Хрустальная призма

Глава 1

В комнате на четырнадцатом этаже варшавского небоскреба стоял гул.

Это гудели не сирены противовоздушной обороны. Это на предельных оборотах ревели три кулера мощной видеокарты, пытаясь охладить процессор, работающий шестые сутки без перерыва.

Воздух был спертым, кислым. Он пах алюминием пустых банок из-под Monster Energy, картонными коробками из-под пиццы «Маргарита» с засохшим сыром и немытым человеческим телом.

Мастер был мертв.

Ему было двадцать шесть. Он сидел в дорогом геймерском кресле из экокожи, откинув голову на ортопедический подголовник. Его глаза, уставившиеся в потолок, остекленели. Кожа покрылась серой испариной.

Обширный инфаркт на фоне критического истощения, помноженный на тахикардию от девятой банки энергетика.

Алгоритм Марка Эванса, запущенный на втором мониторе в фоновом режиме, всё еще мигал зеленой надписью: «Компиляция завершена».

Катализатором послужила коллекционная подвеска — точная копия якоря Кул-Тираса из вольфрама, купленная на официальном сайте корпорации-разработчика.

А на главном мониторе, в 4К-разрешении, продолжала бежать программа-бот. Нарисованный человечек в тяжелых латах раз за разом методично зачищал заснеженные залы Цитадели Ледяной Короны, пытаясь выбить из мертвого принца редкого ездового коня. Скрипт работал безупречно. Человек, написавший его, был уже холоден.

Температура в комнате начала падать.

Это был не сквозняк из вентиляции. Влага в воздухе кристаллизовалась, оседая на пустых банках и коробках из-под пиццы тончайшим, идеальным слоем инея.

Из синего, мерцающего магического круга, прожегшего ламинат, шагнула Она.

Класс: Кастер.

Джайна Праудмур.

Лорд-Адмирал Кул-Тираса. Верховный маг Кирин-Тора. Самая могущественная волшебница Азерота.

На ней был тяжелый синий плащ с серебряным шитьем, плотный тканевый доспех и высокие сапоги. В руке покоился посох, навершие которого пульсировало чистой, как ледниковая вода, арканной магией. Ее лицо — лицо женщины, пережившей гибель своей страны, предательство любимого и смерть отца, — было строгим, сосредоточенным и бесконечно усталым.

Джайна открыла свои льдисто-голубые глаза.

Она ждала увидеть военный лагерь. Зал Совета. Или, на худой конец, поле боя, где демоны рвут на части ее солдат.

Она приготовилась читать заклинание заморозки.

Но заклинание застряло в горле.

Она увидела мигающие экраны. Горы мусора. И мертвого юношу в кресле.

Маг ее уровня не нуждалась в долгих объяснениях. Контейнер Слуги в момент призыва давал базовые знания о мире.

Она поняла, что находится на другой планете.

Она подошла к креслу. Взглянула на мертвого Мастера.

Ни боевых ран. Ни следов яда.

Юноша убил себя сам, отказавшись от сна и еды ради того, чтобы смотреть в светящееся стекло.

Джайна опустила глаза на экран монитора.

Там, в цифровых снегах, бродил рыцарь смерти. Тот самый рыцарь смерти. Артас Менетил. Мужчина, которого она любила больше жизни, чье падение во тьму разорвало ее душу на части.

Но здесь он был лишь… набором полигонов. Целью для убийства.

Джайна почувствовала, как под ее ногами дрогнул пол.

Она перевела взгляд на полку над столом. Там, в пластиковых блистерах, стояли фигурки.

Орк с топором. Эльфийка с луком.

И она сама. Маленькая пластиковая Джайна с неестественно преувеличенной привлекательностью, яркой улыбкой и посохом, который светился от встроенной батарейки.

Верховный маг Кирин-Тора подошла к панорамному окну.

Варшава тонула в ноябрьском дожде. Вдали, над финансовым кварталом, мерцали гигантские рекламные голограммы.

Одна из них, размером с десятиэтажный дом, рекламировала старое, но всё еще популярное дополнение к игре.

На Джайну с небес смотрело ее собственное лицо.

Надпись гласила: «СРАЗИСЬ ЗА АЗЕРОТ. ПОДПИСКА ВСЕГО ЗА 14.99€ В МЕСЯЦ».

Воздух в комнате сжался. Окна покрылись коркой льда толщиной в палец.

Ее интеллект, способный просчитывать многомерные уравнения тайной магии, в несколько секунд соединил фрагменты информации, дарованные Граалем, и то, что она видела перед собой.

Артас. Терамор. Смерть ее отца, Даэлина. Смерть Ронина, который оттолкнул ее в портал, чтобы она не сгорела при взрыве мана-бомбы.

Слезы, которые она проливала по ночам, крича в подушку. Ее ненависть. Ее седина.

Всё это… не было реальным?

Всё это было создано сценаристами в офисе из стекла и бетона, чтобы этот несчастный мертвый мальчик в кресле мог заплатить пятнадцать евро и забыть о своей жалкой жизни?

Ее боль. Ее величайшая трагедия. Падение ее королевства.

Это был просто товар. Контент. Массовый продукт для индустрии развлечений.

Посох в руке Джайны задрожал.

Осколки льда со звоном посыпались с потолка.

Обычный человек сошел бы с ума.

Берсерк бы взвыл и начал крушить город.

Но Джайна Праудмур была магом.

Она закрыла глаза. Глубоко, прерывисто вдохнула воздух, пахнущий застоявшейся пиццей.

Ее ледяная воля, выкованная в Даларане, взяла верх над экзистенциальным ужасом.

Она обернулась к мертвому парню.

Ее лицо было бледным, как мрамор, и абсолютно, пугающе спокойным.

Она подошла к креслу, сняла свою белую перчатку и мягко, кончиками пальцев опустила веки мертвого Мастера.

— Твоя игра окончена, — тихо произнесла Кастер. Ее голос не дрожал, но в нем звучал холод, способный заморозить океан. — Моя… только начинается.

Она развернулась, взмахнула посохом, превратив бронированную входную дверь квартиры в облако ледяной пыли, и шагнула в темный коридор высотки.

Варшава еще не знала, что на ее улицы только что вышла женщина, которая потеряла не просто дом.

Она потеряла смысл своей судьбы.

***

Варшава не горела, как Париж, и не замерзала, как Скандинавия.

Здесь апокалипсис протекал в тихой, меланхоличной форме восточноевропейской безнадежности.

Глобальная сеть отключилась, но локальные интранеты еще работали. Электричество давали по часам. На улицах стояли бронетранспортеры Войска Польского, а мимо них брели по своим делам люди — сгорбленные под мокрым снегом, прячущие лица в шарфы, судорожно сжимающие в карманах пластиковые карточки, которые превратились в куски бесполезного пластика.

Джайна Праудмур вышла из стеклянных дверей небоскреба на перекресток улиц Злота и Эмилии Плятер.

Ее синий плащ с серебряным шитьем, тяжелые наплечники и светящийся посох резко контрастировали с серостью мокрого бетона и тусклыми куртками прохожих. От ее шагов по мокрому асфальту расходились легкие морозные узоры.

Она шла медленно. Ее разум, натренированный в библиотеках Кирин-Тора, пытался систематизировать окружающий мир.

Она видела броневик. Понимала его устройство: не магия, а кинетическая энергия сгорания углеводородов.

Видела рекламные щиты. Видела потухшие стеклянные башни.

Мир был огромным, невероятно сложным и… абсолютно, невыносимо пустым магически.

Здесь не было лей-линий. Не было источника Вечности.

Воздух был мертвым.

«Я — вымысел, — стучало в ее висках, ровно и холодно, как маятник часов. — Мои воспоминания о матери, о Кул-Тирасе, запах соленого ветра на палубе корабля отца — всё это просто строки текста. Моя душа — это конструкт, собранный из человеческой скуки».

На переходе у Центрального вокзала толпились люди.

Молодежь, укутанная в пуховики, курила электронные сигареты. Когда Джайна подошла к светофору, голоса смолкли.

На нее уставились десятки глаз.

Джайна инстинктивно перехватила посох, ожидая нападения. В Азероте такой взгляд означал, что тебя узнали и готовятся применить заклинание.

Но эти люди не доставали оружия.

Они достали прямоугольные стеклянные пластины — смартфоны, которые еще могли делать фото.

Парень с выкрашенными в зеленый цвет волосами и пирсингом в губе шагнул к ней, наставив камеру прямо в лицо волшебницы. Вспышка резанула по глазам.

— Ого, зацени! — громко крикнул он своим друзьям на польском. Классовый навык перевел для нее слова мгновенно. — Офигенный косплей! Только не по канону немного!

— Да ну, — хмыкнула девушка рядом с ним, выпуская клуб пара из вейпа. — Ткань дешевая. У настоящей Джайны в «Битве за Азерот» плащ темнее, и наплечники должны быть с рунами! А эта вообще выглядит какой-то старой. И седина какая-то блеклая, парик на Алиэкспрессе брала?

Джайна замерла.

Ее пальцы, сжимающие древко посоха, побелели. Кристалл на навершии вспыхнул ослепительным лазурным светом.

Температура воздуха на перекрестке мгновенно упала на пятнадцать градусов. Лужи у ног подростков покрылись толстым льдом.

Она посмотрела на девушку, которая только что назвала ее седину «блеклым париком».

Эту седину Джайна получила в день, когда бомба уничтожила Терамор. В день, когда на ее глазах испарились тысячи невинных жизней, а Ронин отдал свою жизнь, чтобы она выжила. Каждая белая прядь в ее волосах была криком боли, который сломал ее юность навсегда.

— Старая? — тихо, с леденящей, металлической вибрацией произнесла Лорд-Адмирал. — Не по канону?

Она слегка стукнула тупым концом посоха по асфальту.

Лед взорвался.

Огромные, трехметровые ледяные шипы с чудовищным хрустом вырвались прямо из асфальта, окружив группу подростков идеальным, глухим частоколом, не задев их физически, но отрезав от остального мира.

Смартфон выпал из трясущихся рук парня и со звоном разбился о лед.

Джайна шагнула сквозь частокол. Лед расступался перед ней, как послушный слуга.

Она подошла вплотную к замершей от ужаса девушке.

Наклонилась. Ее лицо было безмятежным, прекрасным и абсолютно, нечеловечески страшным в своем холодном горе.

— Мой плащ, — прошептала Джайна, и ее дыхание оставило на щеке девчонки морозный ожог, — сшит из шерсти овец Тирагарда. А моя седина — это пепел моего мертвого города.

Она положила ладонь в белой перчатке на плечо девушки. Ткань пуховика мгновенно затвердела, превратившись в хрупкую ледяную корку:

— Ты называешь мою боль «дешевой тканью». Вы играли моей трагедией. Вы нажимали кнопки, чтобы смотреть, как я хороню своих близких. Ответь мне, дитя… Каково это — стоять перед своим развлечением, когда оно может заморозить твою кровь за один удар сердца?

Девушка зарыдала, не в силах пошевелиться, задыхаясь от животного, первобытного ужаса:

— П-простите… Пожалуйста… Я не знала… Мы не знали…

Джайна смотрела в ее заплаканные, расширенные от страха глаза.

Она видела пульсирующую вену на ее шее.

Достаточно одного усилия воли, одной мысли — и эти дети превратятся в изящные, красные от крови ледяные статуи. Они заслужили это. Они — творцы, которые создали ее мир ради забавы.

Но рука Верховного мага дрогнула.

Лорд-Адмирал медленно разжала пальцы.

Она вспомнила, почему Ронин оттолкнул ее в портал. Не для того, чтобы она стала монстром, убивающим слабых.

«Я не Артас, — пронеслось в ее голове. — Я не позволю холоду сожрать меня изнутри».

Джайна отвернулась.

Взмах посоха — и ледяной частокол осыпался безвредной белой пылью.

Она пошла прочь, не оборачиваясь.

— Вы не творцы, — бросила она через плечо, скрываясь в сером тумане варшавского проспекта. — Вы просто слепые зрители, которые даже не поняли, какую бездну открыли.

Впервые в своей долгой, выстраданной жизни Джайна Праудмур поняла самое страшное:

У нее не было врага, которого можно было заморозить.

Мир вокруг не был злым. Он был просто феноменально, оскорбительно глупым.

Джайна шла по Маршалковской улице, не замечая пронизывающего ноябрьского ветра.

Ее мысли были холоднее, чем лед Нордскола.

В Азероте она привыкла быть стержнем, вокруг которого вращались судьбы королевств. Она была дипломатом, миротворцем, а затем — беспощадным мстителем.

Но кем она была здесь?

Строчкой кода? Торговой маркой Blizzard Entertainment?

На площади Дефилад, перед гигантским, сталинским зданием Дворца Культуры и Науки, ветер разогнал туман.

Над одним из торговых центров, чудом сохранившим резервное питание, ярко пылал огромный рекламный LED-экран.

Эфир был нарушен. Вместо новостей о кризисе, взломанный кем-то рекламный щит транслировал на повторе то, что в этом мире называлось «кинематографическим роликом».

Джайна замерла.

На экране шириной двадцать метров показывали ее саму.

Только это была анимация. Идеально прорисованная, сглаженная, с красивыми тенями и поставленным светом.

На экране рисованная Джайна Праудмур плыла на призрачном корабле, поднимая со дна океана флагманский флот Кул-Тираса. За кадром звучала эпическая, надрывная оркестровая музыка, а хор пел песню «Дочь морей».

Она смотрела на экран, не в силах оторвать взгляд.

Вот нарисованная она плачет над мертвым отцом.

Вот она в ужасе смотрит, как падает мана-бомба на Терамор.

Вот она отворачивается от своего возлюбленного принца Артаса в Стратхольме вместо того, чтобы его остановить.

Но здесь… здесь в этом не было боли.

В этом ролике ее трагедия была выхолощена.

Она была причесана, красиво подсвечена, ее горе было превращено в пафосный, драматический продукт, созданный для того, чтобы вызвать у зрителя минутное восхищение и желание нажать кнопку «Купить дополнение».

Джайна вспомнила, как это было на самом деле.

В день разрушения Терамора не было красивой оркестровой музыки. Был только оглушительный, разрывающий барабанные перепонки визг сгорающей маны. Был запах горелого мяса, который не отмывался от рук несколько месяцев. Были крики детей, которые распадались на фиолетовый пепел прямо на ее глазах. Была пыль, набившаяся в легкие, и судорожная, грязная, истеричная тошнота от осознания, что ее дом стерт с лица земли.

А здесь, на экране, ее рисованная копия красиво хмурила бровки и величественно взмахивала посохом.

— Вы… вы даже не оставили мне право на мои собственные шрамы, — прошептала Джайна.

Ее голос сорвался. По ее щеке покатилась слеза.

Она чувствовала себя витринным манекеном. Куклой, чью жизнь написали корпоративные сценаристы в Калифорнии, чтобы собрать побольше денег с таких же мертвых внутри людей, как тот парень в кресле.

Она не была настоящей.

Она была просто Everybody's fool. Идеальной игрушкой для масс.

Она больше не могла на это смотреть.

Джайна резко развернулась и зашагала прочь от площади, вглубь узких, темных улочек старого города, ища укрытие от неонового света экранов.

Она свернула в глухой переулок.

Ее внимание привлек слабый, теплый желтый свет, падавший из окна первого этажа старого каменного дома.

Вывеска гласила: «Antykwariat & Księgarnia» (Антикварная книжная лавка).

Дверь была не заперта.

Джайна толкнула тяжелую дубовую створку. Колокольчик над дверью тихо звякнул.

Внутри пахло так, как пахли архивы Кирин-Тора в Даларане: старой бумагой, кожаными переплетами, сухой пылью и теплом свечей.

Никаких экранов. Никакого пластика.

Полки, уставленные тысячами книг, уходили под самый потолок.

В глубине лавки, за массивным деревянным столом, освещенным керосиновой лампой (электричества в этом квартале не было), сидел старик.

На нем был толстый шерстяной кардиган и старомодные очки-половинки. Он методично, с огромной осторожностью подклеивал корешок старого издания с помощью кисточки и клея.

Услышав звон колокольчика, старик поднял глаза.

Он посмотрел на Джайну. На ее синий плащ с серебряным шитьем, на посох, светящийся лазурной магией, на ее белые волосы и заплаканное, аристократическое лицо.

Любой другой житель Варшавы в эти дни либо начал бы фотографировать «косплеершу», либо в панике вызвал бы полицию.

Но старик не сделал ни того, ни другого.

Он аккуратно отложил кисточку. Вытер руки о тряпку.

И его глаза, окруженные сетью глубоких морщин, посмотрели на нее не как на картинку из интернета, а как на живого, уставшего человека, стоящего на пороге его дома под дождем.

— Добрый вечер, пани, — тихо, на чистом старомодном английском произнес букинист. — В городе комендантский час. Полиция лютует.

Он указал на старинное, продавленное кожаное кресло у небольшого камина, в котором тлели угли:

— Садитесь поближе к огню. Ваш плащ промок, а на улице слишком холодно для такой легкой обуви.

Джайна замерла в дверях.

Ее магия, готовая в любой момент заморозить врага, вдруг показалась ей тяжелой и ненужной, как доспехи на балу.

Она медленно, неуверенно подошла к креслу. Опустилась на мягкую кожу.

Тепло от камина коснулось ее замерзших ног.

Старик не стал спрашивать, кто она такая. Он не спросил и про светящийся посох.

Он снял с маленькой чугунной печурки жестяной кофейник и налил густой, черный кофе в простую керамическую кружку. Поставил ее на столик рядом с Джайной.

— Вы… не знаете, кто я? — хрипло спросила Верховный маг, обхватив горячую кружку онемевшими пальцами.

Букинист улыбнулся — мягкой, понимающей улыбкой человека, прочитавшего слишком много книг, чтобы удивляться чудесам:

— Я знаю, что вы устали, — ответил старик, возвращаясь к своей книге на столе. — Я не играю в те электронные забавы, от которых сейчас сходит с ума мир. Я читаю книги. А в старых книгах написано, что когда женщина приходит с улицы с глазами, полными пепла и войны… ей нужно дать горячий кофе и тишину. А не вопросы.

Джайна Праудмур, лорд-адмирал Кул-Тираса, посмотрела на старика.

Затем — на сотни томов на полках вокруг. Гомер. Данте. Гёте. Мицкевич.

Впервые с момента своего призыва она почувствовала не отторжение, а якорь.

Она сделала глоток обжигающего, горького кофе.

И закрыла глаза, позволяя теплу растечься по ее искусственным, цифровым, но таким бесконечно живым венам.

В букинистической лавке стояла тишина, прерываемая лишь шелестом страниц и потрескиванием углей в маленьком камине.

Джайна сидела в кожаном кресле, поджав под себя озябшие ноги в высоких сапогах.

Она допила кофе. Горечь напитка странным образом успокаивала, прочищая мысли, затуманенные кричащими экранами на площади.

Она наблюдала за стариком.

У него была длинная, серебристая борода, которую он то и дело задумчиво поглаживал свободной рукой. Очки-половинки сидели на самом кончике длинного носа с едва заметной горбинкой. Его взгляд, когда он поверх линз изредка поглядывал на гостью, был удивительно ясным, пронзительным и… веселым. В нем светилась та самая лукавая искра мудрости, которая бывает у людей, знающих тайну, но предпочитающих держать ее при себе.

Букинист отложил кисточку с клеем, аккуратно закрыл восстановленный том и с кряхтением поднялся.

Он подошел к старинному дубовому комоду, покопался в нижнем ящике и выудил оттуда пару толстых, связанных вручную шерстяных носков с ярким геометрическим узором.

Он подошел к креслу Джайны и протянул их ей:

— Возьмите, пани. Зимы здесь бывают суровыми. Красота ваших сапог неоспорима, но они совершенно не предназначены для того, чтобы греть ноги. А холод имеет пренеприятнейшее свойство охлаждать не только кровь, но и разум.

Джайна замерла.

Верховный маг, повелительница стихий, рефлекторно приняла из рук старика смешные шерстяные носки.

Она посмотрела на них. Потом на букиниста.

— Вы… вы удивительный человек, пан, — негромко произнесла она, чувствуя, как ледяная корка внутри нее дает окончательную трещину. — Весь город на улицах. Люди паникуют, строят баррикады. А вы сидите здесь и чините старые книги.

Старик мягко улыбнулся, садясь в кресло напротив. Он сложил длинные пальцы домиком:

— Видите ли, моя дорогая, я давно живу на свете. И я усвоил один важный урок: когда мир сходит с ума и требует от вас бежать со всеми, самое смелое, что вы можете сделать — это остаться на месте и продолжать делать свое дело.

Он кивнул на спасенный том:

— Кто-то должен сохранить слова для тех, кто придет после того, как утихнет буря.

Джайна сжала шерстяные носки в руках.

— А если… если вся ваша жизнь — это ложь? — ее голос сорвался, прозвучав жалко и уязвимо. — Что если всё, ради чего вы страдали, всё, кого вы потеряли — это просто вымысел? Игра, написанная кем-то другим ради развлечения? Я видела себя на экране на улице. Они смотрят на мою боль и едят воздушную кукурузу. Я не настоящая. Мой мир — это иллюзия, которую продают за пятнадцать монет в месяц.

Старик поверх очков посмотрел на нее. В его глазах не было ни капли насмешки. Только глубокое, бескрайнее понимание.

— Иллюзия? — букинист чуть подался вперед. Его голос стал тише, но приобрел странную, властную бархатистость. — Знаете, моя дорогая, в литературе есть одно негласное правило. Совершенно неважно, кто именно написал историю и ради чего он это сделал. Важно лишь то, какой след эта история оставляет в сердцах тех, кто ее пережил.

Он указал длинным пальцем на грудь Джайны:

— Ваша боль настоящая? Вы чувствуете горечь, когда вспоминаете тех, кого не смогли спасти?

— Да, — прошептала Джайна, и ее глаза наполнились слезами. — Она жжет меня изнутри.

— Тогда вы реальнее большинства тех, кто ходит сейчас по улицам этого города, — мягко, но с железной убежденностью ответил старик. — Создатель может написать вам начало. Но только вы сами решаете, каким будет ваш следующий шаг. Человек — или тот, кто обладает душой, — становится свободным в тот момент, когда берет перо у автора и говорит: «Дальше я напишу сам».

Джайна затаила дыхание.

Слова старика падали в ее разум, как семена в подготовленную почву.

Они ломали ту чудовищную стену экзистенциального ужаса, которую воздвиг в ней вид мертвого геймера и рекламного щита.

Если боль настоящая — значит, и она настоящая.

Если ее магия реальна — значит, она может использовать ее так, как решит сама.

Она не была марионеткой из пикселей.

Она была Джайной Праудмур. Лидером. Волшебницей, которая строила мосты между непримиримыми врагами.

Она медленно выпрямилась в кресле.

Ее спина стала прямой, плечи расправились. Фиалковые глаза, только что полные слез, вспыхнули ровным, ясным, ослепительным светом истинного мага Кирин-Тора.

Воздух в лавке очистился, наполнившись запахом озона и свежести после грозы.

— Вы правы, — твердо, с королевским достоинством произнесла Джайна. Она аккуратно отложила носки на столик. — Я тратила время на жалость к себе. Я позволила страху перед тем, как я появилась в этом мире, ослепить меня.

Она взяла свой посох. Кристалл на навершии засиял ровным лазурным огнем.

— Этот континент охвачен хаосом. Армии сходятся на западе. Беженцы замерзают на границах. Им не нужны рекламные постеры. Им нужны те, кто может остановить бурю.

Джайна встала во весь рост. Ее синий плащ с серебряным шитьем тяжело лег на плечи.

Она поклонилась букинисту — низким, уважительным поклоном мага перед равным:

— Благодарю вас, пан. Ваш кофе и ваша мудрость вернули меня к жизни. Если вы когда-нибудь окажетесь в Даларане… или там, где я возведу его подобие, — вы будете самым почетным гостем.

Старик не встал. Он лишь слегка, с улыбкой, склонил голову, приподняв в воздухе руку:

— Удачи вам в ваших странствиях, мисс Праудмур. Пути этого мира неисповедимы. Возможно, однажды нам еще доведется обсудить влияние магии на… административные процессы.

Джайна направилась к выходу.

Но уже взявшись за дверную ручку, она обернулась:

— Могу я узнать ваше имя?

Букинист загадочно улыбнулся в свою серебристую бороду, поправляя очки на переносице:

— Имена, моя дорогая, как и истории, иногда имеют свойство меняться. Но для друзей я просто… Альбус.

Джайна кивнула, не понимая до конца, но принимая эту тайну.

Она толкнула дверь и вышла в холодную варшавскую ночь.

Колокольчик над дверью звякнул в последний раз.

Старик остался один в тишине антикварной лавки.

Он взял чашку, из которой пила Джайна, и с легким вздохом отнес ее к умывальнику.

Затем он подошел к окну, глядя вслед удаляющейся фигуре Верховного мага, вокруг которой кружились снежинки, не смея коснуться ее плеч.

— Альбус? — раздался из темного угла лавки тихий, шипящий, ядовитый шепот.

Из тени книжных стеллажей, где не было ни одного источника света, медленно проступило бледное, змееподобное лицо Лорда Волдеморта. Его алые глаза горели раздражением, а рука в черной мантии нервно крутила тисовую палочку.

Волдеморт шагнул вперед, с презрением оглядывая скромный кардиган старика:

— Ты всё так же любишь разводить сентиментальные беседы с поломанными игрушками, старик? Ты мог бы привязать ее к нашему блоку одним контрактом. Ее огневая мощь пригодилась бы мне в Страсбурге.

Букинист не обернулся.

Он лишь достал из кармана лимонную дольку, отправил ее в рот и мягко, но с той самой непререкаемой властью, от которой Волдеморт инстинктивно вжал голову в плечи, ответил:

— Во-первых, Том, я просил тебя не использовать аппарацию в моей лавке — ты распугиваешь книжных клещей. А во-вторых… Сила, привязанная контрактом, ломается при первом же кризисе. А сила, обретшая свой собственный смысл, способна удержать небосвод.

Дамблдор — единственный человек в этом сошедшем с ума мире, чей класс Рулер был дан ему по праву истинного величия духа, — повернулся к своему бывшему ученику и извечному врагу:

— Идем, Том. Нас ждет следующее заседание трибунала. Кажется, капитан Пикар опять заварил чай без нас. А тебе еще нужно успеть выписать штраф за незаконную парковку танков.

Волдеморт скривился так, словно проглотил жабу, но перечить не посмел.

Два судьи исчезли в темноте, оставив Варшаву готовиться к новой эпохе.

КОНЕЦ