива! Даже хуже чем смерть! Кстати, о смерти…

— Я умираю, моя дорогая… — Куни никогда не отличался хорошей памятью и потому просто добавил, — возлюбленная эльфийка. Но не печалься! Я отдам тебе самое дорогое, что у меня есть! Учение, что передается из поколения в поколение в нашей семье! Сохрани это и передай нашему сыну!

Рыдающая Туттариэль приняла из рук умирающего возлюбленного книгу. А Куни, пару раз дернувшись, откинулся. Что-что, а притворяться мертвым он отлично умел.

— «Камасутра», — утирая слезы, дрожащим голосом прочитала Туттариэль надпись на потертом и несколько замызганном фолианте. А после, нежно поцеловав в лоб своего возлюбленного, поклялась, — обещаю, я сделаю все, чтобы об этом великом учении узнал весь мир! И назову наше славное дитя в твою честь, мой дорогой Куни!

И она сдержала данное слово! Туттариэль принесла это удивительное учение и в величественный Гандураз, и в темные недра Мурии, и в Ширию к веселым хоббитам, что после ее визита и вовсе расплодились как кролики. Так и наступила Великая Эпоха любви и гармонии, что длилась целых две тысячи лет! Которая не обошла и само Луколесье, с которого все как раз и началось.

— Отец! Позволь познакомить тебя с моей возлюбленной Кунитриэль!

Глядя на низкорослую, бородатую, но при этом отчаянно хорошенькую гномиху, Хрендруил в который раз пожалел, что не скормил тогда треклятых гномов своему королевскому лосю. Но кто знает, как бы тогда сложилась судьба Луколесья и — всего мира?!

15. * Madame Debordee, «Одна женщина»

арт Надежда Салостей

Глава 1

Одна женщина любила все красивое. Чтоб были нежные цвета, и красивая форма, и содержание смысловое приятное. Лучше всего, конечно, цветы. Но цветы умирают, их жалко. Чтоб любить все красивое, нужны вечные цветы. Много прекрасных, нежных, вечных цветов с приятным смысловым содержанием.

Женщина смотрела сначала себе цветы в магазине «Купи все за один доллар и получи три цента сдачи». Цветы в нем были отличные, ничего не скажешь — и форма, и цвет, и размер. Но смысловое содержание было не очень. Женщина пробовала делать цветы сама. Смысловое содержание было прекрасным — в цветах была и любовь, и жизнь, и мечта. Но форма, да и цвет, получались так себе. Тогда женщина открыла для себя кладбища.

Поймите меня правильно, объясняла она потом друзьям, родственникам и полиции, я не ворую цветы на кладбищах. Я просто беру их себе домой. Вы понимаете, в этих цветах есть и форма, и цвет, и смысловое содержание. И любовь, и тоска, и надежда. И сбывшееся, и несбыточное. Скажите мне, как можно оставить такие цветы под дождем? Под снегом? В одиночестве? Не-воз-мож-но! Поэтому я беру их домой, в тепло, в безопасность, в нормальную температуру, люблю их, любуюсь ими, и когда-нибудь их обязательно на кладбище верну!

Полиция, друзья и родственники, а также соседи, сослуживцы и остальные жители города, подумали, подумали и махнули рукой на эту женщину с цветами. Жили, любили, рожали и хоронили. А у женщины цветы сначала заполнили ее спальню. Потом гостиную. Потом на кухне не осталось свободного места, только чуть-чуть возле раковины и плиты. Женщина делала красивые гирлянды и украшала ими свой сад, и окна, и террасу. Она предлагала цветы соседям, они сначала отказывались, но потом куда деваться. Как все красиво на нашей улице, говорила женщина. Какие нежные цвета! Какое глубокое смысловое содержание!

Когда женщина умерла, мер дал объявление в газету и попросил жителей скинуться на похороны. Люди слали деньги со всех сторон — и знакомые, и родственники, и соседи. На прощание принесли на кладбище все цветы, что она им дарила. И цветы из ее спальни. И из гостиной. И из кухни. И красивые гирлянды из сада. И с террасы. И даже букет из роз сняли с почтового ящика. Так что получается, что женщина никого не обманывала, и цветы она не воровала, и на самом деле отнесла их обратно на кладбище.

А морали не будет.

Глава 2

Одна женщина случайно полюбила свежий воздух.

Вообще, она никогда про себя не думала, что может полюбить свежий воздух. Она всегда считала, что это случается с другими разными людьми, плохими. А у нее все было хорошо. Она работала контент-менеджером в пиар-агентстве, у нее был свой лофт, она ездила на работу на скутере и отдыхала в резортах. На обед она брала ланчбокс, на ужин — голденбинс, на завтрак брала даблкапучино и шоколатин.

Как-то раз она пошла в бар с коллегами в пятницу вечером. После двух коктейлей выпила еще три, потом все вместе пошли в ночной клуб, потом завтракали в кафе, потом один из коллег (симпатичный) предложил ее проводить до дома. По дороге он сказал:

— Знаешь, чисто случайно у меня есть с собой проездной на пригородные поезда. Две поездки. Не хочешь попробовать?

Женщина очень смутилась сначала, потому что знала, что пригородные поезда еще никого не доводили до добра. Но коллега был такой милый, такой приятный, такой надежный, что она решила, что от одного раза ничего не будет. А потом ни-ни.

— Хорошо, — сказала она, — только недалеко.

Они зашли в метро, и ранним утром никого не было, и только бомжи спали у стен. На вокзале коллега провел ее тайными короткими ходами, и вот они уже выезжают из даунтауна. По виадукам над парковками, проспектами и бульварами, через парки, через лесопосадки, к пригороду. Мимо заводов, строек, складов; по одному широкому мосту, потом по другому, над самой водой, от горизонта до горизонта. Женщина визжала от восторга, это было прекрасно, это было великолепно, это было как полет и паденье сразу. А потом поезд остановился.

Женщина и ее коллега вышли на перрон. За перроном была небольшая стоянка для автомобилей, потом пролесок, потом поля.

Трава была в росе. Роса была теплой, восходило солнце. Женщина спустилась с перрона и пошла по траве к полям. От распаханной земли поднимался пар. Листья деревьев шуршали в вышине: прислушайся, прислушайся. Воздух был напряженный и нервный. Он звенел будущей жарой, он делал последний глубокий вдох перед быстрым летним днем.

— Эй, эй, полегче, не налегай так! — сказал коллега.

Женщина повернулась к нему, улыбнулась, как будто ничего не произошло. Вдалеке загудела обратная электричка. Женщина и коллега вернулись в город.

С тех пор женщина сначала ездила за город один раз в два месяца, на полчасика. Никому ничего не рассказывала, конечно. И билеты покупала в интернете. Потом стала ездить дальше, выходить в лес, подниматься в холмы. На работе у нее начались проблемы, потому что она стала рассеянной и несобранной. Она стала запускать маникюр, укладку и макияж. На обеде с коллегами говорила про походные ботинки и рюкзаки. Через какое-то вермя она вообще перевелась на полставки, чтоб ходить в многодневные походы. И в конце концов вообще уволилась, продала лофт и купила избушку в лесу. Настолько опустилась, что, говорят, даже воровала воду из общего кулера в офисе в свою бутылку в последние дни работы.

Вот так. И морали не будет.

Глава 3

Одна женщина очень ненавидела одуванчики. Придет в парк, увидит на газоне одуванчик, подойдет к нему и наступит. Делает вид, что видом любуется или на небо смотрит, а сама крутится на нем, крутится, и давит его, давит.

Когда женщина вышла замуж, у ее мужа оказался частный дом, а во дворе — много одуванчиков. Женщина купила себе ножи — с широким лезвием, с узким лезвием, с зубчиками, с зазубринами. Выходила во двор и вырезала одуванчики с корнем. «Иди сюда, мой маленький, — говорила она, — иди сюда, мой хорошенький». Она вырезала в земле лунку вокруг одуванчика, а потом тянула растение за розетку, пока не вытаскивала всю коричневую морковку. «Хорош, зараза», — говорила она, когда у нее получалась очень длинная морковка. «Мы с тобой еще встретимся», — говорила она в другой раз, когда случайно перерезала корень и морковка оставалась в земле.

Мужу было очень стыдно перед соседями за то, что его жена бродит по двору с ножами и бурчит себе под нос. Сначала он хотел, чтоб она изменила отношение к одуванчикам. Он читал ей Бредбери, он показывал ей Ван Гога. Ставил музыку. «Желтые цветы — это очень важно! Желтые цветы — дарят лишь однажды!». Женщина кивала, читала, слушала. Но все равно вырезала одуванчики.

— Если ты не бросишь это дело, то тебя брошу я! — сказал один раз муж. Женщина мужа любила и пообещала больше одуванчики не вырезать.

Один раз муж приходит с работы, а жена бродит во дворе, в руке у нее нож, и в кулаке что-то зажато.

— Ты опять? — спросил он.

— Нет, нет, это не то, что ты думаешь! — сказала женщина.

— Ну как же нет? Ты опять вырезала одуванчики. Подумай, что люди скажут! О детях подумай! Им же еще в нашей деревне жить! С ними же никто дружить не будет, с такой матерью!

— Нет, нет, это не то, это совсем не то! — плакала женщина.

— Ну хорошо, покажи тогда, что у тебя в руке зажато, — сказал муж.

— Не покажу, — сказала женщина.

— Покажи. Или я от тебя уйду прямо сейчас.

— Хорошо, я покажу. Но ты об этом пожалеешь.

Женщина раскрыла ладонь, а на ней лежало сердце его собаки.

— Как? Как? — сказал он и начал терять сознание. И умер. Сердечный приступ, пятьдесят шесть лет, неделю не дожил до дня рождения.

А вот потому. И морали не будет.

Глава 4

Одна женщина очень любила кошек, и было у нее их сорок штук. Кошки жили в ее маленьком домике в одном маленьком городе. Крыльцо домика выходило на главную улицу, по улице гуляли нарядные прохожие, и женщина с ними заговаривала и рассказывала про своих кошек.

— Это Матильда. Матильда, скажи мяу мсье? Матильда, скажи мяу мадам? Правда, она красавица? Правда же, ты красавица, умница моя? Ну, не сердись на мамочку. Иди, иди себе домой, врединка!

Матильда, длинношерстная, всклоченная, с презрительным лицом и вздернутым носом, шла в дом. Все сорок кошек были Матильды, с одинаковыми носами и клочьями шерсти на длинных штанах. Серые с белыми пятнами. В городе запрещено было держать больше двух кошек. Но если они все одинаковые и гуляют по очереди, кто заподозрит, что их в доме больше одной?

Однажды в доме у женщины случился пожар, и она бегала и открывала окна и двери, чтобы выпустить своих кошек. Когда они все вышли, она вернулась в свою комнату, села на пол и приготовилась умирать.

— Я не хочу, — сказала она себе, — чтоб про моих девочек думали, что мама их хитрюга и врунья. Пусть думают, что она ведьма. Что она в пожаре лопнула и из ее живота выпрыгнуло сорок кошек. Ведьминскую кошку люди побоятся обидеть, а кошку вруньи и хитрюги — нет.

И умерла.

А что с кошками стало, я не знаю. И морали не будет.

Глава 5

У одной женщины завелся мужчина. Она никому ничего не сказала, но соседи, разумеется, заметили — хороший мужчина, не толстый, не лысый; куртка Арктерикс, ботинки Экко, и почти новая темно-синяя Тойота Королла. Побыл он у нее, побыл и пропал.

Потом она рассказала по секрету соседке (а значит, всей улице), что у нее появилась возможность обменять его на два саженца груши Баттлер и один — яблони Джинжер Голд.

— Ну кто бы устоял?

Разумеется, никто. И морали не будет.

Глава 6

Одна женщина очень любила рисовать.

— Лучше б пила, — решили подруги.

— Хе-хе, — говорил хозяин магазина художественных товаров.

— Опять, — вздыхала хозяйка местной галереи.

Рисовала женщина быстро и много, покупала рамки, вставляла в них свои рисунки и отдавала их в благотворительность.

— Мои деньги, — объясняла она себе, — могла бы и пропить.

Когда она умерла, к Святому Петру пришла с альбомом акварелек.

— О боже, — сказал один Архангел.

Второй Архангел ничего не сказал, потому что при жизни хотел быть ветеринаром.

Святой Петр, тем не менее, листал альбом в глубочайшей задумчивости.

— Я чувствую здесь подвох, — сказал он Архангелам, — отнесите Главному.

Архангелы нашли Жезю под деревом познания добра и зла, где он накуривался с Ф.Чистяковым. Жезю раскрыл альбом. Почесал лоб. Показал Чистякову. Чистяков пожал плечом, — не моя тема, мол, ничего не понимаю.

Жезю посмотрел на Архангелов.

— Что у нас во Всемирной Энциклопедии Всего на картинке в статье «Любовь, не требующая ничего взамен?»

— «И матери сердце упав на порог сказало ему не ушибся сынок».

Чистяков заржал.

— Действительно, пошлость ужасная. Уберите.

Жезю закрыл альбом и вернул Архангелам:

— А вот это поставьте.

Архангелы переминались перед Жезю с ноги на ногу.

— Что-то неясно? Вылоняйте.

И морали не будет.

15. * Александр Быков, «Новогоднее ку-ку»

(цикл рассказов и соответствующих мультиков про Простоквашино)

***

— Непра-аильно ты, Дядя Фёдор, водку пьёшь. Из горла её нынче, вон, только собаки бездомные пьют, — покачал я головой, при этом укоризненно глянув под стол.

— А чё сразу я? — возмутился пёс, высунувшись из-под скатерти. — Вы же сами бутылку открыли, да так и оставили. И ушли.

— Потому что сперва стол сервировать надо, — прервал его я. — Карто-ошечки варёной, ещё с паром, начистить, ки-илечки банку открыть. Салатиков накрошить всяких. Потому что новый год, а не просто пьянка.

— А во мне, может, инстинкт проснулся со страшной силой! Бутылку открыли и ушли. Кто же тут удержится?

— Я удержусь, — пожал плечами мальчик. — И вообще, на вкус эта ваша водка противная, хоть ты её из горла пей, хоть из рюмочек. — Он поморщился и отставил бутылку в сторону. — Вот пиво, это я понимаю. Особенно тёмное. Пиво иногда попадается вкусное.

— Не-ет, Дядя Фёдор. Если мы прямо сейчас, не поев хорошенько, водку с пивом смешаем, то к новогодним курантам все под столом, как Шарик, окажемся. Так что пусть твоё пиво пока в холодильнике ждёт.

— Да что вы всё — Шарик, Шарик! Может, мне тут, под столом, удобнее?

— И правда, что ты, Матроскин, всё время к нему придираешься? Давай, рассказывай уже как надо правильно водку пить.

— Ну-у, много есть правильных способов. Моряки, например, с парохода «Иван Фёдорович Крузенштерн» по праздникам пьют водку с томатным соком. Коктейль «Кровавая Мэри» называется. Сперва наливают томатного сока, потом добавляют водку, аккуратно, по ножичку, чтобы слои не перемешивались. А потом, когда пьёшь, сперва ух! А потом томатный сок по горлу — так приятно… Эт меня дедушка так водку пить научил. — Слеза умиления от ностальгии и благодарности к дедушке скатилась по моей мохнатой щеке.

— А у нас нет томатного сока, — пробурчали из-под стола. — Потому что ты последние две банки из наших запасов на базаре вчера продал. Осталось только полбанки помидоров, маринованных вместе с огурцами. Так что можете, если хотите, употреблять коктейль «Ленивая Мэри».

— Это как это? — Я даже скатерть приподнял, чтобы расслышать получше. Уж больно мне всякие новые рецепты нравятся, пусть даже и от такого дурня как Шарик.

— А очень просто. Пьёшь водку, и закусываешь помидориной. Вот тебе и «Ленивая Мэри». Вот если бы кое-кто весь наш томатный сок не продал…

Ну, тут уж я не стерпел:

— Вот если бы кое-кто все денежки, отложенные на празднование Нового года не потратил без спроса, не пришлось бы мне на базаре морозится, продавать наш томатный сок и варенье! На какие шиши вот это всё куплено, я вас спрашиваю? — Я обвёл лапой уставленный праздничной снедью стол.

— Да ладно вам, — махнул рукой Дядя Фёдор. — Хватит ссориться. Давайте лучше попробуем телевизор починить, а то у него опять звук пропал. Где там у вас отвёртка? Сейчас, я быстренько. Как телевизор чинить мне папа уже показывал.

— Ты, Дядя Фёдор, не лез бы к сложной технике в пьяном виде, — попытался я его предупредить, но он только отмахнулся

— Сейчас я быст…

После громкого щелчка электричество в доме погасло, а от телевизора потянуло палёной пластмассой.

— Дядя Фёдор! Живой? — кинулся к мальчику Шарик.

Ну, а мне пришлось срочно открывать двери, чтобы запах гари выветрился, искать свечи и спички.

— Вы, извиняюсь, уже празднуете? Фейерверки пускаете? Или пока просто так ругаетесь? — поинтересовалась до боли знакомая усатая рожа в ушанке, появившаяся в приоткрытой двери, едва я зажёг первую свечку.

Ох, однажды я всё-таки исполосую когтями этого почтальона. Нет, чтобы принести какую-нибудь полезную посылку. Пришел ведь, небось, просто так, полюбопытствовать да пожрать на халяву. Но Дядя Фёдор, конечно, не стал его прогонять. Пригласил к столу. Даже водочкой угостил, как взрослый взрослого. А Печкину того и надо.

Через некоторое время запах гари выветрился. Я подкинул дров в печку, а Шарик закрыл поплотнее и входную дверь, и дверь в сени. Что там с пробками случилось, я решил пока не смотреть. Завтра разберёмся по свету, как протрезвеем. А пока посидим лучше в темноте. Лишь бы никого снова током не стукнуло. И без телевизора Новый год бывает хорошим. Вот однажды, в юности, встречал я Новый год в холодном подвале, без друзей, с обглоданным рыбьим хвостом вместо праздничного ужина… А теперь — свой дом, корова с телёнком, Шарик этот… хоть и балбес, но всё-таки лишние лапы на подхвате. Свечи празднично горят на столе, расставленные на пустые банки и перевёрнутые чашки.

Попробовав понемногу каждого салата, выпив пол-стопки холодной водки и закусив её жирной килечкой, я даже оттаял, подобрел. Шарику разрешил снова за стол с нами сесть. Даже на Печкина, уже выпившего почти без закуски пол-бутылки нашей водки, стал я смотреть более благодушно, со смирением. Нам-то с Шариком этой гадости всё равно много не надо, а Дяде Фёдору, при его юном возрасте, и подавно. Попробовал мальчик, что это такое, да и хватит.

И начал я всякие другие рецепты вспоминать:

— Есть ещё такой напиток — Бейлис. Это когда водка смешивается со сгущённым молоком и ложечкой растворимого кофе. Ох и вкуснота получается. И деньжищи, говорят, стоит огромные. Я этот рецепт подслушал, когда в городе жил, у гаражей. Там мужики, которые свои машины чинят, часто делились всякими рецептами.

— А пиво-то теперь, наверное, тёплое, — забеспокоился вдруг Дядя Фёдор. — Раз электричества в доме нет, то и холодильник не работает. Как же оно остынет?

— А я и тёплое выпью, — Шарик решительно махнул лапой и икнул.

— Да, доставай его, пора уже, — скомандовал я, глянув на часы с кукушкой. Были они не очень точные, но показывали, что до Нового года оставалось меньше часа. — Если оно тёплое, то можно его прямо тут, за столом пить и не бояться, что горло застудишь. А если холодное, то можно на печку залезть. Холодное пиво, небось, как и мороженое, вкуснее будет употреблять, сидя на тёплой печке.

— Не остыло ещё толком, — сказал Дядя Фёдор, приложившись к бутылке с пивом. — Но и не тёплое. Нормльно…

Вдруг кто-то настойчиво постучался в окно.

— Кажется вашу маму… опять в двух экземплярах передают! — охнул Печкин и сполз под стол.

Глянув в окно, я, и правда, увидел маму Дяди Фёдора. В одном экземпляре, естественно. А мама увидела нас. И почти пустую бутылку водки на столе. И две уже открытые пивные бутылки. Очень, наверное, расстроилась. У меня от нехорошего предчувствия аж между ушей мурашки забегали.

— А что же ты говорил, что твои родители в городе остались на Новый год?

— А… Может они передумали? Может, успели все свои срчные дела по работе переделать, вот к нам и прехали! Щас, мам, я открою! — Дядя Фёдор вскочил с табурета и тут же шмякнулся под стол.

— Ну, и что это вы тут устроили?

— Да я… Мы… — невнятно вафкал Шарик, не решаясь приподнять свой мохнатый зад с табурета, чтобы не свалится под стол, вслед за притаившимся Печкиным и пытающимся подняться Дядей Фёдором.

— Ну, от кота и пса я всегда чего-то подобного ожидала. Но вы-то Игорь Иванович! Как у вас только рука поднялась несовершеннолетнего ребёнка спаивать?

И тут я понял, что придётся мне одному, как самому трезво мыслящему, за всех выкручиваться.

— Вы понимаете, Римма Евгеньевна… Дело в том, что мальчика вашего током ударило.

— Как?!.. Это правда, Феденька?

— Ну-у… — он, наконец, сумел подняться и сесть на табурет. — Это слчайно получилось, мам…

— Он телевизор хотел починить. А там какие-то проводочки не так замкнулись и бац! Телевизор не работает, мальчик током стукнутый, и во всём доме электричества нет. Ну мы и решили это… От стресса… Продезинфицировать. Снаружи, и изнутри, для надёжности.

Тут свет вдруг зажегся. Потом в дверь зашел, принюхиваясь, папа.

— Какая-то авария с электричеством была? Пробки я вкрутил… Надо бы вам новые, современные, поставить, для надёжности. Что это у вас тут, — он глянул на стол, потом на маму, — за безобразие?

— Пра-аильно Римма Евгеньевна. Пусть лучше вашего мальчика хулиганы в подворотне научат водку из мыльницы пить и грязным рукавом занюхивать. Главное, ни родителям, ни другим близким в спаивании ребёнка не участвовать. Хотя ребёнку этому уже семнадцать скоро!

Папа ухмыльнулся в бороду, а мама с ходу не нашла, как возразить, и я поспешил развить мысль:

— Да если не мы, то кто же ещё подаст ребёнку пример культурного употребления алкоголя? Кто покажет, как надо с салатами, с закусками, с шутками и песнями, в малых дозах, для настроения, за праздничным столом…

Шарик, слушая мою тираду, энергично кивал, не забывая налегать на привезённую родителями колбасу.

— Хр-р пффф… — словно бы подтверждал мои слова из-под стола Печкин.

— То есть, пиво не убираем? — обрадовался Дядя Фёдор.

— Не убираем. — Папа широко улыбнулся. — Машину я припарковал и за руль в ближайшие суки точно не сяду. А шампанского по дороге купить мы не успели. Уж очень к вам, в Простоквашино, торопились.

Початую бутылку пива он вручил маме, а другую, вместе с остатками водки, влил в самую большую в доме кружку и придвинул к себе.

В настенных часах что-то скрипнуло, булькнуло, и птичка, вынырнув из-за дверцы, на радость всем захрипела своё новогоднее «ку-ку».

*

арт Надежда Салостей

14. * Екатерина Белозёрова, «Высшее благо»

(фанфик на компьютерную игру Mass Effect. Andromeda)

арт Надежда Салостей

*

…Открываю глаза. С трудом. Боль. Тело горит, а в голове только одна мысль: «Сопротивляйся, они тебя не получат!» Выворачивает суставы, рвет мышцы. Кажется, что течение крови в сосудах поворачивается вспять. Сердце как будто разрывается на мелкие части, и их растаскивает по разным сторонам света. Из горла рвется крик, но раздается только шипение выходящего воздуха через несмыкающиеся связки. Я чувствую, как меняется мое тело. Я как будто смотрю на себя со стороны, отделив свой внутренний голос от физического вместилища. Больше не могу выдерживать эту боль, и мое сознание проваливается в тьму…

***

Всеобщий сбор Избранных каждое утро созывался резким и продолжительным сигналом. Но Триггу это даже нравилось. Громкий звук врывался в голову рядового кетта, заставляя его испытать облегчение от того, что больше не надо мучить себя, пытаясь заснуть. Он не помнил, когда именно бессонница начала преследовать его, ему уже казалось, что она была всегда. Временами он проваливался в некое подобие сна, и тогда Тригг даже не помнил, что конкретно снилось ему, одно лишь липкое ощущение ужаса и непрекращающейся боли. Порой ему казалось, что это вовсе и не сны, а воспоминания. Вот только, насколько он знал, ничего подобного ранее не переживал.

Соседи по казарме подскакивали со своих лежаков и стройными рядами направлялись к выходу. Тригг не стал отставать, и, подхватив свою винтовку, влился в общий поток Избранных.

Здесь, на Элаадане было ужасно жарко, даже после того, как на планете заработало хранилище реликтов, и атмосфера стала менее агрессивной. Одно радовало – противники страдают от этой адской жары не меньше. Кетт шел в толпе таких же как он, смиренно ожидая инструкций на день от Восходящего.

***

Сегодня Тригг по распределению попал вместе с пятью такими же Избранными и одним Обреченным в охрану пленных ангара, которых еще несколько смен назад привели разведчики. Узников было четверо – двое мужчин и две женщины. Их распределили в клетки парами. Триггу выпало охранять одну из клеток с женскими особями вместе с еще одним Избранным, имя которого он не знал, да собственно и не интересовался. Женщины были напуганы, что было видно по их лицам, но держались достойно – ни плача, ни мольбы. Тригг подумал, снисходительно глядя на женщин ангара: “Глупые, зачем они сопротивляются и грустят? Их ждет Вознесение – а это, как всем известно, высшее благо для любого разумного существа”. Кетт сам никогда не задумывался, его ли эти мысли, и когда он начал так считать, но то, что Вознесение, самое важное в жизни любого уважающего себя кетта, это было неоспоримо.

Когда он проходил мимо клетки, с винтовкой наперевес, ангарянки вздрагивали и непроизвольно жались к противоположной стене. Тригг хмыкал, получая удовольствие от того, как его внешний вид влияет на пленников, но, в то же время, испытывал некоторое смущение от этого чувства.

Среди Избранных испытывать такие чувства, как стыд, жалость, сочувствие. было не принято и очень порицалось, как вышестоящим звеном, так и окружавшими рядовыми Избранными. Поэтому, когда Тригг уловил в себе отзвуки позорного чувства, он решил себя немного подбодрить, напугав пленников. Он подошел к клетке и провел по прутьям стволом винтовки, с удовольствием отметив, что звук получился крайне неприятный. Избранный засунул ствол винтовки сквозь прутья. Ангарянки вздрогнули, и одна из них вышла немного вперед, инстинктивно закрывая подругу.

– Обреченному не понравится, что ты играешь с пленными, – заметил стоящий рядом напарник Тригга. – Они скоро возвысятся и перейдут к служению нашей высокой цели. Или умрут, – добавил Избранный, глядя прямо на пленных. Он говорил на тонайжете, так что пленные не могли понять смысл сказанного, но при этом женщины прекрасно чувствовали его интонацию. Одна из ангара, которая закрывала собой возлюбленную, сказала негромко несколько слов на шелеше. Внутри Тригга что-то шевельнулось, давно забытое, как будто чужое, воспоминание. Родной язык непривычно резанул слух. Фрагменты жизни до Вознесения, обычно прикрытые туманной дымкой, вдруг резко проступили в сознании и Тригг замер, пораженный этой внезапной вспышкой. Он не знал, бывает ли так у других Избранных, но на мгновение он оказался в родном доме и почувствовал, что руки матери обнимают его.

Ни один кетт после Вознесения не усомнится в правильности своих действий или мыслей. Ни один кетт, вспоминая свою прошлую жизнь, не захочет возвращаться к ней, принимая высшее благо Вознесения как единственно важное и верное решение. Именно поэтому Тригг застыл, пораженный взорвавшим его мозг состоянием. Вознесение уже не казалось ему таким уж великим событием, померкнув в сравнении с затронувшим его черствое сердце воспоминанием.

Тригг испугался своих мыслей и огляделся по сторонам, как будто кто-то посторонний мог узнать о кощунстве, посетившем его мозг. Но вокруг все было так же, как и всегда, и Избранный вздохнул с облегчением. Никто не обратил внимание на странное состояние кетта, лишь одна из ангарянок продолжала пристально вглядываться в его лицо.

***

Ближе к вечеру четверку Избранных сменили другие рядовые кетты, и Тригг направился в казармы. Наскоро перекусив в общей столовой, он пошел в арсенал, чтобы перебрать и почистить оружие. Этот хак`шеш песок набивался во все щели, включая одежду и броню. От него слезились и чесались глаза, натирались пластины панциря, когда песок попадал между ними. Если оружием не заниматься каждый день, то на следующий оно выходило из строя и могло стать опасным для самого кетта.

Приведя свою винтовку в порядок, Тригг сдал ее ответственному за арсенал и вышел под палящие лучи двух солнц. Благодаря орбите Элаадена вокруг газового гиганта и орбите газового гиганта вокруг центральной звезды, в этом удушающе жарком мире царил почти все время вечный день на всей поверхности планеты. Лишь иногда в период затмений, которые тут были нередки, приходили долгожданные сумерки, которые почти не приносили прохлады, но наступала хоть какая-то передышка и отдых для глаз.

Тригг, прищурившись, взглянул на небо. Огромный диск газового гиганта уже наплывал на звезду, и кетт застыл на месте в ожидании долгожданной прохлады. Вдруг старые воспоминания из прошлого снова возникли в его голове яркой вспышкой. От неожиданности Тригг покачнулся, но устоял на ногах.

Он внезапно почувствовал себя снова прежним, и даже четко вспомнил свое имя – Траан. Посмотрев вниз, он с удивлением обнаружил, что и строение его тела совсем не такое как обычно, да и цвет кожи не привычный темно-синий, а какой-то грязно-зеленый. С трудом вызвав в памяти произошедшее с ним Вознесение, Траан содрогнулся от отвращения.

***

Затмение принесло долгожданную прохладу, но кетт уже не обращал на светило никакого внимания. Он быстрым шагом направлялся к клеткам, где сидели пленные ангара, доставая из-за пояса короткий зазубренный нож. Поскольку обе клетки находились друг от друга в значительном отдалении и между ними стоял хозяйственный блок, охрана друг друга не видела. Траан подкрался к одному из охранников. Этого Избранного он видел неоднократно в столовой, но никогда не заговаривал с ним. Его напарника не было нигде видно, и Траан порадовался своей удаче. Короткое, но острое лезвие вошло в шею Избранного как раз в том месте, где костяные пластины покрывают не всю поверхность кожи кетта. Тот умер мгновенно, не успев издать и звука. Такое тихое и быстрое убийство мог совершить только тот, кто отлично знал уязвимые места на теле этой расы.

Женщины ангара молча взирали на это действие, прижавшись друг к другу у противоположной стены клетки. Одна их них закрывала ладонью рот от ужаса. Траан негромко сказал им на шелеше:

– Не бойтесь, я сейчас вас освобожу.

Но ангарянки даже не сдвинулись с места. Траан подобрал винтовку убитого охранника, проверил ее исправность. Затем отключил силовое поле клетки и отодвинул решетку, показывая рукой, чтобы пленницы быстрее выходили. Старшая в паре женщина вышла вперед, держа подругу за руку, опасливо приближаясь к выходу из тюрьмы. Проходя мимо кетта, она тихо спросила его:

– Почему?

– Ангара должны помогать друг другу, – ответил Траан.

– Ты не ангара, – презрительно бросила женщина. – Ты тэхет. Чужой нам. Враг.

Траан отшатнулся, вспомнив как он выглядит сейчас. Но он взял себя в руки и быстро произнес:

– Я хочу помочь. Я освобожу вас, а вы возьмите меня с собой.

Старшая ангарянка взглянула на него с недоверием, а вторая негромко проговорила ей:

– Мы раньше не видели кеттов, сочувствующих нам или пытающимся помочь. Надо дать ему шанс. Убить мы его всегда успеем.

– Скутт! – выругалась женщина. – Хорошо, идем, – она махнула ему рукой.

Одновременно с этим кетт услышал окрик и обернулся. Второй Избранный, который, отлучался по нужде, вернулся и застал освобождающихся пленников. На лице его отразилось понимание происходящего, и в этот момент Траан выстрелил. Избранный успел активировать сигнал тревоги с ручного терминала в самый последний момент, перед тем как упасть замертво. Загудела сирена, и Траан крикнул женщинам:

– Бегите! Боритесь! И запомните имя того, кто вас освободил – Траан, – он махнул им рукой и занял позицию за одним из контейнеров, находящихся тут же неподалеку. Он уже не видел, как скрылись среди построек в песках ангарянки. Сирена выла и слышались крики и топот бегущих ног. Траан сидел за укрытием, направив дуло винтовки в то место, откуда должны будут показаться кетты.

***

Затмение заканчивалось, небо становилось все светлее, озаряя перестрелку. Издалека не было понятно, против кого воюет это небольшое подразделение, и никто никогда бы не догадался, что противостоит им всего лишь рядовой Избранный, который отверг Вознесение.

Силы были неравны, и вскоре боеприпасы Траана закончились. Кетты подступали все ближе, и он решил бежать. Он успел пробежать казармы и попытался скрыться из виду за песчаными барханами, которые начинались прямо за лагерем, но крупнокалиберная пуля догнала его. Затем еще одна и еще…

Траан упал. Он был еще в сознании, хоть и понимал, что это конец. Бывший Избранный лежал на животе, повернув голову вправо, и смотрел, как по песку к нему бегут вооруженные кетты. Затем он перевел взгляд на яркое небо Элаадена, и на этом голубом полотне ему привиделось лицо его матери. Она улыбалась ему и манила к себе рукой.

– Вааса-нари, – прошептал Траан и закрыл глаза, теперь уже навсегда.

***

Восходящий смотрел на тело одного из его Избранных, лежащих на столе в медицинском блоке. Верхние черепные пластины головы мертвого кетта были спилены, обнажив буроватую субстанцию мозга. Обреченный, ответственный за подразделение, стоял рядом. Чуть далее находилась пара Избранных, проводивших вскрытие.

– Удалось выяснить, как у данной особи произошло отторжение? – Спросил Восходящий. – Почему Вознесение не изменило его внутреннюю сущность?

– Мы не нашли каких-либо отличий от мозга обычного Избранного, – ответил Обреченный.

– Проверьте всех. Абсолютно всех новых Избранных на предмет подобного «брака». Повторение отторжения недопустимо.

Сказав это, старший командир вышел из блока. Обреченный задумчиво посмотрел ему вслед, затем перевел взгляд на препарированное тело кетта на столе. На мгновение ему показалось, что на лице кетта застыла улыбка, но, приглядевшись получше, он понял, что это не так.

– Приберите тут, – приказал он Избранным, указав рукой на труп.

Выйдя из медицинского блока, Обреченный посмотрел на небо, по которому медленно проплывал диск газового гиганта. Со стороны налетел ветер и бросил горсть песка прямо в лицо смотрящего вверх кетта.

– Хак`шеш песок! – выругался он и направился в сторону казарм.

Словарь:

Хак`шеш (тонайжет) – ругательство, аналог земного «чертов».

Тэхет (шелеш) – кетт.

Скутт (шелеш) – грубое ругательство, аналогичное земному «дерьмо».

Вааса-нари (шелеш) – «одна душа», применяется для обозначения близких родственников.

13. * К.С. ЛаРош, «Театр не мода»

Василий Петрович приехал в гости к старому другу детства, Семену, который, как и он, был главным режиссером и художественным руководителем. С той лишь разницей, что театр Василия Петровича был в райцентре и назывался «Прогресс», а театр Семена — в селении помельче и носил нетривиальное название ДК “Урожай”. Разница, впрочем, была только в названиях.

Встретились как родные. Обнялись, хлопнули по рюмке домашней наливочки «для суставов», поели фирменного сала жены Семена. И тут Василий Петрович, как человек творческий и не могущий сидеть без дела даже в отпуске, спросил:

«Ну, что ставишь? Небось, опять «Три сестры»? Чехов — это, конечно, классика, но народ зевает».

Семен, человек мягкий, вздохнул.

«Как раз «Отелло» репетируем».

«О-го-го! — обрадовался Василий Петрович. — Шекспир! Это сильно. А в какой концепции?»

Семен смущенно потыкал вилкой в огурчик.

«Ну, как обычно. Венеция, дворцы, такие… камзолы».

Василий Петрович фыркнул так, что крошки хлеба со скатерти взметнулись.

«Камзолы? Семен, Семен… В каком году мы живем? Зритель, он ведь избалован! Ему подавай зрелищ! Он «Мстителей» смотрел! Твои камзолы он на «Культуре» может увидеть в любой день».

«Ну, а что предлагаешь?» — с опаской спросил Семен, предчувствуя недоброе.

И тут Василия Петровича понесло.

«Представляешь, — начал он, размахивая рукой с кусочком сала. — Дездемона — не просто барышня. Она — дочь самого Главы Планетарной Федерации, элитный геном! А Отелло — не мавр, понятное дело. Он — лучший киборг-коммандер, прошедший тысячу битв! Его позолоченный хромовый корпус сияет под солнцами Альдебарана!»

Семен молча перевел взгляд на свой старенький сервиз с незабудками.

«И Яго! — вошел в раж Василий Петрович. — А Яго — это сбойная программа в его операционной системе! Вирус ревности! Он не шепчет гадости на ушко, а выводит на внутренний дисплей Отелло поддельные голограммы, где Дездемона флиртует с лейтенантом Кэссио, который, кстати, пилот на звездолете! И финал! Отелло не душит ее, а отключает систему жизнеобеспечения ее скафандра! Гениально!»

Семен отхлебнул чаю. Помолчал.

«У нас скафандров в бутафорском цехе нет. Там у Надежды Ивановны доспехи легионеров из папье-маше для «Спартака» полгода сохнут».

«Мелочи! — отмахнулся Василий Петрович. — А я вот другую идею обдумывал. «Отелло» в стиле фэнтези!»

Семен поперхнулся.

«В каком еще фэнтези?»

«Ну! — Василий Петрович уже встал и начал ходить по кухне. — Отелло — могучий орк-варвар с зеленой кожей! Дездемона — эльфийская принцесса с ушами до попы! Яго — коварный маг-некромант, который завидует орку, потому что у того мускулы, а у него только пыльные свитки! А Кэссио — прекрасный рыцарь-паладин, сияющий, как лысина моего завхоза! И Отелло душит Дездемону не подушкой, а магическим амулетом тьмы!»

Семен долго смотрел в пустоту, словно пытаясь разглядеть в ней хоть одного орка. Не разглядел.

«Вася, — тихо сказал он. — У нас Дездемону играет тетя Люда из соседнего подъезда. Ей пятьдесят три года. У нее радикулит и два внука. Как я нацеплю на нее уши до попы? Она меня сковородкой по голове съездит».

«Не хочешь прогрессировать — твои проблемы! — обиделся Василий Петрович. — Сиди со своими камзолами. А мой зритель в «Прогрессе» на научную фантастику ломится! В прошлом сезоне «Горе от ума» поставил как сагу о войне искусственных интеллектов. Чацкий — это был сбежавший андроид с прошивкой «Правдоруб 2.0». Фамусов — устаревшая операционная система «КонсерваОС». Все в проводах и с диодами! Это был прорыв!»

«Прорыв бюджета, — мрачно заметил Семен. — У меня на один диод денег нет. Лампочки Ильича в фойе экономим».

Спор зашел в тупик. Два худрука сидели за столом, и между ними лежала невидимая пропасть. Пропасть между научной фантастикой и фэнтези. Между киборгами и орками. Между районным «Прогрессом» и сельским «Урожаем».

Василий Петрович допил чай и вздохнул.

«Ну ладно. Оставайся со своими камзолами. Но знай, Семен, искусство требует жертв!»

«Требует, — кивнул Семен, глядя на пустую бутылку от наливки. — Но в первую очередь — денег. И фантазии. А у меня, видимо, и того, и другого хватает только на то, чтобы представить, как тетя Люда в роли эльфийки гонится за тобой с моей сковородкой. Картина, знаешь ли, не менее эпичная».

Василий Петрович хмыкнул. Может, оно и к лучшему, что его «Отелло-киборг» так и останется мечтой. А то мало ли. Тетя Люда со сковородкой — это аргумент, против которого не попрешь. Ни в каком жанре.

На следующее утро Василий Петрович с некоторым трудом извлек себя из объятий гостеприимного дивана. Голова гудела приятным гулом творческого человека, слегка перебравшего наливки «для суставов». На кухне его ждал Семен, с невыспавшимся лицом, но озаренным какой-то новой, сомнительной идеей.

«Слушай, Вася, — начал он, еще не притронувшись к чаю. — Я вчера думал. Ты вот все про киборгов да орков… Это уже, знаешь ли, пройденный этап. Вчера в интернете наткнулся на форум, там умные люди пишут».

Василий Петрович с подозрением хрустнул огурцом. Умные люди из интернета в устах Семена звучали так же зловеще, как «критики из столицы».

«И что же они пишут, эти твои умники?» — буркнул он.

«Пишут, что сейчас в тренде… попаданцы!» — Семен произнес это слово с торжественным шепотом, словно заговорщик.

Василий Петрович поперхнулся.

«Какие ещё попаданцы? Они куда попадают?»

«Ну, это когда наш, современный человек, попадает в прошлое, в книгу, в игру… — Семен оживился, размахивая ложкой. — Представляешь: Отелло — это наш, русский парень, Олег, сантехник из ЖЭКа! Он по пьяни проваливается в люк и оказывается в Венеции! А там его по ошибке принимают за знатного мавра-наемника!»

Лицо Василия Петровича выразило всю гамму чувств — от недоумения до брезгливости.

«Сантехник? — переспросил он, давая слову просочиться сквозь зубы. — Олег? И что, он будет рассекать на гондоле и ремонтировать слив в Гранд-канал?»

«Нет, ты не понял! — воскликнул Семен. — Весь юмор в контрасте! Он же сантехник! Он смотрит на всю эту Венецию с ее каналами как на одну большую аварию. Всех пытается поставить на учет в ЖЭК, требует своевременной оплаты по квитанциям! Яго у него — как старший по подъезду, который шепчет: «Олег Семеныч, а ваш помощник, Кэссио, с вашей супругой в беседке сидят! И кран у них, между прочим, капает! Подозрительно это! Надо проверить счетчики!» А Дездемона… — Семен замялся. — Ну, Дездемона — местная аристократка, которая в шоке от его крутого нрава и того, как он одной левой может прочистить засор в дворцовой канализации!»

Василий Петрович молча доел огурец, давая Семену насладиться масштабом своего безумия.

«Семен, — начал он с ледяным спокойствием. — Это не фантастика и не фэнтези. Это… клинический случай. У тебя что, все артисты из ЖЭКа? Ты хочешь, чтобы тетя Люда играла аристократку, влюбленную в сантехника? Это же не «Отелло», это «Служебный роман 2: Венецианский закат»!»

«Но это же свежо! Народ оценит! — не сдавался Семен. — Олег будет говорить простыми фразами! В сцене ревности он может кричать: «Да я ей унитаз чистил, а она мне за это «спасибо» не сказала!» Это же мощно!»

«Мощно? Это похоже на анекдот, который забыли довести до смешной концовки, — фыркнул Василий Петрович. — Мой Отелло-киборг — это трагедия прогресса, борьба аналогового чувства с цифровым разумом! А твой… твой Олег-сантехник — это трагедия ЖКХ! Какая нафиг ревность? Он должен за долги по квартплате отключить Дездемоне кислород!»

Семен налил себе еще чаю и выглядел слегка задетым.

«Ты застрял в своих высоких материях, Вася. А народному зрителю нужно что-то родное, понятное. Каждый мужик поймет Олега! Каждый знает, что такое починить кран и что такое неблагодарная жена».

«Каждый мужик, посмотрев твой спектакль, пойдет не в театр, а в ЖЭК требовать, чтобы им тоже починили унитаз! — парировал Василий Петрович. — И где драма? Где трагедия? Трагедия — это когда у киборга сбоит программа любви! А у сантехника сбоит счетчик в подвале!»

Они замолчали. Из окна доносилось мирное кудахтанье кур. Два художественных руководителя вновь оказались по разные стороны баррикады. На одной стороне — киборги и звездолеты, на другой — сантехники и люки.

«Ладно, — Семен сдался первым. — Может, тогда поставим «Лебединое озеро», но в стиле попаданцев? Принц Зигфрид — наш человек, провалился в озеро из городского пруда…»

Василий Петрович поднял руки в знак капитуляции.

«Знаешь что, Семен? Дай-ка я лучше помогу твоей жене сало резать. Это пока что самое вменяемое предложение за сегодняшнее утро. А то додумаешься до того, что Онегин у тебя будет курьером из «Яндекс.Еды», который влюбился в Татьяну-стримершу».

Семен задумался.

«А знаешь, это не так уж и плохо… Он же письмо ей не пишет, а в мессенджере аудио-заметку шлет…»

Василий Петрович, не говоря ни слова, взял со стола крупный помидор и медленно, с наслаждением, вонзил в него зубы. Иногда это был единственный способ остановить поток творчества.

Семен, понурый, но не сломленный, отправился в свой храм искусства — театр, пахнущий пылью, старым бархатом и тушью из-под грима. Василий Петрович, убив полчаса на импровизированный конкурс красоты среди дворовых кур, почувствовал угрызения совести. Может, он был слишком суров? В конце концов, друг есть друг, даже если его творческие горизонты ограничиваются забором с огорода.

Он решил последовать за Семеном, дабы извиниться и… может, все же ненавязчиво подкинуть пару гениальных идей. Без фанатизма.

ДК «Урожай» встретил его знакомым полумраком и запахом нафталина от занавеса, который помнил еще с агитбригады конца 70-х. На сцене, под трещащую люминесцентную лампу, происходило нечто. Тетя Люда (Дездемона) в стеганой телогрейке поверх псевдовенецианского платья читала монолог, глядя в зал с выражением человека, вспоминающего, выключила ли она дома утюг. Яго, он же дядя Коля, кочегар театра, угрюмо ел бутерброд в углу сцены, дожидаясь своего выхода. Отелло, молодой парень Витя, который подрабатывал грузчиком, пытался изобразить ревность, но получалось у него так, будто он обнаружил, что с его тележки пропал самый спелый арбуз.

Василий Петрович потер глаза. Картина была настолько пронзительно бездарной, что в его душе что-то дрогнуло. Не сострадание к искусству — нет. Просто понимание: тут любая его фантастика умрет, не успев родиться. Это почва не для киборгов. Это почва для чего-то более приземленного.

Когда репетиция наконец захлебнулась на сцене ссоры, где Отелло-Витя кричал «Кровь, Яго, кровь!», а сам при этом боязливо отступал от кочегара дяди Коли, Василий Петрович не выдержал. Он вышел к сцене.

«Семен, — сказал он, сдаваясь. — Я был неправ. Прости. Твои люди… они не потянут ни космос, ни магию. Им бы что-то попроще. Ближе к телу».

Семен посмотрел на него с надеждой.

«Ну? Какие варианты?»

«Варианты есть! — Василий Петрович вздохнул, стряхивая с себя последние амбиции. — Смотри. ЛитРПГ! Это тебе не высокие технологии. Это… система. Отелло просыпается — а у него перед глазами интерфейс: «Квест: Завоевать доверие Дездемоны. Награда: +100 к репутации». А Яго выдает ему квест «Устранить конкурента Кэссио». И все! Никаких звездолетов! Ревность? Да это просто выполнение задания! Трагедия? Это сбой в системе! Витя хоть как-то сможет... э-э-э... изображать эти ваши квесты и кричать «Критический удар по доверию!»

Семен покачал головой, разочарованный.

«Вася, а Витя, если ему сказать "представь перед собой интерфейс", честно начнёт шарить руками по воздуху, будто ищет выключатель в тёмной бане. Он мимо собственного носа попасть может. О каком крите речь?

Да и тетя Люда начнет требовать пенсию за отображение ее статов на публике. Нет».

«Хорошо, тогда вампиры! — не сдавался Василий Петрович, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Все просто. Отелло — старый вампир, граф Дракулович. Дездемона — прекрасная смертная. Яго — его верный слуга-оборотень. Ревность? Классика! Кэссио — охотник на вампиров! И финал — Отелло не душит ее, а кусает, но слишком сильно… Трагедия!»

Он с надеждой посмотрел на Семена. Тот задумался, перевел взгляд на тетю Люду, которая в этот момент достала из кармана телогрейки моток пряжи и начала вязать носок прямо на сцене.

«Вампиры… — Семен вздохнул. — Вася, ты видел наши бутафорские клыки? Это два конуса из папье-маше, покрашенные белой гуашью. Они размокают от слюны. После первого же монолога у Вити во рту будет каша. А когда он попытается укусить Дездемону-Люду, она ему в ответ спицей глаз выколет. У нее реакция на внезапные атаки отточена в очередях в поликлинике».

Василий Петрович понял, что проиграл. Он проиграл битву не идеям, а суровой провинциальной реальности. Он опустился на бархатное, протертое до дыр кресло.

«И что же они тогда потянут, Семен? — спросил он с искренним отчаянием. — В какой вселенной твои актеры не сломаются?»

Семен посмотрел на свою труппу с отеческой нежностью. Дядя Коля-Яго уже спал, прислонившись к декорации дворца. Витя-Отелло листал телефон. Тетя Люда завязывала новый узелок на носке.

«Выше зомби-апокалипсиса они не потянут, Вася, — тихо и с непоколебимой уверенностью произнес Семен. — Это их потолок».

Василий Петрович замер.

«Зомби-апокалипсис? В «Отелло»?

«А что? — оживился Семен. — Все гениальное просто. В Венеции вспыхнула чума, которая превращает людей в живых мертвецов. Отелло — лидер группы выживших, крутой чувак с ломом. Дездемона — выживальщица, которая хорошо консервирует кабачки. Яго — подлый тип, который шепчет: «Она Кэссио отдала последнюю банку тушенки! А тебе оставила только пустую! Она его любит!»

И Отелло в приступе голодной ревности... не душит ее руками, а с криком «Безобразие! Ты променяла меня на тушенку!» натягивает ей на голову целлофановый пакет, из которого только что вынул ту самую пустую банку. По-моему, мощно. Экологично, бюджетно и символ полного безразличия — он даже пакет повторно использует. И тетя Люда в телогрейке под целлофаном будет смотреться... трагично-бытово».

Василий Петрович долго молчал. Он смотрел на спавшего кочегара, на вязавшую носки Дездемону, на грузчика с арбузной тоской в глазах. И вдруг он рассмеялся. Тихо, а потом все громче.

«Знаешь что, Семен? — вытер он слезу. — Возможно, ты гений. Возможно, именно так и должен выглядеть настоящий, народный, провинциальный театр. Без киборгов, без вампиров. Просто люди, банка тушенки и зомби-апокалипсис за окном».

«Вот именно, — улыбнулся Семен. — А после спектакля разыграем среди зрителей настоящую банку тушенки. Напоследок. Для полного погружения».

И два худрука наконец-то нашли жанр, в котором их видение сошлось. Жанр назывался «Выживание». И не только на сцене.

*

арт Надежда Салостей

11. * pascendi, «Разбор полётов»

(Посвящается Вите Паветра)

Попался мне тут на глаза ее милый рождественский рассказ про то, как студенты-ангелы сдавали зачет преподавателю по благословению младенца. (Настоятельно советую прочитать перед тем, как переходить к чтению дальнейшего.)

И не могу я устоять перед искушением описать то, что произошло потом.

Итак:

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Хлопнул, закрываясь, портал, и ангелы, вслед за преподавателем, оказались в душноватой аудитории, откуда и уходили на Землю делать «лабу».

Студенты дружно повытаскивали зачётки и, толкаясь, стали выстраиваться в очередь к преподавательскому столу, где уже устроился архангел.

Он окинул кучку раздолбаев суровым взглядом и тихо, но сурово, объявил:

— А ну-ка, группа семь «В», садитесь по местам. Я вас не отпускал. Сейчас будет разбор полетов.

Крылатые, после некоторой суеты, расселись, недоумевая: вроде бы, препод их уже поругал прямо на месте, но Господь подтвердил ведь их благословение.

— Вы скажите мне, охламоны, вы вообще методичку открывали? Я для кого её писал?

Ангелы запереглядывались. Тот, что в рваных джинсах, самый наглый из них, вылез:

— Читали, и внимательно, Уриил Адонаич.

— Читали, значит. Это хорошо, это замечательно. Скажи-ка мне тогда, Лентяил, — сухой морщинистый палец преподавателя вытянулся в сторону рваноджинсового, — какого цвета у нее обложка?

Спрошенный, после несколько растерянной паузы, решительно ответил:

— Синяя, Уриил Адонаич!

— Синяя… Синяя, значит, — рука сэнсея зашарила в ящике стола, — ну, я, собственно, и не сомневался…

И он стремительным жестом шлёпнул на столешницу тонкую брошюру в ярко-оранжевой обложке:

— Кто-то у нас дальтоник, так ведь?

Студент стушевался и сделал попытку раствориться в воздухе. Но аудитории не зря снабжены защитой от таких штучек.

— Кстати, Лентяил, а какое лично ты благословение наложил на бедную девочку?

Казалось, что спрошенный сжался до размеров кота или небольшой собаки. Не дождавшись ответа, преподаватель саркастически рассмеялся:

— Как всегда, самый шустрый на словах и самый бесполезный в деле. Обратите внимание, коллеги, — он обвёл группу взглядом, — опять спрятался за вашими спинами.

— Теперь давайте разберём, что за благословения вы накидали несчастному ребёнку. Вот ты, Дуриил… — палец уткнулся в ярко-рыжего.

— Я не Дуриил, я Дубиил. Дуриил вот он, — перевёл огненноволосый стрелку на толстяка.

— Да какая разница… Вы все друг друга стоите, — презрительно скривился преподаватель, — ну хорошо, Дубиил. Ты что ей там наслал, говоришь? Мужское мышление и чёрный юмор? А Дуриил, стало быть, понимание восточной философии и боевых искусств. Ай, молодцы! А Гомиил вообще отличился, — козлиная бородка преподавателя указала на слащавого ангела, похожего на конфетного принца, — забил в девочку способность считать в уме в шестидесятеричной системе. Ну точно, самое полезное качество в мире, где эта система вовсе не употребляется!

Конфетный принц сделал вид, что сказанное его не касается, но его выдавала нервная дрожь левой икры.

Взгляд же учителя пронзил следующего, чернявого ангела:

— А ты, Тупиил, вместо женской хитрости, которая могла бы спасти дитя, подсунул ей убийственную способность к Невероятно Высоким Чувствам, которая еще ни одну женщину не сделала счастливой! Ты ангел или наоборот? За что ты её так?

Студенты мечтали провалиться сквозь пол, но в аудитории это было невозможно.

Уриил Адонаевич, между тем, только повышал градус презрения:

— А вот если бы вы прочитали методичку, то знали бы, что…

Он уверенно отлистал три страницы и процитировал:

— Вот, шаг второй: «Прибыв на место благословения, следует изучить ауру младенца и произвести ментотемпоральный анализ и прогнозирование его развития на глубину не менее двадцати лет по исчислению планеты обязательно в двух вариантах: без благословения и с планируемым набором благословений. Метод анализа и прогнозирования выбирается по усмотрению студентов из следующих: а). вангование; б). сивиллирование; в). векторно-вероятностное проецирование». А вы что сделали? Кинулись целовать ребеночка и сразу кидать благословения. Хоть бы карты Таро разложили, если уж на классические способы мозгов не хватает.

Рыжий осторожно спросил:

— И что мы не учли?

— А то, безмозглые вы сущности и бестолковые, что для каждого из ваших благословений необходимо младенцу иметь соответствующие материальные условия! Иначе не сможет девочка ничем из них воспользоваться.

— Материальные? — недоуменно вопросил Дуриил.

— Ну да! Чтобы использовать, например, понимание восточной философии, надо иметь доступ к источникам этой философии. Чтобы считать в уме в шестидесятиричной системе, надо знать о существовании этой системы. А уж про боевые искусства и говорить странно… Вы бы хоть на «Автор.Тудэй» какое-нибудь уся почитали. Знали бы тогда, что без сэнсея и додзё никаких боевых искусств освоить нельзя.

— А что такого? — вылез конфетный. — Есть же книжки, да и додзё в её городе имеются.

— А то, что ежели бы вы, сущности бесполезные и ленивые, заглянули в будущее, то увидели бы, что у девочки никаких шансов нет до всего этого добраться!

— Почему? — не успокаивался конфетный. — Она же из зажиточной семьи, вон, у них квартира своя, и столик пеленальный специальный имеется. В других семьях такого нет.

Уриил Адонаевич с тихим шипением выпустил воздух из лёгких, сделал ещё несколько дыхательных упражнений и немного успокоился:

— Девочка с матерью живут на добрачной жилплощади гражданского мужа. Даже простейшее вангование показывает, что не более чем через полгода этот муж объестся груш и решит, что он не готов к ответственности за ребёнка. Мама будет вынуждена съехать с жилплощади. А у неё ни денег, ни специальности, ни работы. Она не захочет возвращаться в хрущёвскую однушку своей матери, к ней и седьмому по счёту папеньке. Будет искать жильё на съёме. На то, что у неё есть, найдёт только угол у сильно пьющей бабки в бывшей общаге, которой официально уже не существует. Там у неё будет выбор: или в дешёвые проститутки, или на улицу. И она через две недели, когда деньги кончатся, совершит грех непростительный, Роскомнадзор называемый, а девочку перед тем подкинет в дом малютки. Откуда ей потом прямая дорога в детдом для отстающих в развитии, потому что кто ж в доме малютки будет заниматься её развитием-то? И выйдет так, что несчастной ни один из ваших даров освоить не удастся. Кроме дара вот этого олуха, — ткнул преподаватель пальцем в Тупиила, — из-за которого она будет всё время влюбляться насмерть в самых неподходящих придурков!

— А что надо было сделать? — спросил светловолосый, с повреждённым крылом.

— Запомните раз и навсегда: ежели младенец женского пола, то прежде всех остальных даров следует такому наложить благословение материального благополучия, а затем, в обязательном порядке, — и тут он пронзил взглядом чернявого, — благословение женской хитрости! Остальное после, коли получится. А данному конкретному младенцу ещё и благословение крепкого здравия и благословение женской привлекательности отнюдь не помешали бы!

— Но если мы, как вы говорите, так накосячили, то почему Господь наше благословение подтвердил? — вылез рваноджинсовый.

— А потому, что таково условие лабораторной работы. Я ведь предупреждал вас: благословение младенца обратной силы не имеет!

И препод снова презрительно оглядел присутствующих:

— Ладно. Давайте зачётки. Поставлю вам «удовлетворительно», чтобы декана не огорчать. Но вы помните, что на самом деле за эту лабораторную у всех вас «неуды»!

Ангелы снова принялись толкаться, выстраиваясь в очередь к преподавательскому столу. Уриил Адонаевич, нацепив очки на кончик носа, брал одну за другой зачётки, прицеливался и ставил оценку и подпись в нужной графе.

Осчастливленные стремглав выскакивали в коридор, пока препод не передумал.

Последние две зачётки принадлежали Лохуилу, дежурившему во время лабы на стрёме, и светловолосому Мечтаилу с поврежденным крылом.

Уриил Адонаевич пронзительно глянул на Лохуила:

— А вот вы, молодой человек, — обращение на «вы» было у него сродни смертному приговору, — виновны в грехах уныния и отчаяния. Вы понимаете, что это тянет на отчисление?

— Как это? — вопросил ошеломлённый Лохуил, который ничего подобного не знал за собой. — Я ни сном, ни духом…

— А кто декламировал Лермонтова? «В небесах торжественно и чудно, спит земля в сиянье голубом»?

— Так красиво же! Я восхищался, радовался! Причем здесь уныние?

— То есть вы продолжение этой строфы не помните? «Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? Жалею ли о чем?» А следующую строфу?

Лохуил отчаянно замотал головой.

— Там ведь сказано: «Уж не жду от жизни ничего я, и не жаль мне прошлого ничуть. Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть!» Желания вовсе не радостные, молодой человек.

— Я не. Я нет! Я не знал!

— Что значит «не знал»? Вы что, случайно запомнили одну популярную строчку, а стихотворение вообще не читали?

Бедный ангел так закивал в знак согласия, что у него чуть не отвалилась голова.

Преподаватель задумчиво поглядел на него и заявил:

— Ну ладно на первый случай. Но вам епитимья: выучить двадцать стихотворений Лермонтова и уметь объяснить, какие эмоции должно вызывать каждое из них.

Рука учителя опустилась к зачётке и вписала в требуемую графу вожделённую оценку. Рядом появилась корявая подпись.

— Да, и поправьте, наконец, нимб! Совсем на ухе висит… с-срамота!

Оставшийся в аудитории последним Мечтаил вздрогнул, когда в него упёрся пронзающий взгляд преподавателя. Тот голосом, напоминающим не архангела, а вовсе даже противоположную сущность, обратился к студенту:

— Ну а на вас, молодой человек, я завтра прямо с утра подам в ректорат рапорт об отчислении.

Потрясённый Мечтаил нашёл в себе остатки сил спросить слабым, осипшим голосом:

— Но… почему, учитель?

— Вы, может быть, думаете, что старый как история Мира Уриил оглох настолько, что не слышит ваше бормотание, на каком бы расстоянии вы не находились? Вот это вот: «Вырастешь, я сам на тебе женюсь!»

— Но… И что? Я что, не имею права жениться, на ком хочу?

Уриил Адонаевич помрачнел.

— Да… Дожились… Дети уже и обязательную литературу вообще не читают… Впрочем, бывают же чудеса… Господня воля неизмерима… Ну-ка, молодой человек, быстренько прочитали мне главу шестую Книги Бытия!

Мечтаил завспоминал, лихорадочно и безнадёжно. Поднял честные глаза на учителя:

— Ой… Вот только что помнил, но вы так нажимаете… Я что-то волнуюсь…

— Ничего-ничего, — ответил преподаватель, — я вам напомню сейчас. «Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал.» А что было дальше, помните?

Студент замотал головой.

— «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди. И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их.» А потом шеф тупо устроил всемирный потоп.

Мечтаил смотрел на учителя широко раскрытыми от удивления глазами. Он ничего не знал об этой истории.

— И с тех пор желание жениться на земной женщине у ангела рассматривается как государственная измена. А знаете, какое за это положено наказание?

Пауза, которую сделал преподаватель, давила, как щековая угледробилка на ТЭС.

— Ангела, виновного в вожделении к земной женщине, лишают физической возможности это вожделение осуществить. Вы понимаете, что я говорю?

Студента уже трясло. Он с трудом, едва ли не заикаясь, проговорил:

— Господин учитель, Уриил Адонаевич, прошу нижайше — соблаговолите посоветовать, как мне избегнуть наказания?

И откуда только уставные выражения взялись?

— Ну, я же не лев гирканский, ищаху кого пожрати. Вам епитимия — выучить наизусть Книгу Бытия и сдать Ариэлю Адонаевичу на «отлично». Пока не сдадите, на мои глаза не появляйтесь. Да, и на Землю Вам путь заказан, я в личном деле запись оставлю всё-таки. С мягкой формулировкой, если епитимию исполните и не будете более иметь по моему предмету замечаний.

Мечтаил мелко закивал. Препод пододвинул к себе его зачётку и поковырялся в ней авторучкой. Сунул её растерянному студенту и жестом отпустил его.

Когда дверь аудитории с шумом захлопнулась, Уриил тяжко вздохнул:

— Господи, хоть на пару вечностей избави меня от их присутствия! Можешь даже превратить меня в человека!

Тут за окнами аудитории сверкнуло так, что, несмотря на плотные тёмные занавеси, помещение осветилось будто фотовспышкой. И сразу раскатился гром, сотрясая, кажется, весь мир — как бывает в конце весны, когда осатаневший от гормонов Тор во всю дурь долбит по тёмно-сизой наковальне грозовой тучи.

Прямо на преподавательском столе возник терновый куст, горя огнём, но не сгорая. И воззвал из него глас Божий:

— Уриил, Уриил!

— Вот я, Господи! — ответил архангел, падая ниц на лице свое.

И возгласил ему Бог из среды куста, говоря как будто сразу тремя голосами на трёх языках, и были то языки иврит (с вкраплениями идиша), латынь с итальянским акцентом и русский в Синодальном переводе:

— Я Бог ваш, Бог ангелов и архангелов, Бог этого мира! Ты вот уже второй раз просишь меня о превращении в человека! И я могу исполнить просьбу твою. Но ты грешен предо мною, ибо погряз в гордыне и высокомерии, и пренебрегаешь обязанностями своими.

— Когда, о Господи?

— Молчи, неправедный! Кто только что унижал малых сих пренебрежительным тоном и язвил словами?

— Так за дело же…

— Молчи, сказал Я! Ты позорил их за незнание, но не ты ли сам на лекции по теме, вместо того, чтобы разъяснить и разжевать материал, рассказывал байки из своей практики почти целую пару?

— Моя вина, моя вина, моя великая вина! — Уриил стукнулся лбом в пол. — Помилуй мя, Господи, не по прегрешениям моим, но по великой милости Твоей!

— Так Я готов исполнить твою просьбу, если ты произнесешь её, вслух или мысленно, в третий раз. Но учти: ты станешь человеком в ипостаси ассистента без степени на кафедре русской литературы филологического факультета МГУ, и это будет не Московский государственный университет, но Мордовский! И будешь ты получать меньше десяти тысяч рублей в месяц, и жить на съёме в частном секторе с удобствами во дворе! И невзлюбят тебя декан и завкафедрой, и будут унижать и всячески зажимать, и заставят оформлять бесконечные и бессмысленные документы для министерства, и станут лживо обнадёживать перспективой защитить кандидатскую, но не дадут для этого ни времени, ни возможностей! И будут требовать от тебя безбожного индекса Хирша, но сами же будут препятствовать подаче твоих статей в издания уважаемые, рецензируемые. Ты точно этого хочешь?

— Господи Боже мой, прости и помилуй мя, грешного! — восклицал Уриил в испуге. — Избави мя от участи страшной, не дай сгинуть в геенне бюрократической, российской системой образования называемой!

— Вот то-то! Вижу, раскаялся ты искренне. Иди и не греши!

Огненный куст мгновенно исчез. Архангел с трудом поднялся на дрожащие ноги, сокрушённо покачал головой и, шаркая, вышел из аудитории.

*

арт Надежда Салостей

10. * * Фохт, «Сказка о кусачей царевне и семи женихах»

(арт Надежда Салостей)

Царь с царицей поругался,

Да к любовнице умчался,

А царица у окна

Засиделась допоздна.

В полночь лишь луна светила,

Вдруг царица завопила:

Мышь летучья с мордой гнусной

На окно слетела грузно,

Раз - вампиром обернулась,

Два - во тьме клыки блеснули.

Но царицу не сожрал,

А царевну с ней зачал.

Девять месяцев проходит,

Уж октябрь на исходе,

Разродилась наконец,

Царь поверил - он отец.

Он не ведал, что рогат

Посреди своих палат.

И царевна молодая

Кровь придворных попивая,

Потихонечку росла,

А царица зеркала

Во дворце всем запретила,

Мол, они воруют силу.

При дворе все мрут, как мухи,

И девицы, и старухи,

Зрелые и старики,

И боярские сынки.

А царевна расцветала,

Хоть румянцем не блистала,

Но ловка, шустра, умна.

«То–то славная жена

Будет принцу ль, королю,

Я её благословлю!»

Шлет гонцов царь с манифестом:

«У нас лучшая невеста!»

Шлет портреты всем друзьям:

Ханам, шейхам, королям.

Вот один жених сыскался,

Павсикакием он звался,

Королевич дальних гор,

Двух болот и трех озёр.

Жениха наш царь встречает,

Дату свадьбы назначает.

А прекрасная невеста

Проводила прям до места,

Где гость будет ночевать,

Ни хлопот, ни бед не знать.

Да на утро оказалось –

Смерть к ним злая постучалась:

Дал наш Павсикакий дуба

И лежал в постели трупом,

Был белее всех белил,

Кто-то кровь его испил.

Плакальщицы поревели,

Павсикакия отпели,

В саван белый завернули

Да на родину вернули.

День прошел, за ним другой,

Новый к нам спешит герой.

Пусть не принц, зато барон,

Распрекрасный Агафон.

Он высокий и румяный,

Конь под ним играет рьяный,

Да блестит на солнце сбруя.

Снова пир и поцелуи.

Принимая поздравленья,

Улыбается царевна,

Радуется от души.

Но увы, в ночной тиши

Был растерзан Агафон,

Опустел баронский трон.

И опять весь двор рыдает,

Но надежды не теряет.

Вот и третий наш жених

В одеяньях золотых,

Он с востока, Ахуй звался

Да недолго задержался,

Утром гроб заколотили,

А к обеду схоронили.

Был потом еще Евпсихий,

Принц Приморья, парень тихий,

Ночью тихо двинул кони,

Все оплакали тихоню.

Сын эмира Насрулла

Прибыл пятого числа,

А усоп уже шестого,

И весь двор рыдает снова.

Калюмниоз – герцог знатный,

Взял с собою меч булатный,

Но до свадьбы не дожил,

Кто-то кровь его испил.

С той поры пошел слушок,

Мол, лишь только дурачок

Станет свататься к царевне,

Зло с проклятьем там издревне.

Но седьмой жених случился

И на девице женился.

Был он тоже из вампиров,

Как она, не пил кефира,

А любил людей и кровь.

Что ж, совет им да любовь!

*

арт Светлана Кузнецова

10. * Павел Виноградов, «Жена оленя»

(Стилизация под финно-угорские предания)

*

Конец третьего тысячелетия до нашей эры, Южное Зауралье, финно-угорские племена.

— Не бросай меня, Иркё, возьми с собой!

— Не могу я, Нейде, Ома-матушка не велит.

Над медленной сонной речкой стелился густой утренний туман. Женщина, потупив голову, замолчала — муж был прав. Неведомо ей было, по какой причине старейшая Ома — глава рода Оленя затаила недоброе против Иркё — мужа Нейде. Видно, так уж суждено. А может, старой боги или духи такое подсказали — добрые или злые, знает один лишь Арп, колдун рода, да и то если поест волшебный гриб панх и поплывёт на бубне своём в нижний мир, где его знакомые духи расскажут ему всю правду. Но не станет колдун делать это без воли Омы, а та никогда того не позволит — чтобы духи как-нибудь случайно не оправдали Иркё и не велели оставить его в чоме родителей Нейде.

Две зимы и две весны женаты были Иркё и Нейде, а поженились по великой любви и не слишком обрадовали тем родителей девушки. Те хотели бы для дочери мужа получше, пославнее: хоть и был Иркё добычливым охотником, но молод и в боях с врагами не бывал ещё за свою жизнь ни разу. Много лет род жил в мире. Давно прекратились постоянные некогда схватки с коровьими людьми, откуда ни возьмись явившимися в эти края со своими коровами и лошадьми, влекущими страшные боевые колесницы с вооруженными бронзовыми топорами и копьями воинами.

Роды местных были или подчинены ими, или загнаны в глухие горы и дремучие леса, а пришельцы построили на равнине свои круглые селения за деревянными стенами и оставались непобедимы. Последний раз люди рода Оленя дрались с ними зим десять назад и потерпели поражение, потеряв нескольких славных мужей. Брат Иркё, Луме, уже мог тогда держать копьё и покрыл себя в битве славой, убив могучего воина из коровьих и принеся в стойбище его голову.

Вот за Луме родители Нейде с радостью отдали бы свою дочь, хоть и сироты те были с братом — оба родителя их утонули во время паводка. Радовалась бы такому браку и старая Ома — от славного воина и здоровой девицы род ведь получит других таких же и продлится вечно. Да вот беда — вскоре после той битвы Луме женился на другой деве, и двоих детей они породили. Но недавно овдовел брат Иркё — медведица в лесу задрала жену его, собиравшую ягоды. И теперь нужна была ему новая, а свободных девушек брачного возраста в роду пока не было. Вот и велела Иркё старейшина, чьё слово непререкаемо для людей Оленя, оставить Нейде брату, а самому ожидать, когда подрастёт ему в жёны какая-нибудь из маленьких ещё девочек.

Но по великой любви соединились Иркё и Нейде, и расставание для них казалось хуже смерти самой.

— Я хотел совершить сухую беду, — помолчав, уронил молодой охотник.

Нейде замерла от ужаса. Сухая беда была последним страшным делом, на которое только мог пойти человек из их народа: когда душевные муки от свалившихся на него несчастий становились невыносимы, он раскладывал посередине стойбища большой жаркий костёр, восходил на него и умирал. Некоторые просто удавливали сами себя тетивой лука, но знала Нейде, что такой путь слишком лёгок для её мужа — Иркё обязательно сгорел бы по своей тёмной воле.

Души таких горемык с дымом костра отходят прямо в верхний мир, к матери мира и всех богов Золотой бабушке Маар-ми, где нет печали и боли, где всегда тепло и сытно, а души всех людей и зверей пребывают в вечном покое и радости. По крайней мере так говорили старейшие и колдуны, а как там на самом деле — разве же кто точно знает…

На колени перед мужем пала молодая женщина и обливая слезами ноги его в кожаных обмотках, просила не творить над собою страшное дело. Иркё покачал головой:

— Я не пойду на костёр — Арп-колдун показал мне другой путь.

Нейде подняла к мужу заплаканное лицо, вдруг осветившееся надеждой.

— Слушай меня, жена моя, — начал охотник, — слушай очень внимательно и сделай всё так, как я говорю…

Ещё больше сгустившийся туман приглушил его голос.

***

Туман стоял и в священном месте, куда не без душевного трепета явился Иркё. Страшно было ему решиться на дело, которое присоветовал старый колдун, но во стократ страшнее казалось остаться без Нейде. И ради надежды воссоединиться с ней навсегда на всё готов был молодой охотник.

Река, на берегу которой скрывалось в густом лесу святилище, словно дорога духов была — сонная и призрачная, с медленно текущей, словно бы тягучей водой, почти скрывавшейся под слоем опавших листьев. Казалось, река та и есть граница, которая отделяет мир людей от мира иного, области странных существ.

Святилище раскинулось рядом с небольшой заводью. На мрачной, заросшей болиголовом и репейником, поляне, виднелись причудливо выветренные в форме грибов скалы. Впрочем, работе ветра тут явно помогли ещё и человечьи руки. Кое-где замшелые валуны покрывали только колдунам ведомые значки и рисунки людей и животных, выбитые или выцарапанные и заполненные красной охрой.

Молодой охотник двинулся к дальнему концу поляны, где темнела масса самой большой и причудливой скалы. Вот над ней точно поработали люди — изначально скала, вероятно, лишь напоминала фигуру женщины, но после того, как её кое-где обтесали, грубо вырезали в камне черты лица, раскрасили белой глиной, углём, красной и жёлтой охрой, она стала выглядеть огромной и страшной сидящей старухой. У подножья валуна лежали приношения — шкурки пушных зверей, одежда, медное и каменное оружие. А чуть поодаль воткнут был в землю толстый, потемневший от дождя и ветра шест с нанизанными на него медвежьими черепами.

Как и велел ему колдун Арп, снял Иркё свои кожаные одежды: куртку, и ноговицы, и обмотки, и проложенные соломой мокасины. Положил рядом с одеждой свои копьё, лук, медный кинжал. Совсем нагим и беззащитным остался перед страшной старухой.

— Маар-ми, Золотая бабушка, мать мира и всех богов, пожалей и прими меня! — начал он моление. — Видишь ты мою нужду, дай мне послабление в ней! Обрати тело моё, чтобы смог я остаться с ненаглядной своей Нейде!

В колыхающихся лохмотьях леденящего тумана чудилось, что оживает каменная старуха. Чудовищное лицо её, покрытое засохшими бурыми пятнами крови, которой мазали её паломники, обретало подвижность, а тело шевелилось и подрагивало.

Но куда-то исчез страх Иркё, погрузился он в невнятную полудрёму, не ощущая, как утекает время — словно плыл по тёмной тяжёлой воде, навсегда запертый в одном и том же мгновении. И уже не на священной поляне среди страшных валунов стоял он, а где-то в мире ином… может быть, верхнем, где боги и почтенные предки… или же в нижнем, где вредоносные духи. И восседала перед ним Золотая старуха, огромная и живая — куда живее его самого, глядя на него сурово и недоверчиво. А он всё молил её о чуде:

— Снизойди, Маар-ми, до малого меня, дай утешение в моей беде!..

Долго-долго стоял он в жутком месте, утопая в тумане, не ощущая промозглой его сырости и собственной усталости. И вот, когда туман сделался совсем уж густым, выступил из него величественный олень-четырёхлеток, да такой, какого в этих краях не видывали — белоснежный, с роскошной короной ветвистых рогов. Всхрапнул, ударил копытом и мигом исчез в лесу.

Тут же, словно по волшебству, рассеялся туман, заблестела под неярким осенним солнцем заводь, заплясали на замшелых валунах блики. Но не было среди скал никого — бесследно исчез Иркё, охотник из клана Оленя, лишь одежда его и оружие лежали под шестом, унизанным медвежьим черепами.

***

— Нейде, Нейде, чудесный олень появился у нас, — говорил жене своей Луми.

После исчезновения младшего брата, про которого весь клан решил, что нагим ушёл он в лесную глубь, приняв там сухую беду, и которого Оми-матушка объявила умершим, взял Луми в жёны Нейде. Та не противилась, исполняла всё, что положено послушной жене, но не говорила ему ни слова с тех пор, хоть и прошло с той поры уже больше года. И теперь не сказала — однако вскинулась и вперилась в мужа прекрасными светлыми глазами.

— Зверь невиданный: четырёхлеток, белый, что твой снег, — продолжал рассказывать Луми, обрадованный и удивлённый, что печальная жена наконец-то проявила к чему-то интерес. — Я сам его не видал, но многим уже он встретился. Завтра поутру пойду его добывать. Подстрелю — великим охотником назовут меня люди!

Ничего по-прежнему не отвечал Нейде, но горели глаза её. А когда муж удалился в чом отдыхать и вскоре захрапел на шкурах, вскинулась и побежала по снегу в наособицу стоящее жилище колдуна Арпа, которое избегали все, если не было нужды в помощи духов.

— Арп, он, наконец, вернулся! — закричала она, ворвавшись туда…

***

— Коли пойдешь завтра поутру выше по реке, в лесу за святым местом встретишь ты белого оленя-четырёхлетка, — вот что услышал от жены проснувшийся Луми.

Удивлённо поглядел он на Нейде — странная та была, с лицом таким, словно наяву грезит. И говорила глухо, тускло и словно бесчувственно. Но это были первые слова, что услыхал он от неё с самой женитьбы.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, пристально глядя в лицо женщины.

— Арп-колдун сказал так, — коротко ответила она.

Ничего не понял Луми, но имени колдуна стало для него достаточно.

Затемно собрался он, как для охоты, и отправился к святому месту. Только вошёл в стылый зимний лес, ёкнуло его сердце — вот, стоит перед ним белоснежный олень-четырёхлеток, стоит неподвижно, ни мускул не дрогнет на теле его, ни роскошные рога не качнутся. Словно поджидает в покое убийцу своего.

А вот Луми ждать не стал — выхватил лук, набросил тетиву, наложил стрелу и точно послал её в зверя. Глубоко впился в шею тому зазубренный костяной наконечник. Со смертной тоской закричал олень — словно человек раненый, дёрнулся было в прыжке, да подкосились ноги, и рухнул он, пятная роскошную шкуру свою и свежий снежок алой кровью.

Перед самой смертью поднял олень голову и глянул на убийцу своего взглядом совсем человечьим — так, что кровь застыла у Луми в жилах. И словно бы был знаком охотнику взгляд тот… Но быстро оправился Луми, вытащил острый нож и подступил к поверженному.

***

Славил клан Оленя великого охотника Луми, добывшего невиданного зверя. Смех и песни оглашали стойбище. Радовались все люди, вкусившие уже свежей тёплой крови от завидной добычи и ожидавшие теперь своей доли парного оленьего мяса.

Выпотрошенный и освежёванный олень висел на дереве — подальше от голодных собак. Ничего в этой ободранной и обескровленной туше не напоминало величественного лесного красавца.

Никто не обращал внимания на странное выражение, с которым смотрела на тушу жена Луми Нейде. Во взгляде её были и страх, и боль, но и — надежда. Однако все были заняты лишь оленем. Луми и Нейде отрезали от туши полоски мяса и раздавали всем желающим — как заведено среди людей рода. Оленью плоть натирали солью и сухими травами, жарили над костром и тут же жадно поедали, запивая забродившим соком лесных ягод. Съевши мясо, разбивали обглоданные кости и высасывали оттуда самое вкусное — костный мозг. В конце концов съели всё мясо, и печень, и сердце, и всё остальное. Но и собакам досталось немало требухи и прочих объедков.

Все набили свои животы до упора — так, что больше ничего туда уже влезть не могло. И никто — даже радующийся славе и вкусной пище, опьянённый успехом и ягодным соком Луми — не замечал, что Нейде не съела от мужниной добычи ни кусочка. Тем более никто не услышал, что твердит она тихо данные ей наставления: «Ты мясо белого четырёхлетка не ешь, а шкуру поскорей прибери и сохнуть повесь». Да если бы и услыхали, никто бы слов тех не понял — помимо колдуна Арпа, но тот так и не вылез на праздник из мрачного своего чома на краю стойбища.

Три дня висела белая шкура перед чомом, сохла, а как высохла, занесла её Нейде внутрь. Вновь повторяла она наставления Арпа, сделанные ей втайне: «Как ляжешь с мужем спать, в шкуру-то ты завернись. Но только смотри, ложись к мужу спиной, чтобы не мог он тебя обнимать-ласкать. На одну половину шкуры сама ляжешь, другою накроешься. Голову положи на оленьи уши, в которых душа его живёт, ухо своё в ухо оленье положи, а пяты-то свои на хвост его положи. К Маар-ми обратись с молитвой и засыпай. Тогда всё и станется».

Так и сделала Нейде, да только зря старалась от мужа отгородиться — спал он сном непробудным и мирно улыбался. Видно, счастлив был великий воин и охотник жизнью своей. Да только вот Нейде не была своею счастлива…

Погружаясь в сон, утопая в ядрёном запахе свежей шкуры, шептала она молитву Маар-ми, но вскоре язык её иное заговорил:

— Иркё, Иркё, муж мой любимый, — словно в бреду бормотала женщина. — Стосковалась душа моя по тебе! Войди же в меня и уведи отсюда далеко, в леса и горы, где будем мы с тобой вечно живыми. Душу твою — душу оленью принимаю в тебя, но половину её обратно тебе отдам! Ты бери меня, бери! Ты возьми меня с собою!

Стало казаться ей, что, вот, здесь он, её Иркё, чувствовала его дыхание, и тепло, и запах, и тяжесть его тела, и ласку рук его, и как входит он в неё. И не знала, во сне то было, или наяву.

А как и впрямь заснула, чудо случилось в тёмном чоме: вдруг там, где лежала Нейде в шкуре, возникло облако — мерцающее, белое. Пробудившийся, но потерявший способность двигаться Луми видел, как росло оно, поднялось и выплыло из чома. Все люди крепко спали — даже хранительница и старейшая рода Ома-матушка, даже многомудрый колдун Арп. Проплыло облако по стойбищу, тихому, где даже ни одна собака не залаяла, выплыло к реке и устремилось к священному месту. А приплыв туда, остановилось, как бы разделилось надвое, и вот — нет уже облака, а стоят рядом красавец белый олень и такая же белая лань, и глядят друг на друга. Потом повернулись они, бок о бок не спеша направились к лесу и скрылись в густом морозном тумане, посверкивающем в лучах занимающегося рассвета.

Наутро Луми вышел из чома своего седым, словно древний старец.

С ночи той никто не видел Нейде, но не единожды примечали люди белых оленя с ланью, а потом и с беленьким же оленёнком. Спокойно паслись чудесные звери близ стойбища — куда бы оно ни откочёвывало — и ни разу никто из охотников не выпустил в них стрелу. Просто почему-то не могли — рука не поднималась.

Поколения сменяли поколения, и всякий раз, как грозила роду Оленя беда — от врагов ли, зверей, или от стихии — явление белых оленей предупреждало о том людей. И сохранился род сей на многие столетия — потому, что отдал муж любимой жене половину души своей.

*

арт Надежда Салостей

8. * Екатерина Белозёрова, «Экзамен»

(сюр-пародия на Макса Фриша — швейцарского писателя и драматурга)

– Студент, я Вас спрашиваю, Вы готовы отвечать?

– Еще немного, профессор. Секунд пять дайте мне.

– Ну, сколько можно? Вы уже полчаса готовитесь…

Бабушка смеется…

– Студент, я должен поставить вам неуд! Вы довольны? Вы слышите меня?

– Я притворяюсь…

Бабушка смеется…

– Вы знаете, Вы сегодня последний.

– А уборщица?

– Она не считается. Ей же не сдавать экзамен.

– Что же мне делать тогда?

– Приходите после каникул.

– Можно еще один билет…

Бабушка смеется…

– Профессор, я готов отвечать.

– Слава богу, я уже устал сидеть вот так целый день. Какой билет у Вас?

– Тринадцатый…

Бабушка продолжает смеяться…

– Студент, давайте зачетку! Замучили Вы меня сегодня.

– Я ее дома забыл.

– Ну, ничего не могу поделать. Приходите после каникул. Ведомость я сдаю.

– А оценка, профессор?

– Удовлетворительно. Эх, ты, троешник!

Бабушка…

– Родители-то есть?

– Я с бабкой живу. Отец живет в Германии, мать сейчас в командировке.

– А девушка-то есть? Да ладно, я же как друга спрашиваю.

– Наливайте, профессор…

Бабушка хохочет…

– Студент, я тебя уважаю!

– И я тоже. Вас проводить?

– Нет, я на такси.

– А экзамен, профессор?

– Ай, да ладно, приходи завтра, сдашь! Бабке привет!

– Счастливо!

Бабушка смеется молча…

– Я дома! Баб, я немного тут… Мы с профессором… Ну, баб, я серьезно, ну не смейся…

(арт Марика Становой)

8. * Светлана Тепленичева, «Городское фэнтези»

(Источник вдохновения: Георгий Вед. «Павел Гард и амулет тьмы»)

***

Парень Пашка Петров пошёл за сигаретами в супермаркет. Поскользнувшись в луже у входа в магазин, Пашка намочил кроссовки и испачкал девушку Лену Дорожкину. Молодые люди друг другу понравились… Тут начались разборки между силами Тьмы и Света. Посыпались витрины, погасло электричество, стало очень шумно. Пашка схватил Лену за руку, и они оказались на втором уровне бытия. Потом на третьем, четвёртом… На пятом было тихо, и молодые люди выбрались на свет Божий… Падали осенние листья. Пашка Петров и Лена Дорожкина шли рядом по пестрому бескрайнему ковру. Лена подумала: Как хорошо жить на свете! Ничего себе, сходил за куревом! — подумал Пашка.

*

(арт Светлана Кузнецова)

6. Павел Виноградов, «Кафе»

(По картине Винсента Ван Гога «Ночное кафе»)

*

Я здесь уже… Сколько? Не помню. Давно, очень давно.

Как я попал сюда?

Я пьян? С трудом приподнимаю голову. Передо мной — наполовину пустой бокал с зеленоватой жидкостью. Абсент. Но… нет, я не пьян.

Оглядываюсь по сторонам. Мозаика впечатлений неохотно складывается в странную картину. Здесь длинный зал. Красные стены, жёлтый пол, зелёное сукно… Похоже на кафе. И в нём стоит какая-то жужжащая тишина. Лишь изредка за стенами раздаётся приглушённый шум — словно работают огромные, но не слишком громкие машины… какие-то мерно жующие механические челюсти.

Выпрямляюсь и поднимаю лицо вверх. В лицо бьёт покойницкий изжелта-зелёный свет трёх ламп. Радужные нимбы вокруг них — словно раны, прожженные в миазмах сгустившейся до физической кондиции тоски.

Тут не грязно, но уныло. Шушукается потасканная парочка в углу — какая-то нечистая интрижка. Или же это связанные преступлением подельники.

В другом углу двое пьяниц молчат, опустив головы на руки, вперив куда-то застывшие взгляды. И ещё кто-то тёмный за столиком рядом с парочкой — я вижу его не очень чётко, и это почему-то тревожит меня.

Это всё какая-то дурная игра? Или… я сплю?

В центре зала стол — бильярдный, затянутый зелёным сукном. Противоестественное совокупление цветов возводит в моих глазах колористическую Вавилонскую башню: светло-жёлтая плоскость пола, тёмно-жёлтая плоскость — тень от стола на полу. Зелёная плоскость сукна. Красные плоскости сдвигающихся стен. И везде вокруг — болезненное радужное сияние, словно крылья отвратительного безымянного насекомого.

Я вдруг понимаю, что напоминает мне этот стол — гроб!

Да, в этом месте можно погубить себя, сойти с ума, стать преступником.

Но тут есть ещё некто условно живой. Маркёр вполоборота ко мне неподвижно стоит у стола — как основа композиции, последний гвоздь в гробу.

У него отрешённое лицо, лицо человека, который разуверился во всём. Которому осталось лишь молча стоять у источающего смертную тоску зелёного поля.

Я поднимаю свои руки и смотрю на них. Пальцы вяло шевелятся. Точно, не сплю.

Но тогда я должен уйти отсюда. Я не должен участвовать в этой невнятной игре!

Делаю пару шагов к столу. Главное — двигаться! Но ноги шевелятся медленно, словно в вязком болоте.

Маркёр, не глядя, хватает со стола длинный кий и — бьёт меня! Боль — словно белая вспышка в жёлтом безумии.

Кажется, он разорвал мне ухо — кровь капает на сукно, расплывается тёмным зловещим пятном, похожим на звёздную туманность.

Маркёр поворачивается ко мне. Плечо его белого пиджака обильно залито красным. С ужасом вижу, что вместо уха у него — багряная, обильно сочащаяся бахрома.

Его губы шевелятся, но слов я не слышу. Он протягивает ко мне руку, в ней — липкий кусок, похожий на пропитанную малиновым сиропом губку. Это его ухо. Меня передёргивает.

Но теперь я слышу, что он произносит:

— Вин-сент.

— Что? — вскидываю я голову.

Вот теперь мне по-настоящему страшно.

— Ван Гог, — продолжает он.

Ужас обрушивается, словно бетонная плита на мышь. Но тут же меня уносит отсюда.

В тесную комнату, из которой я гляжу в красно-жёлто-зелёный ужас ночного кафе. Оно на холсте, а холст — на мольберте.

Да, меня зовут Винсент, и я осуждён на всю вечность.

Я откладываю кисть, беру со стола бритву, открываю её и медленно подношу к уху.

Маркёр на картине равнодушно отворачивается от меня.

5. * Павел Виноградов, «Я – Доктор. Холодеет кровь»...

(По мотивам сериала «Доктор Кто»)

*

У меня отличные новости — я Доктор. Кто? Кто-кто… Знаменитый Доктор Кто! Люди неблагодарны. Почти бессмертный путешественник прибывает к ним в своей синей будке, которая есть пространственно-временной корабль именем ТАРДИС. И что же он слышит?.. То есть чего он не слышит? Аплодисментов! И зачем тогда вы все нужны?!

Да что уж там… Люди, сейчас я открою вам главный секрет вселенной: Доктору вы не нужны. Доктор — он самодостаточен. Он — Повелитель времени из расы Повелителей времени, никому, даже себе самому, неведомый, и люди ему… В пуп вы мне не дышите. Да, у меня тоже есть пуп. Я вообще внешне малоотличим от вас. Внутри отличим, да: два сердца, способность к полной регенерации, ещё кое-какие мелочи. Но это ведь ерунда по сравнению с тем, что я — Доктор! Доктор! Доктор!

Итак, я появляюсь. ТАРДИС стонет, мигает и материализуется в вашем мирке. Очередном мирке, который Доктор посетит, спасёт, ну или уничтожит, это уж как получится, — и вновь понесётся пространственно-временными путями. Я — Доктор. Какой восторг!

Что тут у нас? Длинная комната, по которой взад-вперёд ходят люди с потухшими глазами. Упорно и обречённо. Похоже на ритуал. Да, возможно, это храм какого-нибудь местного культа. Сколько я видел таких! Мне смешно смотреть на потуги эфемерных существ метафизически обосновать своё существование. Я не видел во вселенной ни Бога, ни богов. А Доктора видел — это я. Сейчас буду лечить.

Выхожу из ТАРДИС — люди не смотрят на неё, потому что в ней функция отведения внимания. Сажусь за стол, оглядываюсь. Определённо, храм. На окнах решётки, на стене фреска — юноша с остановившимся взглядом играет на флейте, девушка механически танцует. Может быть, всех здесь покорили коварные инопланетяне? Заставили поклоняться идолам?.. Ничего. Я спасу! Я, Доктор.

Невольно произношу это вслух и замечаю, что некто в белой хламиде пристально смотрит на меня сквозь глазные стёкла. Мой враг — инопланетянин?

— Кто ты? — привычно вопрошаю я, готовясь обрушить на противника сагу о своей непобедимости. Обычно после этого они сразу тушуются. А если нет… Ну что же, я обрушивал внутрь самих себя и целые планеты…

— Я — доктор, — отвечает враг.

— Кто?! А я кто?

— Вы больны, — отвечает враг.

Бежать!

Я ведь часто так делаю, когда нет иного выхода…

Кидаюсь к ТАРДИС. Но она, стеная, исчезает. Словно и не было. Я остаюсь один. Здесь. Где по длинной комнате взад-вперёд ходят люди с потухшими глазами. Где глумится мой враг в белой хламиде. Доктор. Доктор кто?

Юноша с фрески подмигивает белёсым глазом.

*

арт Надежда Салостей

4. * Павел Виноградов, «Грибник»

(По мотивам произведений Говарда Лафкрафта)

Мудрый лесник всегда берет с собой топор, когда идет по грибы, ведь на него может напасть обезумевший заяц и откусить несчастному голову.

Древнекитайская мудрость (на самом деле нет)

***

Продираюсь сквозь свисающие до земли изжелта-зелёные ветви, густо перетянутые толстой паутиной, кишащей откормленными красными пауками. Под ногами сигают мелкие лесные существа, иных вообще не знаю, а другие так отличаются видом от своих сородичей, что и признать их невозможно. Порой трещит под лапами – то ли деревяшки гнилые, то ли кости, а звериные ли, людачьи или ещё каких – разницы нет. Прислушиваюсь к лесным звукам – то завоет что-то, то заверещит пронзительно. Кто-то крадётся по моим следам – чую. Но не боюсь – нет в этом лесу зверя страшнее, чем я. Во всяком случае, ещё не встречал. А встречу – долго не проживу...

В общем, лес как лес. Не понимаю, отчего вокруг него такой шум. С тех пор, как полвека назад станция жахнула, так и не прекращается. «Зона отчуждения, особая зона, тридцать километров, десять километров...» Везде я тут бывал. В том числе, и где горячо. Хотя тут везде горячо – невидимый огонь никуда не девался, притаился только, ждёт случая броситься на остальной мир. Но и здесь есть места, где не просто горячо, а – сильно горячо... Я никаких машинок людских не ношу – я тутошний, ни к чему они мне, я невидимый огонь нутром своим чую. Но туристов тут во многие места не водят. Да и людская команда, сторожащая особую зону вокруг развалин станции, тоже в них не суётся. А я не суюсь туда, где она сторожит – незачем им со мной встречаться. Хотя, если захочу, больше они никогда туда не подъедут. Но мне до них дела нет. Живу себе и живу, грибки собираю, ягодки – это летом. А зимой можно силки ставить. Живности здесь расплодилось, как людей не стало – невидимо: то боброзаец попадётся, то молодой волколюд, а то и змейский олешек. Или вепря Ы на рогатину взять можно. Как повезёт, короче.

Туристов по особым тропинкам водят, да в особых местах – и то не всякий на нашу красоту глядючи, выдержит, многие с середины назад просятся. Страшно им, видите ли... Людаки из контроля вообще на бронемашине к остаткам станции подъезжают, посуетятся там под охраной автоматчиков, и тут же домой.

Автоматчики – это правильно. Я сам, например, коли встречу в лесу заблудшего туриста, упромыслю его за милую душу, но специально за людаками не охочусь, как некоторые тутошние. И не всякого из них ещё пуля возьмёт. Всякие твари людакам в лесу угрожают... Хотя немного тут нас. Раньше больше было – почти сразу после эвакуации, когда огонь невидимый немного улегся, стали возвращаться на старые места, хоть по периметру Зона была колючкой опутана – прорывали. Селились в брошенных домах, жили, пока не помирали. Помирали быстро – кто болеть стал, а кого и... того, упромыслили. У некоторых людаков, правда, ещё и дитя рождалось, но лучше бы не рождалось вовсе – с двумя лицами, иль с хвостом там, иль с рогами. Кое-кто из таких выжил и даже потомство дал – эти уж Лешак не приведи какие. Но мы, тутошние, стараемся меж собой мирно жить, друг друга не трогать. Обычно, если что-то такое в лесу повстречается, обходишь его стороной, а оно тебя.

Я сам-то как здесь появился, не помню. Может, родители в суматохе, когда эвакуация была, меня просто в доме забыли. А может и сам как-то возник – Лешак знает. Главное, выжил я, никто меня не сожрал. Теперь сам сожру кого хошь. Дом у меня хороший, кирпичный, двухэтажный. Хотя на кой ляд мне два этажа... Но, видно, не простые люди до взрыва здесь жили – потолки высокие, гараж для их тарахтелки, камин на втором этаже, я его зимой иногда топлю и на угли гляжу, хотя так-то он мне без надобности. Я ведь не мёрзну почти, могу хоть сутки в мороз по чаще бродить. Но угли мне нравятся – светятся они таким пурпурно-золотистым, и на душе становится пурпурно-золотисто и солоно, словно горячую кровь хлебаешь.

Мыслю, жило в этом доме какое-то начальство со станции – потому что он как раз в особой зоне вокруг развалин, куда туристам вход воспрещён, и где за полвека целая чаща разрослась. Люди из команды сюда тоже не заходят – боятся. Разве что дурной дикий туристишка – бывают тут такие, самовольно проникающие. Эти частенько попадаются – у меня в подвале всегда две-три бочки солонины запасено.

…Ну и грибы этим августом пошли! Один другого краше. Я таких здоровых фиолетовок в жизни не видел. И на каждой шляпке будто лицо в муке корчится, словно кто-то из-под земли их грибницы грызёт, а им больно. Одно удовольствие такой тесаком подрезать. Пропищит и из надреза пурпурный сок брызгает. Они и жареные хороши, и в засолке – горькие, правда, но это мне даже приятно, зато потом всякие вещи видеть начинаешь, говорить о которых невозможно. И голоса. Они мне рассказывают, кто я такой на самом деле, только наутро ничего не помню, кроме золотистых вспышек, багрового пламени, безумных радуг и странных слов: Йог-Сотот.

А в самом деле, кто я такой? Почему я знаю обо всём, что происходит в Зоне? Я не общаюсь ни с людьми, ни с тутошними почти, всё доходит до меня каким-то другим путём. Но я знаю, что был Взрыв и что земли эти для людаков заражены, но для меня безопасны. И что могу даже кое-чем тут управлять: где захочу – тропка проляжет, пройду по ней, она исчезнет. Знаю места грибные, рыбу подманивать в ручьях могу и руками беру. Птицу могу высвистеть, она мне прямо на лапу сядет, а я ей шейку-то и сверну. Или отпущу, коли стих на меня такой найдёт. В общем, живу в своё удовольствие, и лучше Зоны для меня края нет. Да и не мог бы я, наверное, в других краях обитать.

А откуда знаю всё – Лешак ведает. Может мне эти голоса в грибном сне нашёптывают. Йог-Сотот!..

Ох и грибки! Фиолетовки кончились, пошла целая поляна бледных куколок. У тех тоже личики, вроде, да такие детские, печальные. Я их сырыми ем, а как наемся в препорции, долго лежу и слушаю музыку. Нет такой музыки больше нигде. Не из этого она мира. Она мне всё нутро переворачивает. И мимо закрытых глаз проплывают, проплывают золотые светящиеся шары. И уплывают в какую-то лешую даль, в космос, наверное, а то и дальше.

Я не выдержал, тут же штук пять куколок схрумкал. И хорошо!

Кто за мной крался, отстал – струхнул, надо думать. А может, и не по мою душу, может просто по дороге пришлось. Я гряду себе, грибки в короб собираю и по сторонам не гляжу. А зря. Когда под лапами захлюпало, а потом я по нижние коленки в грязюку провалился, понял, что занесло туда, где и мне не след шастать. Лешак знает, когда это болото появилось, но думаю, после Взрыва. Уж слишком глубоко в некоторых местах, словно в преисподнюю самую ведёт. И меня затянуть может за милу душу. А тут ещё вижу – поблизости монахи кучкой стоят и монотонно своё завывают. Почему монахи – Лешак ведает, но тутошние их все так зовут. Ни туристы, ни людаки из команды их не видели. А если видели, то никому уже ничего не скажут. Они, монахи-то, поодиночке не опасные, но вот беда – одного монаха никогда не увидишь, всё гурьбой они. Это и не звери, и не людаки, больше на длинные острые пни похожи, все густо в паутине, да отставшей коре, как в драных мантиях. Завывают что-то на неведомом языке и тихонько так прям по воде приближаются, ежели в болоте завязнешь. А потом гуртом наваливаются, завоют ещё громче и в самую трясину тянут. Я лапы-то из грязи тяну, а она липнет, не пускает. И монахи уже близенько. Ну, тут рассвирепел я, ближайшего достал. Он обломился с тихим хрустом, как сухой бодыль. Но остальные всё лезут. Это что же такое, против меня, тутошнего, значит, надумали!

Вот тут я окончательно озлился, перед глазами всё завертелось, музыка в ушах зазвучала и быстро-быстро золотые шары вокруг замелькали. И я уж ничего не помнил, только лапами работал во все стороны и из трясины тянулся. А когда всё кончилось, гляжу – ни болота, ни монахов. Стою весь в грязи, без короба, на тихой такой сумрачной полянке, куда никогда не забредал. По краям она огромным папоротником поросла, а сама – мхом, да таким густым, куда там моя шерсть!

А посерёдке ничком людак лежит. Да даже не людак, а детёныш людской. Беленький такой, голенький, попка – как два холмика во мху. Я аж задрожал от вожделения, в холмики эти вгрызться возжаждав. Только мысль промелькнула: «И откуда он здесь? Как трясину с монахами прошёл?» Но тут же ушла. Редко такая добыча в наших краях попадается. Пускай хоть мёртвый, а сожрать – сожру до косточек, да и косточки обсосу!

Но как подкрался поближе – а я, если хочу, могу тихо-тихо подкрасться, зевнуть не успеешь, а я уж за спиной, - смотрю: не людак это вовсе. Гриб это такой! Вот так вот во мху вырос. Пахнет, правда, незнакомо, но дух явно грибной.

Подошёл, потыкал его – точно, грибок. В полный рост людского младенца годиков эдак двух. А на ощупь упругий, и плёночка скользкая на нём, словно только что из земли вылез. Ну что же, тоже добыча завидная. Щас я его срежу, на кусочки порублю, а потом поглядим, какой-такой он на вкус.

Достал я свой тесак, который из старой пилы сделал, а на рукоять кость людачью пристроил, да под животик-то грибу и подсунул – ножку значит срезать. Тесак у меня хороший, острый, каждый вечер точу – как сквозь свежий сугроб проскользнул. И тут гриб завопил и стал подниматься. Я аж отпрыгнул от неожиданности. Стою, тесак выставив, и понимаю – никак он супротив ЭТОГО не поможет.

Оно с воем поднялось на колени, и увидел я, что вся его грудь оплетена грибницей, и волосы его были из нитей грибницы, а там, где должна была быть ножка, которую я срезал, болталась пуповина, из которой хлестала коричневатая жидкость, такая смрадная, что даже меня проняло. Оно мучительно отрывалось от земли, не прекращая воя. Я глянул в его лицо и вижу – нет его, просто белёсые наросты вместо глаз и носа. И кое-где жирной землёй запачкано, да длинный сизый мох прилип. А гримаса на этом «лице» была такой, что и мне жутко стало. Думал, и рта нет, видимость одна, пупыри грибные. Ан нет: открылся рот, а там вместо языка и зубов – плёнки, как у гриба под шляпкой. И вой, который словно из его утробы шёл, тут же оборвался, когда оно на ноги встало, всё в свисающих грибницах и жиже из пуповины.

Вот тут-то оно рот свой плёночный открыло и сказало:

– Ну вот, Лешак, я и пришёл.

Голос скрипучий, словно не у дитяти, которым оно сначала прикинулось, а древнего-древнего старца. Да ещё какое-то жужжание в нём слышится, словно смертопчёлы поблизости где-то роятся.

Оледенил меня этот голос, тесак из лапы выпал и в мох вонзился. Так и остался торчать костью вверх, будто остов людачий из-под земли выползти тщится.

Стою, жду, когда оно меня упромыслит, потому как знаю – и драться с ним, и бежать от него бесполезно. А оно мне:

– Ты же меня сожрать хотел? Так сожри меня, Лешак! Прямо здесь сожри.

Тут опять музыку нездешнюю, нелюдскую, страшную вдруг я услышал, замельтешили светящиеся шары и все вокруг ЭТОГО сгрудились, сияли ослепительно, но оно всё равно чётко виднелось и кричало – куда там волколюду взбесившемуся:

– Сожри! Сожри! Йог-Сотот больше ждать не может!

Как услышал я «Йог-Сотот», так и снесло мне разум окончательно. Нечувствительно рядом с ним оказался и пастью прямо в его личину вцепился. Плоть под клыками захрустела, горечь пасть наполнила, и сок коричневый брызнул.

И тут услышал я хохот. Это ОНО хохотало, а чем – и Лешак не знает. Потому что сожрал я его личину за секунду и за шею принялся. Вкус был мерзкий, но какой-то влекущий – до страсти, корчишься, но жрёшь, словно старую болячку расковыриваешь. И пока я его всего не сожрал, так, что только коричневые брызги во мху высыхали, всё слышал хохот под страшную ту музыку. Потом на четвереньки рухнул и в остаток пуповины, что, коричневым сочась, торчал изо мха, зубами вцепился, вырвал и заглотил, как змею.

Тут папоротники затрястись, стали гнуться в разные стороны, как живые, а по мху волны пошли, словно под ними что-то огромное ворочалось. А сам я стал, будто и не я. Бездна во мне какая-то открылась. Стою посередине поляны, весь в золотистом сиянии, и слышу голос. И вроде знаю, что это сам вещаю, а голос-то не мой, скрипучий и жужжащий – голос той твари, которую я пожрал. И слова говорю такие, каких сроду не произносил и не ведал:

– Так говорит Альхазред: Йог-Сотот сущ во всех временах и во всём пространстве. Он – всезнающий бог, силой своей превосходящий Азатота, а мудростью – Йига. Душа Азатота обитает в Йог-сототе, и он подаст знак Древним, когда звезды укажут время их прихода; ибо Йог-сотот – это Врата. Да вернутся сквозь них в мир сей жители Пустоты, когда завершится оборот колеса! Ей, гряди! Азатот! Дагон! Ньярлатхотеп! Шуб-Ниггурат, Великий Козёл с Легионом Младых! Врата открыты! Врата открыты!

И пока вещал я это, бездна во мне наполнялась извивающимися щупальцами и страховидными ликами, которых в этом мире миллионы лет не видели. И знал я, что Зона воспылала невидимым огнём и выжгла всех людаков, которые в ней были. А по всему миру летали золотые сияющие шары, и от них взрывались станции и поднимались из подземелий и морей ракеты, несущие во все концы мира ядовитое пламя.

Рушился мир, тот, что за Зоной. И скоро, когда улягутся смертельные облака, и весь воздух будет полыхать невидимым пламенем, родится новый мир, с новыми хозяевами.

И каким будет тот мир – Лешак знает.

(арт Надежда Салостей)

2. Павел Виноградов, «Толстуха Марго»

(По мотивам «Баллады о толстухе Марго» Франсуа Вийона.)

*

С утра в трактире было полно народа. Монсеньёр Франсуа подавал яйца, сыр, сушёную рыбу, крыжовник, вино и сидр. А в обед разносил гороховую похлёбку, репяную кашу со свиным жиром, яблоки, вино и сидр. К ужину стало уж не протолкнуться, все орали, требовали вина и сидра. Намаялся. Тут я ему под руку и подвернулась. Коли выпьет монсеньёр кружку-другую — до дна, как заведено у школяров, — так и удержу на него нет.

Да я ведь сама согрешила — надо же было упустить того кокийяра! Видела же, что пришлый гуляка с худым кошельком и в драных башмаках. Совсем не похож на друзей монсеньора — весёлых парижских мастеров, «взломщиков», «сборщиков» и «насмешников». Те и одеты добротно, и в обхождении милы, и на денежки тороваты… В общем, поднялась демуазель Марго наверх с клиентом. Он подождал за ширмой, пока я, уединившись с тазиком, присыпкой и розовой водой, не сделала всё то, что советует в таких случаях учёная дама Тротула де Салерно. Потом совершили мы что надо и про что не поведаю. А пока я одевалась, шелудивый пёс сиганул в окно и был таков. Не заплатив!

Я как закричу: «Держи! Бежит!» Монсеньёр выскочил на улицу, да где этого нищеброда теперь ловить… Ну и получила от милого — синяк под глаз повесил, да ещё и котту новую порвал. Я уж и кричала на него, и отбивалась. В своём он праве, конечно, но всё равно обидно. И вот сидит демуазель Марго в закутке наверху и горько плачет, а внизу орут посетители, которым дела до бедняжки нет.

Но что это? Слышу скрип ступеней под тяжёлыми шагами. Монсеньёр, сердце моё!

— Веселись, толстуха, твой лис пришёл!

Как сладко он обнимает! Защекочу сейчас! Затискаю!

…«В притоне, где стол наш и дом». Магистр искусств Франсуа де Монкорбье де Лож закончил балладу и допил морийон. Капелька упала с изуродованной старым шрамом губы, оставив на бумаге красную кляксу. Монсеньёр усмехнулся живости своего неуёмного воображения, только что заставившего его увидеть себя в роли «кота» гулящей девки. Он, конечно, пал ниже, чем прилично его положению, но так будет не всегда. Он станет богатым придворным поэтом, и баллады его будут помнить долго… очень долго. А эта, новая, должна иметь успех на поэтическом собрании в доме прево Робера д’Эстутвиля — там любят пряные штучки.

«Франсуа Вийон», — подписал он балладу своим вторым именем и зашагал по узкой парижской улочке. Вслед ему с трактирной вывески насмешливо улыбалась разбитная девица. Трактир назывался «Толстуха Марго».

ВНЕКОНКУРС — Марика Становая, «Вопль, возможно, и не молодого, но талантливого написютеля»

арт Надежда Салостей

Не пиши! БАЦ себя по ручкам… А хоцца!!! Бац! Себя по ручкам, глазки закрываются и ручки тянутся… БАЦ головкой о клаву. А-А-А-А-а-а-а!!! Говорят, есть десять причин, чтобы рваться к писательству. Как будто одной мало... Даже такой самой-пресамой честной-пречестной? Океюшки, будет вам десять… Если в истерическом припадке счет не забуду. Я писать НЕ ХОЧУ! Ни сюда, ни вообще! Но вот как-то совершенно вне сознательного и разумного решения вдруг обнаруживаю себя перед монитором, а там опять сайт писательский. Скажем, фикбук. Но ФИГ МНЕ! Выключаю нах. Что я, не человек? У меня воля есть. Была где-то. Как сейчас помню. Даже пользовался неоднократно. Вот только когда? Вот прям сейчас и пользуюсь! Вот прямо руку протя-а-а-а-агиваю и вырубаю этот экран. Все. Нет его. Нет меня. Я партизан в подполье. Партизаны хороши тем, что их никто не видит и не поймает. Вон из брянских лесов, говорят, аж в семидесятые годы какие-то партизаны вышли и сильно удивились, что Гитлер капут. А я не выйду, даже если у меня там все облайкаются своими нравицца-не нравицца. Пускай скапутятся. Пофиг мне. Я стойкий оловянный солдатик, и ноги у меня две! И руки у меня ДВЕ! И голова есть. А в ней мыслей кучи немерянные. (минута тишины) Что-то я там напортачил со своим ГГ, вроде. И бета читала и не заметила. Кажись. Или исправила? Пойду посмотрю. Только на текст посмотрю, а то у меня герой вышел из дома в шляпе, а в гостях снял кепку. Жуть какой. Позорище. И на рейтинг и смотреть не буду. Да пофиг мне рейтинг ваш! Мой рейтинг, собсна. Но пофиг. Так, где эта шляпа была… Вот, про шляпу ни слова. Она что, мне шляпу смазала? Во, бета дает! Так, а кепку в следующей главе снял? Кепку снял. Тогда ок. Не брал он кепку, но зато ее снял. Сойдет. Имел он эту кепку по умолчанию. И нравицца ни одного не прибавилось. Вот стервецы. Я кому, как идиот, главу допиликивал? Щас солью ее, свеженькую, только дописанную, узнаете, негодяйчики. Что? Ты что со мной делаешь, паразит ты, а не сервер! Ты что, отрубился? А моя глава где? Слилась или гикнулась в недрах черной дыры инета? Да запускайся, скотина… Какие работы на сервере? Как вы работаете на сервере, что он грохнулся? Я хочу туда… Я хотел!!! Туда главу повесить! А теперь мне, что? Самому вешаться? Где глава? Сервер, сука, ау-у-у!!! (истерически колошматит F5, виртуально используя все предупреждения по порядку и вместе, все то время пока не появляется знакомая заставка) Фуф-ф-ф-ф, ура! С добрым утром! А ничо, что уже за полночь? Вот она, висит, родимая… Так, что у нас там с лайками… Ничего у нас с лайками. Сервер висел, никто не мог прорваться, кроме моей шустрой главы. О! Все слабаки! Моя глава — Айронмэн! Чтоб только ее кто теперь заметил… Ладно, утром посмотрю. (ползет спать, дрожащим перстом выключая комп) (быстрая ночь отлетела в окно, будильник: ДЗЫНДР-Р-Р-р-р-р-р) Тык пальцем в комп. Так, что там у нас? Чтооооо??? Вы что, всю ночь спали, гады? Так никто и не зашел, кроме одного слепого ежика, который вместо коммента только посмотрел и смылся? Да вы что? Издеваетесь? На хрена я пишу? (см. в начало. И даже ошибки проверять не буду, т.к это все нецензурный национальный фольклор)

Да, кстати о птичках. Упоминался некогда какой-то список по пунктам, так что вот, почему пишу: 1. Хочется писать. 2. Мысля скребется в голове и просится воплотить ее в буковки. 3. Нра-а-а-авится, что написал. 4. Перечитал и, О УЖАС!!! Ляпов то немеряно!!! 5. Исправил. 6. С чувством глубокого удовлетворения перечитал опус. 7. Пришел посмотреть, кто тут был и что читал из моего, авторского. 8. Расстроился в усмерть, что все плевать хотели, пишу я или нет. 9. Решил больше ни-ка-да сюда не ходить!!! 10. Сдуру пришел, увидел, что был один посетитель и весь такой окрыленный ломанулся писать проду.

(арт м. становой)

ВНЕКОНКУРС — Марика Становой, «Кондуит правильного читателя»

1. Читатель! Помни, ты важный зверь! За ради тебя, непостижимого, корпит писатель денно и нощно, мозги свои напрягает, пальцы обдалбливает об клавиатуру. Преисполнись верой в себя и снисходительностью!

2. Преисполнился? Аж через край плещется? Чудненька! Теперь плескани автору. Нет, не спиритус вини, это он сам найдет! На гонорары купит… Коммент напиши, хоть задней левой лапой, а? Раз зверь ты такой… Не сказать скатина эдакая… Ой, молчу, молчу!

3. Никогда не читай первую главу! Никогда! Первая глава все равно ни аб чом, плюс автор ее без конца переписывает, так что пока доберешься к концу, первая глава уже будет совершенно пофиг не только автору и содержанию, но и тебе.

4. Когда выбираешь, что почитать, никогда не смотри на обложку! Там все равно тыренная мульон раз баба с рвущимися на свободу сиськами в микролифчике и обнаженные кубики… Тоже тыренные… И к содержанию оно тоже боком… Что? Нет, кубики не детские! Хотя на детских книжках есть и они. Хотя тоже тыренные. В общем, нинада на обложку смотреть, вдруг кто ненароком осатанеет и привесит туда мужика в лифчике, конфуз будет. Книжка-то все равно пралюбофф. Или про «как выжить в этой жизни», что де факто тож самое. К тому же если обложка рисованная на заказ, то жудожник нарисовал все равну сиськи и кубики, т. е. Все равно пофиг на обложку.

5. Аннотацию ваще забудь и заглядывать! Знал бы ты, нищасный, как их пишут! ладно «как»! Главное, зачем! Их пишут для продавцов, чтоб было по какому принципу полки заполнить. Все равно книжка пралюбов или пражизнь. И эта… Сюжетов всего полтора десятка и все уже мульон раз рассказанные.

У меня стих есть, вот:

Вся жизнь как штамп: ты жил и умер… Попробуй выскочить куда. Наивно ты схватил кукумбер!.. А это огурец… Беда!

6. Про комменты помнишь? Вот вместо глупостей с картинками и аннотациями, напиши первый коммент! Бодренький такой. Типа:

— Ура, автор, наконец-то я нашел вашу книгу! Еще вернусь и может прочитаю… Когда-нибудь…

7. Читатель, внимание! Главное правило ещё раз! Книжку схватил? Открыл, скачал… Не суть. вырабатывай у себя безусловный рефлекс: видишь книжку — пиши коммент! Слова не важны, хоть смайликов туда настучи. Важен факт по действию: книга= коммент! Видишь текст — коммент!

Текст видишь? Где коммент?

8. Коммент написал? Молодец! Возьми с полки пирожок… Не-е-ет! Упс, другую книгу возьми! Что, еще эту не прочитал? Ты чо, совсем больной? Зачем читать? Пирожок съел? Коммент написал? Молодец, еще коммент напиши…

9. Читатель! Если ты все равно хочешь читать, то читай! Нельзя себе отказывать… Но начни читать с эпилога: сразу все узнаешь лучше, чем по аннотации или обложке, которые все равно такие как все, даже если все и пишут, что " не такие как все».

И этта… Комент не забыл?

10. Да, и последнее. Читатель! Помни, писатель тоже человек и хочет свой пирожок! Пиши коммент! Даже если книжка тот самый кукумбер, ибо оно всё кукумбер… Такова жизнь!

арт Марика Становой

ВНЕКОНКУРС — Марика Становой, «Напутствие молчаливому критику»

Кто критику не пишет вовсе, Тому распилят все-все кости! Повесят шкурку на забор, Кишки уложат на костер. Из глазок сделают пинг-понг, А в брюхо стукнут словно в гонг! Отдавят пальцы на ногах, Откусят ногти на руках! На правом ухе выжрут дырку, А левое отправят в стирку! Припомнят все его грехи, Заставят спеть мои стихи! Покрасят волосы зеленкой, Накормят порченой тушёнкой! Ножом консервным вскроют спину, А в нос горящую воткнут лучину!

А совесть ваша, где она? Наверно выпала с окна Пропала в лесе темной ночью Сожрали ёжики за кочкой Там лось больной копытом острым По ней прошелся утром звёздным И всё, пропала навсегда... А я стродаю тут... Вот да...

Ты лучше критикуй скорей, Нам грустно без тебя, поверь…

*

Арт М.Становой, «Правильное обхождение с тапками от критиков»