Идеи для ФФ

Re:zero – Король Похоти Нацуки Субару

Это мысль давно меня мучала. Я всегда думал, почему Теппей Нагацуки, который так сильно любит мрачные истории, поступил так с Похотью. Почему путь Похоти получился как путь Лени? После таких шикарных IF вроде Гордости, Гнева и особенно Жадности, я действительно ожидал от Похоти чего-то реально стоящего. В итоге мы получили лишь какой-то гарем.

Я искренне считаю что путь Похоти Нацуки Субару мог получиться действительно пугающим, жутким и возможно даже аморальным во всех пугающих смыслах.

Представить то, чего мог бы добиться Субару, используй он RBD чисто для утоления собственной похоти и своих желаний, сложно даже представить и я даже боюсь что это могут забанить.

Если мы действительно задумаемся об этом... То вот небольшая зарисовка. Эту идею может взять кто угодно, вряд ли я буду писать нечто настолько жуткое и аморальное. Но если возьмете идею, пожалуйста скажите мне. Я бы действительно был бы из тех кто прочитал бы это.

*******

貪る Musaboru IF

Звук ломающихся костей всегда казался Нацуки Субару удивительно громким в тишине ночного леса.

Железный моргенштерн на цепи со свистом рассекал сырой воздух, вгрызаясь в его плоть, а сверху, сквозь пелену собственной крови, заливающей глаза, он видел бесстрастное лицо девушки с короткими голубыми волосами. В тот раз — в четвёртом перезапуске в поместье Розвааля — он умер, захлёбываясь собственной желчью, ужасом и вопросом «зачем?».

В пятом перезапуске он прыгнул со скалы, чтобы спасти её.

А в шестом — когда он очнулся на простынях гостевой спальни, глядя на близняшек-горничных, державших его за руки, — внутри него что-то тихо, беззвучно перегорело.

Страх никуда не исчез. Напротив, этот липкий, сковывающий внутренности ужас перед болью пророс корнями в самое дно его сознания. Но вместе со страхом пришло холодное, кристально ясное озарение: убегать бессмысленно, а пытаться убить их — слишком мелко. Если ты убьёшь того, кто причинил тебе боль, ты останешься один с памятью о своём унижении. Но если ты вывернешь душу своего палача наизнанку, сломаешь его разум, заставишь скулить у твоих ног и молить о прощении за грехи, которых он в этой реальности даже не совершал — вот тогда ты действительно победишь.

Тогда ты станешь богом этого проклятого мира.

******

Сломать Рем оказалось до смешного просто.

На это ушло всего четырнадцать смертей. Первые восемь Субару потратил на чистую разведку: он намеренно провоцировал её в коридорах, ловил её взгляды, доводил до ярости и перед самой смертью от её булавы вытягивал из неё обрывки откровений. Он узнал всё: про запах Ведьмы, про ночь, когда сгорела деревня клана Они, про отрубленный рог старшей сестры и про то, как маленькая Рем в ту роковую секунду испытала постыдное, сжигающее её изнутри облегчение.

Она ненавидела себя сильнее, чем Культ Ведьмы. Её преданность сестре была не любовью — она была пожизненным самобичеванием.

В четырнадцатой петле Субару не стал просто спасать детей из деревни Алам от демонозверей. Он разыграл спектакль, достойный лучших подмостков. Он позволил вольгармам разорвать себе плечо и бок ровно настолько, чтобы оставаться в сознании, когда Рем впала в безумие рога. А затем, вместо того чтобы просто сбить её с ног, он бросился под её собственный удар, закрывая её своим телом от когтей вожака стаи.

Позже, в полутёмной спальне, когда Рем со слезами на глазах вливала в его раны исцеляющую ману, Субару перехватил её дрожащее запястье. Его пальцы были горячими от лихорадки, а голос — мягким, обволакивающим, бьющим точно по открытым нервам.

— Ты ведь устала быть заменой, да, Рем? — прошептал он, глядя прямо в её расширившиеся голубые зрачки. — Ты всю жизнь смотришь на спину сестры и наказываешь себя за то, что осталась целой. Но я смотрю только на тебя. Мне не нужна Рам. Мне нужна лишь ты.

Рем задохнулась, словно ей выбили воздух из лёгких. Из её глаз хлынули слёзы — тяжёлые, горячие, смывающие многолетнюю корку льда. Она осталась на полу у его кровати, прижимаясь щекой к его ладони, а к концу недели уже безропотно позволяла ему расстёгивать пуговицы на своей форме горничной в пустой кладовой для белья. Она отдавала ему своё тело с такой исступлённой благодарностью, будто каждое его грубое прикосновение отпускало ей грехи.

Но Рем была лишь разминкой. Настоящим призом в особняке была Рам.

Старшая сестра смотрела на Субару как на грязь под ногтями, а её сердце безраздельно принадлежало Розваалю Л. Мейзерсу. Чтобы выкорчевать эту преданность, Субару понадобилось триста восемьдесят две петли.

Это была ювелирная, методичная осада. Сотню жизней он положил только на то, чтобы пробраться в кабинет маркграфа, изучить его тайники и прочитать Фолиант Мудрости. Ещё сотню — чтобы вытянуть из самого Розвааля во время предсмертных допросов всю правду о том, почему клоун позволил Культу Ведьмы вырезать деревню Они, дожидаясь момента, когда сёстры останутся без дома и станут его послушными пешками.

Однако просто рассказать Рам правду было нельзя — в первых двадцати попытках она либо не верила «жалкому Барусу» и перерезала ему горло ветром, либо ломалась и бросалась на Розвааля, погибая от его магии. Нужно было сначала сделать так, чтобы Субару стал для неё физически и эмоционально незаменимым.

Ключом оказался её сломанный рог.

Используя крохи знаний, вытянутых в петлях у Беатрис и подсмотренных в записях самого Розвааля, Субару научился передавать свою ману через Врата напрямую в искалеченный остаток рога на лбу Рам. Из-за того, что его мана была густой, пропитанной миазмами Ведьмы и притом идеально контролируемой благодаря сотням тренировочных циклов, эти ночные сеансы действовали на Рам сильнее, чем вливания Розвааля.

— Расслабься, сестрёнка, — шептал Субару в триста пятидесятой петле, сидя позади полуобнажённой Рам на краю её постели.

Его ладони лежали на её хрупких плечах и лбу, а пальцы медленно скользили вниз по ключицам и вздрагивающей груди, направляя поток тёмной, пульсирующей энергии. Розвааль во время лечения причинял ей глухую боль, которую та научилась терпеть с удовольствием, напоминая о её неполноценности. Субару же нашёл способ стимулировать нервные окончания у основания бывшего рога так, что каждое вливание маны отзывалось в теле Рам волнами невыносимого, сладкого жара, граничащего с агонией удовольствия.

— Барусу… прекрати… — хрипло выдыхала Рам, кусая губы до крови и впиваясь ногтями в простыни, но её спина сама выгибалась навстречу его ладоням. — Господин Розвааль… должен делать это…

— Господин Розвааль сейчас изучает книгу, в которой заранее было написано, как именно должна была гореть твоя деревня, Рам, — ласково произнёс Субару, целуя её влажную от пота шею и одновременно подсовывая ей перед глазами украденные черновики старых приказов маркграфа и вырванную страницу с печатью дома Мейзерс. — Он стоял на холме и ждал, пока тебе отрубят рог. Потому что гордая Рам с рогом никогда бы не раздвинула перед ним ноги. Уж точно не Богиня Они.

Когда последние доказательства сошлись с месяцами тонких намёков, подстроенных оговорок Розвааля и физиологической ломкой от маны Субару, мир Рам рухнул.

В триста восемьдесят второй петле она не пошла в спальню маркграфа. Она пришла к Субару. На ней была лишь тонкая ночная рубашка, а в розовых глазах плескалась пугающая пустота, смешанная с животной жаждой тепла. В комнате уже была Рем — она сидела у изголовья кровати, покорно расчёсывая пальцами волосы своего обожаемого героя.

Увидев старшую сестру на пороге, Рем напряглась, ревниво прижавшись к плечу Субару. Но Субару лишь улыбнулся и похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой.

— Иди сюда, Рам. Места хватит вам обеим.

И гордая старшая сестра, когда-то смотревшая на него с высоты птичьего полёта, медленно опустилась на колени, проползла по ковру и уткнулась лицом в его колени, содрогаясь от беззвучных рыданий. В ту ночь в поместье Розвааля две горничные-демоницы впервые делили одного господина, соревнуясь в том, чьи губы и чьё тело доставят ему больше удовольствия, чтобы заслужить право уснуть у его груди.

*******

Завоевав сестёр, Субару принялся за главную жемчужину особняка — Эмилию.

Возможно в другой реальности он хотел стоять рядом с ней как равный. Здесь же он быстро понял: равный партнёр всегда может сомневаться, спорить или уйти. Ему нужна была Эмилия, которая без него не сможет сделать даже вдоха.

Первым препятствием был Пак. Дух Огня слишком ревностно оберегал свою «дочь» и в первых десятках петель безжалостно замораживал Субару, стоило тому зайти слишком далеко в своих манипуляциях. Решение нашлось в Запретной Библиотеке.

На Беатрис у Субару ушло около двухсот циклов. Он изучил каждую строчку её четырехсотлетнего ожидания «Того человека». Он умирал от её копий маны, возвращался и снова входил в библиотеку, говоря фразы, которые знала только Ехидна. Он стал для маленького духа воплощением всех её грёз и кошмаров одновременно. Когда в финальной петле он протянул ей руку в горящем крыле особняка (пожар он устроил сам) и сказал: «Я — тот, кого ты ждала четыре сотни лет, Беако, но мне нужна не маленькая девочка в пыльных лентах, а женщина, способная разделить со мной вечность», — Беатрис расплакалась и заключила с ним контракт.

Питаемая его колоссальной жаждой и странным резонансом с миазмами Ведьмы, Великий Дух Инь перестроила свою физическую оболочку. Вместо хрупкого ребёнка рядом с Субару теперь стояла ослепительная, статная женщина с длинными золотыми локонами, пышными формами, затянутыми в тёмно-багровое готическое платье, и глазами-бабочками, в которых горело обожание.

Именно Беатрис помогла Субару незаметно наложить печать Инь на зелёный кристалл Эмилии во время сна. Узы между полуэльфийкой и Паком были аккуратно надорваны: дух Огня погрузился в беспробудный сон внутри камня, оставив Эмилию в ледяном вакууме одиночества.

И этот вакуум тут же заполнил Субару.

Он действовал как терпеливый скульптор, отсекающий от мрамора всё лишнее. Каждый день Эмилии превратился в череду тонко срежиссированных катастроф, если рядом не было его. Стоило ей попытаться самостоятельно провести переговоры со старейшинами деревни — Субару заранее пускал слух о Ведьме Зависти, и крестьяне встречали её камнями и проклятиями. Стоило ей сесть за учебники — Рам по приказу Субару подменяла конспекты, заставляя Эмилию чувствовать себя безнадёжно глупой.

Но стоило появиться Субару — мир чудесным образом менялся. Крестьяне кланялись, задачи решались, а все тревоги отступали в его крепких объятиях.

— Я ничего не могу без тебя, Субару… — шептала Эмилия ночами, лёжа в его постели, пока его руки неторопливо ласкали её алебастровую кожу, спускаясь к бёдрам. — Пак не просыпается… Розвааль смотрит на меня как на пустое место… Если ты меня оставишь, я просто исчезну.

— Я никогда тебя не оставлю, Эмилия-тан, — нежно отвечал он, нависая над ней и глядя в её затуманенные, полные отчаянной страсти фиалковые глаза. — Тебе не нужно думать о троне. Тебе не нужно думать о выборах. Просто люби меня. Отдай мне всю себя, и я сделаю тебя королевой.

Он приучил её тело к себе так же, как приучил её разум. Любой её страх, любая слезинка гасились в жарких, изматывающих ночах, где он доводил невинную прежде полуэльфийку до исступления, заставляя её кричать его имя и молить о большем. Через месяц такой «терапии» у Эмилии начиналась настоящая паническая атака, если Субару исчезал из её поля зрения больше чем на два часа. Она искала его запах на простынях, ревновала к каждой тени, но была настолько сломлена страхом потерять его расположение, что покорно терпела присутствие в его спальне и близняшек, и повзрослевшей Беатрис.

*****

Когда карета дома Мейзерс въехала в столицу Лугуники на открытие Королевского отбора, Субару уже не был тем неуверенным юнцом в спортивном костюме.

Стоя в тронном зале замка позади покорно опустившей взгляд Эмилии, он скользил оценивающим, голодным взглядом по остальным четырём кандидаткам на престол: горделивой Круш Карстен в мундире, ослепительной и высокомерной Присцилле Бариель, расчётливой Анастасии Хошин и диковатой Фельт в окружении рыцарей, среди которых возвышался пламенноволосый Рейнхард ван Астрея.

В груди Субару шевельнулось знакомое, обжигающее чувство.

Ему было мало особняка. Мало Эмилии, Рем, Рам и Беатрис. Глядя на то, с каким величием держались эти женщины, как непоколебимо сиял Святой Меча, Субару почувствовал почти болезненное возбуждение. Каждая из них считала себя хозяйкой собственной судьбы. Каждая смотрела на мир сверху вниз.

«Я хочу их всех», — пронеслось в его голове под мерный стук собственного сердца.

Охота началась в тот же вечер.

Первой пала Круш Карстен. Для Валькирии Лугуники Субару подготовил капкан из её собственных амбиций и запрятанной глубоко внутри женской тоски по погибшему принцу Фурье. За семьдесят петель он досконально изучил её привычки, её Божественную Защиту Ветра (научившись говорить чистую, но смертельно ядовитую полуправду, чтобы ветер не выдавал лжи) и детали похода на Белого Кита. Во время битвы у Древа Флюгеля он не просто помог ей победить зверя — он подстроил атаку архиепископов Жадности и Чревоугодия так, чтобы спасти Круш в последнюю секунду, но при этом позволить туману Кита и осколкам Чревоугодия расшатать её память и уверенность в себе.

В шатре после битвы, когда раненая, оглушённая потерей половины войска герцогиня впервые дала слабину и заплакала без свидетелей, Субару был там. Он знал каждое слово, которое когда-то говорил ей Фурье. Он знал, как коснуться её шрамов и как заставить железную леди почувствовать себя слабой, желанной женщиной. Спустя ещё тридцать выверенных петель Круш Карстен уже не мыслила стратегии без его одобрения, а по ночам в особняке Карстен сама снимала перед ним свой строгий мундир, отдаваясь ему с яростной, почти военной самоотдачей и клянясь положить мечи своего герцогства к его ногам.

Затем пришла очередь Анастасии Хошин и Фельт.

Алчную торговку из Карараги Субару разорил и вознёс за девяносто перезапусков. Зная будущее колебание цен на магические камни, маршруты караванов и слабости её искусственного духа Ехидны, он загнал компанию «Хошин» в долговую яму, из которой существовал только один выход — он сам. Для Анастасии, чей смысл жизни заключался во владении самым ценным, Субару стал непостижимым сокровищем, человеком, читающим саму судьбу. Когда он спас её от приступа дефекта Врат с помощью магии Беатрис, Анастасия сама подписала договор, по которому вся её торговая империя — и она сама — переходили в его безраздельное пользование. Во время поездки в Карараги Субару заодно прибрал к рукам и Великого Духа Ветра Зарестрию: используя знание о её сфере света и сотни смертей, он переписал условия её существования так, что древнее божество смерти и ураганов превратилось в его верную, кровожадную тень.

С Фельт он поступил ещё более жестоко. Девчонка из трущоб ненавидела благородных господ и дорожила лишь Ромом и Рейнхардом. Субару потратил полсотни жизней, чтобы инсценировать предательство со стороны Совета Мудрецов, в результате которого старик Ром погиб бы, если бы не «чудесное» вмешательство Субару. Он сыграл на её комплексе брошенного ребёнка королевской крови, став для неё единственным человеком, которому наплевать на законы столицы. А позже, когда в Пристелле они столкнулись с Капеллой Эмеральдой Лугуникой, Субару с помощью Беатрис и Зарестрии загнал Архиепископа Похоти в ловушку и вырвал её Ведьмин Фактор. Вместо того чтобы поглотить его целиком самому, он разделил резонанс Похоти и вживил часть Авторитета прямо в надломленную душу Фельт. Из бунтарки трущоб родилась новая Архиепископ Похоти — безумно преданная Субару садистка, способная менять собственную плоть под любой его каприз и превращать его врагов в бесформенных тварей.

Но самым сладким, самым кровавым вином стала Присцилла Бариель.

Шестьсот двенадцать смертей.

Шестьсот двенадцать раз её багровый Ян-меч сжигал Субару дотла за малейшую фальшь в голосе, за недостаточно почтительный взгляд, за попытку манипулировать ею так же, как остальными. Присцилла обладала чудовищной интуицией и абсолютной верой в то, что весь мир создан для её развлечения.

Но на шестьсот тринадцатой петле Субару перестал играть роль слуги или спасителя. Он сыграл роль пророка, которому скучно. Он пришёл в её поместье в Бариэлле, убил подосланных к ней из Волакии ассасинов ещё до того, как они переступили порог, бросил к её ногам голову Альдебарана (которого после сотни петель дуэлей сумел запечатать в кристалл Инь, лишив возможности перезапускать свою территорию) и, глядя прямо в её алые глаза, перечислил все тайны её детства в Империи, о которых не знал никто из живых.

Он предсказал, как упадёт лепесток розы в её саду, как треснет бокал вина в её руке, и в какой именно точке на её шее бьётся жилка, когда она злится. Он стал единственной загадкой во вселенной, которую Кровавая Невеста не могла разгадать.

Когда он прижал её к колонне в её собственном тронном зале, разрывая алое платье на её пышной груди, Присцилла впервые замахнулась Ян-мечом не для того, чтобы убить — лезвие со звоном выпало из её ослабевших пальцев на мраморный пол. Гордыня императорской дочери рассыпалась в прах, сменившись исступлённой, хищной страстью женщины.

*****

Параллельно с завоеванием кандидаток Субару собирал Авторитеты Греха.

Петельгейзе Романе-Конти был раздавлен ещё в третьей арке, подарив Субару Незримую Длань Лени — десятки чёрных, невидимых рук, которыми Субару теперь мог как разрывать врагов на части, так и ласкать своих женщин в темноте спальни одновременно. В Пристелле он забрал Жадность у Регулуса Корниаса (сделав своих наложниц живыми сосудами для своего «Львиного Сердца», что сделало его самого абсолютно неуязвимым, пока в них теплится любовь к нему) и Чревоугодие у тройки архиепископов, получив власть над именами и воспоминаниями любого человека в мире.

Но настоящим венцом его психологического искусства стал Авторитет Гнева, отнятый у Сириус Романе-Конти.

Способность Гнева связывать души, эмоции и ощущения людей в единую сеть в руках Субару превратилась в абсолютный инструмент порабощения. Стоило ему коснуться жертвы и вплести в свой голос тонкую нить Гнева, как малейшая симпатия к нему разрасталась до размеров всепоглощающей истерии, а удовольствие одной женщины в его постели многократно отражалось в телах всех остальных.

Именно с этим арсеналом он взялся за Рейнхарда ван Астрея.

Святого Меча нельзя было победить силой. Но сердце Рейнхарда было сплошной кровоточащей раной, сотканной из вины перед бабушкой Терезией, презирающим его отцом Хейнкелем и спящей матерью Луанной.

За триста петель Субару превратил семейную драму дома Астрея в собственный кукольный театр. С помощью Авторитета Чревоугодия и Беатрис он пробудил Луанну от вечного сна, но в то же время через подставных пешек Культа довёл конфликт между Вильгельмом и Хейнкелем до кровавой развязки прямо на глазах у Рейнхарда. Он заставил Святого Меча поверить, что любое его самостоятельное решение приносит гибель близким, а единственная сила в мире, способная удержать его семью от распада и подарить покой душе Терезии — это воля Нацуки Субару.

В день, когда сломленный, потерявший ориентиры между добром и злом Рейнхард опустился на колени перед Субару в пустом зале поместья Астрея, его голубые глаза были абсолютно пустыми.

— Скажи мне, кем я должен быть, Субару, — глухо произнёс сильнейший человек мира, протягивая ему ножны Драконьего Меча Рейд. – Я больше не хочу выбирать сам. Прикажи мне.

Субару мягко положил ладонь на огненно-рыжую макушку рыцаря, пуская по его нервам успокаивающий, дурманящий импульс Авторитета Гнева.

— Ты будешь моим Кровавым Мечом, Рейнхард. И ты очистишь этот мир для меня.

******

Последними, кто осознал, в какого монстра превратился Нацуки Субару, стали Розвааль Л. Мейзерс и Гарфиэль Тинзель.

Когда Субару вернулся к вопросу Святилища, ему уже не нужны были испытания Ехидны. Узнав, что его прежний покровитель пытается шантажировать его через древние клятвы, Субару просто улыбнулся. Розвааль, чей Фолиант Мудрости давно превратился в стопку бесполезной, слепой бумаги из-за тысяч своевольных перезапусков Субару, в ужасе понял что перед ним не пешка, которая спасёт его Учителя, а всеядный паразит, уже сожравший душу Эмилии, Рам и всего королевства.

Розвааль поднял отчаянное восстание. Вокруг него собрались все те, кого Субару не счёл нужным добавлять в свою коллекцию: яростный Гарфиэль Тинзель, пытавшийся спасти свою старшую сестру Фредерику, Отто Сувен, раскусивший пугающую неестественность новой власти, и остатки старой королевской гвардии.

Их раздавили за одно утро.

Самое страшное для Гарфиэля случилось ещё до начала битвы: его собственная сестра Фредерика Бауманн, которую Субару давно сломал и привязал к себе в особняке, открыла ворота укрепления мятежников изнутри. Стоя на коленях в разорванном платье со следами укусов и ласк Субару на шее, со слезами безумного счастья на лице, полукровка-зверолюдка собственными руками сковала своего младшего брата цепями маны, умоляя его «не злить господина Субару».

А затем на поле боя вышли Фельт и Рейнхард.

Бывшая госпожа и её рыцарь больше не походили на героев из сказок. Фельт, смеясь звонким, нечеловеческим смехом Архиепископа Похоти, обращала мятежных солдат в искажённых монстров одним касанием своих окровавленных ладоней. Рядом с ней безмолвной тенью двигался Рейнхард. Драконий Меч Рейд, обагрённый кровью тех, кого он когда-то клялся защищать, одним взмахом сжёг в пепел магические барьеры Розвааля и разрубил золотистого тигра Гарфиэля пополам.

Перед тем как Розвааль испустил последний вздох среди обугленных руин Святилища, Субару подошёл к нему, держа за талию безразлично смотрящую на умирающего маркграфа Рам.

— Ты хотел переписать судьбу ради одной женщины, Розвааль, — тихо сказал Субару, глядя сверху вниз на истекающего кровью мага. — Как же это мелко. Зачем довольствоваться одной, когда можно забрать весь мир? Мне тебя действительно не понять, мой дорогой друг.

После падения мятежников границы четырёх государств перестали существовать.

Во главе легионов Лугуники встала Круш Карстен, чья фанатичная преданность новому Королю не знала пощады: она прошла огнём и мечом по землям Густеко и городам-государствам Карараги, сокрушая любое сопротивление. С юга на Священную Империю Волакия обрушилась Присцилла Бариель при поддержке Рейнхарда и Великого Духа Ветра Зарестрии: она выжгла Таркасу, свергла собственного сводного брата Винсента Волакию и бросила знамёна Империи к подножию трона Субару.

За пять лет правления Нацуки Субару мир изменился до неузнаваемости.

Знания из другого мира в сочетании с абсолютным предвидением петель и финансовым гением Анастасии Хошин сотворили экономическое чудо. Трущобы столицы были снесены и отстроены заново белокаменными кварталами, болезни и голод отступили благодаря централизованной медицине и магии, преступность исчезла под страхом мгновенной казни от рук Незримых Дланей или Кровавого Меча Рейнхарда.

Народ боготворил своего Чёрноволосого Императора. На площадях ему воздвигали статуи, поэты слагали оды его милосердию и мудрости, а матери называли в его честь сыновей.

И никто за пределами внутренних покоев королевского дворца не знал, какой ценой оплачен этот золотой рай.

******

В огромной королевской опочивальне пахло сладким дурманом редких южных благовоний, тёплым женским телом и тихим, вязким безумием.

Нацуки Субару полулежал на широком ложе под балдахином из тёмного шёлка. В его груди мерно пульсировали слившиеся воедино Ведьмины Факторы — Зависть, Лень, Жадность, Гнев и Чревоугодие, отчего его аура казалась густой и тяжёлой.

У его груди, судорожно вцепившись тонкими пальцами в полы его распахнутого халата, лежала Эмилия.

Годы абсолютной зависимости и пять беременностей, три из которых закончились рождением беловолосых, черноглазых детей (сейчас они спали в соседней детской под присмотром безмолвной, сломленной Фредерики), превратили некогда гордую полуэльфийку в бледную, пугающе прекрасную тень самой себя. Её фиалковые глаза больше не отражали ни одной самостоятельной мысли — в них застыла вечная, наркотическая ломка по его голосу и его плоти. Стоило Субару хотя бы на час покинуть покои ради государственных дел, как Эмилия начинала задыхаться, раздирая собственную кожу в истерике, пока он не возвращался и не брал её прямо на ковре, вливая в её душу очередную порцию успокаивающего Авторитета Гнева.

— Субару… ты ведь со мной? Ты смотришь на меня? — бессвязно шептала она, покрывая поцелуями его ключицу и грудь. — Я родила тебе наследников… я сделала всё, как ты просил… Потрогай меня ещё, пожалуйста, мне так холодно, когда ты просто молчишь…

Субару лениво провёл пятернёй по её серебристым волосам, даже не глядя в её сторону.

У подножия ложа, прямо на холодном мраморе, стояли на коленях Рем и Рам. Сёстры-близняшки держали серебряные чаши с вином и фруктами, не сводя с него немигающих, стеклянных глаз. Рядом с ними на атласных подушках возлежала взрослая, ослепительная Беатрис, лениво перебирая пальцами пряди волос спящей у края кровати Присциллы, чья некогда неприступная гордыня теперь сводилась к праву первой делить с Императором начало ночи. В дальнем углу зала, подобно прекрасной мраморной статуе с мёртвым взглядом, стоял на страже Рейнхард, а за стрельчатыми окнами в ночном небе кружила приручённая буря Зарестрии.

Они все были его. Самые могущественные, самые прекрасные, самые недосягаемые создания этого мира были перемолоты жерновами тысяч его смертей и слеплены заново в послушных, безумно влюблённых кукол.

И всё же, глядя на этот идеальный гарем, на покорённый континент, лежащий у его ног, Субару чувствовал лишь знакомую, выжигающую внутренности пустоту.

Ненасытность нельзя утолить тем, что уже проглочено.

Аккуратно высвободив плечо из цепких, дрожащих рук Эмилии (отчего полуэльфийка тут же жалобно всхлипнула), Субару поднялся с ложа и вышел на просторный балкон, нависающий над сияющей огнями ночной столицей.

Холодный ветер шевельнул полы его одеяний. Мир вокруг замер — даже ураганные потоки Зарестрии в небе вдруг застыли, словно нарисованные на холсте, а звуки ночного города растворились в звенящей, неестественной тишине.

Субару не обернулся. Он ждал этого мгновения долгие годы — с того самого дня, как вскрыл последние печати древних руин и оставил по всему миру тонкие, кощунственные ловушки, приманивающие ту единственную сущность, которая всё ещё оставалась вне его власти.

Позади него не раздалось ни единого шага, но воздух вдруг наполнился ароматом зимних цветов.

Тонкие, почти невесомые, алебастрово-бледные руки мягко скользнули по его плечам и сомкнулись вокруг его шеи в нежном, почти детском объятии. К его щеке прижалась прохладная щека, а длинные платиновые волосы водопадом рассыпались по его груди.

— Как удивительно, — прошелестел у самого его уха мелодичный, полный неземного очарования голос. — Человек, чья любовь перекроила саму ткань этого мира, стоит здесь совсем один и смотрит на звёзды с такой тоской. Мои глаза не обманывают меня?

Субару медленно повернул голову, встречаясь взглядом с бездонными синими глазами Пандоры — Ведьмы Тщеславия.

На её губах играла мягкая, всепрощающая улыбка, а тонкая белая ткань её единственного одеяния едва скрывала хрупкое, совершенное тело, прижимающееся к его спине. Она была последним непокорённым рубежом. Последней вершиной, которую ещё не изведала его болезненная жажда.

По губам Нацуки Субару поползла медленная, тёмная и пугающе ласковая улыбка. Он поднял руку, накрыл своей горячей ладонью её ледяные пальцы на своей шее и чуть склонил голову, касаясь губами её виска.

— Ты заставила меня долго ждать, Пандора, — тихо произнёс он, и в его голосе зазвенели одновременно все собранные им Грехи мира. — Скажи мне… ты ведь умрёшь ради меня, отдав мне своё Тщеславие?

(Musaboru – означает Ненасытность)