Обложка Хроники невидимки

Хроники невидимки

Елена Кисель

0% прочитано
Стандартный
Елена Кисель

Хроники невидимки

РАЗДЕЛ 1. АЭДЫ ВРУТ

у леты что-то дуб не зелен

цепь есть, но цербер за кота

бормочет пушкин атмосфера

не та

Добро пожаловать в первый раздел, где мы разоблачаем древнюю ложь античных аэдов! Откуда, спрашивается, оным аэдам было набраться информации о том, что и как происходило в античных мифах по-настоящему? Ну конечно же, им врал об этом Гермес (а может, и не только он). Поэтому в сторону мифы, в которых боги величественны, прекрасны и придурковаты только в меру - уж мы-то знаем, что никакой меры у античных богов не было!

Каждая из глав раздела - отсылка к какому-либо известному мифу, от проглатывания Метиды до визита Орфея в подземный мир. На всякий случай перед каждой главой даётся короткое напоминание о том, к какому мифу всё-таки идёт отсылка. Ну, а дальше к действу присоединяется Аид и начинается такое...

(Автор периодических иллюстраций или комиксов - Маргарита Латышкевич)

Три состояния Громовержца

Как известно, Зевс любил превращаться во всякое

(бык, орёл, лебедь, муравей и т. д.).

Однажды он и вовсе стал золотым дождём, чтобы

проникнуть к запертой своим отцом Данае.

В результате произошло зачатие Персея.

Что произошло с золотым дождём - об этом аэды умалчивают...

– Не-е-е-ет!!!

Персефона подняла бровь. Нечасто можно услышать в своей опочивальне нечто, похожее на рев бешеного марала. Нет, вполне понятно, когда тебя застает с любовником супруг, но когда тебя застают с супругом… и не любовник…

– Чего нет? – почти мягко осведомился Аид, набрасывая на супругу гиматий.

Гермес, столпом отчаяния застывший в дверях, изобразил руками что-то паническое.

– Зевса!

– Точно, – сказала Персефона. – Зевса тут нет.

– Почему тут должен быть Зевс?! – нахмурился подземный царь. Теперь он набросил гиматий и на себя.

Гермес отчаянно замотал головой и всхлипнул:

– Везде!

– Везде должен быть Зевс? – осведомилась Персефона. Аид почесал бровь.

– Слушай, – серьезно сказал он жене, – по-моему, он чем-то расстроен…

Вестник богов вознёс руки к потолку и разразился серией восклицаний, из которых следовало, что Громовержец, Надежа и Опора всего Олимпа, Тучегонитель, Вседержитель и Самый-Рассамый во всем безвестно сгинул в неизвестном направлении.

– А, –сказал на это подземный царь. – Дверь закрой.

Племянник послушно выполнил сказанное и уставился на Владыку с безумным ожиданием мудрых советов.

– С другой стороны дверь закрой, – обрадовали его. – По голове получишь утром. За то что отвлек.

Персефона смущенно подхихикнула, но все же сочла необходимым выступить на стороне брата.

– Так ведь Зевс же…

– А что – Зевс же?!

– Так ведь нет же его!

Аид вздохнул. Посмотрел на жену, как мог, проникновенно.

– Ну и хорошо, что его здесь нет! – выдал он тоном, который возвещал: «Нет Громовержца – нет проблемы!»

Но Персефона уже настроилась разделять боль брата, а потому уселась на супружеском ложе поудобнее и закуталась в гиматий поплотнее.

– Искали?

Гермес замахал руками и издал серию звуков, в которых невнятно просматривалось многое: бешеная Гера, масштабная организация поисков, рассылка вестников, опрос оракулов…

– У баб искали? – лениво поправил Аид.

Очередная порция мимики от дверей показала, что и к этому отнеслись серьезно, и опрос: «Громовержец у вас не завалялся?» – ещё долго будет будоражить умы элладских нимф, богинь и смертных.

– Говорят, он к Данае хотел наведаться, – поведал Гермес, уже почти не заикаясь. – Дочке тизифского басилевса. Всё говорил, мол: басилевс дочку запирает, так что надо бы особый способ изобрести, чтобы… это самое. Пошел. А потом – испарился!

И дальше уже пошли заламывания рук и трагедия в одно лицо об истеричной Гере, парочке «Афина-Арес», которую некому мирить, Посейдоне, предлагающем себя на вакантное место, обильно поминающем пропавшего отца Дионисе…

Аид тоскливо вздохнул и потер лоб.

–- Не пойду я, – сказал он решительно. – Жена у меня.

– У Зевса тоже жена, – мрачно напомнил Гермес.

– У него – не четыре месяца в году, - отпарировал Аид, намекая на важность брачного периода у подземных богов.

– Зато у него – царство! – попытался Гермес во второй раз.

– И? – последовал аргумент всех времен и народов.

На «и?» ответа не существовало. «И?» подводило черту чему угодному лучше любимого «В Тартар!!» Перед «И?» подземного Владыки трепетали олимпийцы и ёжился Танат.

Страшнее этого могло быть только одно.

– Дорогой, – нежным шепотом сказала Персефона на ушко мужу, - а вот представь себе, мама расстроится. Приедет в гости, плакать будет, в обмороки падать…

Через три секунды ошеломленного Гермеса волокли к выходу из дворца, цедя сквозь зубы:

– Пошли добывать эту державную скотину! Шевели таллариями*, кому сказал! Где, говоришь, следы теряются? Что у вас там – собак с нормальным нюхом нет или все вещи Зевса потерялись? Куда-куда – за Цербером!

Гермес ошеломленно моргал. Ему ни разу не приходилось видеть, чтобы из-под наспех наброшенного гиматия вылетали в боевом доспехе, держа в одной руке двузубец, а во второй – шлем.

– Милый, я тебя жду-у-у! – донеслось в спину.

Персефона, философски вздохнув, принялась взбивать подушки.

* * *

Вдоль стены басилевского дворца в Тиринфе крались три тени. Первая выступала неспешно, держа в руках поводок. Вторая порхала в метре над землей, держала в руке сандалию и время от времени спускалась, чтобы ткнуть сандалией в третью. Третья – трехголовая – нюхала сандалию, хмуро подвывала и обильно тошнила на землю ядовитой слюной и остатками медовых лепешек.

– Чего это его так крючит? – удивился Гермес после сто семнадцатого «вее» за долгий путь.

– Солнце, воздух, сандалия Зевса, – кратко обрисовала первая тень, она же Владыка подземный. – Вообще, на брата так многие реагируют.

– Буэ, – выразил свое отрицательное мнение Цербер, он же тень номер три. Медовые лепешки покидали организм аидского песика на глазах.

– Искать, – буркнул Аид, – кому сказано.

– Песика жалко, – посочувствовал Гермес.

Аид, который сам рисковал оказаться на месте Цербера (если вдруг в подземный мир заявится рыдающая Деметра), не ответил.

В молчании, мрачном настроении и рвотных потугах поисковая группа преодолела двор и оказалась возле спуска в подвал, который был обустроен Агесилаем для своей дочки Данаи, чтобы та – упаси Зевс – не забеременела и не родила что-нибудь, что по предсказанию сможет убить дедушку.

Зевс явственно не упас – это подтверждалось тем, что беременной Данаи в подвале не оказалось.

Вообще, подвал был как подвал: медные стены, пол с позолотой, столик с рукоделием, ложе, поднос для фруктов, два кресла, лужица какой-то жидкости в углу…

– Буэ-э-э! – сделал интерьеры более неприятными Цербер. Всеми тремя головами и хвостом-драконом.

– Да понял я, понял, - пробормотал Аид. – Ладно, домой.

И отпустил поводок. Счастливый пес незамедлительно отбыл бегом в сторону ближайшего спуска в подземелье. С поверхности донеслись испуганные крики слуг и негодующее: «Ве-е-е!» Цербера, который на сегодня наобщался с верхним миром.

Аид стащил с головы шлем-невидимку и принялся расхаживать вдоль стен, заложив руки за спину. На робкий вопрос: «А… где Зевс?» - он ответил лаконично:

– Смылся.

– Как?! – ужаснулся Гермес.

– Элементарно, Гермий. Боги, знаешь ли, могут превращаться. В животных, в птичек, в насекомых. Иногда в другое… всякое. Например, в воду. Или в золото. Или в воду и в золото – драгоценный дождь, всякое такое…

Какое-то время Гермес внимал слегка маниакальной лекции о способах просочиться в запертые помещения, не прибегая к «дурацким преображениям в осадки». Потом спросил:

– Так что?

– А как ты думаешь – почему я выпросил у Циклопов шлем и никогда ни во что не преображался? – поинтересовался Аид все тем же скучным лекторским тоном. – Уязвимость, Гермий! Уязвимость в преображенном виде!

– Что – уязвимость?

– Возрастает, – ответил Аид, показывая на лужицу на полу.

Лужица была маленькой, сиротливой и золотой. Лужица была не особенно похожа на Громовержца, о чем Гермес, переваривший новость не сразу, и сообщил дяде.

– Ага, – отозвался дядя, - внутреннюю сущность лучше отобразило бы… эх, Цербера нет. Да, как-то маловато для главы всея Олимпа.

– Олимпом не может править лужа, – жалобно сказал Гермес, - это противоестественно.

– Вот и я после жребия то же самое говорил, - отозвался Аид, почесывая нос. – Так. Для Громовержца лужица слишком маленькая… что? Как могу, выражаюсь! Значит, кто-то тут прибрал. И кто бы…

– Ходють тут… ходють! – приложили подземного бога из-за плеч.

Скрюченное создание в сером невзрачном хитоне бодро вперлось в подвал, громко шаркая по меди тряпкой. Тряпка, изрядно золотая от Громовержца (Гермес обмер от такого кощунства) выжималась в ведро. Золотые капли звонко барабанили по деревянному днищу. Смертная продвигалась по подвалу с целеустремленностью тарана, несущегося на ворота, бурча по пути, что «ходють тут… следять… а ей убирать потом… сначала гадости нальють, а потом ходють… хотюдь…»

– Кхм, почтеннейшая, – вкрадчиво заговорил Гермес, – а что это вы тут…

– Приказано убирать – я и убираю, – не отрывая тряпки от пола, забормотала почтеннейшая. – Што? Золотишка надоть? Вон, на дворе, корыто – оттуда черпайте! А мне – приказано убирать, я и убираю…

…в корыте оставалось на дне. Когда Аид, задержавшийся поболтать с «почтеннейшей» рабыней, нашел племянника, тот печально смотрел на остатки золотой жидкости в глубокой деревянной раме. Губы вестника дрожали, силясь выговорить что-то вроде «п-п-а-п-па…»

Аид молча и деловито вылил в корыто деревянное ведро, наполовину полное очень жидким золотом.

– А почему он… не… ик… обратно? – наконец выдавил Гермес.

– Потому что мало, – лаконично ответил Аид и поиграл шлемом, озирая народ, который шлялся по двору. Вид у народа был неприлично довольный – от домочадцев басилевса до рабынь.

– Испарился?!

Аид, пожевав губами, снизошел до объяснений, но душеводитель мало что вычленил из рассуждений о возможности конденсирования Громовержцев при высокой температуре.

– …нет, – угрюмо перевел сам себя подземный царь, – но вот ты – ты знаешь, чего нельзя делать в Греции? Превращаться во что-то золотое.

И скупо изложил то, что успел выяснить у рабыни-уборщицы: раз – сам басилевс, который обрадовался такому пополнению казны, два – свита басилевса, которая тоже себе обрадовалась, три – ты не замечаешь, племянник, что у окружающих слишком много золотых украшений?!

– Ой, – сказал побледневший Гермес, который поднял голову, посмотрел на двор и оценил количество украшений и оценил, из чего (кого?) колечки-бусики-браслетики могут быть сделаны.

Подземный царь пожал плечами со спокойствием бога, который как-то разрубил на куски собственного отца.

– Да что ему сделается! Собрать воедино – а там уж…

И прибавил, щурясь в безмятежные небеса:

– Проще говоря, мне сейчас не помешал бы очень хороший вор. И где б достать, а?

Гермес немного воспрянул.

* * *

На поляне стоял вместительный костер. В костре аппетитно булькало.

Гермес, вытирая со лба копоть, подкладывал дровишек.

Аид философски помешивал варево, время от времени привставая с корточек.

– Хорошо сидим, – лирично заметил он. – Давно так не выбирался.

Выбредший из леса на запах костерка сатир замахал рукой, весело прокричал: «Ребята, что варим?»

– Громовержца варим, – категорически сообщил Аид, – пока что мало соли.

И помешал еще раз.

Сатира сдуло обратно в чащу.

Гермес опасливо посмотрел в котел, где кипело расплавляемое золото.

– Оно нас понимает? – шепотом осведомился он.

– Это хорошо бы, – вздохнул царь подземный, - давно с братом по душам не разговаривал. Так вот, если о том, что я о нем думаю…

Через две минуты Гермес поежился и отошел к своей сумке. В бездонной глуби сумки звякали и бряцали браслеты, колечки и серьги, которые Гермес вдохновенно добывал остаток дня. Изделия из Громовержца ритмично падали в котел. Варево булькало. Монолог Владыки не смолкал и был все так же нецензурен.

Лиризм вечер не хотела идти на убыль.

– Последнее, – робко пискнул Гермес, вбрасывая в котел крупное кольцо с изумрудом. Монолог смолк, и можно было дышать, хоть и с опаской. – Слушай, дядя… я вот подумал: мы же не знали, что там из Громовержца, а что… ну, то есть… дядя? Дядя?!

Тут вестник богов обнаружил, что сидит у костра в гордом одиночестве.

А из котла медленно вырастает кулак. Очень знакомый державный кулак…

– Папа, – расплылся в улыбке Гермес, прежде чем на полянке громоподобно раздалось:

– Как-как он меня назвал?!

* * *

– Семнадцать колец, – кивнул Гермес, подавляя смех, - два оказались в носу, сколько-то – в губах, в бровях еще…

– Изумруд во лбу? – лениво переспросил Аид.

– Изумруд в пупке, – поправил Душеводитель. – Наверное, стоило все-таки выковыривать из перстней драгоценные камни.

Царь подземного мира легко махнул рукой, как бы говоря: «Все к лучшему!»

– И я не видела глаз Геры, – огорченно высказалась Персефона. – Эх.

– Я предлагал доставить его на Олимп в жидком состоянии, – отозвался Аид. – Что?! Пусть бы сама занималась тугоплавкими Громовержцами!

– А почему не…? – приподняла брови Персефона.

– Так то ж Гера! – развел руками Гермес. – Кто там знает, что она налепит!

Аид хмыкнул и кивком показал, что можно запускать следующую партию теней на суды.

– Выкрутился, конечно, - пробормотал он категорически.

Гермес уныло пожал плечами.

– Конечно. Заявил, что путешествовал по варварским странам, а это – новая обязательная мода. Вот…

И продемонстрировал подземному царю и его супруге серьгу в ухе, пробормотав пару слов о том, что Олимп никогда не будет прежним.

Пара слов о здоровом питании

Как известно, с первой женой - богиней мудрости Метидой - Зевс расстался

ещё во времена Титаномахии (войны с Кроном) и очень оригинально.

Получив пророчество о том, что жена родит кого-то, кто его свергнет,

Громовержец уговорил Метиду стать поменьше, усыпил её и проглотил.

Вскоре из головы у Громовержца родилась богиня Афина.

Однако аэды упорно молчат о том, как происходило проглатывание...

– В общем, титаны совсем обнаглели, так что надо бы их приструнить, – нетерпеливо заявил Аид, влетая к младшему брату. – Мне нужна твоя одежда, твои молнии и твоя колесница.

Со стороны Зевса донесся неопределенный и сдавленный звук. Но взирать на брата лавагету Титаномахии было особенно некогда – он на ходу творил историю войны.

– Объясню потом. Еще нужен Посейдон и, может быть, разговор с Метидой.

Звук со стороны Зевса стал еще более сдавленным.

– Аид… – робко попыталась Гестия.

Олимпийский стратег был слишком занят изучением карты.

– И две сотни копейщиков не помешало бы. Мойры что-нибудь толковое сказали, нет? Зачем вызывали-то, кстати?

– Ыу-ыу-ыууууу, – донеслось со стороны Зевса уже почти издевательски.

– Опять пиры, – пробормотал Аид, пронзая взглядом карту, – или нимфы, или нимфы с пирами… Посейдон-то здесь?

– Аид! – попыталась на сей раз Деметра, и стены чертога возмущённо отразили: «…ит! …ит!!» – Да посмотри на него уже!

– Чего я там не ви…

Остаток фразы Аид проглотил. На вечно хмурой физиономии помимо прочно въевшегося отвращения ко всему живому объявилось еще недоумение.

Младший брат, в общем-то, выглядел почти нормально – только был красный, потный и изо всех сил пытался сглотнуть.

Еще изо рта у Зевса торчали две дрыгающиеся ноги. В красных сандалиях.

Судя по звукам – Зевсу это доставляло какие-то неудобства.

За левую ногу изо всех сил тянула Гестия. За правую – Деметра.

Сестры явно прилагали все усилия, чтобы ноги в Зевсе не торчали. Ноги явно прилагали все усилия, чтобы остаться на месте.

Аид созерцал зрелище три секунды.

– Ты проглотил что-то лишнее, – наконец спросил он у брата, –- и она пытается это достать?

* * *

– Он подавился! Подавился, понимаешь, бесчувственная ты скотина?! Твой родной брат…

– Лежит, заглатывает карлицу, ничего тут странного не вижу.

Зевс наградил Аида с кушеточки полным братской ненависти взглядом.

– Наследственность, – махнул рукой старший брат. – Бывает. Мне тоже иногда хочется…

– Съесть кого-нибудь?! – ахнула Гестия.

Аид почесал подбородок и признался:

– Нет. Но если просто по морде…

– Но почему одна половина здесь – а вторая там?!

- Может, он питается постепенно. Как змеи. Переваривая в процессе. И вообще, – Кронид взмахом широкой длани показал, что специалистом по анатомии зевсов он не является, – спросите Метиду – почему она так плохо готовит, что ее муж…

Зевс издал длинное «Ы-ы-ы-ыххх» и приобрел слегка виноватый вид. Гестия тяжко вздохнула и донесла до брата, что спросить Метиду не представляется возможным. Поскольку она, в некотором роде, уже прямо здесь.

На последней фразе Гестия робко подергала брыкающуюся ногу.

– А, – сказал Аид задумчиво, - то есть, настолько плохо готовит.

– Готовит?! – встрепенулась Деметра. – То есть, может быть, что наш бедный брат просто изголодался?!

«Выв», – несчастно сказал Зевс, закатывая глаза.

– Что-то очень внезапно он изголодался, – бормотал Аид, - а Метида что-то внезапно иссохла… Брачные игры? – обратился он к Зевсу, кивая на корень проблем. – Глотательный рефлекс, семейная ссора? Или она…кхм… там всё-таки что-то потеряла?

Зевс разразился длинной и невнятной тирадой, общий смысл был таков, что он, конечно, с удовольствием все объяснил бы, но ему, как бы это выразиться, кое-что мешает.

-– Я могу попробовать прочитать его движения губ, – шепотом сообщила Гестия. Потом посмотрела на губы Зевса (между ними как раз с намеком выплясывали ноги Метиды) и поправилась: – Ну, или жесты.

– Брат, выпей амброзии, это подкрепит тебя! – отжала ее в сторону Деметра.

«Мгых!» - хмыкнул сквозь Метиду Зевс и изобразил что-то руками.

– Кажется, он не хочет, – сообщила Гестия. – Или не может.

– Я принесла воронку, - не сдалась Деметра. – И может, она с амброзией полегче пойдет…

– Куда пойдет? – уточнил Аид из угла, куда его невольно оттерли сестры.

– Я что-то разбираю, – зашептала Гестия, следя за активной жестикуляцией Зевса. – Рогатый… рогатый… она рогатая? Он хочет козлятины? Метида на вкус как козлятина?!

– Аыыыыд! – прохрипел Зевс, могучим усилием раздвигая челюсти. – Ты…

После чего растопырил указательный и средний пальцы.

– Ты… м-м… ослеп? – задумалась Гестия. – Ты дрыгаешь ногами? Погоди, я понимаю все лучше. Кажется, это значит, что ты… кхм, как невинный ягненок. Или козленок. Или… ой. И он тебя очень любит, или нет, это будущее время… э-э-это я не буду переводить.

Аид мрачно хмыкнул, показывая, что в общих чертах он и сам сообразил – кем его считают и что ему обещают.

– Извлечь супругу из Громовержца, – вполголоса озвучил цель новой операции славный лавагет. – Ясное дело, попытаемся – иначе как ты будешь речи перед сторонниками произносить.

– А я могу переводить, брат! Ой…

«Авы! Вы!! Авы…»

– Но сначала надо бы выяснить – зачем и как, так сказать.

– Братик, попей амброзии, амброзии…

– Ой. В рот мне ноги!!! – породил нечаянный мем Посейдон, который узрел зрелище от дверей. Затем присмотрелся и прибавил вполголоса: – А хотя нет, хотя не надо наверное.

* * *

Посейдон, надо отдать ему должное, удивился не особенно. С невольным уважением посозерцал брата, издал пару-тройку звуков разной степени озадаченности и разродился бодрым:

– Ну, кто ж знал, что он так и сделает.

Публика обернулась заинтересованно. Гестия перестала делать Метиде массаж ступней. Деметра спрятала за спину воронку. Аид вскинул бровь, как бы говоря – «В каком это смысле?»

– Ну, как мы ему на пиру посоветовали, – растолковал средний брат. – Он еще жаловался – Мойры то, Мойры сё, говорят, его тоже сын свергнет… Непонятно, куда мол, жену девать при таком раскладе. А ему то ли ты… то ли я… в шутку, вроде бы, и выдали. Не помню точно.

– Вообще не помню, – отсёк Аид.

«Садисты-склеротики, которые могут пойти и совокупиться со стадом кентавров!» – четко отбарабанила Гестия, которая явно начинала и четче понимать жесты брата, и вживаться в роль переводчика.

Жеребец поскреб затылок.

– Так там же было это вино Гекаты – с водой из Леты. Я еще говорил – не налегай, а ты был после битвы и вроде как…не слушал.

– Кто тебя вообще слушает…

«У нас есть вино Гекаты, и никто мне не сказал?!» – продолжила Гестия потуги переводчика.

– То есть, видать, она решила что-нибудь родить, – хмуро сказал Аид, – а он решил…

«Мням», – виновато озвучил младший брат свой план. Осуществившийся с переменным успехом.

– Как-то ты это, брат… преждевременно, -–высказался Посейдон с огорчением.

Зевс изобразил руками что-то сложнофилософское, из чего вычленялось, что он хотел как лучше, и он же не Крон, который глотает своих детей. Он − высокоморальный.

– Крайне, – сочно сказал Аид, созерцая ноги Метиды, выделывающие почти танцевальные па. – Так. Она может менять облик. Ты не мог попросить ее превратиться в…

– П-пирожочек? – выдала Деметра, к которой брат повернулся в поисках меню. Аид сделал жест, обозначавший, что его это устраивает. Зевс сделал жест, обозначавший, что его это совсем не устраивает. И вообще, он измыслил хитроковарный план. Он попросил супружницу стать меньше. Ну, а когда она стала меньше – он…

«…слегка поторопился», – досказала Гестия, которая явно скоро могла стать богиней переводчиков.

– То есть, понимаете, она еще уменьшалась, а он решил, что уже можно… и немного ошибся, потому что не учел… ну, самую широкую часть.

Гестия зарделась. Зевс гневно забагровел. Взоры Кронидов скрестились на «самой широкой» части Метиды. Части не было видно – она застряла где-то в горле достойного сына Крона и не желала продвигаться хоть к какому-нибудь выходу.

– Ну, – взвешенно заговорил Аид, – если подумать… проще всего в таких случаях обратиться к специалисту.

…ровно через четверть часа из покоев выбежала растрепанная богиня Голода, проорала в ужасе: «Да они тут все ненормальные!» – мимолетом схарчила два огурца с подноса у какой-то нимфы и стартовала с Олимпа куда-то в сторону гор Кавказа.

Ситуация явно не предусматривала простых решений.

* * *

– Надо тащить, – решительно заявил Посейдон.

– Тащили. Застряла намертво. У брата слишком узкое горло.

Зевс закатил глаза и обозначил, что нет, это не он слишком узкий, это кто-то слишком много ест. При этом обличительно ткнул в область бедер супруги… теперь уже наполовину, видимо, бывшей.

Область бедер негодующе задрыгалась в области божественного кадыка – и встряла там окончательно.

– Хм? – усомнился Посейдон. – Так ведь это вы без меня! Аид, ну-ка, держи ноги!

Старший брат не спеша обозрел младшего, всем своим видом выражая, что информация неполная.

– Которые?

– Его ноги! А я буду тащить.

Какое-то время Деметра и Гестия сочувственно следили, как два Кронида играют в перетягивание Зевса. Зевс при этом издавал очень несчастные звуки. Посейдон напряженно пыхтел и показывал удаль.

Аид с тихим недоумением понимал, что могучий средний брат слишком уж увлекся. И что его собственные пятки начинают потихоньку ехать по полу. И что его сейчас вытащат… за Зевса… на середину комнаты.

Посейдон тоже об этом подумал, потому что крякнул и заявил, что нет, брата надо бы зафиксировать чем-то получше, чем одним Аидом.

Аид, услышав это, не спеша отошел в сторону и присел на скамеечку. Откуда и пронаблюдал церемонию приматывания Зевса за ноги к колонне цепями. И попытки все-таки вызволить Метиду из пасти супруга – сначала тянул только Посейдон, потом за Посейдона схватилась Деметра, за Деметру – Гестия…

Варианту античной сказки про репку отчаянно не хватало мышки. Гипотетическая мышка (она же Аид) сидела в уголке и напряженно о чем-то мыслила. Потому репка в виде Метиды пока оставалась на месте.

– Легче сдвинуть Пелион, – подытожил Посейдон и отчаянно сдул волосы со лба. – Аид! А если прицепить к ней четверку скакунов?

Аид молча поморгал и выразил на лице глубочайшее сомнение в успехе такого метода. Зевс молча покрутил пальцем у виска.

Посейдон глубоко вздохнул и повесил голову. Но тут же голову поднял и просиял.

– Значит, будем пропихивать!

Зевс попытался разорвать ногами цепи и убежать вместе с шевелящейся во рту супругой. Возможно, рассмотрел в глазах у Жеребца отблески ненормальной кронидской фантазии. Той самой, наследственной.

– Мы можем полить ее маслом! – встрепенулась Деметра.

– А потом просто разбежаться и… - начал было Посейдон с вдохновением. Потом рассмотрел лицо Аида и слегка приугас. – Не так? Ну, а мы не можем… знаешь … изнутри ее потянуть?

– Изнутри чего?

– Его, - ответил Посейдон ничтоже сумняшеся. После чего пустился в длинные изъяснения.

Во время этих инженерных выкладок («Представь, что брат – это труба, которая забилась с одной стороны. Так вот, если мы не можем вытащить засор оттуда – то, может быть, надо попробовать потянуть его с другой стороны… ну, или вытолкнуть…»)

– Или отвести туда воды реки, – едко отозвался Аид. Принял какое-то решение, твердым шагом пересёк зал и натуральным образом постучал в живот Зевса.

– Занято, – обиженно донеслось оттуда.

«Ять!» – с ужасом высказался Зевс, несмотря на распяленные челюсти.

– М-метида? – прошептала Деметра, прежде чем упасть в обморок на Гестию.

– Может быть, ты… так сказать, покинешь тело моего брата? – невозмутимо и громко предложил старший Кронид.

– Не представляется возможным, – глухо раздалось изнутри. – Я должна воззвать к своим силам и стать еще меньше, а это может случиться, только если я перемещусь внутрь или наружу. Чего, судя по всему, достичь не удастся: спазм слишком сильный. К слову, я могу смириться и с текущим положением дел. Открывается обширный материал для исследования.

После чего голос Метиды нудно сообщил, что у Зевса необыкновенно бедный внутренний мир, и да, диету тоже надо бы подправить, и о да, она не против остаться тут, дабы обогатить мир супруга хотя бы и собой. И да, ей хотелось бы исследовать – как Зевс в таком виде будет являться женщинам.

В голосе вместо жертвенности проскользнуло что-то похожее на мстительность.

– И ты готова оставаться там в таком виде? – осведомился Аид.

– Подлинный мудрец не обращает внимания на несущественные трудности, – бодро отозвалась Метида изнутри и весело взбрыкнула.

– Э-э-э!! – воспротивился Зевс

– Жаль, – зловеще изрек старший брат. – Возможно, я и не был бы против, но у нас тут война.

Все дружно вспомнили, что лавагет Титаномахии, как бы это сказать, сильно целеустремлен. Ну, или просто самую малость зациклен.

Аид между тем продолжал негромко ронять фразы, прохаживаясь по чертогу. О том, что, если подумать, внутренний голос для Зевса – оно как бы и неплохо. Что брату пора остепениться хотя бы и так. Но вот что предводитель войск Титаномахии – вроде как четвероногое – это как-то сейчас не ко времени.

– Деморализует союзников, хотя и может быть использовано для психических атак.

Все вообразили несущегося в атаку на врагов Зевса, размахивающего ногами в красных сандаликах изо рта. И молчаливо поежились.

– Кроме того, хотя переводчик у нас есть, вдохновлять войска Зевсу будет непросто. Конечно, это можешь делать ты, Метида, так сказать, изнутри…

Метида явно вообразила себе это и сглотнула.

– Так что единственным действенным выходом мне представляется ампутация, – зловеще изрек Аид.

– Ч-чего?

Голос Посейдона прозвучал достаточно слабо.

– Метиды! – сделав широкий жест, выдал старший брат.

После чего погрузился в подробности. Со знанием дела и хмурой миной. С хмурой миной и предвкушением. С предвкушением такого рода, что все невольно сглотнули.

Кажется, Зевс тоже вообразил себе перспективы. Вообще все перспективы. Потому что от перспектив тоже сглотнул.

Нет. СГЛОТНУЛ.

Это был исторический «Глык!», с которым не сравнился бы никакой «Омномном» Крона, поглощавшего своих детей. Это было… по-царски.

Ноги Метиды взбрыкнули в воздухе в последний раз – и исчезли.

Вроде бы, изнутри Зевса еще долетел ехидно-научный комментарий, но его уже было не разобрать.

Громовержец замер, прислушиваясь к себе. Потом поднял взгляд, чтобы встретить ухмылку старшего брата. Подвигал челюстью в попытке что-то сказать. И вымолвил почти что связно:

– Знаешь, я бы вот выпил.

– Я бы… наверное, тоже, – слабенько прошептала Гестия, которая держала на весу Деметру.

Посейдон подтвердил посыл сдавленным «Ик». Деметра, полувися на сестре, разразилась сдавленными рыданиями в том смысле, что как же это так, бедная Метида, бедный брат, бедные мы все – потому что такое видели и не сможем изгнать это из нашей памяти…

– Не сможем, говоришь, изгнать? – пробормотал Аид, выстукивая пальцами по столу что-то лавагетское. – Гестия, где, говоришь, то вино от Гекаты?

* * *

– Кстати, а Метида-то где? – невинно удивится Деметра на следующем же пиру.

– Давно не видел, – поддакнет Посейдон. – Прямо как корова языком слизала.

– Или не корова, – буркнет в сторону Аид, за что будет награжден мрачным взглядом младшего брата.

– Но брат же, кажется, говорил, что ей хорошо… там, где она есть, – робко заметит Гестия. – И что она… отправилась передавать свою мудрость.

– Правда, что ли? – под нос себе удивится Аид.

– А ты-то откуда знаешь, брат? – поинтересуется Посейдон.

– Да я, – смутится Зевс и прислушается будто бы к голосу внутри, – да я вроде как нутром чую.

Несокрушимые аргументы

Как известно, к Гере Зевс явился в виде кукушки.

Согласно мифам, Гера, которую прятали у Фетиды,

увидела птичку, прижла её к груди...

в общем, так знакомство со сватовством и состоялось.

Однако аэды явно что-то не договаривают...

– И-йыыыых…

Душераздирающий звук родился из груди Зевса (он же Младший Кронид, он же Надежа Всея Олимпа в вялотекущей войне Титаномахии). Убедившись, что нужного эффекта звук не произвел, Зевс перешел к звукам уровня «похмельный Посейдон». Потом поднялся до уровня «Деметра опять смотрит на братьев-дебилов». Наконец Зевс достиг в своей скорби пика и подскакал на кресле к тому, кто не желал внимать его страданиям. И воспроизвел звук непосредственно в ухо.

Аид (он же Старший Кронид, он же ходячее проклятие Крона, Олимпа и всех, кто на пути попадется) уважительно поковырял в ухе мизинцем. Потом передвинул на карте оливку, обозначавшую какой-то род кроновых войск. И наконец осведомился сухо:

– Заболел?

– Я весь разбит, – трагическим образом поведал Зевс в пространство. – Я изнемогаю! Я безумно хочу жениться.

– Заболел, – уверился Аид и подтянул к себе табличку с отчетом о росте популяции кентавров. Потом снизошел и уточнил:

– На Кроне?

Из кресла донеслась мощная волна возмущения. Аид пробормотал что-то вроде «В принципе, был бы выход» и пошел дальше:

– На мне?

Волна возмущения разбавилась волной слабого интереса. Лавагет Титаномахии поёжился и решительно зарылся в восковые таблички, буркнув на прощание:

– Тогда что ты тут в принципе делаешь?

– Она меня отвергает, – с надрывом произнес Громовержец. – Я прилагал такие усилия, я пускал в ход всю свою изобретательность, но Гера остается недоступной!

Аид медленно положил табличку на место. Потом повернул голову и смерил брата взглядом, который говорил «Ну, вот ты и привлёк мое внимание».

Гера в записях славного лавагета значилась как «Громкоорущая Единица Разгона Армий» (№73. Чтобы никто не догадался). Ходили упорные слухи, что после проглатывания отцом нежная девочка прогрызла себе путь к папиной печенке и за следующие пару лет обеспечила Крону неизлечимый цирроз. Избранное олимпийское общество после отправки Геры к Фетиде так и не смогло определиться – кто ж там кого будет охранять. «Если война пойдет плохо, мы позволим Крону взять Геру в заложники», – был реальный план Аида в случае фатальной серии поражений войне…

Нет, Гера, в общем-то, была красива, хотя и несколько пышна. Но вот ее характер в сочетании со стратегичностью и некоторой прямолинейностью мышления вызывал пока что вздохи в основном у Аида («Такой ресурс пропадает!»).

– Заболе-е-ел, – подвел итог Аид, соединив в воображении значения «Гера» и «Хочу жениться».

– Я болен страстью, – фыркнул братец. – Она же как крепость Офрис.

– Что, огромная?

– ?!

– Опасная?

– !!!

– Кхм… в ее пещерах можно заблудиться?

– Неприступная! – глаза Зевса загорелись восторгом охотника. – Она непохожа ни на пугливую нимфу, ни на робкую смертную.

– На робкую – ага, непохожа…

– О, одним этим она распаляет во мне желание…

– …быть от нее подальше?

– Ты только вообрази, сколько шума наделает наша свадьба!

– В принципе, одобряю. Все точно решат, что ты бесстрашен. Возможно, удастся выбить пару десятков лет перемирия…

Зевс издал еще один глубочайший вздох и вперил в брата взгляд, полный презрения. «Я тебе тут о вечном, – говорил взгляд. – А ты…».

Аид приподнял брови, как бы говоря «А что я-то?» Его роль в предстоящем браке всё ещё виделась ему несколько туманно.

– Сдвинуть бой с лапифами или в сражении подменить? – подозрительно осведомился старший брат. Зевс нетерпеливо махнул рукой и заявил, что да, и это тоже, просто ему для будущей свадьбы с Герой, как бы это сказать, нужна небольшая деталь…

В смысле, Гера.

– А можно как-нибудь без нее? – здраво осведомился после этого Аид, но был срезан возмущенным взглядом. Взгляд тут же стал умоляющим.

– Мне нужны твои таланты полководца, – пояснил Зевс наконец. – Потому что её невозможно взять приступом и покорить! Ты не представляешь, сколько способов я испробовал, чтобы ее завоевать, брат!

Аид почесал бровь. Ему на ум пока что приходил только один способ: пойти в лобовую атаку со словами «Гера, я спятил и хочу на тебе жениться». Вдруг да застынет на нужное время.

Опыт дважды женатого Зевса в таких вещах был гораздо разнообразнее.

– На женщину, – нравоучительно начал он, – нужно произвести впечатление. Подобраться. Сломить сопротивление и захватить. Ты можешь сравнить это с осадой или с войной…

– У меня для тебя плохие новости, – пробормотал Аид, которому последние сорок лет неизменно точила печень Титаномахия.

– В общем, сначала я превратился в кукушку…

– На кой? – логично последовало от лавагета.

Зевс молча взмахнул руками, показывая, что птички же, романтика, и вообще, тебе не понять, жестокое ты сердце.

– В общем… мне удалось… приблизиться к ней… и почти покорить ее сердце.

Аид понял, что ему не дадут спокойно дочитать донесение от тельхинов и явил слабое подобие интереса.

– Ку-ку, – хитро и завлекающе сказала милая птичка.

– Красотень-то какая, – бодро умилилась Гера. – Так бы и обняла!

После чего сгребла птичку в кулак и принялась удушать от всей широты души, в приступе умиления вдавливая в объемистую грудь.

– Ку… – выговорила птичка уже совсем не завлекающе.

– Кук… – выстонала она через пять секунд воодушевленных объятий.

– Вы-озду-ха-а-а-а-а! – захрипела милая птичка басом Громовержца еще через пять секунд.

Гера сдвинула брови.

– Ты не кукушка, – проницательно воскликнула она. – Ты самозванец!

После чего сделала шаг назад и решительно пробила с ноги.

– Вот и я говорю – на кой? – согласился с Герой Аид.

Несколько поникший Громовержец кивнул из кресла.

– В общем, я решил было остановиться на быке, но…

– Ух ты, – сказала Гера, уперев руки в бока. – Бык. Фетида, зови Деметру, срочно! Она жаловалась, что у нее пахать не на чем.

После суточного марафона «мы с античным быком все поля обойдем, соберем, и посеем, и вспашем» быку удалось по-пластунски покинуть очередное поле экзекуции. В отдалении оставались громкие предложения Геры «нажарить шашлычка и позвать братьев». Деметра слабо возражала, что быки, мол, это не только ценная вспашка, но и три-четыре таланта легкоусвояемых удобрений.

− Твою-то энергию да в военное русло, – вздохнул Аид. – Дай угадаю – ты на этом не остановился?

Зевс с достоинством приосанился в кресле.

– Я на этом только начал. Просто подумал, что лебедь… вполне себе птица любви…

– Что подумала Гера?

– Отлично, – сказала Гера с мрачным удовлетворением. – У нас будут подушки. А ну ка, курлы-курлы сюда, мой маленький.

Лебедь ощутил угрозу и попытался курлы-курлы отсюда. Но не успел.

К вечеру Гера нежилась на лебяжьей подушечке, а от пещеры курлы-курлы что-то крайне общипанное.

Аид тихо дрогнул углом сурового рта. И обронил под нос едва слышно:

– Я бы все-таки посоветовал тебе выбрать Крона.

Громовержец в ответ негодующе засопел. Аид сделал жест, который обозначал, что лавагет весь внимание.

– Ну, потом я решил превратиться в волка. Чтобы, так сказать…

– Укусить Геру за бочок?

Зевс мгновенно принял отстраненный вид, который говорил, что «вот, не за бочок, но… близко к тому».

– Но я не представлял, что она варит суп! И что у нее такая реакция – не представлял. И что она так метко метает котлы – тоже…

Последнюю фразу Зевс договорил печальным шепотом, почесывая бочок. Аид мысленно соединил ладони в аплодисментах.

Он уже подумывал, что с одной Герой в войсках можно закончить Титаномахию за месяц.

– И тогда я подумал, что нужно что-то более коварное. Более… устрашающее. То, что заставит ее замереть на месте…

– Рати Крона? – меланхолично переспросил Аид. – Хотя нет, это вряд ли заставит.

– …и принял вид огромной змеи.

– Фетида! – заорала Гера. – У нас на острове змеи! Что значит «ой, я боюсь» − это же явно от Крона! Фетида, тащи сюда топор!!

Царственный змей недоуменно притормозил. Потом попытался проморгаться при полном отсутствии век. Все-таки не каждый день наблюдаешь, как на тебя с боевитым кличем («Не дождёшься, вражина!») несется сбыча мечт. Сверкая золотыми волосами. И медным топором в воздетой руке.

И не каждый день понимаешь, что твоей скорости в обличии пресмыкающегося вряд ли хватит, чтобы сбежать от своей мечты. И что времени на преображения категорически недостает.

– А как же ты тогда…? – осведомился Аид с подобием сочувствия.

Зевс раздраженно отмахнулся, как бы говоря, что это мелочи.

– Ну, вырастил ноги на очередном повороте… – старший брат закатил глаза, пытаясь вообразить змея с ногами, который спасается от разъяренной сестры. – Правда, она не отвязывалась – пришлось еще и крылья вырастить… Ты только не думай, что я на этом остановился!

– Куда уж мне…

– Вот ты знаешь, чего боятся женщины – и смертные, и богини? О, я так и знал, что эта тайна тебе недоступна, брат! И ведь это всего лишь мышь…

– Мышь, – оторопело сказала Гера. – А-а-а-а-а-а-а!!!

С ближайшей сосны послышались жалобные вскрики белок – тех контузило звуковым ударом. Сверху на божественную мышь смачно упала сбитая воплем Геры ворона. Потом еще двенадцать – вопль основательно проредил пролетавшую мимо стаю.

Потом посыпались белки, контузия которых перешла в летальный исход.

Последней упала сосна.

– …в общем, выбраться мне удалось только ночью, – выдохнул Зевс и подозрительно всмотрелся в лицо старшего брата. Кажется, со стороны лица только что послышалось что-то похожее на смех.

Лицо дышало суровостью и невозмутимостью.

– Кажется, нам не нужно поднимать Гекатонхейров…

– Ты опять со своими шуточками, – буркнул Громовержец. – В общем, я решил, что нужно что-то совсем мелкое. Превратился в жука, ну и…

– Хррр, – сказала Гера и перевернулась на другой бок. – Хрр… хрусть!

- Но на этом ты, конечно, не остановился? – поинтересовался Аид, вся сущность которого прямо источала желание дослушать сказку до конца.

Зевс нахохлился и проворчал, что, конечно, не остановился, но кто там мог знать, что лопатой так удобно бить ежиков, и непонятно, зачем сразу сажать собак на цепь… и да, про белочку и орла он рассказывать вообще не будет (здесь его взор подернулся каким-то мучительным воспоминанием).

После этого Громовержец вперился в Аида с вопросом. «Твой выход, лавагет, – говорила вся поза младшего брата. – А что можешь ты?»

Аид пожал плечами, с ухмылкой сгреб шлем и предложил:

– Пошли.

…на подходе к пещере Фетиды им встретился Приап. Приап несся с грацией горного оленя и с ужасом в глазах. Тачка Приапа задорно громыхала по кочкам и явно спасала самое себя.

– Эту бабу не хочу-у-у-у, – простонал Приап, поравнявшись с юными богами. Потом, безудержно громыхая тачкой, скрылся в лесах.

– Слабак, – пожал плечами Зевс.

Аид безмолвно прикидывал, во сколько дней уложится Титаномахия, если поставить Геру обеспечивать боевой дух.

От размышлений его отвлек только вопрос Громовержца – «Так каким же образом я ее завоюю?»

– Ну, ты притворишься кукушкой, ошеломишь ее, и она тебя сразу полюбит, – рассеянно ответил Аид из невидимости. – Где бы только взять шкаф…

Громовержец почесал затылок. Он уже подумывал, не помогут ли ему молнии.

* * *

Геру, которая в кои-то веки спокойно пособирала ягоды в окрестностях, ждал очень большой сюрприз.

Сюрприз стоял прямо у входа в пещеру Фетиды и выглядел как здоровенный шкаф.

Больше никаких сюрпризов в поле зрения Геры не наблюдалось.

Наступление на шкаф проводилось по всей тактике разведки боем. Шкаф сперва обошли. Потом пнули. Потом решились и распахнули.

– Ку-ку!!! – заорал притаившийся внутри Громовержец, распахивая объятия.

Бздыщ, – бодро отозвалась тяжелая створка двери при соприкосновении с державным лбом.

Изнутри донесся звук падения. Гера захлопнула шкаф и почесала бровь.

От раздумий, куда бы деть тело, ее отвлекли аплодисменты из пустоты.

– Это вот что? – поинтересовалась Гера у Аида, который из пустоты возник. Палец Геры при этом указывал на шкаф.

– Шкаф, – коротко отозвался Аид. – Внутри – Зевс. Он хочет быть твоим мужем.

Если бы Зевс был в сознании – он бы порадовался: Геру наконец закоротило.

– А-а ты?

– А я, - Аид хмуро одернул черный хитон, – сваха.

Геру закоротило еще больше.

– А-а-а-а шкаф?!

– Ну, надо же нам было с тобой как-то поговорить.

– За Зевса не пойду, – хмуро предупредила Гера. – Он жен жрёт.

Аид указал на шкаф, как бы говоря «И ты считаешь, что с тобой он справится, после такого-то?»

– Да на кой ему? – подозрительно осведомилась Гера.

Аид в двух фразах обрисовал степень влюбленности Зевса. Фразы содержали обороты «готов превратиться в змею с ногами» и «был почти погребен под мертвыми белками».

– Да на кой тебе? – не успокаивалась Гера.

– А представь, что Крон подумает, – срезал ее Аид.

– Да на кой мне-то?! – разразилась Гера последним аргументом. – Он же будет мне изменять?

Аид покрутил шлем и пошел с несокрушимого козыря:

– Ну, ты можешь превратить его жизнь в Тартар. И жизнь его любовниц – тоже.

Гера заинтересовалась и вытянула шею. Весь ее вид говорил: «А с этого места поподробнее».

…когда Зевс очнулся, на его голове была мокрая тряпка. Голова Громовержца лежала на коленях у Геры.

Гера пронзала Зевса немного суровым, но, в общем, нежным взглядом.

– Ты поразил меня в самое сердце, – лаконично сообщила сестра. – Свадьба когда?

Зевс поискал глазами Аида. Аида не было.

В душу тихо кралось слабое ощущение какого-то подвоха.

* * *

…на скорой свадьбе Зевс, косясь в сторону счастливой невесты, поинтересуется, нельзя ли это как-то обратно. Аид пожмет плечами и скажет, что брат может попробовать сбежать – но он бы ему не советовал.

Свадьба будет пышной и веселой – потому что перемирие. Суровый Крон на горе Офрис, услышав о невесте сына, вздрогнет и прошепчет: «Да он же совсем отбитый!» – и выйдет на переговоры.

А еще на свадьбе будет рыскать приставучий аэд и спрашивать – каким-таким образом Зевс завоевал Геру?

– Ну, слушай, – смиловистится Аид. – Превратился он в кукушку, а она прижала его к своей груди…

Тачку на прокачку

Как всем известно, однажды на богиню Гестию напал Приап —

божок, обладающий таким несомненным достоинством,

что его приходилось возить на тачке. Однако у Олимпа вовремя

закричал осёл, и на помощь Гестии пришли братья.

Что после этого случилось с Приапом и с тачкой —

об этом аэды хранят смущённое молчание…

– Твою же мать, – хриплым голосом сказал Посейдон.

– Протестую, – откликнулся Зевс шепотом. Почему-то казалось – благоговейным. – В создавшейся ситуации это выражение…

Гестия возмущенно всхлипнула. Тачка зловеще заскрипела под тяжестью груза.

– …то есть, что он собирался делать?

Никому не знакомый божок – маленький, плюгавенький, зато с изрядной… тачкой, сладостно простенал: «Бабу бы…»

Гестия всхлипнула громче.

– По-моему, этим можно разве что ударить и убить, – сказал Посейдон, озадаченно почесывая юношеский пух под носом.

Во дворе зазвучали тяжелые шаги Аида.

– Срывать меня со смотра войск из-за… – раздалось из невидимости возмущенно. – Э. Твою же… тачку. Зачем вам понадобилось это… это? Если тушить пожары, то вряд ли…

Аиду в двух словах объяснили суть проблемы. Аид посмотрел на тачку. Потом на Гестию. Масштабы одного и другого совпадали очень приблизительно.

– А ты вообще как? – наконец медленно выговорил лавагет войск Титаномахии.

Гестия с достоинством икнула.

– Пшла, – сказала она гордо, – пйду, приму обет… двственности-ик!

И немного зигзагообразно проследовала во дворец. Гестии явственно нужно было принять не только обет.

Тачка заскрипела жалобно и, кажется, возжелала поехать за Гестией.

Намерения были пресечены в корне.

С минуту царила задумчивая тишь. Аид потирал подбородок, Посейдон скреб затылок, Зевс задумчиво заглядывал себе в хитон, что-то сравнивая.

– Вот я смотрю… – начал робко Посейдон. – Вот смотрю и себя чувствую как-то…

– …неполноценным? – уныло предположил Зевс, продолжая наблюдения.

– …как-то девочкой, – вздохнул Посейдон.

– Девочка! – обрадовался немногословный божок и с готовностью скрипнул тачкой.

– Мальчик! – опасливо вякнул Посейдон, на всякий случай отпрыгивая в сторонку.

– Мальчик! – согласился божок, заскрипев тачкой активнее.

Посейдон осмотрительно увеличил расстояние между собой и двухколесной, тяжело нагруженной проблемой.

– Предлагаю удалить, – сказал Аид, который намеревался пресекать проблемы в корне.

– Предлагаю переши… э-э-э, зачем сразу удалять-то? – осведомился Зевс, который мыслил как-то уж слишком мечтательно. – Слушай, ты, а ты вообще… откуда такой? А то мы как-то тебя тут раньше не видели… с тачкой.

Божок, поскрипывая предметом гордости, икая и запинаясь через слово, поведал свою историю. История вполне себе укладывалась в «жил я, жил, девки не любили, а потом забрел в сад Матери-Геи, нашел чудодейственную яблоньку и немножко переоценил свои силы».

– Годовой урожай – по-твоему, немножко? – хмыкнул Аид.

– Ничего себе, фрукты у Матери-Геи, – высказался Посейдон. – Это чем же она такие яблочки полива… о.

Тут в глазах у среднего брата явственно отобразилась история о серпе и Уране. Еще почему-то о рождении Афродиты.

Посейдон сглотнул и пробормотал, что будет смотреть на Деметру другими глазами. И вообще ну их, этих аграриев, мало ли, на что они способны в погоне за удобрениями.

Зевс ничего не говорил, но явственно витал мыслями в яблоневых кущах, пока старший брат не наградил его бесцеремонным тычком.

– А! – опомнился предводитель Кронидов. – Да. В Тартар?

– Та-а-артар! – закивал божок с энтузиазмом, предвещающим что-то нехорошее для Тартара.

– Да ну, – усомнился Посейдон. – В лучшем случае его оттуда выкинут. С воплем: «В тачку!» В худшем оттуда попрут разъяренные Гекатонхейры. Ну, и надо оно тебе?

– Так ведь нужно же покарать, – почти жалобно ответил Зевс, игнорируя новый стон: «Сделай мне больно!» – Ну, не знаю, молния?

Во внутренний двор прибыла озабоченная чем-то Деметра. Вид у Деметры, которой как раз приходилось разбивать на Олимпе цветущие сады, был малоадекватный.

– Гестия там сказала – у вас тачка появилась, – пробубнила Деметра, со значением помахивая мотыгой. – Мне тут как раз нужна для садовых работ, так что давайте сюда.

Братья переглянулись и безмолвно посторонились.

Некоторое время Деметра неподвижно созерцала тачку и прилагающийся к ней агрегат. Потом расширила глаза, выдала заковыристую комбинацию, несомненно, узкоспециальных терминов, и ретировалась со двора.

– Демеее-етра, – не унимался сластолюбивый божок.

– Молния, – уверился в необходимости крайних мер Зевс.

Аид, до этого о чем-то задумавшийся, встрепенулся.

– Зачем молния-то? Пригодится.

Повисла недоуменная тишина, в которой тачка поскрипывала с робкой надеждой.

– Зачем? – спросил Посейдон. Область применения тачки и ее содержимого казалась ему прозаической и узкой.

– Для военных целей, – отозвался лавагет, многозначительно поигрывая шлемом.

Дело запахло тайной. Зевс многозначительно подмигнул среднему брату.

– А вот слухи ходят, – тут же начал тот, - что ты вообще что угодно можешь для военных целей использовать. Нет, вот правда. От белочки, например, какая может быть польза?

– Бе-елочка! – воспрянул было Приап, но тут же сник под осуждающими взглядами братьев.

Аид же просто пожал плечами с видом «да что может быть проще»!

– Снабженная необходимым устройством белка может эффективно отвлекать на себя противника, шурша по кустам, – скучным голосом начал он. – При крайней нужде неплохо утоляет голод. Будучи послана противнику в глаз метательным способом – обескураживает и выводит из равновесия. При отсутствии аналогов, белка также может служить для вытирания меча. Бешеная, не владеющая собой белка, жаждущая крови, может стать причиной удушения – если попадет в дыхательные пути – или заражения противника бешенством или редкими ядами…

– Ты где вообще встречал жаждущих крови… – заикнулся Посейдон, но был срезан невозмутимым движением брови.

– На это есть зелья. Так вот, хорошо обученная армия кровожадных белок… что?! Я не зациклен!

– Мы поняли, – с честнейшими глазами заверил Зевс. – У меня, собственно, вопрос насчет… ну, этого.

– На военный склад, – отмахнулся Аид, вознамерившись вернуться к смотру войск.

– Гестия же здесь, – напомнил Посейдон. – Бояться будет.

Братья нехорошо призадумались. Тачка и прилагающийся к ней божок тем временем попытались потихоньку отступить, но напоролись на булыжник и поникли, как обиженный тюльпанчик.

Позже Крониды так и не вспомнили, кто подал идею насчет подземного мира.

Вообще-то, с подземным миром на фоне Титаномахии дела у Кронидов не очень ладились. Чудовища были на стороне Крона, боги в основном занимали позицию «мой толос с краю», первобоги пламенно желали двум воюющим сторонам провалиться в Тартар.

До того времени, покуда в обитель ужаса и мрака не состоялся визит радужно ухмыляющегося Зевса. С тачкой и всем, что к ней прилагалось.

Речь Громовержца была кратка и ужасна. О проникновенных ораторских способностях младшего Кронида еще долго потом ходили жуткие слухи в Стигийском болоте.

– Или вы со мной, или я оставлю это здесь, – изрек сын своего папы и похлопал по плечу Приапа.

Взвизгнули колеса. Все, кто еще не занял нейтралитет, немедленно его занял. Все, кто уже и так держал нейтралитет, потянулись присягать Крониду.

– Так, – сказал над ухом Зевса голос из невидимости. – А тачку я у тебя заберу. У меня вон еще три шпиона остались нерасколотые…

Зевс, осмотрительный, как все лидеры, едва заметно кивнул. И жестом показал, что уповает на кое-чью фантазию.

Кое-чья фантазия в ближайшие пару месяцев била буйным гейзером.

– А почему это нам присягнули лапифы дальнего севера? – спрашивал Зевс на военном совете.

– Так ведь знамение, – невозмутимо отвечал Посейдон. – Стали они жертву приносить, а тут – это самое… летит, в небесах. С тачкой.

– Почему это наши воины перестали дезертировать? – интересовался Громовержец на другом совете.

– Да знать не знаю, – отмахивался Посейдон. – Странные слухи ходят. Мол, только побежишь назад, а та-а-а-ам тач…

– Знаете, что такое заградительный отряд? – мягко вмешивался голос Аида. Из пустоты.

– Крон опять прислал послание, – морщась, сказал Зевс в один прекрасный вечер. – «Сдавайтесь, глотать второй раз не буду…» Как бы ему… подоходчивее дать понять…?

Три кивка слились в единый. Время настало.

Паническое верещание Приапа заглушилось жалобным скрипом тачки.

На следующее же утро Крон, Повелитель Времени, узрел напротив своего обиталища, в некотором роде, монумент. Монумент был величественен. Всем своим видом он просился в оду Горация «К Мельпомене» (ту самую, которая начинается с «Создал я себе памятник»). Монумент был наполнен глубокими смыслами.

Монумент был исключительно неподвижен по причине обмазанности каким-то божественным скульптурным материалом. Монумент, однако, моргал. На лбу монумента лаконично значилось «Ответ».

К монументу прилагалась величественная тачка, в которой изображалась самая суть ответа Кронидов отцу.

Какое-то время Крон, сонно моргая, вглядывался в монумент…

Потом взревел, и Приапа больше никогда не видели во всех трех мирах.

* * *

– Так что там за эпизод с Приапом и тачкой? – поинтересуется Макария на своей свадьбе.

– Ик, – скажет тетушка Гестия.

– Да не было ничего! – хором заверят подземные.

– Отец просто не умел использовать ценные ресурсы, – фыркнет Аид.

– Да просто… было там такое дерево, – вставит Посейдон. – А я его искал потом… и эх…

И только Зевс ничего не скажет, мечтательно похрустывая очередным яблочком.

Место для царицы

Всем известен миф о том, как Гефест, обидевшись на мать,

швырнувшую его с Олимпа, послал ей в подарок золотой трон.

Стоило Гере сесть на трон, как её приковали к нему цепи.

И ни один ааэд не рассказывал о способах, которыми олимпийцы

пытались вызволить царицу...

— Ух ты, как, — с уважением сказал Аид, глядя на Геру.

Гера смотрела мрачно и шмыгала носом. Вокруг Геры был трон. Трон был массивным, золотым и с дополнительными украшениями в виде цепей.

Цепи тихонько и злобно побрякивали.

— Перепилить пытались, — тихонько сообщила Гестия. — Не берет.

— Кентавров нужно было позвать, — задумчиво заметил Аид. — Они бы сперли.

— Пробовали, — вздохнул над левым плечом Посейдон. — Так ведь они ж… Геру вместе с троном… того! А ему только того и нужно.

На последних словах он понизил голос. Гера хмуро подвыла с трона.

— Афродита мыла дала, — невовремя влезла Деметра. — Мы уж думали — намылить и протащить, так вот же…

Пышные формы Геры служили надежным залогом тому, что сквозь цепи ее протащить не удастся.

— Угу, — внушительно сказал Аид, поднапрягся, переставил Геру с троном со своего пути и вознамерился продолжить путь.

— Брат! — окликнул его голос Посейдона. — А как же…

— Ломом! — решительно отозвался старший Кронид, чеканя шаг по коридору. До остававшихся за спиной донеслось: — Эх, для Деметры бы еще один, что ли…

* * *

— В общем, мы уже все перепробовали, пока тебя вызвали, — докладывала Гестия, подливая брату амброзии. — Думали даже — растворить в чем-нибудь этот трон…

Аид потер лоб и удержался от глупейшего хихиканья. Список «Тысяча и один способ избавиться от золотого трона» поражал пышностью воображения олимпийцев.

— Армия без командования, вот что страшно, — вклинился Посейдон пылко. — Ты ж Зевса знаешь: у него как новая любовь — так «Пусть война подождет». А у нас с титанами сражение на пороге. Раньше-то его еще как-то Гера могла унять, а теперь…

За дверью слышались громкие сетования Геры на ее судьбину. Ну, и еще на золотой трон.

— Да, — сказал Аид задумчиво. — Это оно не ко времени. Кто так удружил?

— Неизвестный даритель, — наябедничала Деметра. — Прислал в подарок. Ищут его, ищут…

— Ага, неизвестный, как же, — буркнул Посейдон. — Сам Зевс и удружил. Заказал тельхинам, они выковали. За молчание еще заплатил. Так они теперь в отказ — мол, не знаем, кто ковал! Гера на троне этом. А Зевс с Плеядой Майей крутит, дочкой Атланта.

Аид застонал, с трудом удерживаясь от того, чтобы начать колотиться головой о стол.

— Год из него нейтралитет выбивал!

— Угу, — добил Посейдон. — Какой тут нейтралитет. Папаша скоро сам на Олимп двинет. Разбираться. И армии Крона с собой прихватит. В общем, как ни крути — без Геры никуда.

— Так, — сказал Аид, принимая лавагетскую позу. — Значит, сейчас важно отыграть время.

Он немного подумал и добавил:

— Будем надеяться на прочность ног… и семейных отношений.

* * *

— Стыд-то какой, — шмыгнула носом Деметра и напоказ отвела глаза. — Ой, хорошо, что ты этого не видишь…

Гера и трон всколыхнулись подозрительно.

— ?!

Деметра оглянулась по сторонам и нашептала что-то Гере на ухо. В шепоте неявно скользило «Зевс», «гинекей», «Майя»…

— У-ы-ы-ы-ы! — от могучего боевого вопля царицы богов пошатнулись колонны и присели рабы. — Я-а-а-а ему-у-у!

Хрустнули ножки трона. Звякнули цепи. Посейдон икнул и выпучил глаза.

— Очень похоже на большую золотую улитку, — тихо заметил Аид из угла.

* * *

Майя кокетливо захихикала. Зевс, который только-только закончил напевать крайне гадскую песенку про Крона, отложил кифару в сторону и решил, что теперь время для убойных комплиментов.

Потому что, к сожалению, дочка одного из главнейших титанов — это не нимфа и не нереида, и без комплиментов тут — никак.

Пока Зевс пылко воспевал ее румянец и звездоподобные глаза, Майя застенчиво рдела, и дела складывались на редкость хорошо. Братьев было не слышно — носятся, наверное, с войной, — во дворце тихо.

Даже Гера притихла, хотя это было уже как-то…

Бух.

Бух.

Тревожно.

Бух.

— Ой, — сказала томящаяся дочь Атланта, которую Зевс уже успел приобнять. — Это что?

Бух, — торжественно прозвучало уже гораздо ближе. Звук был такой, как будто к комнате неуклонно приближался какой-то каменный гость.

Почему-то казалось, что злобный каменный гость.

Бух. Бух.

Зевс немного подумал и решил открыть рот, чтобы разразиться: «Со мной тебе ничего не стоит бояться!»

Хрясь!

…но не успел, потому что двери распахнулись.

В дверях предстала Гера. Гера была страшна и ужасна и особенно царственна. Страшна и ужасна — это из-за покрасневшего лица, растрепавшихся волос и гневно выпученных глаз. Царственна — из-за трона, на котором пыталась впрыгать в комнату.

Трон впрыгивать в комнату не хотел, поэтому они вместе с Герой застряли в дверях совместно.

Звон цепей привнес в молчание чуточку тюремного колорита.

— А-а-а, муженееек, — запела Гера сладко. — А я тебя вот повидать решила…

— А мы это, — печально отозвался Зевс и убрал руку с талии титанской дочки. — В щелбаны играем… И вообще, у меня война.

Честь Олимпа на время была спасена.

* * *

— Долго так не получится, — вздохнула Деметра.

Гера усердно оправдывала свое звание богини крепкой и настырной. От мужа она буквально не отставала. Местами — медленно таская трон на себе, местами — гордо прыгая по мраморным плитам (с неизменным величием на лице).

«Бух! Бух! Бух!» в последние дни раздавалось на Олимпе часто.

— Ага, — поддакнула Гестия. — Он ее теперь кормить стал. Сядет рядом — и из рук, то нектар, то амброзию.

— Да чего уж там, — досадливо двинул плечом Посейдон. — Скоро сестрица и раза прыгнуть не сможет. А если прыгнет — мы тут все в Тартар провалимся. Освобождать надобно.

— Освободи, — насмешливо посоветовал Аид. — Чем ты хуже тельхинов.

— Ага, а меня потом Зевс за такое прибьет. Нет, спасибочки.

Помолчали. Аргумент был веским: младший брат обид прощать не умел.

— Может быть, ты… — робко начала Гестия, но Аид только хмыкнул. Мол, я, конечно, невидимка, но со здоровым чувством самосохранения.

— Ладно, самое простое: ищем виноватого. Кузнецы знакомые есть?

Список знакомых кузнецов Посейдона Аид выслушал внимательно. На Гефесте поднял палец:

— Это не тот, которого с Олимпа швыряли?

— Тот, — подтвердил Посейдон. — Только он не пойдет. На Геру злится.

Аид смотрел долго и с еле уловимой ноткой грусти. В глазах у него светилось теплое «Ну вот, почему весь мозг мне одному?!»

— А что, всяческие опаивания у нас уже и отменили? Берем что-нибудь алкогольное…

— Вина нет, — предупредила Гестия. — Неурожай, все выпили, рецепты потеряли, и вообще, мы пока не завели бога виноделия, так что здесь тупик.

— Кто говорит про вино? — улыбаясь зловещей улыбкой естествоиспытателя, молвил Аид. — Деметра! Ты можешь вырастить мухоморы?

* **

— …что ты там такое сварил?!

— Нормально сварил, — невозмутимым шепотом отозвался Аид вытряхивая из темного хитона пыль. — Гипнос слетал в подземный мир, Геката дала рецепт…

— И Гефест обещал, что дворец отстроит! — обрадовала всех Гестия. — Да и вообще… по-моему, неплохая репетиция. Ну, финальной битвы с Кроном…

— Это уж точно, — буркнул Посейдон, потирая изрядную шишку. — Зато все неплохо так прошло. Гефест еще с матерью помирился, когда увидел, что наворотил. И уверен, что это он ее расковал, точно-точно.

— А что, разве не он? — удивленно встрепенулась Деметра.

Аид под подозрительными взглядами всех пожал плечами: в неразберихе кто ж поймет!

— Гера где? — коротко спросил он.

— На Крите, — отозвался Посейдон. — Зевс туда как раз решил прогуляться вместе с Майей…

Сыновья и дочки Крона прислушались. Сквозь толщу облаков явственно донесся полный ужаса вопль: «ОНО ВЕРНУЛОСЬ!»

Воплю отозвались четыре удовлетворенных кивка.

* * *

Молодой аэд немного нервничал. Воин, который навязался ему в попутчики и рассказчики, был, конечно, правдив с виду и невозмутим, но все же…

— …так вот, в потом позвали они бога виноделия…

— Но его же у нас нет? — робко попытался аэд. Юноша в черном презрительно фыркнул.

— Кто сказал? Так вот, напоил он Гефеста вином, а тот размяк, освободил мать, помирился с ней…

— А…там, я слышал, еще Аид был? — робко вставил аэд.

— Аид? Где был Аид? — воин недоуменно поднял брови. — Ты меня слушай, я лучше знаю. Аид — он… сейчас на крайнем севере шатается. Неуживчивый — жуть. И ужасный: глаза — во! Зубы — во! Так вот, Аида там, конечно, не было. Запомнил? Не бы-ло!

Музыкальная пауза

Каждому известен миф о том, как кифаред Орфей

спустился в подземное царство за своей женой нимфой Эвридикой.

В мифе говорится и о растроганном Хароне, и о Персефоне,

которая слушала пение, склонясь к мужу на грудь.

Однако аэды могли несколько приврать о репертуаре великого певца,

как и о том, что заставило его оглянуться...

Вообще-то, царь подземный славился своей проницательностью. Поскольку в чтении по глазам достиг такого искусства, что мог, мельком глянув на тень, буркнуть: «Воровал у бабушки пирожки – не видать тебе Элизиума». Или сходу определить по выражению физиономии Гермеса – чем порадует поверхность на этот раз (от появления новых героев до заявления Геры, что она уйдет на край света и будет там жить).

Но в этот раз на скорбном лике Психопомпа застыла настолько глубокая, трудноопределяемая хтонь, что Владыка подумал только: «О как».

Судя по прибитости Гермеса – поверхность на сей раз решила подбросить что-то из ряда вон.

«Зевс, война, новые герои, Геракл, Зевс, – перебрал в уме Владыка. – Ссоры на Олимпе, Гера, Зевс, нашествие пьяных кентавров, новое чудовище вроде Тифона… возможно – ссоры на Олимпе из-за Геракла и пьяного нового чудовища. Или просто…»

– Зевс? – выдохнула Персефона, которая основательно привыкла, что если уж что-то на Олимпе случается – Громовержец к этому окажется каким-то боком.

Гермес помотал головой, глядя на Владычицу с внезапной жалостью. Потом преодолел оставшееся до тронов расстояние и сообщил раздельно и трепетно:

– У вас. Скоро. Будет. Орфей.

– Будет – вылечим, – отмел Владыка решительно. Потому что мало ли какую хворобу с поверхности принесут.

– Так ведь это же хорошо? – оживилась Персефона. – Царь мой! Ходят слухи, что Орфей – лучший кифаред среди смертных и поет почти как Аполлон! Рассказывают, что его музыка способна разжалобить даже скалы – и вообще, он победил своим сладкозвучным пением сирен во время похода аргонавтов.

– Послушаем, – лаконично буркнул Владыка, который досыта накушался сладкозвучности на Олимпе (от постоянно что-то воспевающего Аполлона до Зевса, который мог под хорошее настроение перекинуться в петуха и устроить братьям утреннюю побудку после вчерашней пирушки).

Гермес неопределенно закряхтел и с мученическим видом заметил, что говорят – оно-то, конечно, разное, но молва, она, как бы это сказать, совсем немножечко преувеличивает, да и вообще…

– Что, не лучший кифаред? – подозрительно осведомился Владыка.

– Ну – Орфей-то утверждает, что лучший… – протянул Гермес, зачем-то грустно лупя себя по уху. – И, понимаешь ли, Владыка, с ним как-то… боятся спорить.

Пока царь и царица мира подземного переваривали это заявление, Гермес набрал в грудь воздуха и приступил к душераздирающему повествованию.

Неписаное правило, по которому недостаток таланта в поэте-живописце-певце восполняется количеством апломба, в рассказе Гермеса заиграло новыми красками. По этому самому рассказу выходило, что Орфею при рождении случайно достался апломб как минимум сотни других кифаредов. Что и оказалось с лихвой компенсированным за счет таланта.

На ушах будущего дарования, говорил Гермес, справляли буйную мистерию титаны. Голосом Орфея можно было обратить в бегство ко всему привычного Пана (а на высоких нотах – озадачить Тифона). Когда Орфей шел и пел – это действительно могло разжалобить скалы, потому что они не имели ног для бегства и вынуждены были слушать.

Смертных у Орфея получалось разжалобить даже лучше. Послушав пару песен, смертные живо стонали: «Ах, это слишком прекрасно для нас, несчастных!» – и откупались серебром, золотом. Или пытались забросать кифареда цветами, в тщетной надежде, что это приглушит звук.

Окрыленный Орфей обозвал себя самым сладкозвучным певцом в Элладе и начал свое победное шествие к вечной славе.

– Почему он не вызвал на поединок Аполлона? – заинтересовалась Персефона. – Неужто герои нынче так скромны?

Гермес поглядел на царицу кисло. По одному виду можно было заключить, что Орфей и скромность – два понятия, не уживающиеся в одной Ойкумене. Примерно как «Зевс и верность» или «Эвклей и худоба».

«Пф, тоже мне, было б с кем соревноваться», – заявил Орфей, когда ему как-то раз предложили вызвать Мусагета на этот самый поединок.

Владыка, который о чем-то напряженно размышлял, поднял палец.

– У Орфея был брат, – припомнил он. – Тоже кифаред. Проходил лет десять назад.

Гермес закивал. И поведал душераздирающую историю Лина – в случае с которым малое количество апломба было компенсировано абсолютным слухом. От брата и его музыки Лин дальновидно держался подальше – и даже взялся обучать Геракла пению, бормоча невразумительное «Страшнее я все равно уже ничего не услышу»…

– …ну, а потом он получил от брата послание. Мол, Орфей собирается пожить неподалеку от него, «поделиться опытом и спеть тебе все свои новые песни». И Лин, вроде как, пошел и сходу стукнул Геракла… – Гермес поскреб затылок и развел руками: – Самоубийство!

Владыка уважительно кивнул. «Самоубился об Геракла», – звучало… правдоподобно.

Психопомп вздохнул и продолжил жутковатую повесть. Кифара Орфея звучала в этой повести, надрывая сердца и заставляя кровоточить уши. Слушатели честно предупреждали, что такого наплыва прекрасного не вынесут, и да, сейчас мы сложим о тебе легенды, только иди уже, поиграй природе, авось, простит.

Путь Орфея как великого певца был наполнен мертвыми белками, падающими с деревьев, и сатирами, боящимися показаться на глаза.

– Ну, а потом Ясон начал собирать в поход аргонавтов, и Орфей оказался в числе остальных героев… то есть, его брать-то не хотели, но тут он взялся за кифару – и…

Ясон, по словам Гермеса, оказался героем практичным и знающим – куда применять неистовую силу творчества Орфея. Начиная от мотивации команды в духе «Вот сейчас быстро гребем между этих скал, а то Орфей споет», до прицельного сбивания песнями Стимфалийских птиц. Но особенно блеснул Орфей талантом, когда на обратном пути аргонавты доплыли до сирен.

– … в общем, Ясон и его команда уже заслушались и развернули корабль, но тут кифару взял Орфей… и сирены бросились вниз со скал, – Гермес немного подумал и еще раз развел руками. – Самоубийство.

Дальше повесть стала менее жуткой и почти семейной: вернувшись домой героем, Орфей сходу женился на не успевшей увернуться Эвридике (имело место коварное оглушение мелодией). Но семейного счастья молодые хлебнули недолго: как-то раз Эвридика на лугу встретилась со змеей, а дальше…

Тут Гермес развел руками в третий раз.

– Самоубийство? – удивилась Персефона. Владыка же молча нахмурил брови и движением двузубца призвал к себе скорбную тень Эвридики.

В глазах у тени жила правдивая история о танце на лугу, о выползшей погреться змее… и об ожесточенном тыкании оной змеей в собственную ногу под аккомпанемент шепота: «Кусай, зараза. Фас, кому сказано! Ам! За гидру, за Химеру… с-с-скотина, кусай скорее, он же сейчас найдет и запоет».

Змея в воспоминаниях тени мученически таращила глаза в нежелании кусать бешеных нимф.

– Гм, – выдал Владыка уже с некоторым уважением. – Ты сказал, что он скоро будет у нас. Почему?

– Самоубийство? – шепотом подсказала Персефона.

Гермес закатил глаза, как бы говоря потолку «Да если бы!». И поведал, что Орфей ну очень был расстроен смертью возлюбленной Эвридики. И решил дерзко отправиться в Аид и возвратить Эвридику обратно в жизнь… Здесь Гермес запнулся, глядя, как тень Эвридики пытается схорониться под владыческим троном.

– Угу, – определился Аид, легким движением двузубца отпинывая тень обратно в зал.

Гермес набрал воздуха в грудь повторно и приготовился озвучить варианты. Вариантов у Гермеса было много – от построения системы хитроумных ловушек до объявления эвакуации в подземном мире или опрокидывания на подземный мир чаши Гипноса. И да, есть же еще на худой конец и Тартар. И если разжиться тысчонкой талантов воска…

Психопомп заткнулся, не начав говорить. Обнаружив на лице подземного дядюшки мрачную ухмылку, говорящую «Вызов принят».

– Свиту надо будет предупредить, – озабоченно вздохнула Персефона. – Обрадуются…

В подземном мире внезапно повеяло культурной программой.

* * *

Шествие Орфея по подземному миру началось бодро, торжественно и эпически. Постанывая: «Эвридика, о-о-о-о-о, я верну тебя, Эвридика», кифаред прошагал к Стиксу. Где и был встречен сперва в штыки. В смысле, в весло.

– Я человек творческий, – заявил Орфей, глядя на весло, которым тыкал в него хмурый Харон. – Денег с собой нет. Но могу рассчитаться натурой.

Весло неопределенно повисло у Харона в руках. Лодочник осторожно попятился на нос своей посудины. Орфей вдохновенно остекленел глазами, ударил по струнам и завел:

Если вдруг друг и не друг оказался, а Пан козлоногий –

Ты его в горы тяни и оставь в них его на неделю.

Сразу поймешь, кто такой, если жив будет он и приветлив,

Если же мертв будет он – вот и нет никакой тут проблемы…

Харон, обнимая весло как лучшего друга, попятился на нос лодки, бормоча, что нет, оплаты-то не надо, а особенно натуры, и можно он лучше погребет, вот как-то просто подальше.

Естественное намерение погрести подальше споткнулось на середине реки о простейший факт: Харон обнаружил, что Орфей от него не удаляется. Потому что сидит на корме лодки.

– Я человек творческий, – гордо сообщил Орфей, и кифара прозвенела зловеще.

Сказку я вам расскажу о богине Селене,

Что виновата во всем, потому что она голубая…

Харон с одиноким и тоскливым криком попытался совершить прыжок веры за борт. Но сандалия, зацепившаяся за уключину, подвела.

Основная часть Харона грустно и безнадежно булькала что-то водам Стикса. В лодке оставались отчаянно дрыгающиеся пятки.

– А вот эту, – сообщил им затуманенный творчеством Орфей. – Я сочинил недавно – ах, этот порыв вдохновения!

Выйду я ночью с кентавром во многоширокое поле –

Тихо пойдем я и он под сияющим звезд покрывалом.

Нет ни сатиров, ни нимф, ни прекрасных во всем олимпийцев –

Только по полю вдвоем мы с кентавром неспешно шагаем…

Харон совершил немыслимую акробатику, ухитряясь грести из положения «Наполовину погружен в ледяные воды». Ледяные воды, остро прочувствовав накал творчества, помогали и сами толкали лодку.

– А знаете, с чего я начал свое творчество? – хищно сообщил Орфей теням, которые встретились ему на берегу.

Тени не знали и за это жестоко поплатились. Орфей оглянулся в поисках аудитории.

Аудитория нашлась в виде Цербера, пытавшегося переварить убойную дозу медовых лепешек. Цербер явно не был знаком с музыкой и нуждался в просвещении.

О беспощадный Эрот, ведь никто меня страстно не любит!

Не приласкает никто, даже ласковый взор не подарит –

Что мне осталось? В саду светлоокой Деметры

Сесть на траву и объесться червями от скорби…

После первых аккордов Цербер обнаружил в себе тонкий слух. После половины песни – еще и творческую, ранимую душу. К концу песни одна голова пыталась перебить певца истошным воем, а две других судорожно затыкали уши остатками медовых лепешек. Хвост-дракон тем временем высказывался за однозначное «Бежать, залезть на дерево, я на такое не подписывался».

– Животное, – надрывно сказал Орфей, когда вой стража ворот затих вдалеке. – Что оно может понимать…

Впереди были асфоделевые поля и Области Мук.

Очень скоро тени могли в полной мере оценить раскаты донельзя фальшивого тенора:

Белые розы – шипов беззащитная нежность!

Что же творит с вами ярость Деметры холодной?

И для чего замерзать она вас заставляет,

Ваши цветки заметая снегами от горя?

Тени оценили и честно пытались сперва жевать асфодели, потом хором стенать, потом толпами валить во второй раз к Лете – за двойной порцией. Орфей подгонял их добрыми творческими возгласами: «Я подарю вам то, что незабываемо». Тени рыдали при мысли о том, что Лета может не помочь.

Поля Мук, в отличие от полей асфоделя, вынесли испытание творчеством с достоинством. Дело ограничилось перебитыми пифосами данаид и засоренным колодцем. Колодец был засорен именно данаидами, попытавшимися в нем скрыться от силы искусства.

Тантал силы искусства счастливо избежал, воткнув голову в песчаное дно реки, на котором стоял.

Сизиф попытался провести атаку за все хорошее, оседлав камень и боевито катясь на нем на несладкоголосое дарование. Дарование увернулось, всхлипнуло и добило Сизифа в спину о невесте, которой повезло, потому что вскоре жених будет тратить ее приданое.

– Варвары, – оскорбленно вздохнул после этого Орфей и направился искать ценителей своего творчества.

По пути творчеством были жестоко травмированы несколько мормолик и две случайно подвернувшиеся гидры.

* * *

– Я человек творческий, – надрывно сказал Орфей, извлекая из кифары причудливые звуки. Казалось, кто-то пытает дикую кошку – или дикого Диониса. В глазах у Орфея горело непреклонное «Ща спою!»

Аид, который в задумчивости певца созерцал, чуть пожал плечами и дал отмашку начинать. Свита вытянула шеи. Гермес тихо выполнил защитный жест – он так и не смог оставить дядю на растерзание музыке.

– Это песня – о моей безграничной любви! – пафосно-рыдательным тоном выдал кифаред.

Хочешь – достану тебе этих странных оранжевых фруктов?

Хочешь – прочту наизусть я тебе «Илиаду» Гомера?

Хочешь – повеют сейчас смерти черные крылья

Над головою соседей, что спать нам мешают?

Персефона после первых же строк склонилась на грудь к мужу – непонятно, то ли смахивая слезы, то ли так просто было удобнее. Танат чуть приподнял брови, показывая, что текст в целом одобряет. Свита восхищенно загомонила.

Что-то было не так. Допев песню, Орфей нервно потренькал струнами. Не было ни благодарных обмороков, ни предложений «Отдать за такую красотищу все и сразу». Правда, Эмпуса свалилась на пол в мгновенных конвульсиях, но тут же подскочила и проорала: «Воооо продирает!»

– Гм, – сказал царь подземный. И показал жестом – мол, есть что-то еще?

– История о великой любви! – уже менее решительно отозвался Орфей.

Долго я буду свою гнать в полях колесницу.

Остановлю средь лугов, где цветов изобилье.

Там соберу я букет, чтобы в дар преподнесть деве юной,

Что мое сердце украла, как Гермий – стада Аполлона…

Гермес покивал со слезами на глазах – и это было не чувство признательности. В рядах подземных раздались сдавленные стоны и торжествующие вопли: «Ха-а-а, продержался только две песни, продул спор!» Керы, кажется, развернули какой-то плакатик, на котором кровью было намалевано о том, как они любят певца.

Что-то определенно было совсем не так. Орфей выдохнул и взялся за свою лучшую композицию – после нее случайно подвернувшиеся певцу Грайи в голос жалели, что у них один глаз и один зуб, а не одно ухо:

Слух преклони – жил когда-то несчастный художник,

Скромно расписывал амфоры в домике старом,

Только влюблен в Мельпомену он был, музу драмы,

Ну, а она лишь цветам отдала свое сердце…

Поднатужившись, Орфей на особо жалостном моменте о море цветов взял высокое «си». Вдоль стен треснули светильники. Трех Эриний сбило с крыльев.

Владыка выразил на лице легкую заинтересованность.

– А про песиков есть?

Через два часа Орфей значительно осип.

* * *

Не беспокойся, сказал я тебе, нас они не догонят:

Пеший едва ли догонит вообще колесницу…

На последней строчке великий кифаред дал петуха, сам это услышал и озадаченно примолк.

Среди свиты царили вдумчивые настроения: кто-то спорил насчет «Да нет, Пан тут рядом не валялся», кто-то звал Гекату с нюхательной солью, кто-то гордился своим бесстрашием. Персефона стойко блюла позицию у мужа на груди. Владыка стойко сохранял скучающую мину.

– Ладно, – сказал он наконец. И, подумав, прибавил: – Ты приходил показать свое искусство?

Глаз певца тихо дернулся. Творческий человек осознал, что забыл попросить обратно Эвридику.

На просьбу Аид откликнулся с пониманием и всучил возлюбленному рыдающую тень, дав наставление – не оглядываться.

– Я напишу об этом новую песню, – хрипло пообещал кифаред, вызвав нервный вздох у Гермеса.

Через мучительный промежуток времени отзвуки кифары начали затихать в отдалении. Психопомп потрогал распухшие уши и неверящими глазами вперился в царя подземного.

– Владыка – как?!

– Пф, – ответил Аид со скукой на физиономии. – Ты слышал, как поет Геракл?

– Ну-у-у издалека…

– Так вот, у него это наследственное.

Аид не стал говорить, что всех трех братьев-Кронидов счастливо объединяло полное отсутствие музыкального слуха. Что позволяло в славные деньки юности леденить сердца врагов на примирительных пирах и ходить в тройные психологические атаки.

– Н-но… Владычица?! – поразился Гермес.

– А что – Владычица, – хмыкнула Персефона, переставая затыкать правое ухо гиматием супруга и выпрямляясь на троне. – У меня – мама.

Когда Деметра прощалась с родимой дочуркой – возле ее пещеры старались не пролетать птицы.

– Н-но Танат?!

Танат не откликнулся. Он плавно водил точильным камнем по мечу и пребывал в альтернативно прекрасном мире холодного оружия, выпадов и ударов.

– Н-но Гип… – Гермес взглянул на подозрительно благодушного Гипноса и принюхался к густому маковому аромату. – А, ну да. Но Владыка, неужели ты так и отпустишь тень Эвридики в жизнь… и никак не отмстишь за пострадавших подданных?

Пострадавшие подданные расходились и расползались, делясь впечатлениями – «Таких-то ужасов и у нас не насмотришься!» «Меня на четвертой аж до печенок прохватило!»

Владыка двинул бровью, как бы говоря «Обижаешь».

В руках у него неизвестно откуда появился шлем.

…обратный путь Орфея проходил даже слишком гладко. По пути он сипло сочинял под нос новую песню:

Я обернулся внезапно – узреть я хотел бы,

Не обернулась она, чтоб узреть – вдруг и я обернулся?

Но оборачиваться на всхлипы следующей за ним Эвридики отказывался категорически. Даже на шепот «Ой, кажется, я не могу идти дальше». Даже на просьбы повернуться лицом и спеть.

Цербера не было, зато у ближайшей ивы тревожно похрустывали под чем-то тяжелым ветви. Харон перевез кифареда и тень Эвридики с такой скоростью, будто на олимпийских играх все же ввели состязания по скоростной гребле.

Надежды Эвридики таяли с каждым шагом к свету.

– Сейчас, – напевал себе под нос Орфей, – сейча-а-а-ас дорогая мы выйдем отсюда, а потом я тебе спою все свои новые песни…

– Да не вопрос, – согласилась Эвридика из-за спины хмурым басом. – Мы еще с тобой и дуэтом споем.

После чего предполагаемая Эвридика напела строчку о колеснице Гелиоса, которую нарисовал на воске мальчик, желающий мира. Слегка ушибленный этим чудовищным звуком, Орфей тихо выронил кифару и обернулся…

– Муа-хахаха!!! – возопила счастливая тень Эвридики, сунула суженому под нос кукиш и форсажно удалилась к Лете.

Потрясенный Орфей сперва вышел из подземного мира, потом что-то осознал, обернулся…

И наткнулся глазами на валун там, где раньше был вход. На валуне красовалась однозначная надпись.

– В каком смысле – неприёмный день?! – возмутился кифаред. – Я – человек творческий!..

* * *

– В общем, это очень печальная история, – сказал Гермес и промокнул уголок глаза углом хламиса. – Просто понимаете… Орфей скорбел, и тут, непонятно почему, мимо проходил Геракл…

Владыка выразил на лице легкое изумление. Танат пробормотал, что да, известно – вечно этот герой мимо проходит, а потом…

– …а потом Геракл решил утешить друга. И спел.

«Да неужели?» – говорили полные искреннего незнания глаза Владыки.

– Ну, а Орфей… в общем, пошел и убился об вакханок, – Гермес развел руками и хотел добавить что-то о самоубийстве, но передумал и добавил: – Геракл.

– Примем, пристроим, – лаконично отозвался Владыка, не замечая вопрошающих взглядов племянника.

– И вот еще, – решился тот. – Я никак не могу понять: а что заставило его тогда обернуться?

Владыка подземного мира слегка пожал плечами.

– Сила искусства.

В два раза больше

Каждому известна история о том, как Геракл победил Таната,

явившегося за тенью Алкесты. Однако очень вероятно,

что аэды чего-то об этой истории не знают...

В подземном мире нынче было неспокойно. Флегетон нервно подрагивал язычками. Цербер чутко подвывал, подземные косились на дворец Владыки.

Из дворца доносились спонтанные удары чем-то тяжелым в стенку. Изредка к ударам присоединялось нечто настолько нецензурное, что икалось даже титанам в Тартаре.

– Крон восстал, – шептались подземные оптимисты, – допрыгались…

– Владыка в гневе, – выдвигали пессимисты.

Реалисты шли к Гипносу. Гипнос не гадал, не косил и не шептался. Гипнос знал наверняка.

– Идет нормальная работа, – со скучным лицом вещал бог сна, пристроившийся у подрагивающих дверей владычьих покоев. – Владыка со своим подданным разговаривает.

– Мать твою Нюкту! – слышалось из покоев гневно.

– Мать твою Рею! – ничуть не менее экспрессивно слышалось в ответ.

Гипнос вздыхал и подпирал подбородок ладонью. Гермес, после первого визита которого во дворце и начался странный разговор, застал бога сна скучающим у дверей.

– Что?! – поразился вестник, перекрикивая удары. – Все еще…?

– Ага, – кивнул бог сна. – Как начали… В чем дело-то?

«Бах!»– мрачно отозвалось ему из-за дверей.

– Да Геракл решил жену своего друга у смерти отобрать. Сел в гробнице, караулит, хочет, стало быть, побороться и тень назад утащить.

«Бздыщ! Хрясь! Бумк!» – раздалось за дверью.

– Ну, здорово, – кисло сказал Гипнос. – Хоть на героя посмотрим. В свите Владыки. Может, конечно, брат ему устроит тяжелое сотрясение, но…

«Хлобысь!!!»

–… вот знаешь, непохоже.

– Так дело-то в том, – зашептал Вестник, – дело-то в этом! От Зевса приказ! Не трогать сыночка! Стало быть, чтобы Гераклу – победу! Чтобы первый герой – победитель смерти. Я вот как раз Владыке передал. Ну, чтобы он обеспечил. Два часа назад.

– Ой, – страдальчески сказал Гипнос, покосившись на дверь.

«Бряк», – хмуро подтвердили за дверью.

– А Владыка что – занят? – удивился Гермес.

– Обеспечивает! – развел руками Гипнос. – Понимаешь, тут такое дело… Просто Убийца – он у нас… ну… он…

Бабах!

На сей раз дверь распахнулась изнутри с такой силой, что Гипноса и Гермеса размело в разные стороны. Танат, на лице которого были заметны следы боевого спарринга с царем и другом, зловеще медленно сошел по ступеням.

Перед тем, как сойти, Убийца прошипел внутрь комнаты последнее «Нет!» – и тон сомнений не оставлял.

– … нежный, – определился со словом Гипнос, – если дело касается поражений… Что, брат, к Гераклу приказывает?

Танат отплюнул ихор и коротко обозначил, куда может идти Зевс со своими приказами после того, как его сын узнает, как мешать работе похоронно-подземной службы.

– Да в чем проблема-то?! – развеселился Гипнос. – Давай я вместо тебя слетаю! И тебе не придется поддаваться, и мне работа, а то настоем всех обрызгал уже – хоть сам его пей!

Танат двинул бровью – мол, «Ты пошутил, я посмеялся», взмахнул крыльями и убыл к себе во дворец. Гипнос обиженно помахал своими.

– Ну, а что? Крылья покрасить, хитон сменить… Взять меч… что, не вылитый Убийца?!

– Вылитый… - кивнул Гермес, который рассматривал бога сна задумчиво.

Слишком даже задумчиво.

После таких вот задумчивых взглядов на Олимпе обычно что-нибудь ценное пропадало.

* * *

– …в общем, у меня тут к тебе новости, Владыка…

Какие новости – Аид не спросил. Судя по тому, что Гермеса то и дело пробивало на истерическое «хи-хи» – как минимум занимательные.

– …ну, то есть, идея ведь была неплохой, да? Опять же, лица похожи… а золы у тебя тут повсюду достаточно. Ну, хитон другого цвета, чашку он оставил, а меч я ему из твоих кладовых упё… это, позаимствовал, да. Опять же: и Зевсов приказ соблюсти, и твоего вестника уламывать не надо, а то пока его уговоришь – Геракл в той гробнице простуду схватит…

Аид издал непонятный звук, похожий на кашель.

– Ну, Гипнос улетел, а тут этот твой гонец… говорит, ладно, разберемся, где там гробница? А я ему: не надо уже, Гипнос за тебя уже… А он: «Ты послал туда Гипноса?! Ты представляешь – что он с ним сделает?!» И на крылья, и…

– Туда еще и Танат направился? – тихим, но страшным голосом переспросил Владыка. – Да ты представляешь, что он с ними сделает?!

Шлем прыгнул в руки подземному царю сам. Метнулась по стене и пропала тень.

Гермес почесал затылок кадуцеем.

– Вот не представляю, что он со всеми ними сделает, – пробормотал он. – Но я должен это видеть!

* * *

Для царицы Алкесты день выдался тяжелый – как-никак умерла. Ночь оказалась не лучше. Во-первых, Гермес Душеводитель за ее прилежно стенающей тенью так и не прилетел. Во-вторых, в ее гробницу вперся какой-то незнакомый мужик, нервно потирающий дубину, поправляющий сползающую с плеч львиную шкуру и явственно кого-то ждущий.

Таната, наверное, который должен был явиться за жертвенной кровью. Жестокосердного, Железносердного, Безжалостного и…

– Калимера всем мертвым и не до конца того!

Чернокрылое, явившееся под сводом гробницы, на жертвенную кровь не обратило внимания. Всё внимание досталось герою в львиной шкуре, который получил в свой адрес:

– Братишка, обнимемся?! – и начал пятиться, потому что когда на тебя с распахнутыми объятиями… и неоднозначной улыбочкой… неотвратимо…

Отступление через сосуды, тело покойной и частично – убранство гробницы – было спонтанным, мгновенным и сокрушительным. Несколько крайне долгих минут в гробнице раздавался топот, рев, звук сшибаемых предметов и вопли: «Ты куда, я давно мечтал познакомиться поближе!» и «К такому меня жизнь не готовила!»

Тень открыла глаза вовремя: на переходе героя в решительную контратаку, с мечом и воплем: «Живым не дамся!»

Меч хмуро звякнул о меч.

Тень Алкесты, мелко сглатывая, поползла рефлектировать в угол, потому что когда в глазах двоятся боги смерти – это не к добру.

– Йокарный сатир! – ошеломленно выдал Геракл, подняв глаза на Таната номер два, такого же чернокрылого, но уже канонично мрачного.

– Ошибка, – прошипел Убийца, резким движением освобождая клинок и собираясь со второго движения уменьшить количество сыновей Зевса в гробнице.

Лунный свет из входа загородила массивная тень. Густой голос рокотнул:

– Так вас еще и двое?! Ну прям как с гидрой…

И тень Алкесты очень, очень захотела воды из Леты. Потому что когда двоятся и Танаты, и Гераклы – это уже выходит за рамки и добра, и зла.

Шкуры на втором Геракле не было. Зато был перегар. Желание навалять богу смерти, всё равно какому, тоже присутствовало.

Молчание было предгрозовым и исполненным смыслов. Со всех сторон. В молчании было растворено что-то неявное, вроде: «С какого Тартара ты уволок мою шкуру, Ификл?!» – «Да я… да кто знал, что их тут будет двое?!» или «Нет, вот представь, у Геракла есть злобный близнец, прямо как у меня!»

– Э, – робко заикнулся Гипнос, – йокарный сатир.

Что очень хорошо обрисовало ситуацию в целом.

И последующий выход «двое на двое» – в частности.

Выход был эпичен и размашист, что с той, что с другой стороны. Какое-то время в гробнице добивалось недобитое, шелестели крылья, крошились стены, слышались нелестные эпитеты сквозь зубы и время от времени – робкие предложения обняться.

Шагнувший в воздух гробницы Аид уклонился от просвистевшей у виска амфоры, оглядел побоище, поцокал языком, снял шлем и поднял двузубец.

После этого прозвучали только две фразы.

– Владыка! – приветственное от Гипноса.

– Ложись! – дальновидное от Таната.

Гробница Алкесты ощутимо сотряслась изнутри…

* * *

– Мрачный, – пожаловался Ификл и потер шишку посреди лба. –За гидрой меня не взял. Ну и что, что я не сын Зевса?! Да я б ему не хуже Иолая с этим раком помог. Он же сегодня и в гробницу не собирался – услышал, что Зевс приказ отдал. И сразу: да я! Да если он поддаваться будет, какой смысл… Вот я и решил, а он…

– Угу, – невнятно поддерживал Гипнос, зажимая расквашенный нос, – ни полслова, точно! И вот хоть раз бы подменил, а я-то… я-то…

Вторая пара собеседников молчала. Ожесточенно. Глядя на первую и потирая одинаково ушибленные челюсти.

– Брат – придурок, – страдальчески выдал наконец великий герой.

– Угу, – не менее страдальчески согласился бог смерти.

Геракл немного подумал.

– У тебя хоть начальство нормальное.

Танат неопределенно хмыкнул и скосился на третью пару собеседников.

Третья пара блистала активностью и отсутствием увечий.

– Никто ничего не видел, – сквозь зубы внушал Аид Гермесу. – Значит так, чего там хотел Зевс? Стряпаем эпическую историю для аэдов: бог смерти прилетел напиться крови, герой выскочил из засады…

– Стиснул его в кольце своих рук, – продолжил Гермес, прыская, – а Танат начал дышать на него своим леденящим дыханием…

– Пошлятина, – прилетело от одной пары собеседников.

– С чего я буду на него дышать? – прилетело со второй. Оттуда же долетело заинтересованное уточнение: «А чего я его хватал, когда есть дубинка?»

– И вынудил отдать тень Алкесты… – продолжил Аид в задумчивости. – Ах да… где тень Алкесты?

– Вон, на стеночке, моргает, – показал Гермес. – В общем, по-моему, для нее это было слишком… слишком. Дня три говорить не сможет. Насчет заикания я не уверен – может, вообще на всю жизнь.

Владыка пожал плечами, как бы говоря: «Мне-то что!»

Зыркнул на близнецов на прощание, надел шлем и пропал.

– Ну, – весело заговорил Гермес, – оглядывая разгром в гробнице, – я даже не знаю, могло ли быть еще хуже…

Нужно отдать должное Гипносу, он не растерялся.

– Представляешь, – радостно сообщил бог сна вестнику, отряхивая сажу с перьев, – мама сначала хотела тройняшек!

Немного клептомании

Многие аэды повествуют о том, как Гермес однажды похитил у Ареса копьё,

у Посейдона трезубец, у Аполлона лук и стрелы, а у Зевса - молнии...

Однако ни единый из них не упоминает о том, что он делал с украденным.

Равно как и о том, почему Гермес избежал наказания. Очень может быть,

что аэды просто утаивают от нас нечто удивительное...

– Это все Дионис, – промямлил Гермес. Он попытался повесить буйну головушку, но головушка болела и норовила прилечь на пол. – А так-то я не пью. И вообще, я был почти что трезв. Почти что как стеклышко.

И тяжко вздохнул. Несокрушимый в норме Владыка нервно заморгал: закусить захотелось уже после выдоха.

– Вулканическое стекло, как же, – заметил Аид себе под нос.

– Как стеклышко, – продолжил Гермес безутешно. – Я… я просто не знаю, что на меня нашло. Это у меня вообще на бессознательном уровне и с детства. Аполлон вот за стада свои обижается… а я, может, ик, и не хотел. Я иногда думаю – наследственность…

– Верю, – мрачно изрек Владыка, - просто у Зевса это работает не со стадами.

Воспоминания о недоумевающем младшем брате («Аид, я зачем-то спер Геру у Фетиды, что мне с ней делать, я не понимаю? Это что – наследственное?!») были прерваны тихим всхлипом Гермеса.

– В общем, это все Дионис. А я…

– Украл лук Аполлона, копье Ареса, трезубец Посейдона и молнии, – нудно продолжил Аид.

Гермес огорченно закряхтел. В кряхтении проскочил горький упрек Дионису.

– Да, я только… только я это… в общем, я как-то не того…

По расчетам Гермеса, он должен был прибрать краденное в какую-нибудь пещерку. Или в какое-нибудь потайное дупло. А потом уже началось бы веселье с поисками…

Судя по физиономии Владыки подземного, веселье началось гораздо раньше.

– Я… ить, что-нибудь пропустил? – в норме для себя робко осведомился Гермес, когда молчание в чертоге начало застывать, как хорошо сваренный холодец.

– До того или после того, как попытался сбыть краденное у меня? – непринужденно осведомился Владыка.

Психомпу стало плохо. Похмелье капитулировало и уползло, вяло отбиваясь от ломящейся в атаку панике.

– Я пытался… отдать… тебе?!

– Ну, зачем же отдать, – уронил Аид до того зловеще, что от Тартара донеслась нервная возня титанов. Похоже, они опять баррикадировались изнутри. Построение внутренних укреплений в Тартаре случалось регулярно, с прыжками настроений Владыки. Судя по слухам, Гекатонхейры узникам активно помогали возводить укрепления.

Гермес подождал, пока холодцовое молчание сгустится до степени «можно только грызть».

– Все? – шепотом пискнул он.

– Только трезубец, – просветили его флегматично. – Потому что, цитирую: «что это у тебя за ущербный жезл»…

Гермес тихо застонал. В стоне прослеживалось что-то вроде «Ой, дурак…»

– …а еще ты предлагал мне с его помощью отлавливать нереид. Поставлять рыбу к царскому столу… и там было что-то о пускании камешков, – Владыка задумчиво извлек трезубец из-за трона, хмыкнул и вернул на место. – Хочешь узнать, какую цену ты предлагал?

– Н-нет? – предположил Гермес тихо. За что и был поощрен довольно кровожадным кивком.

– Правильно не хочешь. Тем более, я – это еще полбеды. После того, как ты вознамерился устроить свою «маленькую распродажу» по сходным ценам…

– …Ма-м-ма…

– … и не дождался покупателей…

– …фух…

– Ну, вернее, ты, конечно, впарил лук Аполлона Гипносу – мол, сон теперь будет особенно крепок…

Снаружи дворца явственно послышалось «треннь», дебильное хихиканье и восторженное: «Всегда мечтал почувствовать себя Эротом!»

Владыка поднялся с трона и принялся задумчиво гулять по залу, сужая круги вокруг провисшего в коленях племянничка.

– За подбитых Кер отвечаешь, – свирепо шепнул он по пути. – За Эриний тоже. Так вот, когда ты не дождался покупателей – какая нелегкая тебя понесла к Танату?!

Гермес в ужасе схватился за уже не трещащую, но тяжелую от ужаса голову. Голова вяло подсказала какой-то обрывок фразы, что меч, мол – это мелочи, а вот если…

– Копье… – простонал убитый Гермес и вцепился в волосы. – Он что – взял?!

– Нет, - сухо прилетело из угла. Танат притулился в углу, выпутывая золотую стрелу из перьев.

– А кто бы взял, – рассудительно заметил Аид. – Вот на кой ляд ты потребовал поцелуй?

– Я-а-а-а-а-а?!

– Олимпийцы, – прошипел из угла Танат. В его устах это звучало как «извращенцы». Только страшнее. Несравнимо страшнее.

– Владыка! – возмутился Гермес, переставая заикаться. – Это был не я!

– Это был твой брат-близнец… – прокомментировало злобное шипение.

– Да я! Да даже когда пья… да ты, Владыка, на рожу его посмотри! – возопил Психопомп, мученически тыча в угол. – Врет он все, все врет! Да какой пьяный бог его станет целовать?! Да и трезвый бог! Да и богиня… даже если пьяная… хотя вот если Дионис – этот, наверное, может…

В углу поперхнулись воздухом. Аид сочувственно посмотрел в сторону вестничка, махнул рукой и продолжил:

– В общем, опущу твои попытки загнать копье Харону как компактное весло и Сизифу – как подпорку для камня…С Эмпусой тебе повезло. Не в том смысле, что она стала похожа на прелестную амазонку, как ты ей это обещал… но хоть оружие удалось скоро вернуть. А о молниях этого не скажешь.

– Геката? – с замиранием сердца осведомился бедный вестник.

Аид покачал головой медленно и мрачно.

– Нюкта?

Из угла фыркнули.

– Э-э, – рискнул Гермес, – Я что их, в Тартар? Нет?! А что?

– А это потом, – тоном палача изрек Аид. – Когда я решу, что с тобой делать.

Молчание из угла превосходило по зловещести в принципе все, что слышал Гермес. Включая фразы Зевса: «Сынок, у меня отличная идея».

Психопомп попытался просчитать варианты. Голова откликнулась новой волной похмельной боли. Хитрость ушла в отказ, тупо сказав напоследок: «Бить будут».

– А может, не надо, – рискнул олимпийский посланец.

– Ну, – произнес Аид довольно взвешенно, – если бы ты после всего не попытался умыкнуть у меня хтоний…

– Владыка, – с тревогой пробормотал Гермес, - вот этого я уже точно не помн… а, понятно, – взгляд упал на двузубец в пальцах подземного царя. Двузубец казался каким-то родным. Особенно лбу.

«Ну, хоть это не спер», – подумалось малорадостно. Потом Гермес кивнул, как бог, принявший тяжкое решение, уселся на мраморные плиты тронного зала и начал скорбеть.

Скорбеть Гермес умел в совершенстве. Громче и фальшивее это умела делать только Гера, но на высоких нотах Психопомп ее время от времени обходил.

Сквозь стены послышалось жалобное подвывание Цербера.

Угол явственно опустел.

Привычный еще с детства Владыка чуть поморщился…

– …а потом отец и остальные проснутся… и всё! Конец молодой жизни, а-а-а-а-а-а! Они меня… они меня женят! Точно женят! На… не знаю, на Гебе! – от таких перспектив Гермесу поплохело до полномасштабных причитаний, с раскачиваниями и заламываниями рук. – А-а-а-а, бедный подземный мир останется без проводника. А-а-а-а, бедные тенибудут скитаться по земле в поисках доро-оги. А-а-а-а-а, а я их буду отправлять по ложному пути, потому что я своооолочь…

Здесь Аид фыркнул и остановился. То ли представил, каково будет без проводника, то ли сообразил, что Гермес – зло уже родное и свое, подземное, можно сказать, в доску. А то мало ли кого дадут. Олимпийцы.

– Ладно, – пробормотал подземный царь, вызывая хтоний прямо на ладонь. – Так и быть. Думаю, они там еще не проснулись. Но сначала придется разобраться с Цербером: ты б хоть думал, где молнии прикапывать. Ну, с которыми он перепрятал – будет просто. Вот с теми, которые успел проглотить…

Гермес безмолвно поклялся больше никогда не пить. Даже по очень большим праздникам.

* * *

Стойко держался Гермес на допросе, – написал бы аэд из-под лавки. Под лавку аэда бы загнали похмельные и очень сердитые лица олимпийцев. Каждое из этих лиц хотело настучать в лицо Гермеса. И орало что-нибудь вроде: «Это ты! Вор! Вор! Гермессс вор, отдай мою прелесссть!»

Гермес моргал очень сонными и очень честными глазами и истово старался растолковать, что не знает он ничего, ничего не знает. И вообще, кто-нибудь что-нибудь о вчерашнем дне помнит? Неуверенные мотания головами (ага, еще б они помнили, пары Леты, не что-нибудь!). Таки я вас умоляю, у вас есть какие-нибудь доказательства? Что – криминальная рожа? Вон у Гефеста – фингал, он еще криминальнее!

– Верховный бог не может без молний, – стонал Зевс. – Это как пир без женщин, попойка без вина, Уран без…

Гермес смотрел на папу глазами того, кто видел, как из Цербера извлекались молнии. Более того – сам участвовал («Я его пугану, а ты лови!»). В общем, тот, кто на пару столетий после созерцания подземного коротнутого песика разучился бояться.

– А может быть, стоит поискать? – мягко вмешалась Персефона. Вчера ведь, кажется, был пир… может, вы сами их куда-нибудь…

Компания посмотрела подозрительно. Компания обозначила, что любимое оружие – это не что-нибудь, его просто так не потеряешь даже после очень большого пира. Но все же разбрелась, хмуро присматриваясь к тому-сему: не мое ли?

Первый вопль донесся из покоев Аполлона и был настолько трагичным, что где-то далеко уныло побрела топиться Мельпомена.

– Грибы!!! – прослеживалось в вопле. – Сестра…!!

– Сестра? – удивилась Персефона.

Пустота над ее левым плечом таинственно хмыкнула.

– Кто нанизал грибы на тетиву?! – продолжал исполнять образцовую трагедию Аполлон. – И яблоки на стрелы? Сестра-а-а-а-а!!! Опять?!

– Опять? – прошептала пораженная Персефона.

– Ты знаешь не всё об их детстве, – таинственно шепнула пустота.

– А-а-а-а-а! – заголосила из сада Деметра. – Не трогай мои подпорки!

– Это не твои подпорки, это мое копье, женщина! – возопил Арес. – Дай сюда, кому сказано. Вечно ты после пира как начнешь в оружейной огурцы высаживать…

Персефона подошла к двери, чтобы лучше слышать. Послушала и пробормотала, что не все знает о бурной материнской молодости.

Из внутреннего двора долетел разочарованный стон и безутешное: «Да как он вообще попал на крышу?» – из чего можно было сделать вывод, что Посейдон со своим трезубцем тоже встретились.

Персефона тихонько захихикала в кулачок.

– Это все? – прошептала она.

– Это, – с гордым смешком отозвались из пустоты, - начало.

Бдыщ!

– Да я вообще только присесть хотел! – грянул голос Громовержца. – Да как она вообще тут очути… – бдыщ! – Так, кто засунул молнию в амфору?! Гера, жена моя, тебе бы лучше подождать меня в гинеке… – бдыщ! – Что, и на потолочном светильнике одна? – Бдыщ, бдыщ! – Так, это точно не Гермес, это уже я, он бы до такого не доду… – бдыц! – Хайре, Ганимед! – бдыщ! – от орла я такого не ожидал… – бдыщ! бдыщ!

– Точно бы не додумался, - завистливо вздохнул Гермес, поглядывая в пустоту. – И… это… слушайте, никто не знает, куда вдруг делся мой кадуцей?!

Пустота хранила крайне невинное молчание.

А можно я буду вести себя плохо?!

Всем известен миф о похищении Персефоны и кормлении её гранатом.

Однако если учесть, что Аид в мифах не светился - его эффектное

появление на колеснице выглядит очень странно. Поэтому возможно,

что всё было совсем не так...

На Олимпе, на земле и под землей все были абсолютно уверены, что Владыка Аид ничего не боится.

Собственно, чего может бояться тот, кто под плохое настроение поддает Церберу под хвост и бросает мимоходом Танату: «Хватит перья по всему Эребу раскидывать. Линяешь — замену подыщи!»

Все, как это бывает в большинстве случаев, ошибались. В мире таки существовало то, чего властитель мертвых боялся до икоты, до зубовного скрежета и до озноба, от которого не спасал огонь Флегетона*.

Творческих порывов своего младшенького — Громовержца Зевса.

Каждое проявление творческого зуда державного братика заставляло Аида браться за сердце, подолгу сглатывать или на худой конец просто ежиться — как повезет.

На сей раз Владыка поперхнулся. Отставил в сторонку кубок с нектаром, задумчиво глядя на развеселого Гермеса. Кашлянул пару раз и медленно уточнил:

— Что-что я должен сделать?

— Украсть себе жену, — радостно озвучил Гермес на всю комнату, то есть, на весь чертог. Иных помещений во дворце Аида по странной прихоти архитектора не водилось. — Дочку Зевса и Деметры, Кору, которая сейчас собирает цветочки где-то на Элевсине в компании нимф.

Владыка Аид немного подумал и облек свой вопрос в краткую и верную форму:

— На кой?

— Да вышло как-то, — в невинных глазенках посланца богов плескалось кристальное сочувствие. — Просто Зевс на пиру вдруг вспомнил, что ты не женат… единственный из Владык… Вот и решил тебе дочку в жены отдать — раз уж есть свободная. А что красть — так традиция же! Вот дядя Посейдон — он свою жену на колеснице увез, а папа к Гере кукушкой заявился…

У Аида язык чесался ляпнуть что-нибудь про «вот и совсем кукукнулся», но на провокации он не велся еще с Титаномахии.

— Я не об этом. На кой-мне жена-то?! Молодость губить…

— Э, дядя, ты же того… старший?

— И? — Аид, наматывая на палец седую прядь, одним взглядом изложил короткий философский трактат на тему духовной молодости.

— Да ведь того…жена…счастье…

Очередной взгляд изложил трактат подлиннее — о счастье в семьях Зевса и Геры, Посейдона и Амфитриты. Гермес поперхнулся доводом.

— Наследники? — робко предположил он.

Черные глаза подземного Владыки метнули последний трактат — с пару пудов весом. О сложных взаимоотношениях Уранидов и их наследников.

Гермес понял, что по-хорошему с дядей не справиться.

— А иначе папа грозил, что наведается к тебе в гости!!!

Аид, который только-только успокоился и даже приласкал взглядом верный шлем-невидимку на столе, подскочил.

— Один?

— Нет, с семейным визитом. Знаешь, Гера там…детишки. Ну, Арес, Аполлон, Артемида… Дионис-этот новенький, недавно объявился, заодно и познакомитесь… Афродита еще, конечно…

Уже на имени Геры Владыка был в таком правдоподобном ужасе, что Гермес понял: миссия выполнена. После того как он помянул Афродиту, Аид тихо дрогнул челюстью и под нос уронил:

— Олимп упру, чтобы только этого не допустить. Говоришь, Элевсин? Ладно.

И поднялся, решительно призывая к себе верный шлем. Гермес, блаженствуя, обмахивался широкополой шляпой: все шло в точности, как он предчувствовал. Ради спасения своего мира дядюшка…ну да, Олимп упрет.

— А с тобой можно? Посмотреть, как все будет?

Аид нетерпеливо дернул плечом.

— Да что там смотреть, дела на две минуты. Девку украсть — это ж не колесницу Гелиоса увести. Шлем на голову, ее — башкой в мешок, рот только заткнуть — и…

— Э-э, дядя…

Уже почти надевший шлем Аид тренированным нюхом почуял, что речь опять идет о творческой фантазии Зевса.

— Ну?

— Вообще-то он хочет, чтобы ты это сделал…красиво.

Коридоры черного дворца в кольце Флегетона опустели едва ли не мгновенно: здесь умели угадывать настроение своего Владыки на расстоянии.

— Чего он хочет?!

Гермес пожалел, что не может увековечить лицо Аида на фреске.

— То есть, понимаешь, аэдам же надо о чем-то петь! А о свадьбах и прочих любовных историях они просто обожают истории, а если женишься сам ты…

— Не мой стиль.

Царь подземного мира мерил собственный чертог рваными шагами. Каждое слово он сопровождал взмахом шлема-невидимки, который так и был зажат в ладони.

— В песни… выпячиваться… не мой стиль! Действовать открыто — с моим именем? Я не солдат — я лазутчик! Разведчик! Да я… за всю Титаномахию засветился только раз — в истории о том, как мы одолели Крона…

— Кстати, а как вышло-то, что засветился? — полюбопытствовал Гермес.

Аид, скрытность которого не вошла в века только потому, что он сам категорически не хотел туда входить, досадливо махнул рукой.

— Да шлем с меня слетел уже после победы, а рядом какой-то аэд оказался… быстроногий.

Он помолчал, переживая давнее фиаско. Песнь о том, что именно он, пользуясь невидимостью, выкрал отцовский серп во время финальной битвы, доставляла Аиду искренние страдания. Ведь так же замечательно без него все выходило — Зевс, Посейдон, великие, победили.

Нет, приплели, сволочи.

— Вот заодно и в песнях наследишь, — робко хихикнул Гермес. — Придумай что-нибудь громкое — возьми с собой Цербера! Нет? Света не переносит? Тогда Гекату — головы у нее все равно три. Или, ну не знаю, у тебя тут есть драконы?

По кислой физиономии дядюшки наверняка можно было сказать одно: включать свою фантазию Аид не намерен. К ней он вообще прибегал только когда дело касалось кар и казней…

— Ну, тогда можешь как Зевс — кукушкой или… зябликом. Здоровый черный зяблик с…

Приложив разошедшегося племянничка жгучей тяжестью взгляда, Аид шагнул к двери, буркнув:

— Придется брать пример с Посейдона. Где там моя колесница?

Дочь Деметры, некую Персефону, ждал очень большой сюрприз.

Сюрприз, как положено всем явлениям такого рода, явился неожиданно и почему-то в полдень. Заскучавшая от песен, венков и хороводов Персефона как раз отвязалась от надоедливых нимф и набрела в одиночестве на особо красивый нарцисс…

Не успела она дотронуться до цветка, как земля под ногами разверзлась, раздалось лошадиное ржание, в глаза блеснуло золотом, а в следующий момент дочь Деметры уже болталась на колеснице, придерживаемая чьей-то твердой рукой. С выпученными глазами и свисающим из руки выдранным с корнем нарциссом.

Внизу с потрясающей скоростью проносилась то земля, то вода, над головой прыгала колесница Гелиоса с заинтересованным хозяином, а непосредственно над ухом недовольный голос бубнил:

— Переть через половину Эллады после похищения… вместо того, чтобы в тот же разлом… да меня потомки слабоумным посчитают!

— Похищение? — крутнулась оживленная Персефона. — Где?!

— Сидеть! — рявкнул в ответ грозный глас. — То есть, леж…висеть! — Аид установил юную богиню в более определенном положении и с удовольствием определился: — Стоять!

— Все сразу?!

— И молчать!

Обладатель грозного голоса, черных глаз и роскошной мощной хватки добавил вслед пару слов, которые дочь Деметры прослушала с восхищенно приоткрытым ртом. И поспешила запомнить.

Пока золотая колесница шла над пенными бурунами моря, юная Персефона успела надежно схоронить в складках хитона бедный нарцисс, догадаться, что похитили-таки ее, одним глазом и искоса (потом двумя и в упор) рассмотреть своего похитителя и торжественно поздравить себя с тем, что да — хоть не Аполлон, но зато и не Гефест! И вообще, седые пряди на угольно-черном смотрятся очень неплохо. И да, борода у него еще вся черная, значит — не совсем старый. И — о! — а жаль, что погони нет. Вышло бы драматичнее.

Ананка-Судьба была милостива к Персефоне в этот день. Погоня объявилась в тот самый миг, когда земля перед колесницей Владыки Аида разверзлась во второй раз.

Одна из приставучих нимф оказалась все же слишком приставучей. Да еще и героической: выскочив откуда-то из-под колес (так вот что за мусор за колесницей болтался!), она храбро кинулась следом в пропасть, вопя по пути:

— Не твое — и незачем брать! Ты на кого руки поднял?! Да Деметра тебя… — последующие слова Персефона выслушала с приоткрытым ртом и тайной обидой: а при ней нимфа только пела…

Колесница летела в пропасть, увлекаемая четверкой скакунов. Нимфа летела рядом просто так, на собственной тяге, сыпала угрозами, проклятиями и очень возмущалась, что ей не отвечают.

Спустя пару минут полета Владыка Аид наконец сжалился и разомкнул губы. Нимфа вытянула шею.

— Выступ! — предупредил царь подземного мира, натягивая вожжи своей квадриги. За спиной послышался смачный бяк, сопровождаемый длинной и витиеватой тирадой из лексикона сатиров. У нимфы средств быстрого поворота не было.

Персефона решила, что Ананка наконец услышала ее мольбы и начинается веселье. Нужно было посмотреть — может, оно еще и продолжится…

При виде дверей спальни она с любопытством встрепенулась.

Владыка Аид, не особо церемонясь, сгрузил девушку на кровать, помянул недобрым словом братовы идеи и подпустил во взгляд дозу мрачности, которой обычно хватало для усмирения любых пирушек среди чудищ в Стигийских болотах.

— Сидеть здесь, — предупредил он. — Не пить, не есть. Все время реветь. Будешь себя хорошо вести — через несколько дней отпущу назад к матери.

Расчет был верен: похищение явно видели (ну, как минимум старый сплетник Гелиос), Деметра — бешеная мать, горы свернет, заставит Зевса вернуть ей малютку…

И никаких гостей — условие выполнил, украл, кто ж виноват, что пришлось вернуть…

И никакой свадьбы! Свобода, суды, казни, партии с Танатом в кости…

В расчете зияла только одна прореха: Персефона. Дочь богини плодородия окинула глазами темную комнату с кучей украшений (светильники в виде золотых черепов были особенно колоритны), припомнила вечно трясущуюся над ней мамашу («Надень сегодня гиматий потеплее, милая! Нимфы говорили — тебе улыбнулся Аполлон, не бойся, теперь он будет улыбаться кому-нибудь другому!»), задрожала губами и умоляющим шепотом осведомилась:

— А можно… можно я буду вести себя плохо?!

Застонать Аид позволил себе только когда отошел от спальни на порядочное расстояние. «Дочь в отца», — мелькнула непрошенная мысль…

Несколько дней волшебным образом превратились в пять с лишним месяцев. Деметра сначала как-то подозрительно долго разбиралась, кто украл ее дочь, с дотошностью ростовщика опрашивала всех кругом божеств и упорно не желала обращаться к Гелиосу… Гермес строил заговорщицкие рожи, Геката, приставленная к юной Персефоне, при виде Аида закатывала глаза с видом: «Дружок, ты не отвертишься…»

Персефона посадила в мире мертвых нарцисс. Сразу же, как в первый раз удрала из спальни. Полбеды — посадила, но ведь заставила прорасти и рассеяться! Проклятая нарциссовая полянка не выпалывалась ничем, вызывающе золотилась у самого Флегетона, но это еще было только начало…

— Какой румяный персик!

Желание чем-нибудь подкрепиться у здорового организма молодой богини оказалось просто запредельным. Три головы Гекаты не успевали следить за Персефоной, и Аиду пришлось подключиться самому. В шлеме-невидимке, конечно.

Когда он в очередной раз появлялся из пустоты и выхватывал у нее еду из рук со злобным шипением: «Сказано — не жрать!!!» — Персефона распахивала ресницы и улыбалась как дорогому гостю. Иногда давила на жалость:

— А может быть, немножко нектара?

— Если ты возьмешь хоть что-нибудь в рот в моем мире — ты будешь навсегда считаться его частью!

Зря он это ляпнул. Кажется, она воспрянула.

Иногда Аиду казалось, что если дочь Деметры не найдет, чем закусить во дворце — она сжует пару асфоделей.

Ну, или простынь.

Хуже стало после третьего месяца, когда она с детской непосредственностью заговорила с ним о решении Деметры.

— Она хочет, чтобы я стала девственной богиней. Как Афина или Артемида…

— А ты?

— А я не хочу.

Сказано было с такой пламенной решимостью, что Флегетон вокруг дворца потух на полминуты — от зависти.

Аид тоже потух. Когда понял, к чему это было сказано.

Выхватывать из рук у Персефоны еду и питье и следовать за ней постоянно стало гораздо сложнее из-за ее очевидного решения раз и навсегда покончить с тем, что грозило ей обетом девственности. То есть, с самой девственностью.

Теперь он не только отнимал еду — он еще и закутывал обиженно хлопающую глазами богиню в шкуры, в плащи, в хитоны — ну, словом, что там попадется. И рядом не задерживался — а то ведь вцепится, обнимет, а потом открутиться от свадьбы будет в разы сложнее…

От шкур, плащей, хитонов и прочего, что мешало демонстрировать свои прелести, Персефона избавлялась с поразительной быстротой.

Каким образом она выбиралась из всех комнат, куда он ее запирал (в Тартар, правда, не пробовал, а стоило бы), — осталось тайной.

К тому времени, как Деметра наконец разобралась и нашла средство давления на Зевса — всеобщий голод — Аид чувствовал себя хуже, чем после Титаномахии.

Когда в Эребе наконец-то объявился Гермес с приказом Зевса вернуть Персефону безутешной матери…

Это был первый случай, когда Владыка Аид хотел кого-то облобызать.

Дочь Деметры покидала подземный мир в слезах — первых со дня похищения. За колесницей валили толпы друзей и обожателей, которых Персефона успела себе приобрести незнамо когда. Каждый второй старался сунуть на дорожку милой богине фруктов, нектара — или кусок мясца, причем, не всегда понятно, чьего конкретно…

Попытки пресекались взглядом и двузубцем Аида. Персефона вздыхала и старалась ненавязчиво оголить плечико.

Сил на полноценные проводы у него не осталось. Неподалеку от выхода старший сын Крона почувствовал, что валится с ног, махнул рукой вслед своей колеснице и побрел во дворец.

Холостяцкий покой был отвоеван, аэды в упоении строчили песни об ужасном похищении и триумфальном возвращении, Зевс был доволен, что опять устроил бучу — словом, наступило всеобщее счастье.

Конечно, как всегда — ненадолго.

Персефона все же ушла не просто так.

Безудержно ржущий Гермес прибыл в аид как раз когда суды были закончены, а Владыка предвкушал долгую ванну с благовонными маслами и добавлением самой капельки воды Леты — так, блаженное забытье на пару часов.

— Она успела съесть несколько зерен граната, — торжественно возвестил Гермес. — С дерева, которое у самого выхода растет. Это ведь не только твой символ, но и знак нерасторжимого брака? В общем, на Олимпе тебя ждут– поздравлять.

Аид посидел несколько минут, обратившись в подобие статуи самому себе. Потом примерился к флакону с водой Леты. Потом тряхнул основательно поседевшей за несколько месяцев гривой и решил драться до победного.

Аид-невидимка все же остался верен себе.

Многие песни сложили о коварном похищении Аидом юной Персефоны…

Но ни единая лира не вякнула о том, как его уламывали жениться.

— Плевал я на гранаты!

— Брат! — стучал скипетром Зевс. — Я ведь отвечаю за соблюдение законов, ты помнишь? Я ведь могу и молнией!

В ответ следовало сжатое, но насыщенное экспрессией предложение о том, как Зевсу стоит поступить со всеми его молниями. Богини краснели. Аполлон почему-то мечтательно хихикал.

— Я буду грустить без моей дочурки! — явно издеваясь, завывала Деметра. — Оставьте ее со мной хотя бы на три месяца, а то я опять…

— Нет!

— Брат, имей совесть! Если она будет восемь месяцев в твоем царстве, а четыре — с матерью…

— Нет!

— Как держится… — завистливо вздыхал Посейдон.

— Шесть месяцев! Половина на половину, — предложила мудрая Афина.

— Нет!!!

— Не наглей! — возмутился Зевс. — Полгода без жены! Да я о таком мечтать не могу-у-у…

— Пять, — предложила суровая Гера, наградив державного супруга божественным и ревнивым щипком.

— В Тартар!

Страсти грозили разнести Олимп. Дюжина в полном составе колотилась об упрямство Аида, как прибой о скалы — неизменно спотыкаясь об один и тот же ответ:

— В Тартар!

Колесница Гелиоса покатилась к закату, а аргументы плавно склонились к лексикону сатиров, когда Владыка Аид почувствовал, как на его руку легла чья-то ладошка.

Маленькая и очень знакомая.

— А если четыре месяца? — спросила Персефона, заглядывая ему в глаза. — Это ведь совсем немного. А восемь месяцев я буду на поверхности с мамой, и не буду навещать тебя, если ты не захочешь…

Очередное «В Тартар» застряло в горле Аида и не полезло наружу. Это же гранат, — подумалось вдруг. Клятва и все такое.

И губы у нее будто испачканы гранатовым соком. Или это кажется — из-за ореола медного цвета волос? Медные, переходящие в золото, — всполохи в зеленых глазах…

И носик миленький.

— М… — через силу выдавил из себя Владыка. У него постыдно порозовели скулы (то есть, можно сказать, что он побагровел) и чуть-чуть сбилось дыхание (в его понимании это значило — задыхался). — Н-ну, если четыре… ладно, переживу…

Зевс опустился на трон, вытирая лоб пурпурным гиматием. Положение обязывало изречь что-нибудь мудрое и величественное, но сил осталось только на банальное «Выпьем!»

Пререкаясь на последовавшем пиру с младшим братом по поводу своей грядущей свадьбы («Никаких аэдов!!» — «Но там будет Аполлон, а он тоже сочиняет песни!» — «Вход только без лиры!»), Владыка Аид тайком посматривал на свою будущую жену.

Четыре месяца — это немного. Это, кажется даже, совсем немного. А восемь месяцев она будет на поверхности и не будет навещать его, если только он не захочет…

Уверенности в том, что он этого не хочет, у Аида не было никакой.

Зевсячье сердце

Немногие знают историю о золотой собаке, охранявшей Зевса на Крите.

Собака эта, будто бы, жила на Олимпе и была украдена или скрыта

Танталом. Однако же история это настолько мутная, что совершенно ясно:

аэды здесь неискренни...

– Зевс – к-к-кобель! – давясь сдержанными рыданиями, приложила Гера.

Аид развесистым зевком показал, что фраза содержит ничтожно мало новой информации. И вообще, в свете последнего длительного загула младшего Кронида – это уже почти как бы и приветствие. А для самого адресата – ещё и околокомплимент.

– В смысле, он не кобель – он к-к-к-кобель!! – истерически ломая руки, возопила царица олимпийская. К ней уже спешила Персефона с успокаивающими настоями и мягким, обволакивающим тоном:

– Какой кобель, тётушка?

– П-а-а-а-алевый! – ответила безутешная Гера и осела на пол под грузом своих бедствий.

Аид покашлял с трона, показывая, что да, вот теперь информация новая. Но отдающая каким-то странным дурновкусием со стороны то ли Зевса, то ли Геры. Потому что «приапоголовый кобель» был, «гнусновонючий» – слышали, помним, «ехиднотартаромчпокнутый» – однако, долетало от Геры в запале. Но вот палевый – почему-то ни разу.

Гермес, крылатой тенью маячивший за спиной у тётушки, поднял страдальческий взгляд.

– Не метафора это, – выдавил он. – Три дня как уже, понимаешь ли. Объявилась какая-то новая нимфочка на Лесбосе. Ну, отец к ней это…

– Воспылал, – зацензурировала Персефона отцовские устремления.

– Ну вот, день нет, два нет… Вот Семья встревожилась, послала меня узнать – что да как…

Косой взгляд на Геру говорил, что тревога ёмко выразилась в той самой формуле, которую Аид услышал в самом начале разговора. И дополнялась ультимативными требованиями вернуть блудное божество, так сказать, в лоно семьи. Или хотя бы пригласить – в том случае, если колчан у блудного божества при себе.

Полетел я, словом, на Лесбос, а там… в общем, отец, видно, решил в пса перекинуться – в охотничью свиту, что ли, к нимфе затесаться…

Аиду пришло на ум несколько более разнообразных объяснений, но он посмотрел на Геру и благополучно версии опустил. Тем более, что Гермес изображал что-то крайне художественное руками в воздухе.

– Ну, и… получается, что он… – Это явно была попытка изобразить «собачку» при помощи театра теней. – В общем, получается, что он, как бы… застрял.

– Угу, – отозвался Аид, призывая на помощь всю свою каменноликость. К несчастью, воображение у царя подземного было отменным, а потому картина «Это я, Зевс, я застрял в собаке» тянула как минимум на пару кратеров неразбавленного.

– Истинный облик обрести не получается, понимаешь ли, – донёс горькую истину Гермес. – Но по глазам видно – всё понимает!

– …только сказать не может… – безнадёжно всхлипнула Гера в Персефону.

– Ну, может, оно и хорошо, – бодро сказала та, поглаживая тётушку по спинке. – А это может быть какое-нибудь колдовство? Царь мой? Или вот ты мне про золото рассказывал – уязвимость в преображённой форме…

– Сделай что-нибудь! – воззвала к мрачному братцу Гера, внезапно оказавшаяся собакозамужней. – Ты же всё-таки специалист!

– А, собственно, по собакам или по Зевсу? – шепотом заикнулся Гипнос, который вместе с остальной свитой Владыки чинно слушал историю из угла.

Танат и Геката посмотрели на Гипноса, как на идиота.

– По всему.

«Специалист по всему» поднялся с трона, олицетворяя собой всё величие подземного мира.

– Ну, что я могу сказать, – хмуро изрёк он, взирая на сестру. – Тебе нравятся пёсики?

* * *

– Вот же ж собака, – с чувством выдохнул Гермес, когда сводная аидо-олимпийская делегация прибыла в покои, где, собственно, расположилась проблема.

Проблема выглядела, как здоровенная, с телёнка тварь богатого кремово-золотистого окраса. На морде у твари значились идиотическое дружелюбие и вселенская любвеобильность. Хвост отчаянно молотил по дорогому олимпийскому мрамору. Хитроватые глазки смотрели чуть-чуть виновато.

В пасти тварь сжимала царский скипетр. Интерьеры зала хранили следы буйной собачьей гулянки: ножки столиков были погрызены, всё мягкое – разобрано до потрохов, ковёр со стены сдёрнут и предложен для инсталляции в середине.

Инсталляция была всё ещё теплой.

– Не выгуливали? – справился Аид, стараясь не принюхиваться. Позади судорожно икнула Гера. Явственно вообразив картину «Зевс на поводочке, вечерний променад».

– Фу, – тем временем налаживала контакты Персефона. – Фу, отдай каку. Отравишься.

Пёс со священным ужасом во взоре выпустил обслюнявленный скипетр из пасти.

– Умный, - умилилась подземная царица. – А если его так и…

– На Олимпе не может править собака, – скорбно сказала Гера. – Это противоестественно.

Пёс склонил улыбающуюся мордаху набок и басовито гавкнул. Чутким сердцем уловил в Аиде собачника и подошёл поскрести лапой хитон.

– Рацион? – по-военному осведомился Аид.

– Нектар, амброзия, - отчитался Гермес. – Три раза в день. Фрукты, вино, сыр, баранина…

Пёс-Громовержец подпустил страдающую нотку воя. Вид у него стал слегка похмельный.

Аид издал тяжёлый вздох и потрепал горемычного братца за уши.

– Гулять. Немедленно. Пока Геката разбирается, что это может быть.

Бывалый лавагет с лёгкостью увернулся от восхищённых облизываний и добавил веско:

– И ещё нужна сахарная косточка.

* * *

В общем-то, прогулку в пышном олимпийском саду (очищенном ради такого дела от посторонних нимф и божков) можно было посчитать очень даже семейной.

Меж налитых золотых яблонь и роскошных цветов резвился Громовержец в собачьем обличье. Прямо на ходу овладевая умениями приносить палки. Палки мощной рукой посылал в разные стороны Арес – приглашённый на консультацию как ещё один собачник. Гера тихонько раскачивалась на скамейке неподалёку. Гермес и Персефона благодушно жмурились на солнышко.

Геката отошла поближе к тенистому гроту и принялась за что-то однозначно колдовское.

Афина – не собачница, зато мудрая – выполняла роль античного генератора вариантов.

Аид внимал и уже одним молчаливым присутствием внушал ощущение серьёзности происходящего. И немножко – безнадёги (профессиональная деформация).

– Главное – это чтобы не узнал Посейдон, – вещала Афина. – Дядя тут же постарается занять трон. Он скажет, что царь должен внушать ужас нашим врагам…

Все дружно посмотрели на собачку, которая попыталась зализать Ареса до повышенной гладкости. Арес отплёвывался и бормотал что-то вроде «Не так я хотел познать отцовскую любовь».

– Фу, – попробовала Персефона по старой схеме. – Фу, кака. А вообще, ладно.

– Мы могли бы повесить на воротах перед Олимпом табличку «Осторожно, злая собака», – вдохновился Гермес. – И с молниями – так будет более устрашающе. И подпись – «Не влезай, убьёт».

– Бога не убьёт, – прохрипел Арес из-под собаки-Зевсяки.

– «Не влезай, задолбает»?

– Такое и при обычном-то Зевсе можно было вешать, – буркнул Аид. – Хм. А может, убрать его пока…

Общественность дружно вскинулась. Кое-кто вскинулся даже немножко радостно.

– С глаз долой, – пояснил Владыка. – На время. Чтобы понаблюдать, да и… целее будет. К примеру, к Аресу…

– Ко мне нельзя, – отмазался Арес, на ногу которого собака зарилась с какими-то нехорошими целями. – Я опасаюсь за свою честь.

– Какую? – дружно осведомились все.

Бог войны с умным видом посчитал что-то на пальцах и отрезал:

– Воинскую.

– Ты же Арес Неистовый, – попыталась сыграть на тщеславии братца Афина.

– Это же Зевс, – переиграл и уничтожил её Арес универсальным аргументом всея Ойкумены.

– А как мы, собственно, объясним то, что отец куда-то исчез? – воззвала Персефона к конструктиву.

– Ну-у-у, мы можем соврать, что он очень устал и решил удалиться в отпуск, – сходу породил Гермес. – Да. На край света. Чтобы подумать о тщете бытия.

Три секунды молчания вышли насыщенными. Собака перестала полировать языком лицо Ареса и заорала по-собачьи что-то вроде «Ахахахахахаха».

– Зевс – устал? – пробормотала Гера.

– Зевс – на край света? – удивилась Персефона и попробовала пощупать Гермесу лобик.

– Зевс – подумать? – под нос заключил Аид.

Какое-то из тел Гекаты внушительно покашляло, прося слова.

Чаровница наконец отплыла от своего грота и теперь задумчиво созерцала увесистый бутылёк с чем-то рыжим.

– В общем, – торжественно возвестила Трёхтелая, – это собака, однако с явными следами божественной сущности. И пока что у меня есть две гипотезы по поводу того, как могло произойти… излишне полное преображение. Первая – принимаемая форма вошла в идеальную гармонию с формой внутренней…

– ?! – дружно выдали все.

– Внутри кобель – снаружи кобель, – пояснил Гермес, который явно проводил с Гекатой немало времени.

– …что, теоретически, можно поправить при помощи зелья, -–продолжала частить Геката, – возвращающего Зевсу форму… Зевса.

– Оно заставляет кого угодно принимать истинную форму? – с энтузиазмом спросила Персефона. Геката посмотрела на зелье с сомнением.

– Пока что оно заставляет кого угодно принимать форму Зевса. Но я думаю его доработать.

В последней фразе Гекаты зазвучала надежда на большие перспективы.

Зелье испытали тут же. Арес держал «неправильный облик», Афина скрупулёзно отмеряла капли, Геката контролировала процесс.

– Гав, – бодряком выдал пёс, проглатывая порцию варева. – Гав, гав… ыыыыыы…

Тут он с негромким «пуф» преобразился в несомненного Зевса.

– Хвала Ананке! – выдохнула Гера, бросаясь к блудному муженьку.

Тот посмотрел на неё ласково и задумчиво, лизнул в нос и выдал категорическим тоном:

– Абыр.

* * *

– От Аи-и-и-ида до Олии-и-импа… – рассеянно напевала Геката. – В тихом сумраке ночей…

– Абыр. Абыр. Абыр, – не соглашался с ней новопреобразованный Зевс.

– Это… значит «рыба»? – робко осведомилась Персефона.

– Голодненький, значит, папаня, – по-солдатски умилился Арес.

– Абыр, – упорно повторял Зевс, подозрительно обнюхивая ладонь Геры. Потом царь богов сделал осмысленное лицо и уточнил: - Абы-ы-ыр-ы-ыатно п-ы-ы-ыревры-ы-а-а-ащайте!!

После чего покрутился вокруг себя и басовито гавкнул на далёкую белку. Облаянная величайшим богом Олимпа белка поспешила по беличьим делам – за время проживания в местном садике она навидалась очень разных чудес.

– О, – сказала Геката, оттягивая Зевсу веко. – Значит, по второй гипотезе. Которая подразумевает подсознательное нежелание объекта исследования возвращаться в исходный облик.

Все поискали взглядом переводчика-Гермеса. Гермес поперхнулся переводом. Гера выросла над собой, упирая руки в бока.

– То есть ему просто хочется быть собакой?!

– Нравится быть собакой, – поправило правое тело чаровницы, сверившись с табличками. – Возможно, на уровне подсознания. Кстати, можно создать несколько интереснейших теорий…

– Да что мне с вот этим вот делать?! – возопила Гера голосом, от которого многоопытная белка испуганно полезла подальше в дупло.

– Абыр, – хмуро отозвался Зевс, который раньше Маяковского сделался собакой. – Абыр-р-р-р… абы-ра-зо-вы-вать.

– Очеловечивать, – уточнил Гермес, почёсывая затылок.

– Обожествлять, – доуточнила Геката.

Аид пожал плечами и поднялся с видом «Проблема решена, по крайней мере, процесс запущен».

– Разговаривать. Песенки петь. Навыки возвращать, – распорядился Владыка, делая жест Персефоне и Гекате – мол, давайте к колеснице. – В общем, напоминайте ему о его сущности.

Под пристальным взглядом Владыки Зевс сделал нервную попытку поскрести ногой за ушком.

– Бить будете, папаша?

Аид подавил вздох.

– И не забывайте ему говорить, что он хороший мальчик.

* * *

– Словарный запас, в общем, увеличивается с каждым днём, – бодро докладывался Гермес в Аиде через десять дней. – С увлечением ест оливки. Нектар тоже. Гоняется за нимфами…

– Признак выздоровления, – понадеялась Персефона.

– На советах, как научили, хранит грозное молчание – правда, иногда рычит, если кто-то резкие жесты делает…

– Вы разрешили ему присутствовать на божественных советах? – с недоумением осведомился Аид.

– Гера надеялась, что это вернёт прежнего отца, – Гермес на пальцах изобразил свою ничтожность перед царицей цариц. – Оно, в общем, неплохо так проходит. Можно сказать – при полном согласии!

– Может, у нас так настанет новый Золотой Век, – понадеялась Персефона.

Аид хмыкнул. Звук говорил о полном согласии с женой. В конце-то концов, на Олимпе никогда ещё не было такого мудрого руководителя.

– …закапывать косточки во дворе, вроде как, отучаем… Так что всё хорошо. Да! Только Гера жалуется. Говорит – всю ночь в дверь скребётся.

– А спит-то он, извиняюсь, где? – недоумевал Аид по-прежнему.

Гермес с видом «что я мог поделать» развёл руками.

– Да так… в прихожей. На коврике.

* * *

– Дядя, – воззвал Гермес, за неимением в античности Хьюстона. – У нас проблемы.

Аид сделал бровью своё коронное «Да я, как бы, уже понял и немного даже с утра предполагал».

– Олимп в осаде, – с уверенностью плакальщика на похоронах вещал Психопомп. – Рати повсюду. Плач и скрежет зубов. Глады, моры, огонь с неба… то есть, это пока нет, но уже почти. В общем, они как-то поняли, что Зевс – он… ну-у-у…

За последним звуком открылась такая бездна тайных смыслов, что Аид двинул бровью уважительно.

– Кто?

– Посейдон, - выдавил Гермес. – Потом ещё Аполлон, Артемида, Дионис, Фемида, титаны некоторые. Подавайте, говорят, Зевса! Вы с ним, говорят, что-то нехорошее сотворили! И вообще, вы все тут заговорщики, трон хотите забрать, а во главе заговора… кхм… ну, Сами-Знаете-Кто.

– Могли б и по имени, – мрачно отозвался слегка польщённый Владыка. На штурм ещё не пошли? Нет? Тогда на месте разберёмся.

Он поднялся, рассеянно поискал глазами хтоний и проворчал под нос:

– И как же, интересно, они поняли, что с их царём что-то не так?

Гермес попытался сесть в позу «мыслителя», но без опоры седалища достиг лишь позы «очень задумчивого гопника».

– Ну-у-у… – наконец протянул Душеводитель. – Тут к нам на пир заходил Тантал – не знаешь его? Царь Сипил, папин любимчик. Может, это он разболтал насчёт блох… да и облизываний. Или, может, дело в том, что отец самую малость метит…

Почесал за ухом и добавил отчаянно:

– И ещё он воет на луну.

* * *

Олимпийский дворец в осаде являл собой вполне мирное и даже лиричное зрелище. Грозные рати бунтовщиков вполне пристойно шумели под стенами. Казалось, что намечается какая-то грандиозная гулянка.

Над общим, почти что морским шумом время от времени взмывал могучий глас Посейдона:

– Говорят, Зевс-то – ненастоящий!!

Дружный античный хор (в коем виднелась светлая организационная десница Аполлона) подпевал о любви к Владыке Зевсу и о коварных супостатах.

Коварные супостаты заседали в Зале Дюжины и на ходу вырабатывали стратегию.

– Может, мы всё-таки скажем, что он устал, решил удалиться на край света и подумать о тщетности бытия? – безнадежно вопрошала Гера. Афина с высоты своей мудрости фыркала что-то вроде «Это же Зевс». Персефона со вкусом вдевала нитку в иголку.

Арес драл на груди третий хитон с воинственным: «Да я их задержу!»

– Что, всех сразу? – ласково осведомилась Персефона у братика. Братик почесал в затылке и пробормотал, что, возможно, и не всех… и не сразу…

– В очередь, сукины дети! В очередь! – порадовал Зевс, хватаясь за колчан.

Аид косился на брата и молчал стратегическим лавагетским молчанием. Наставала пора для великой мудрости.

– Значит так, – выдала мудрость в лице Афины. – Они хотят видеть Зевса? Геката, это зелье ещё у тебя? Его примет дядюшка – он лучше других сможет изобразить брата…

– На богах не опробовано, – хладнокровно предупредила Геката. – Есть теоретический шанс длительного застревания в одном облике…

Гера и Персефона переглянулись и лицами выразили решительное несогласие с планом. Персефона ещё и прибавила:

– И что будет, если они захотят увидеть ещё и Аида?

– А кто-то захочет? – удивился Гермес. – Ну, вот я могу побыть дядюшкой. А если они захотят увидеть меня – у нас есть Арес. Если нужен будет Арес – у нас есть Афина, нужна Афина – есть Гера, нужна Гера – Персефона, нужна Персефона…

– А у меня зелье кончилось, – мирно сказала оставшаяся Геката, с брызгами роняя бутылочку на землю. – А такой был шанс.

– Предлагаю не делать ничего, – внезапно выдал Аид, повергнув всех во внутренний первозданный Хаос.

Зевс протянул недоуменное «Абыр-абыр-абырадовал». Лавагет Титаномахии небрежно потрепал братца за уши и пояснил почти что ласково.

– Покушение на трон. Бунт во дворце. Посейдон, – получилось почти завлекательно. – Если это не вернёт ему желание быть прежним, то…

Афина, несколько разочарованная тем, что плановой ротации в рядах богов не предвидится, тряхнула головой:

– Но дядя! Если ты думаешь, что здесь, словно по велению Ананки, мгновенно объявится прежний Громовержец…

– О, хайре!

Именно с таким приветствием и именно в этот момент посреди зала объявился Громовержец. Прежний. Разве что без жезла или колчана, с цветущим видом и в отличном настроении.

– А я вот, – заговорил Зевс, потягиваясь с удовольствием, – устал что-то. Решил на край света удалиться, подумать о тщете бытия… А кто это у вас там? На меня похож…

В ответ прозвучало сразу несколько звуков. Одинокий и глухой кряк Геры, уже в процессе изящного нырка в обморок. Истошный треск дверей, сломанных могучим ударом трезубца. И одновременным сиплым «Ы-ы-ы-ы-ы» заговорщиков, которые плотной толпою застряли в дверях в отчаянном желании добыть Громовержца.

А добыли внезапно сразу двух.

Наступившее молчание было похоже сразу на два извечных русских вопроса. Ещё оно было похоже на ожидание чего-то эпического. Фразы, которая объяснит всё сразу и всем.

Творение Гекаты, которое как раз поднялось с трона, общий настрой ухватило чётко и выразило почти поэтически:

– Неприличными словами не выражаться!

* * *

– И это тоже вычеркни, – посоветовала Персефона, заглядывая в свиток. – Ну, не могут аэды петь о том, как заговорщики бежали с воплем: «Он размножается!» И о толпах Зевсов, которые топчут всё на своём пути – это тоже лишнее.

Гермес закряхтел, затирая стилосом строчки.

– Правда ведь слухи ходят!

Владыка с привычного места пожал плечами, как бы говоря – мало ли что там ходит.

– Отец-то как, не узнал пока? – сочувственно осведомилась Персефона.

– Узнал, - отмахнулся Гермес. – Долго смеялся. Молниями бросаться не стал – он же подумал о тщете бытия. Зато с собакой этой не расстаётся – псина-то, кстати, бессмертная теперь. Зря мы её кормили нектаром и амброзией.

Почесал стилосом за ухом и добавил:

– Гекату насчёт зелья этого спрашивал. Но она говорит – в общем, никак. Образец разбит, рецептура неповторимая.

Персефона поёжилась, помножив возможности зелья на фантазию Зевса.

Аид откинулся на троне и сделал разрешающий жест.

– Про собаку пиши.

Гермес поморгал вопросительно.

– Нужно же объяснить, откуда эта тварь на Олимпе. Раз он всюду её с собой таскает. Ну хоть придумай, что она его в детстве охраняла. Кстати, надо туда и Тантала как-нибудь впутать – чтобы его сплетням поменьше верили…

Гермес, чёркая стилосом в табличках, засопел носом. Весь его вид так и говорил: «Ясно, задача сложная».

– Ха!

Персефона единым жестом отмела любые сложности и принялась декларировать, лукаво поглядывая на мужа:

У ЗевсА была собака – он её любил.

Она съела пеплос Геры – он её…

– Хвалил, – дорифмовал Гермес, записывая. –

Украл её Тантал…

Аэдам рассказал…

– Точно! – кивнула Персефона. – А теперь всё сначала.

Как остаться бездетным

Жутью веет на посвящённых от истории Мелинойи, дочери Зевса и Персефоны.

Аэды утверждают, что после того, как Зевс обольстил дочь, их дитя

родилось чудовищем. Мелинойя заставила возлечь с собой Аида,

затем раздвоилась, а после и вовсе размножилась, что сулило беду

для подземного мира. Поэтому Аид заставил Мелинойю провалиться в Тартар.

И поскольку очевидно, что аэды занимаются своей любимой ложью -

история, конечно, была совсем иной...

Вообще-то, царя подземного мира на Олимпе обычно приветствовали вежливыми поклонами и издалека. С выражением лиц, говорящим: «А мы тут как раз расходиться собирались… и маскироваться… и запираться на засов – только бы не нарваться на ваше плохое настроение».

Плохое настроение у Аида было постоянно, так что навыки быстрой эвакуации были освоены олимпийцами в совершенстве.

Нынче же Олимп был каким-то чересчур уж радушным. И каким-то чересчур уж загадочным.

– Часики-то тикают, – подмигивая Аиду, сказал встретившийся Гефест.

– Э-э… Поздравляю с новым изобретением, – буркнул Аид, погруженный в размышления – с чего бы это Зевсу вздумалось просить о встрече. Персефона, опять же, в подземном мире, скоро ей подниматься на поверхность…

– Дети – между прочим – цветы жизни, – важно сообщил попавшийся по дороге Арес.

Аид остановился на мгновение и честно пронаблюдал, как цветок Фобос пытается задушить цветок Деймос у отцовских ног. Деймос в порыве братской любви старался откусить брату ухо.

– Гм, – согласился Владыка. – Главное – вовремя пропалывать.

Персефона, стало быть, в подземелье, никаких войн, вроде бы, не намечается, может, опять что-то не так с героями?

– Ну, разве не хочется услышать в своих покоях топот маленьких ножек? – подкатилась нежно Афродита.

Аид моргнул. Во-первых, богиня любви выскочила из кустов как-то слишком уж внезапно. Во-вторых, странность вопроса была очевидной. Ассоциативный ряд выпрыгнул в мозгу Владыки сам собой: маленькое, ножки, топочет по полу, возможно, питомец…

– На кой мне ёжик во дворце? – подозрительно осведомился подземный царь и двинул дальше, переставив онемевшую Афродиту в сторонку.

Явно происходило нечто ненормальное. В этом Аид уверился, когда из-за статуи к его ногам выпал основательно нетрезвый Дионис и поинтересовался заплетающимся языком:

– И-и-и-и хто тебе поднесёт чашу нектара в старости?

– Слуги. Тени. Танат, – перечислил Аид, перешагивая через бога виноделия. – В какой старости?!

В воздухе пахло заговором и немножко – вином. Вином – явно от Диониса. Заговором – по невыясненным причинам. Из-за которых олимпийцы появлялись из неожиданных мест и бросались непонятными, в высшей степени туманными намёками.

У дворца Зевса Аид чуть не прирезал выскочившую из кустов Геру. Гера уперла руки в бока и заявила, что вот, Крон в твои-то годы пятерых проглотил, не меньше, пора брат, пора.

– Упоролись, – уверился Аид, хитрым обманным маневром прорываясь мимо Геры во дворец.

Всем Олимпом. Опять. Неудивительно, что Зевс просил о встрече. Продумать стратегию и спасать брата. Да.

По выражению лица Зевса и его натянутой улыбочке Аид понял: Громовержца таки надо спасать.

– Радуйся, брат, – Зевс заколебался и натянул улыбку до состояния «ща тресну». – Как царство? Как семья? Как Персефона? Знаешь, у меня тут идея…

Аид в мыслях переместил степень серьёзности проблемы с одного тифона до трёх.

– В общем, я решил, что тебе пора завести наследника.

Кривая проблемности в голове Аида прорвала уровень «Титаномахия» и с воем устремилась в небеса.

– Ты женат уже сотню лет, так? – в глазах у Зевса жила тоскливая обречённость. – И Персефоне наверняка хочется увидеть в колыбельке маленькую копию тебя… – тут правитель Олимпа зажмурился, вообразив это самое, хмуро-бородатое, в пелёнках и с выражением лица «Имел я вас в виду», – кхм… или себя и тебя... – мысленная картина слегка изменилась: хмурое и бородатое обзавелось рыжей прядью и почему-то ромашкой в руках. Громовержец зажмурился плотнее. – Э-э… копию себя, да. Подумай же, брат, о продолжении рода. И о счастье, которые дарят отпрыски.

На последних словах Громовержец явно прошелся памятью по своим отпрыскам, в результате чего Аид несколько секунд лицезрел редкую картину «Зевс, скрывающий боль».

– Ты не сам это придумал, – проницательно заметил царь подземный.

– Дала Ананка зайку, даст и… - попытался Зевс и явно смешался, попытавшись вспомнить, что ж там даст в комплекте с зайкой Ананка. Лентяйку, три чайки, нагайку (кстати, что это?)…

Аид тем временем торопливо размышлял. Зловещие кусочки мозаики неумолимо становились на место – и выступала мрачная тень, незримо стоящая за спиной и брата, и остальных олимпийцев.

Потому что так достать весь Олимп мог только один его обитатель.

– Деметра, – пробормотал царь подземный. – Ей что, вздумалось побыть бабулей?

– Очень и очень, – уточнил Зевс. Потом по лицу его пронеслась волна колебания, братские чувства явно победили, и он через силу выдохнул: – Она скоро будет здесь. Спасайся, я прикрою.

Аид коротко кивнул, надевая шлем.

У него ещё оставалось время добежать до колесницы.

* * *

Аида было обвинить во многом. В молчаливости, угрюмости и неуживчивости. В проявлениях характера, после которых подземные долго ковыляли по дворцу, держась за те части тел, куда прилетело двузубцем. В вечном вылезании из невидимости в самый неподходящий момент. И залезании в невидимость – тоже.

В одном Владыку подземного мира обвинить совершенно точно было нельзя. В недооценке угрозы. В смысле, в недооценке тёщи.

Антикризисный штаб в подземном мире был созван в рекордные сроки. Штаб включал Персефону – как эксперта по Деметре, Таната – как эксперта по силовым решениям проблем, Гермеса – как креативного специалиста, и Гекату – «потому что три мозга сразу и умеет варить». Ещё штаб включал Гипноса – практика показывала, что его удобно выбрасывать из окна за неудачные предложения.

– В общем, мне срочно нужно остаться бездетным, – сходу озвучил Аид.

Танат пожал плечами и потянулся за мечом.

– …не хирургическими методами.

Танат пожал плечами ещё раз и меч отложил.

– Есть одно средство, – вдохновенно сказала Геката, – и само отвалится.

Персефона наставительно покачала пальцем, показывая, что супружеский долг – он, вообще-то, неприкосновенен.

Гипнос радостно задвинул историю про Миноса и Прокриду, скорпионов и баранью кишку. После чего был мощною дланью царя выброшен в окошко.

– А-а-а, может, ну и ладно? – задумчиво выдал Гермес. – Ну, то есть, вы же здесь, а Деметра на Олимпе…

– А мне скоро на Олимп, – хмуро срезала Персефона. – А мама плакать будет. А потом напросится в гости. И здесь плакать будет.

– Можно же просто баррика…

– Проблему надо решать сразу, – добил царь подземный, который по опыту знал – что такое истерики тёщи. – Нет, Танат, НЕ хирургическими методами. Нет, Геката, Деметра НЕ отвалится.

– Предлагаю родить, – радостно изрёк Гипнос, за что тут же был выброшен в окно опять.

– А вообще, это я зря, – пробормотал Аид, наблюдая, как Гипнос в падении догоняет свою чашу. – Вообще, может, идея и хорошая.

– Рожать не буду, – сходу предупредила Персефона. – У меня это, у меня вся жизнь впереди. И саморазвитие. И вообще, только век женаты. И левое крыло замка не достроено.

– Не ты, – нетерпеливо обронил Аид, расхаживая по покою и оглядывая присутствующих. – Что… что вы на меня смотрите? И не я. Убийца, хватит хвататься за меч – и не ты.

После чего несколькими стратегическими мазками набросал перед штабом план: поскольку боги не воюют в обороне – пойти в подлую хтоническую атаку. Выманить противника, в смысле, Деметру на свою территорию радостной новостью: Персефона рожает…

– Так как же она поверит, когда Владычица перед спуском не… – тут Гермес обрисовал на себе пузико, поймал взгляд Аида и с размаху осознал – кто будет убеждать Деметру в скоропостижных родах.

…так вот, Персефона рожает, но поскольку тут, в некотором роде, подземный мир, то родившееся – хтонично, подземно, обло и стозевно (возможно, даже лаяй). Деметра испугана, её коварные надежды понянчить внуков сокрушены, всем спасибо, подземных владык ждет счастливая бездетная жизнь.

– Деметра испугана? – усомнился на этом моменте Гипнос. – Но она же вроде как олимпийка. То есть, беременный Зевс, восстания всяких Тифонов… её вообще что-нибудь возьмёт после того, как ты стал её зятем?

Ответный взгляд Владыки показывал, что, стало быть, что-то да возьмёт. Вот это вот родившееся. Якобы у Персефоны.

Гипнос, наскоро представив себе перспективы, предпочел прыгнуть в окно самостоятельно.

– И откуда же мы возьмём нечто настолько ужасное, о мой супруг? – мило поинтересовалась Персефона.

– Геката сварит, – хором озвучила общественность.

Геката мечтательно осклабилась левым лицом. Центральное лицо тем временем изобразило ехидное «Всегда пожалуйста». А правое заявило лаконично:

– Мне нужен котёл, моя лаборатория и тень Пигмалиона.

* * *

– Эскиз бы мне, – тоскливо сказала тень. – Ну, чертёжик. Ну, или хоть параметры…

Аид нетерпеливо дернул бровью. Весь его угрожающий вид говорил, что время не ждёт, там же где-то бродит и буянит желающая внучков Деметра. И вообще, тоже мне проблема, бери да лепи уж что-нибудь.

Геката вдохновенно порхала над булькающим котлом, от которого исходили экзотические ароматы. Пигмалион печальным памятником собственной гениальности застыл над комком глины, бормоча, что и материал – не слоновая кость, и вдохновения как-то не испытывает, и обрисуйте уже ТЗ хотя бы в паре предложений.

– Наш ребёнок, – повторил Аид для тупых творцов, – мой и вот её. Чудовищный.

– Мальчик, девочка? – тоскливо спросил Пигмалион, рассудив, что надо же с чего-то начинать.

– Можно всё вместе! – радостно влез Гермес. – Вот мой сын, Гермафродит…

– Всегда хотела дочку, – вздохнула Персефона, закатывая глаза.

Аид пожал плечами и показал, что любое пожелание супруги – закон, лепим девочку.

– Цвет глаз? – занудным голосом продолжал мастер. Потом осознал, что не с того начал, и расширил диапазон вопросов: – Количество глаз? Наличие глаз?!

Мнения присутствующих разделились поровну. Часть аудитории ратовала за классический вариант, часть – за суровый циклопий минимализм, Гипнос упорно придерживался варианта «чем больше – тем лучше, и с выбором цвета мучиться не придётся».

Наиболее разумная часть присутствующих, она же Танат, от голосования воздержалась.

Пигмалион вздохнул о ждущей его в Элизиуме Галатее.

– Расположение глаз?

– О, – оживился Гермес, – а есть варианты? Всегда мечтал узнать – как это: натянуть глаз на…

Мнения разделились повторно.

* * *

– Мне кажется, они как-то слишком усердствуют, – с сомнением сказала Персефона. Царственный супруг ответил вялым жестом.

«Там Танат, – обозначал вялый жест, – он присмотрит».

Подземные Владыки предпочли самоустраниться от обсуждения дизайна своего дитяти полтора часа назад. Теперь они просто наблюдали.

В одном углу залы Геката, зловеще напевая, варила зелья для оживления новой Пандоры. Во втором Пигмалион с ненавистью месил пальцами глину.

Немного поодаль вовсю кипело вдохновение, настоянное на олимпийской дурковатости и подогретое маковым настоем.

– Вот если с одной стороны нормальная девочка, а со второй вроде как трупак… – радостно вещал Гермес.

– Плагиат, – отметал Гипнос, постукивая пестиком по чашке. – И вообще, им нужно жуткое чудовище? Так оно же у нас есть! Собственно, и делать ничего не надо – ну там, меч, крылья, морда мрачн…

Танат Железносердный, вроде бы, даже и не шевельнулся – но в следующий момент Гипносу пришлось вытаскивать пестик. Пестик что-то забыл у бога сна в глотке и очень не хотел оную покидать.

Гермес возни с пестиком не заметил, поскольку как раз пытался набросать на восковой табличке (явно украденной у Мнемозины) эскиз.

– Крылья? Морда мрачная? Хм. А как ты потом докажешь, что это дочь Владыки…

– Так Деметра же и не говорила, что хочет внуков от Влады…

На этот раз пауза вышла дольше, потому что достать кадуцей из горла гораздо сложнее. Особенно когда пытаешься при этом не откусить головы обвившимся вокруг кадуцея змеям.

– Змеиные кольца вместо ног? – осенило Гипноса. – А что, это мысль.

Проект рождался в муках фантазии. Пигмалион страдальчески пыхтел, измываясь над бедной глиной. Из-под пальцев скульптора рождалось что-то однозначно угрожающее.

Уровень угрозы спорщиков не устраивал, потому что они то и дело влезали и правили.

– А можно копыта?

– А это наследственность от кого?

– Ну, я не знаю, вот у моего сына Пана копыта есть, я же не спрашиваю – чья у него наследственность. И вообще, Деметра не удивится.

– Удивится. Если не будет рогов. Рога побольше. Побольше, кому сказал!

– Зачем?

– Очень полезная вещь – повесить что-нибудь да можно…

– Плечи шире. Еще шире! И руки можно мускулистее.

– Может, усы присобачить?

– Угу. И бороду. И волосы черные…

– У Владычицы же рыжие.

– Ну и откуда такие ручищи, она что – у тебя мечник?

– Морда все равно такая, будто богиня смерти…

– Ну и отлично. За Таната замуж выдадим.

– Рыжие волосы, мечник и замужем за Танатом? – Гермес решительно встряхнул головой, - нет, это уже вообще какой-то сюр получается.

Танат углом рта пообещал, что во второй раз пестик и кадуцей будут воткнуты не в глотки.

Тень Пигмалиона издала отчаянный клич и вцепилась в глину зубами.

– Модерн, наверное, – со знанием дела заметил Гермес.

– Он художник, он так видит, – не растерялся Гипнос.

Из-под пальцев и частично зубов художника восставало нечто невообразимо чудовищное. Нечто ужасное, как Горгона Медуза. Нечто потрясающее. Нечто…

Геката слегка отвлеклась от котла и с интересом естествоиспытателя взглянула на предмет коллективного творчества.

– А почему у нее только одна голова? – осведомилась чаровница с легким возмущением.

Пигмалион пожалел, что после смерти не попал в Тартар.

* * *

– Ну, я не знаю, – усомнилась Персефона. – По-моему, сходство весьма условное.

– Сходство, собственно, с кем? – кисло осведомился Аид.

Геката не ответила. Она механически кропила новоиспеченную наследницу подземного мира своим варевом. Все шесть глаз Гекаты были при этом прикованы к тени Пигмалиона.

Чаровнице подземного мира еще не разу не приходилось наблюдать тень, которая билась бы головой о стенку.

– Ну… – выговорил Танат, когда очередь высказываться явно пришлась на него. – Не Галатея.

Пигмалион взвыл и начал пытаться выдрать свои теневые волосы.

Получившееся творение – ширококостное, рябое, слегка рогатое и змееногое, круглоглазое и курносое – пока что лупало глазами и пошевеливало усами. Усы были пышные, хтонического черного оттенка. С кокетливо завитыми кончиками.

И без того угрожающей физиономии Мелинойи (имя Гипнос и Гермес выбрали путем долгой и отчаянной жеребьевки) усы придавали некую таинственность и даже несколько залихватский вид.

– По-твоему, это может испугать Деметру? – усомнился теперь уже Аид, с неудовольствием убеждаясь в том, что растительность на лице мнимой дочки превосходит его собственную.

– Ну, не знаю, – зачарованно рассматривая творение Пигмалиона, отозвалась Персефона. – Насколько помню, у матери не было усофобии.

– Может, у неё просто чудовищный характер? – робко предположил Гермес.

– Сейчас и проверим! – с энтузиазмом ляпнул Гипнос. – Вон как она подозрительно глазами лупа…

В эту секунду дева Мелинойя открыла пасть, обнажив три ряда пильчатых зубищ. И сообщила Гипносу сипло:

– Я тя вожделею.

– А, не, – тут же просветлел Гермес. – Она доброе, милосердное создание.

– М-м-м, – озадачилась Геката. – Наверное, в варево попала кровь Приапа… Или кровь Зевса.

– И тя вожделею, – определилась дочурка, вперившись мутным взглядом в папу. Аид скривился и пробормотал, что как-то это уж слишком по-олимпийски. Мелинойя побродила глазенками по помещению, остановилась на Танате и выдала почти успокоительно: – И тя тоже вожделею.

– Зачем? – в упор спросил бог смерти.

– Прост, – отмела тоном Мелинойя даже возможности возражений. После чего растопырила объятия и с легким «Пуф» раздвоилась.

– Странно, – выдала Геката, задумчиво нюхая зелье, – мне казалось, кровь гидры не была просрочена.

– …и тя вожделею, – успокоила ее Мелинойя, раздваиваясь ещё раз.

Аид задумчиво покрутил в пальцах жезл, как бы прикидывая – кого в первую очередь.

– Пойду-ка я за Деметрой, – чутко осознав последствия, пробормотал Гермес, выпрыгивая из окна.

– Пойду-ка я за Гермесом, – определился Гипнос, сигая из окна следом.

– Пойду-ка я в Тартар, – простонала тень Пигмалиона, тихо утекая тоже в окно.

– Пойду-ка я… просчитаю, как ее можно уничтожить, – прошелестела Геката, растворяясь.

Танат испустил тяжкий вздох того, кому тоже очень хочется пойти. Хоть куда-нибудь. Но нельзя, потому что тут, вроде бы, побратим, его жена и постоянные подозрительные пуф-пуф-пуф.

Через полминуты из окна одной из башен дворца Владыки хлынул ливень усатых, змееногих Мелиной, которые вопили что-то похожее на:

– Э-э-э, я вас всех вожделе-е-е-е…

* * *

– Родила царица в ночь, – с неосознанным намёком на будущую классику выдал Гермес.

Деметра смотрела с прищуром. Весь её вид говорил, что классика ей глубоко чужда. А растрепанный вид Гермеса подозрителен.

И вообще, во внезапное счастье бытие бабулей как-то вот и не верится.

– В общем, там это, – съехав с классики, выдал Гермес и попытался изобразить роды в воздухе. – Там… того. Внучка у тебя, в общем. Радуйся, э… плодоносная.

Деметра сощурила глаза ещё и показала, что в меру сил своих ой как рада новостям из подземного мира. Гермес перестал изображать в воздухе роды и изобразил пантомиму «приди же, о бабуля, внучку покачать».

– А почему… – начала Деметра уже на полпути к входу в подземный мир, - мне не сообщили ранее?

– Так ведь… сюрприз, – развел руками Гермес и добавил скороговоркой, что дитятко получилось… малость недоношенным, да. Но развивается просто на диво хорошо, вот Деметра сама увидит.

Недоношенный сюрприз из подземного мира ожидания не то чтобы оправдал, а опередил.

Первым, на что наткнулась глазами Деметра после спуска в подземный мир, был Харон, отбивающийся разом от двух Мелиной. Перевозчик, с трудом балансируя на лодке, защищал свою честь веслом. Мелинойи обещали непотребное и тянули к перевозчику конечности.

– Аэээ, ну, зато они быстро растут? – попытался Гермес, когда увидел, как Деметра пытается вдохнуть. – И… э-э… радуйся, у тебя – внучки-двойняшки!

Мимо, спасаясь от еще одной вожделеющей Мелинойи, пронеслась Эмпуза, и Гермес поправился:

– …тройняшки… – потом окинул вместе с Деметрой полный хаоса и Мелиной мир и добавил шепотом: – много… няшки.

– Хорошие новости! – азартно проорала Геката. Она возникла прямо по курсу в погоне за целой толпой Мелиной. При этом жонглируя факелами. – Расчёты показывают, что убить их таки можно!

– …хотя, может, скоро станет меньше, – договорил вконец дезориентированный Гермес, невольно приотвисая челюстью при виде подземного мира. Мелинойи были повсюду. Они выглядывали из сосуда Данаид, пытались оттащить Сизифа от его валуна (Сизиф, вскочивший на валун как слоник в цирке, стоически брыкался ногами и орал, что ему некогда и работать надо) и ныряли за жильцами стигийских болот. Мелинойи лихими гроздьями свисали с гранатовых деревьев и гонялись за тенями с воплями: «Ээээ, я и тя тоже вожделею!»

Половина подземного мира в шоке и трепете спасалась бегством, половина ревностно оберегала свое целомудрие подручными средствами (от вилок до ядов). За двумя сотнями особенно откормленных Мелиной вдохновенно гонялся распорядитель Эвклей, голося при этом: «Куды бежать, сволочи? Уж я вам дело-то найду!»

Картину «тьма и ужас подземного мира» несколько оттенял флегматично парящий под сводом Танат. На лодыжке у бога смерти, крепко вцепившись, висело нечто коренастое, плечистое и змееногое. Бог смерти ногой лениво подрыгивал, но Мелинойя висела плотно.

– О, Плодоносная! – охнул Гермес, рассудив, что время пришло. – Я… я не мог сказать тебе, прости, но твоя дочь родила ужасное чудовище. Она…

Тут он выдал аэдоподобное описание в духе «Нрав змеелютый имела она и смердящие зубы», закончил пышным описанием ужасов, которые сотворила новорожденная (начиная от поедания медовых лепешек у Цербера). Описания ужасов как раз хватило до Дворца Владыки.

Здесь Гермес задумался о контрольной молнии в голову, но фантазию напрягать не пришлось.

Первым, что Деметра и Гермес узрели во дворце, была очередная Мелинойя. Она шустро тащила куда-то через плечо флегматично подпершего щеку кулаком Аида. За Мелинойей с царским скипетром и боевым кличем «Положь, где лежало, оно мне самой надо!» скачками неслась Персефона.

– А-а-а, ну, еще она возлегла с Владыкой Аидом, – выдохнул Гермес, потому что ужаснее все равно придумать не получалось.

Персефона на одном из виражей заметила мать, бодро помахала скипетром и крикнула:

– А материнство-то – это нескучно! Мы с Аидом о сынишке подумываем! – задержалась на миг и выдала ценный совет: – Да, близко не подпускайте, лупите сразу, а то они вас…

Потом опомнилась и скрылась за дверью, куда уже нырнула Мелинойя со своей хмурой, бородатой жертвой.

Из-за двери послышалось лаконичное «Я ж тебя породила, я тебя и…», потом смачный бяк, потом ехидное, типично аидовское: «Ну, и чья это наследственность?»

– Чья это наследственность?! – прошипела Деметра, возвращая на место челюсть и сходу переходя в режим «божественная боевая яжемать». – Есть тут у меня пара догадок…

– Ой, – сказал Гермес, проследив в мысли Деметры «оно всё вожделеет – значит, оно от Зевса». – Наверное, отца нужно было предупредить.

Но потом отвлёкся. Потому что не так-то просто отбиваться кадуцеем от трёх Мелиной.

* * *

…Мелинойи закончились часа через три. Когда Владыка признал, что подземный мир, в общем-то, еще не забыл боевые навыки, и да, тренировку пора заканчивать. После этого Аид просто махнул рукой, и всех оставшихся Мелиной засосало в Тартар.

В Тартаре подозрительно примолкли ещё на месяц.

Геката задумалась об изобретении античного дуста. После того, как поклялась Владыкам, что будет пристальнее следить за рецептурой.

А чем закончилась сцена на Олимпе – никто так и не узнал. Но Аполлон еще дней пять ходил сильно впечатленным и тихо напевал под нос что-то вроде «Ревела Гера, дождь шумел, во мраке молнии блистали…» А Громовержец бродил по собственному дворцу, почесывая щёку, и бормотал, что когда ж он… нет, ну, конечно, мог и забыть… может, старость?

Гермес, конечно, рассказывал всем желающим, что Зевс потом сильно интересовался: что там за Мелинойя, какие усы и «не осталось ли хотя бы одной, так сказать, познакомиться».

Афина с умным видом толковала о наследственности и опасности инбридинга в античном мире. И добавляла, что если уж Персефона такое внезапно родила от Зевса, то можно вообразить, что от Аида-то…

Все вообразившие, давились, шли пятнами и дружно убеждали поднявшуюся из подземного мира Персефону, что дети – это совсем даже не цветы жизни, а гнусные поганки бытия, и вообще, ну вот зачем в подземном мире эта напасть?!

Деметра стремительно расхотела быть бабулей и все свои пирожковые нежности принялась изливать на дочь. Правда, когда Персефона высказалась в том смысле, что, вот, солёненького захотелось – богиня плодородия схватилась за сердце и опала как озимые. Но потом шутку поняла и очень смеялась.

И вообще все радовались и смеялись, потому что история с Мелинойей так просто и быстро закончилась.

А потом Персефона родила Макарию, и всем стало не смешно.

Раздел 2. АЭДЫ НЕ В КУРСЕ

Раз уж есть мифы, насчёт которых аэды заблуждаются или завираются - стало быть, есть и те, о котором они и вовсе не в курсе. Это же самое интересное, да? Особенно когда мы говорим о подземном мире. Или о ком-то, у кого есть шлем невидимка. Проще говоря, теперь гнусную фантазию автора не ограничивают даже условные рамки существующих мифов. И что бы вам рассказать, а? Как Зевс сделался верным? Или как Деметра собирала Персефону в подземелья в первый раз? Про бунт Крона или про то, как один Кронид обживался в подземном мире? Ну, конечно, сразу всё!

Некоторые рассказы или некоторые персонажи (как те же Ананка и Эвклей) слегка отсылают нас к моей трилогии об Аиде. Но совсем слегка.

Работа с персоналом

Ни в единой песне не поётся о том, как Старшего Кронида

встретили в подземном мире после жребия, разделившего царства.

И правильно не поётся, ибо зрелище было ужасным...

– …этот выскочка! Мы должны ему доказать…

Танат зевнул, прикрывшись черным крылом. Последняя война на поверхности его здорово измотала.

– Выскочка, – шепотом хмыкнула Ехидна. – Как она его до этого костерила?

– Последыш Крона, недовладыка и, кажется, самодовольный юнец, – шепотом перечислил Гипнос, глядя на ораторствующую Гекату. – Да ладно вам! У нее ж три тела, пока все три выскажутся…

– Не нам склоняться перед сыночком неудавшегося тирана! Этому миру не нужен повелитель! Мы…Стикс, может, отвлечешься уже?!

– А?! – титанида подземной реки все последнее время пускала кораблики в глубокой чаше. – Да, хорошо. Нам не нужен повелитель. В очередной раз. Эреб ушел сам. Перса ты отравила. Крона вынесли совместно, так что он забился на Острова Блаженства. Что с этим-то делать будем?!

Геката хищно оглядела компанию заговорщиков – всеми комплектами глаз.

Компания, мягко говоря, не блистала идеями. Керы азартно дулись в кости. Эринии мерялись бичами. Эмпуза с сосредоточенным видом надраивала копыта. Гипнос и Морфей толковали что-то о маковом настое, Мнемозина проводила для Леты сеанс воспоминаний. Худо-бедно в строю были сама Геката, Ехидна да безудержно зевающий бог смерти.

Правая голова богини колдовства расплылась в коварнейшей ухмылке.

– Я знаю, что мы сделаем!

После изложения плана аудитория примолкла. Кое-где раздались сдержанные смешки. Большинство пялились на Таната, нет, скорее – на меч Таната…который еще не покинул ножен, но в свете сказанного – только пока…

Бог смерти подавил зевок.

– Идти первым? Да хоть в Тартар – если мне потом позволят выспаться!

Когда за ним закрылись двери тронного зала, остальные столпились в коридоре.

Три тела Гекаты вытянули шеи с предвкушением…

* * *

– …Крона не выпускать, с Ламией не заигрывать, Цербера кормить только медовыми лепешками…что там еще? Не давать теням наглеть? А, у меня не забалуют…

Старший сынок Крона и по совместительству – новоявленный Владыка подземного мира, закинул ноги на подлокотник помпезного золотого трона и досмотрел длиннющий список, размашисто начертанный на восковой дощечке.

– Гм, Ахерон – сволочь, Онир – сволочь, Эвклей – сволочь… и откуда бы столько сволочей? А, подземный мир. Ладно, уживемся.

Аид принялся крутить табличку и так и этак, разровнял воск и старательно изобразил мужика, катящего камень в гору.

– В Стигийских болотах чудищ не разгонять, с Гекатой не пить (побочные действия – до трех голов, Цербер уже глотнул как-то из ее котла), карать ужасно, глядеть грозно и – о, мальчик, ты бы не мог придерживать свой характер… Фф! Обойдусь без инструкций, о великая Нюкта. В конце концов, тут главное – талант. Вот если, например…

Тут Аиду пришлось прервать размышления вслух, потому что к его трону внезапно направился всхлипывающий Танат.

– К стопам твоим припадаю, о великий! – высказался бог смерти, добрел до трона Владыки и торжественно уронил меч.

– Я не могу так больше, – заявил он и всхлипнул дополнительно.

Аид прекратил рисовать на воске орущего титана на огненном колесе и посмотрел на подданного с любопытством. Танат, в норме разбивающий своим лицом базальтовые скалы, а взглядом – замораживающий воды Стикса, выглядел… доведенным. До последней точки.

Аид даже убрал ноги с подлокотника и уселся, как подобает царю.

– Не можешь – как?

– Так, – развел крыльями Танат. – Меня все ненавидят. У меня черные крылья. У меня колются перья и тупится меч. Керы вовремя не прилетают… А главное - перхоть!

– Что – у тебя?! Ну, это уже и правда чересчур…

– Нет, у каждого второго! Сыпучая, мерзкая гадость…как можно срезать пряди с этих помойных куч у них на голове?! Она остается на моем мече, липнет к ножнам, к крыльям, взвивается в воздух… А еще… – Танат вцепился в гиматий новоявленного начальника и прошептал ему в лицо, – лысые... Это ужасно.

– Поддерживаю, – немного невнятно согласился Аид.

– Ужасно, – давясь голосом продолжил Танат, - по несколько раз на день…Невозможно срезать ни пряди! И у некоторых из них нет даже бород, а тогда – ты знаешь, откуда мне приходится срезать волосы?!

– Даже думать не хочу!

– А еще женщины красят волосы. И заплетают их в прически, из которых пряди не выдерешь! А сколько немытых, жирных, рыжих… А масло, которым они мажут шевелюры?! От него у меня меч тупится! И от гребней тупится! А косички! Как отрезать пряди в косичке?! Я – Смерть! Зачем мне тартаровы косички, если мне нужна одна прядь! Одна! Нормальная!! Прядь!!! Ты меня понимаешь?!

– Еще как, – произнес Аид, похлопывая подчиненного по крыльям. – Еще как. Ничего. Ты правильно пришел ко мне, Танат. Я придумаю, как справиться с твоей бедой.

Невозмутимо подхватив полу гиматия, царь вытер подчиненному лицо. Танат ошеломленно булькнул что-то в гиматий, но Аид не внял.

– Мне вообще всегда казалось, что отрезать пряди волос – это немного устарело, – вдохновенно продолжал он. – Ведь можно придумать и что-нибудь другое! Например – вырывать зубы. А? Как тебе? Заменим твой меч на железные клещи – и…

Бульканье Таната стало откровенно протестующим.

– Согласен, зубы у этих смертных тоже не ахти…но вот еще есть ногти! Можно выдергивать, а можно срезать…Берешь меч, срезаешь ногти… или нет, лучше все-таки обзавестись для этого пилочкой…

Звук, который издал бог смерти, уже обозначал не расстройство, а омерзение.

– А почему нет?! Ты будешь все так же беспощаден…правда, с пилочкой. Еще можно брать кровь – это, кажется, взяли себе на вооружение Керы? Ну-ка, ну-ка…нет, клыки у тебя неподходящие, придется придумать что-нибудь другое…

Когда через четверть часа Танат убыл восвояси – лицо у него было по-прежнему непробиваемым.

Лицо бессмертного, который видел и слышал ВСЕ, и теперь его ничто не удивит…

Аид откинулся на троне, покачал головой, как бы говоря: “Слабаки!” – и изрек пафосно:

– Следующий!

И намалевал на воске мрачного мужика в лодке.

* * *

– А я ему тогда: «Я так больше не могу! Почему у них бессонницы?! И почему они хотят спать в обед?! Или утром?!» И рыдать…ну, еще немного постучался головой об пол – чтобы, значит, для правдоподобия…

– А он что?

– Сказал, что мак – фигня. И предложил сварить чего-нибудь покрепче. Из мандрагор…или вот из конопли с беленой. Ладно бы – предложил, но он же уговаривал меня это на месте попробовать!!! Под конец вообще сказал, что можно было бы ни на кого ничем не брызгать, а брать в руки молот – и вырубать каждого, зато надежно…

Керы завздыхали. Их истерика по поводу недостаточной кормежки вылилась в лекцию о пользе растительного питания. И почти вылилась в приказ жрать салаты из гранатов с асфоделями – в последнюю секунду их горячие мольбы Аида все же остановили.

– Это что, – поделилась Стикс. – Слышали, что он сделал с Ехидной? Дернуло ее пожаловаться, что никто замуж не берет…

– И…что?

– Выдал за Тифона! Экспромтом. Ну и что, говорит, что муж в Тартаре – зато постоянное место жительства и недалеко. Ну и что, что у него головы ни одной! В замужестве это не главное!

Мимо проскользила пугающе счастливая Ехидна, бормочущая под нос: «Набрать с земли побольше кифаредов, где они там водятся… или поваров?»

Танат тоскливо хмыкнул ей вслед.

– Он и нас собрался было… – шепотом поведали Эринии из угла. – Чуть сбежали…

– Лету вылечил от забвения, так она из своей же речки напивается; вызвал у Эриды раздвоение личности – она с самой собой ссорится; споил Ахерона, Ламия и Эмпуса…хм, – Стикс покосилась в угол.

– Как ты думаешь, у меня есть шансы? Все же холостой… – вздохнули оттуда голосом Ламии.

– Не видать его тебе, разлучница! – взвизгнули голосом Эмпусы.

– А ты сама? – заикнулся страдающий Гипнос.

Стикс сурово свела брови. Повеяло холодком вод ее реки. В памяти у подземной титаниды как-то само собою зазвучал до отвращения бодрый голос: «…любое желание моих подданных! И если тебе мало принимать клятвы богов – разве не найдутся у меня дела для твоих вод?! Ледяные, говоришь? Пойдут вино охлаждать…ну, ладно, тогда еще пытки. Или судоходство. Один Харон – маловато, вот если пустить по руслам мааааленькую флотилию…»

Титанида сплюнула и вперилась в дверь тронного зала, за которой только что скрылась их последняя надежда.

Дверь, как будто угадав, приоткрылась.

Геката выглядела измученной вконец.

– А, – сказала она безрадостно в ответ на вопросительные взгляды. – Начать с того, что он поприветствовал меня словами: «Всегда хотел знать, от чего тебя так растроило? Я б попробовал» Мне продолжать?

Сообщество дружно покачало головами. Гипнос сунулся было с утешительной чашей, но Геката отвергла ее трагическим жестом.

– Не понимаю, – прошептала она. – Как он смог перенести это…это вот все?!

– С такими-то братьями?! – издевательски вопросила пустота. – Я вас умоляю!

Звякнул снятый шлем, и посередь заговорщиков объявился крайне довольный Аид. Ламия и Эмпуза дружно пискнули от восторга и жадно вперились в сына Крона.

Остальные грустно переглянулись. Вперед выступила Геката.

– Повелевай, Владыка! – обреченно молвила она…

Бунт не ко времени

Никто из аэдов древности не ведал о том, чем закончился

первый и единственный побег Крона из Тартара.

Настало время поведать эту душераздирающую историю...

— Братья! — внушительно сказала голова Крона. — Мы сидим скучно.

Из Тартарской темноты донеслись покашливания, а потом кто-то робко вякнул, что «Ну, мы тут в кости перекинулись» и «Это, могу спеть».

Пальцы Крона отыскали автора последнего вяка и метко и временно придушили.

— Но мы ж бунтуем, — робко сказал из той же темноты Титий.

— А как? — вкрадчиво осведомился стратегически важный кусок Крона.

Титаны загалдели и принялись перечислять наперебой: «Ревем!» «Стены трясем!» «Ругательно об Аиде отзываемся!» (последнее прилетело шепотом). Под конец прочие версии были перекрыты мощным гласом сторукого Эгиона:

— Тифон воняет.

Причем, неясно было — это все-таки о бунте, или это все-таки о страшном, наболевшем и насущном.

— Вот! — с надрывом и трагизмом продолжил Крон. — Вот на что мы размениваем себя под пятой тирании олимпийцев и их подземного прихвостня! Но пришло время скинуть постылые оковы! Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир титанов и бобров!

Титаны оценили поэзию глубоким молчанием, обозначавшим, что не все метафоры им доступны.

— Богов, — торопливо поправился Крон. — Я в том смысле, что доколе?! Мы должны прекратить прозябание! Учинить бунт! Взять власть в свои руки! Изобрести уже наконец коварный план, выбраться из Тартара и всем показать!

— Что показать? — шепотом спросил кто-то.

— Это самое, — сурово приложили из темноты.

— Уран уже показал это самое, — усомнился третий голос.

— Умолкни, я еще про бобров-то не понял, — шикнули в ответ.

Крон оценил настроения публики и выдал во тьму тяжкий вздох.

После чего задумчиво подытожил:

— Ладно, опять всё самому.

* * *

Века подготовки великого плана промчались незаметно. Труднее всего оказалось собрать в темноте тело, а потом заставить титанов составить вместе куски. Не то чтобы титаны так уж плохо были знакомы с анатомией, но раз — все-таки темнота, два — все-таки скукота («А можно мы энту вашу мозаику еще раз разберем и соберем?» — «Это мое тело, уроды!»), три — необходимость долгих пояснений, что да, руку вон туда принципиально, и нет, нос туда как раз не прикольно…

Достучаться из Тартара до Геи и выпросить эликсир, скрепляющий части тела, оказалось той еще задачкой. Да и само многолетнее заточение отняло многовато сил — но в конце концов великая цель была достигнута: Крон приобрел первоначальный облик (правда, значительно усушенный и постаревший, но все-таки…) Потом еще были годы обдумывания — как бы отвлечь Гекатонхейров, потом блестящий план претворялся в жизнь — и се, свершилось.

Цепляясь пальцами за шершавые скалистые края, шипя сквозь зубы: «Ну, сыночки, вы у меня попляшете», Крон полз к свободе, как неизвестная ему японская девочка из телевизора. Сладкий воздух свободы щекотал ему ноздри, предчувствие сладостной мести наполняло грудь, а глаза…

Первое, на что наткнулись глаза Крона сразу же после того, как Повелитель Времени вылез из Тартара, было пузо.

Обтянутое трещащим по швам хитоном, угрожающе колышущееся и усердно работающее над подачей в себя огромной порции баранины.

Баранина подавалась сверху — через румяные щеки и крепкие зубы. Над щеками-зубами располагались заплывшие глазки, композицию венчала лысина.

Обладатель лысины бодро смотрел на Крона, вид имея лихой и придурковатый.

— Нет времени объяснять, — хриплым шепотом безапеляционно выдал он. — Вот. Копай.

И вручил остолбеневшему Крону лопату.

— Копать? — спросил Крон, завороженно зря лопату в своей руке.

— Копать, — еще более безапеляционно выдал лысый. — Вон там, на холме у речки. Живо!

— Да я это! — возмутился Крон, взмахивая лопатой.

Лысый посмотрел на лопату, посмотрел на Крона и на секунду принял задумчивый вид.

— А грабли кончились! — сказал он грозно. — Потому копать!

«…собственно говоря, труд — оно полезное дело, — размышлял Крон минут через двадцать, перекидывая землю. — Но, собственно, почему я копаю?!»

Преисполнившись бунтарских настроений, он воткнул лопату в почву и свирепо выдал:

— Не буду!

— Тогда не копать, — согласился лысый, доглодал баранью ляжку и вытащил из-за пазухи табличку с воском. — Два наряда вне очереди на прокос обочин дорог от асфоделей, а то там Танат со своими не справляется.

— Знаешь ли ты, с кем говоришь, о жалкий червь? — взвыл Крон, припомнив былые царские замашки. — Перед тобой великий Повелитель Времени, вырвавшийся из Тартара. О да, трепещи! Я собираюсь изменить привычное тебе положение вещей. Я…

— А-а-а, — сказал лысый и отобрал у Крона лопату. — Так это во дворец тебе тогда, к Владыке. Там вещи с места на место тягають.

И, философски взмахивая лопатой, утопал во мрак. Оттуда вскоре долетело: «Ты кто? А, неважно. Вот. Копать!»

Крон тихо выругался под нос высокохудожественным гекзаметром.

* * *

Дворец подземного царя являл собою хаос, но не животворящий, а какой-то другой, враждебный всему живому и мыслящему. По дворцу шастали толпы распаренных подземных подданных с тряпками, швабрами, ведрами, маслами, стульями, коврами, статуями, амфорами и трудноопределимой малоаппетитной с виду дрянью. Во дворце стоял гам, который крайне напоминал Титаномахию. В мегароне пустовал трон, зато отовсюду доносилось: «А-а-а-а, скоро ли это закончится…» «О-о-о, молчи, а то влепит еще два наряда».

«Похоже на Тартар», — подумал Крон, с тоской осознавая, что в этом хаосе его бунт могут попросту не заметить.

Он попробовал было усесться на трон, но его вместе с троном тут же сдвинули в угол, а вокруг забегала какая-то рыжая, зеленоглазая, в золотом обруче.

— Нет, не в этот угол, тут как-то кривовато, лучше туда, ровнее будет, — бормотала рыжая, мимоходом смахивая с трона и Крона пылинки. — Так, нет, тут с моим рядом не смотрится… может, вон туда?

— Я восстал! — громогласно заявил Повелитель Времени.

Хаос смолк. Рыжая, вроде бы, удивилась.

— Ух ты, — сказала она потом. — Ради этого можно передышку. И пирожков.

— Что пирожков? — спросил Крон, мучительно пытаясь проследить за мыслью.

— С вареньем, — с треском разрушила рыжая его попытки.

— Я — Повелитель Времени! — еще более громогласно заявил Крон, вставая с трона. Трон тут же утащила какая-то неумеренно шустрая сущность.

Хаос в зале прекратился. Все замерли. Рыжая устало потерла лоб рукой и просияла улыбкой.

— Тогда еще медовых лепешек, — сказала она. — А клумбы — после обеда.

— После обеда — что? — спросил Крон, с дрожью предвкушая ответ.

— Копать, — лаконично отозвалась Персефона и с достоинством поправила золотой обруч на голове.

Крон понял, что действовать придется крайне решительно.

— Слушайте все! — прорычал он. — Я — вернувшийся из Тартара Повелитель Времени Крон, вы все — мои заложники…

Собравшиеся в зале дружно зааплодировали.

— …я свергну это ничтожество — вашего царя…

К аплодисментам прибавились крики: «Родненький!» «Спаситель!» «Так что, ковры уже можно и не выколачивать?!»

— Трепещите, ибо если вы не угодите мне — я подвергну вас ужасным мукам!

Подземные невесело заржали. Кто-то радостно завопил: «Огласите весь список, пожалуйста!»

— Я подвергну предателей ужасным карам огнем… и водой… голодом… и холодом…

Подземные слушали в немом восхищении, каждый раз неизменно вскрикивая: «А можно меня?!»

— Я разрежу вас на мелкие кусочки и скормлю грифам! — продолжил Крон.

— И они будут рвать нам сухожилия? — поинтересовался кто-то из Кер. — И копаться в наших внутренностях, омерзительно кряхтя? А их острые, зловонные клювы, будут неспешно раздирать наше мясо и с хлюпаньем…

На этом моменте повисла скорбная пауза, обозначенная звуком рвотных потуг со стороны Крона.

— Вы истощили мое терпение! — через силу взревел Крон, вытирая рот и вскидывая кулаки. — Кто осмелится познать на себе мощь моего гнева?! Не ты ли, презренная?

Персефона вскинула брови и пробормотала что-то вроде: «Эй, а пирожки как — отменя…» — но тут по залу прокатился иной голос.

— Возьми меня, о Крон, — мрачно и низко приложили от дверей.

У дверей стояло кое-что мрачномордое и чернокрылое. Мрачномордое и чернокрылое держало косу наперевес.

У Крона дернулся глаз. «Такое возьмешь — а что с этим потом делать?!» — подумалось ему.

— Возьми меня, — тоном, полным убийственного самопожертвования повторил Убийца, и Крон понял, что ему до слез не хочется никого брать. Ни в каком смысле. Особенно в античном смысле.

— Может, не надо? — поинтересовался он уже совсем не гневно.

Танат неспешно наступал на него от дверей.

— Возьми меня, — это звучало как угроза.

В мыслях у Крона пробежало все, что он слышал об извращенных нравах подземных жильцов. Закончились мысли ёмким «Мамочки».

— А… прямо здесь? — заикнулся Крон.

— Бери, кому сказано! — ударило ледяным тоном, исключающим все возражения.

— Он уже сутки на асфоделекосе, — сочувственно протянула Персефона. — Лучше бери. А то ж хуже будет.

Крон открыл рот, чтобы отмазаться, но тут прозвучало не менее самоотверженное:

— Нет, постой! Возьми лучше меня! — от Гипноса, возникшего в проеме с тряпкой и каким-то дымящимся зельем в левой руке.

— Нет, меня! — прилетело из другого угла.

— Меня можно насовсем!

— А меня два раза!

— А-а-а-а, забирай меня скорей, увози за сто морей! — закатился какой-то аэд из угла.

«Сборище чокнутых извращенцев, — подумалось Крону в панике. — Как этими всеми править-то?»

— Да я бы лучше на Олимп, — уже совсем нецарственно пробормотал под нос Повелитель Времени.

— А на Олимпе хуже, — шепотом просветила Персефона. — Тут-то я одна за перестановку мебели отвечаю, а там — Гера, Афина и Афродита разом!

— Угу, — сказал Крон, начиная бочком щемиться в сторонку.

Страшное случилось, когда он уже почти добежал до заветных дверей.

Громыхнуло, содрогнулись колонны, и ледяной, полный ярости голос рявкнул в отдалении:

— …эту клятую тумбочку?! И что — я так понял, убирать уже никто не собирается? Раз в столетие решили прибрать…

—Владыка, — обреченно шепнул кто-то.

— Третий раз о тумбочку… — испуганно пискнули Керы.

— Сожрет, — выдавил Гипнос.

Крон к тому времени уже удалялся в направлении Тартара бодрой рысцой. Бормоча, что в кости — оно не так уж и скучно, да и вообще, никакого сожрет, он на такое не подписывался.

У самого входа он помедлил было, но издалека прилетело: «Э-э, да ты, длинный! Иди сюда! Копа-а-а-а…» — и Повелитель Времени нырнул в темницу с блаженной улыбкой освобожденного.

Приворот с гарантией

Однажды вашему скромному аэду попался на глаза вполне реальный приворот.

И подумалось: ну, ведь должны же были в подземке что-нибудь такое да попробовать?

И заверте...

– Не будет он стрелять.

Гермес с пыхтением плюхнулся в кресло и беззастенчиво нырнул носом в кратер с нектаром.

Потом вынырнул, чтобы послушать – нет, заслушаться. Тирада Аида, которая описывала сложные отношения божка любви Эрота с его луком, мамой и стрелами, была не просто длинной и заковыристой. Она была – художественной.

– Ух ты, – сказал Гермес. – На третьем обороте забористо.

– Мать его Афродита, – приложил Аид, мрачнея вдвое. – Совсем никак?

– Нет, я и так, и этак, а он: не буду. Стоит, говорит, мне подумать о том, что Деметру тогда во враги получу – так у меня, это… лук опускается. О! Правда, сказал, что лук и стрелы одолжить может. А ты уж тогда сам, Владыка…

Аид прикинул количество нормальных лучников в подземельях и покачал головой. Юную Кору придется фиксировать на стене. И палить в упор, чтобы уж наверняка.

И велик риск того, что стрела поганца Эрота попадет совсем не в сердце. И возвращать Деметре дочку, утыканную золотыми стрелами, как кактус, будет как минимум невежливо.

В сердцах Аид приложил кулаком по столешнице. Гипнос, который решил было вздремнуть во время мозгового штурма, пробудился и радостно оповестил:

– Идея! Приворотное!

– Стоять! – цыкнул Аид на Таната, который рванул к двери на всей мощи крыльев, только услышав «идея» из уст близнеца. – Хм. Приворотное – это ново. Это, можно сказать, даже свежо. Это… как бы даже – вполне подземно! Жаль – Геката в отлучке, а время не ждет, так что придется самим… Стоять! Стоять!! Ты – стоять отдельно! Значит, так. Гермес – на тебе рецепт, смотри у Гекаты в запасниках. Гипнос, Танат – на вас ингредиенты. Котел и все остальное я прикажу где-нибудь поставить. Вопросы?

Танат почесал нос.

– Вообще, я не такой уж плохой лучник, – начал он вполголоса. – И если пристреляться по кому-нибудь, то раза с третьего в сердце…

Бог смерти встретил взгляд своего царя и безмолвно скис.

* * *

– От большого ума, от лишних конечностей, если хочешь плеваться ядом, если в душе ты – печенька… – Гермес заложил страницу, пробормотав: «Подойдет Аресу». И тут же забубнил опять: – Если ты Зевс на всю голову, если ты считаешь себя растением, если нужно как-то прибить воинов, родившихся из зубов дракона… да ну вообще, кому это может понадобиться?! Хм… если ты долго общался с Гипносом…

– Эй! – оскорбился Гипнос. – Там должно стоять имя Таната!

Присутствующие скептически покачали головами. Танат еще и пробормотал: «А с кем это я долго общаюсь?!»

– Противогермесное для вещей… даже как-то обидно. Владыка! Ничего похожего на «Если ты – Владыка подземного мира, а она – дочь Деметры»!

Аид посмотрел на Гермеса взглядом, в норме припасаемым для особо кровожадных теней, которые просили отправить их в Элизиум за праведность. «Не верю», – категорически гласил взгляд.

– О! Чтобы привлечь девушку с целью овладеть ею! Написано – с гарантией. Пойдет?

Аид нервно побарабанил по двузубцу и махнул рукой. Стрелять в Кору ему в любом случае не улыбалось.

– Ага, ага… – Гермес ткнулся носом в страницу. – Чтобы привлечь девушку с целью овладеть ею, нужно высушить и стереть сердце голубя, печень воробья, клоаку ласточки и ядрышки зайца…

Чтение было прервано звуком оглушительного удара владычьей ладони по владычьему же лицу. И бормотанием типа «Ну, что мне ж в холостых-то не сиделось?!»

Вслед за этим воцарилась какая-то нехорошая тишина.

– Я вообще правильно понял насчет ласточки? – спросил в ней в норме немногословный Танат.

– Ядреный заяц? – усомнился Гипнос.

Гермес почесал нос и показал, что он за рецепты Гекаты не отвечает. Аид же поступил как истинный Владыка. Он с царственным видом сгреб хтоний со стола и величественно изрек:

– Ингредиенты на вас.

После чего растворился в воздухе. Видимо, отправился на женскую половину дворца – слушать нелестные эпитеты в свой адрес из уст дочери Деметры (свита подземного царя зря полагала, что девушка будет плакать после похищения. Лексикон юной Коры свита недооценила тоже).

– А-э-э… заикнулся Гермес, мигом вскакивая за ноги. – Я за голубем? Да?!

Гипнос тоже вскочил на ноги, но крикнуть что-нибудь вроде «всегда обожал воробьев» уже не успел. Потому что обнаружил, что его за крыло схватила железная рука.

Не менее крепкие пальцы вцепились в плащ Гермеса.

– Мы будем тянуть жребий, – Танату даже не пришлось подпускать угрозы в голос.

Зевс, Аид и Посейдон, делившие когда-то мир на три части, во время своего жребия не испытывали половины таких сильных эмоций.

* * *

– …ну, с голубями-то обошлось вообще просто, я знаю, где пекут пироги с голубятиной, так что я потрошков-то прихватил. Ну, потом завернул к Пану, пуганул мальчика – воробьи в округе на пять стадий перемерли…

– Помню я его голосок, – пробормотал Аид, ежась и вспоминая финал битвы в Титаномахию.

Владыка выглядел мрачнее обычного: только что он обнаружил в тираде юной Коры слово, которого сам не знал. И теперь активно переживал по поводу «и где ж так нахвататься успела?!»

– А что? – удивился Гермес. – Танат и Гипнос еще не…

В этот момент за дверью прошумели крылья, дверь распахнулась с пинка и явила физиономию Таната. Жестокосердный выглядел так, будто хоть сейчас может пополнить словарный запас своего царя еще на пару заковыристых тирад. Чеканным шагом дойдя до стола, Танат молча разжал кулак.

Стол ощутимо сотрясся под мощной тушкой.

– Я как-то давно не был на поверхности, - вслух подумал Аид. – Когда это ласточки успели так отожра…

– До размеров орла Зевса! – восхитился Гермес, приподнимая крыло трофея бога смерти. – Так, стоп, это и есть орел Зевса…

Полуживой орел приоткрыл глаз и курлыкнул нечто невразумительное. Видимо, подразумевалось, что Танату нужно пополнить знания по орнитологии.

– Ну, то есть, у него, конечно, всё крупнее… – размышлял Гермес. – Но у меня тут вопрос… где ласточка?

– Как ты умудрился? – в этот момент открыл рот Аид.

– Ласточки в нем, – пожал плечами Танат. – Случайное столкновение.

И замкнулся в гордом молчании. Молчание скрывало многое: долгую погоню за юркими тварями с мечом, крутящую у виска Ириду; невовремя встрявшую с вопросом «Что тебе надо от бедных птичек?» Эос… Потом еще попытки вернуть на колесницу свалившуюся оттуда после краткого и прямого ответа богиню зори. Вопли о подземных извращенцах, продолжение погони – и неожиданный таран зверушки Громовержца, которая тоже гонялась за ласточками. Видимо, с целью разнообразить рацион, испорченный печенью одного титана.

Взгляды дяди и племянника скрестились на птичке: шел процесс выбора между «Потрошить» и «Да орел всего лишь большая злобная ласточка, так что сойдет». Орел приподнял голову, уловил настроение и приготовился отдать всех ласточек добровольно и скопом. Плюс вся еда за прошедший год, на всякий случай.

В этот момент за дверью вторично раздался шум крыльев, и в комнате явилось олицетворение катастрофы.

Гипнос выглядел так, будто таранил стаю орлов Зевса. С одновременным выдиранием у них из клювов ласточек.

– В общем, – начал он, зигзагами продвигаясь к столу, – я тут спросил у Артемиды насчет зайцев и ядер…

Гермес, знавший натуру сестрицы, издал сочувственный звук.

– … а она говорит, что есть у нее один такой, ей посвященный. А я ей… в общем, высказал, что мне нужно…

– И тебе набила морду богиня охоты, – устало присовокупил Танат.

Гипнос оскорбленно потрогал синяк.

– В общем, нет. Морду мне набил заяц.

Орел Зевса тихо начал стучаться головой о стол. Гипнос обвел глазами три вопросительных физиономии и предупредил:

– Подробностей рассказывать не буду. Заяц за дверью, спит, – в коридоре басовито всхрапнуло что-то немаленькое. – Еще ингредиенты там есть?

– Там… – Гермес цапнул из-под крыла питомца Зевса свиток, скользнул глазами по строчкам и вдруг, тихо хрюкнув, осел под стол. Танат успел выхватить пергамент из ослабевших пальцев посланца.

– Ну? – поторопил Аид.

– Прибавить такое же количество собственной крови, - монотонно дочитал Жестокосердный, – и дать съесть той особе, которой хочешь обладать.

Тут он издал странный звук, очень похожий на хрюк Гермеса.

Молчание вышло насыщенным.

– Съесть? – переспросил Аид. Заяц Артемиды утвердительно всхрапнул из коридора. Подземный царь оценил ингредиенты в списке и потер подбородок. – А точно не… намазать дверной косяк, или пригрозить, что накормишь этой штукой, если она тебя не полюбит, или…

– Съесть, – приглушенно донеслось из-за стола.

– Испытаем на Танате, - мгновенно предложил Гипнос. – Он кровь пьет, и вообще, холостяк.

Взгляд Таната явственно сказал, что братские чувства – братскими чувствами, а количество синяков на физиономии бога сна сейчас увеличится.

Аид задумчиво постучал пальцем по переносице. Учитывая, что дочь Деметры не взяла в рот пока что даже воды, кормление придется проводить с предварительной фиксацией. И с разжимами для челюстей. И вообще…

– По-моему, реакция будет такая же, как и при выстреле, – хмуро заметил Танат, который тоже пересматривал ингредиенты.

– И вообще, не настолько же я ужасен, – подытожил Аид, поднимаясь. – Придется по старинке… Гипнос! Тащи гранат!

Плохая работа

Навевает ли Гипнос сон Владыке подземного мира?

Конечно же, раз своим жезлом он смыкает очи даже

Зевсу-Громовержцу. Однако же про Владыку Аида

и его сны аэды молчат, боясь потревожить слушателей

ужасными историями про подземелья и сыновей Ночи...

…не то чтобы он не любил свою работу. В конце концов она была важной.

Но ведь мог же он уродиться каким-нибудь покровителем искусств и день-деньской прохлаждаться в обществе муз и наигрывать на златострунной кифаре! Нектар попивать.

Триста сорок девятый на сегодня испуганно захрипел и поднял руку, чтобы заслониться — дурацкий жест…

Танат Жестокосердный оперся на клинок и обвел поле боя угрюмым взглядом.

Мор в Беотии, голод во Фракии и грянувшее в середине зимы лето — бедствия словно с Мойрами договорились и распоясались вконец. Нити рвались одна за другой, он, ругаясь сквозь зубы, носился по всей Элладе, и за месяц даже железные крылья начали подуставать.

Теперь вот проклятая война, а Керы на поле боя не явились.

— Заразы, — неизвестно кому сообщил бог смерти. Несколько раненых с приглушенными стонами расползлись в разные стороны. Щелкнули ножницы Клото на Олимпе, и верный клинок привычно нашел цель — прядь волос с головы рослого афинянина, пронзенного копьем.

Прядь отрезалась с третьего раза, обеспечив бедному воину пять минут мучительной агонии. Танат попробовал лезвие меча большим пальцем и в отчаянии сплюнул на землю. Ну да, месяц беспрерывной работы…

Издевательски тренькнула еще одна перерезанная нить.

— И как у нее ножницы не затупились, — прошипел он, нахально поворачиваясь спиной к далекому Олимпу и мойрам на нем. Железные перья недовольно звякали на взлете, крылья выглядели встрепанными.

Заодно и их в порядок приведу, подумал он, толкаясь от земли. Подождут со своими бешеными ножницами. Смерти тоже нужно отдыхать — хоть изредка.

Да, и с Керами нужно что-нибудь сделать. Сунуть в воды Пирифлегетона, что ли. А потом в ледяной Стикс — авось, начнут работу выполнять пободрее…

Мечты, в которых фигурировали клещи, плети и почему-то уютное ложе в самой темной комнате и без того темного дворца (вот это уже точно не относилось к Керам!) занимали Таната ровно до переправы Харона.

На переправе было как-то нехорошо.

То есть, хуже, чем обычно, поскольку это место и без того не было самым радостным в подземном мире (там вообще радостные места были редкостью). Но теперь у пристани царила ко всему еще и мертвая тишь. Тени скользили в лодку перевозчика без привычных стонов и жалоб, жались друг к другу, будто искали защиты…

А скряга-Харон, кажется, забывал брать плату — все равно оболы выскальзывали между трясущихся пальцев.

Приятно знать, что плохо не тебе одному, мелькнуло в голове у бога смерти, когда он перелетал Стикс.

У врат на алмазных столбах он замер в полете и понял, что, скорее всего, плохо не ему одному — а всем.

И что лучше было остаться на поверхности.

Цербер тихо скулил, прикрывая лапами морды, — явление, которое Неумолимому пришлось наблюдать не больше трех раз с момента появления трехглавого стража на посту.

Простившись с мыслью об отдыхе, он изменил направление полета, направляясь к дворцу Владыки в кольце огненной реки. Острый взгляд подмечал многое: выжженные проплешины на полях асфоделей, подкопченную бороду Сизифа, повязку на третьей голове Гекаты…

В довершение всего уже возле дворца Танат был сбит с крыльев каким-то белым летательным снарядом, верещащим, как сотня перепуганных нимф.

— Брат, — обрадовался снаряд, приземляясь на бога смерти и на поверку оказываясь Гипносом. — Э…радуйся.

Близнец смерти виртуозно умел подбирать приветствия.

Танат отлепил брата от себя и со скрипом принял сидячее положение.

— Что это?

— Это? — бог сна тщательно чистил растрепанные белые перья. — Это такое «оставь меня в покое»…

Танат почувствовал, как встают дыбом перья. Так просить о покое в подземном мире мог только один его обитатель.

— Бесится?

— С женой у него размолвка вышла, вот она раньше на месяц на поверхность и сбежала. Видал, как там сейчас солнце жарит? А наш как всегда…тени на судах в Тартар просятся — чтобы только не к нему на глаза. Слово поперек — двузубцем в лоб! Гермес на себе проверил, он еще не вовремя сунулся с каким-то приказом Зевса…

— А ты?

Гипнос принял величественный вид. Прямо в лежачем положении и с растрепанными крыльями.

— А что я? Я — как надежда из сосуда Пандоры. Держусь до последнего.

Видимо, Гипнос и впрямь был возведен в ранг надежды. Пока они с братом пробирались по коридорам дворца Владыки — на бога сна пялились с неприличным прямо обожанием. Кто-то из свиты пытался поцеловать край белоснежного хитона… Гипнос вяло отмахнулся пестиком, которым разминал в своей ступке семена мака.

— И сильно…?

— Такого пока не видел. То есть, с ним-то у нас разногласий не было — ну три дня, ну четыре, десять… потом махнет рукой и «где там твоя чашка». А нынче вот что-то…

— Сколько он без сна?

— Почти месяц. И получается круг, понимаешь. Сначала он не спал, потому что бесился, а теперь вот еще бесится, потому что не спит. То есть, и не собирается. То есть, каждому, кто хоть попытается…

Что-то пестрое и крылатое с воплем перечеркнуло коридор над головами братьев и исчезло, проломив ближайшую стену.

— По-моему, это был Морфей, — отметил Гипнос, — бедный мальчик… так я забыл сказать, что он теперь еще и бьет без предупреждения?

Стены дворца секундно содрогнулись. С каменных сводов посыпалась крошка.

Челядь и прилипалы провожали близнецов глазами так, будто те шли прямиком в пасть Тартара.

— Что самое мерзкое, — тарахтел Гипнос на ходу, — так никто не может приблизиться к нему на нужное расстояние. Ну, раствором окропить. Только кропило поднимаешь — а он…

Коридор у владыческой спальни поприветствовал Таната и Гипноса звучным «Хайре-е-е-е-е-е…. шмяк!»

— Между прочим, — с достоинством сообщил затем от стеночки вестник богов Гермес, — в такой позиции я даже… ик… после дионисовых пирушек не летаю!

И задумчиво почесал щеку о пятку.

Прямо скажем, позиция была не очень. Психопомп сильно смахивал на глиняную статуэтку, которую мастер в раздражении смял в кулаке, а потом завязал ее же собственным гиматием.

— Герой, — одобрил Гипнос и попытался подать герою руку, но ладонь встретила только пятку с измятыми крылышками сандалий.

— Дурак, — не согласился Танат. — Что лез? Будто никого других…

— Никого, — порадовал Гермес, отчаянно пытаясь развязаться. — Нет, слушайте, где руки-то у меня?! Правда же никого! Эриний он скинул во Флегетон еще вчера, они теперь у Гекаты сидят — ожоги лечат. Боги снов дрожат где-то по углам — ну, с разными увечьями, то есть. А, да! Кер он вырубил двенадцать дней назад — до сих пор в себя не пришли…

Танат пробормотал под нос, что «правильно вырубил».

Гермес разобрался с конечностями и вскочил на ноги, патетически вознося руки кверху:

— У Гекаты — сотрясение правой головы, Харон получил своим же веслом…да что там, я же в Тартар летал, Крона выманить пытался! Мол, так и так, не хочешь ли восстать, раз такое дело…

— И?

— Крон сказал, что дураков в Тартаре нет и никуда он не пойдет.

— Правильно! — вставил энергичный Гипнос. Уж он-то знал, что Владыка с недосыпу и в плохом настроении — один страшнее Титаномахии.

— Так что остаемся вроде как только… э… мы.

Танату вдруг очень захотелось на поверхность. На кровавое поле очередного боя. К стонущим раненым. К обиженным теням. И Мойры, если подумать, тоже красавицы…

И взмахивать верным, хоть и тупым клинком — как прекрасно по сравнению с темным ужасом, в который наверняка его ввергнут эти двое…

— Предлагаю подумать! — да, вот этой самой фразой.

В последний раз предложение подумать прозвучало перед тем, как Танат должен был отправляться за женой Адмета, навстречу своему поражению от Геракла. Ошеломленный приказом «героя не мять» Танат поделился с братом, и тот как раз предложил подумать. А после — не только подумать, но и слетать самому: «Чего там, в черное оденусь, крылья подкрашу, а тебе проигрывать не придется!»

Кто ж знал, что братцу придет в голову распахнуть навстречу Гераклу объятия с криком: «Это я, твой подземный друг! Всегда мечтал познакомиться поближе!» И кто ж знал, что Геракл не так поймет и дунет от гробницы со всех ног… Потом были долгие объяснения сначала с героем, потом с Владыкой, а под конец еще и с братом-близнецом: «Что?! А ты разве не так к людям являешься?! Нет, ну возьми же на вооружение способ…»

— …реакция у него чересчур хорошая, вот что. Один взгляд — потом сразу двузубец…

— Значит, нужно, чтобы не один взгляд.

— То есть?

— Значит, нужно, чтобы этот один взгляд был… на что-то такое, после чего уже будет не до двузубца…

Гермеса Танат не любил в принципе, а теперь возненавидел. За вдохновенный огонь в глазах.

— Предлагаешь привести Персефону?

— Пробовал, — отмахнулся Гермес, мимоходом потирая скулу. — Не пойдет. Нет, тут нужно что-нибудь совершенно безумное… вроде как виденья, но не видение, а… еще ужаснее, еще шальнее…

— По безумию у нас Лисса…

— …сунулась к нему третьего дня, теперь жалуется, что вдруг стала нормальной после того удара… Нет! Нужно что-то, до чего не додумается даже Лисса! Нужно… нужно…

…когда план был озвучен, Танат все-таки постоял немного в молчании. Усталый мозг отказывался принимать. Рука даже за мечом сначала не потянулась…

Гипнос и Гермес с интересом следили за его выражением лица.

— Застыл чего-то, — шепнул второй.

— Я бы радовался, — просветил его первый. — У тебя все же фора — пролететь пару коридоров… ну, пока не отмер.

Когда Танат неторопливо потащил меч из ножен, Гермес сдал назад и предупредил:

— Единственный способ!

Лезвие продолжало двигаться.

— Подумай, что станет с миром, если мы не заставим его заснуть!

Клинок прорезал воздух и потянулся к горлу посланца.

— И… и мы же тебя прикроем!

Меч остановил движение. Бог смерти устало потер лоб. Потом махнул рукой, как бы говоря «Ну, если так… мне уже все равно».

— Во что? — переспросил он.

Гермес принял совершенно невинный вид.

— А вы слышали о Великанских Лесах? На крайнем западе…

Танат поморщился.

— Почти там не бывал. Слышал, правда, что там любая белка размером с… стоп, ты же не хочешь сказать…

Меч, который только-только вернулся на место, опять вылетел из ножен.

…скрип двери в свою опочивальню Владыка Аид встретил привычным поигрыванием двузубца в пальцах.

— Кто? — осведомился он тоном, от которого хотелось спастись в водах Стикса.

— Я, — глуховато отозвался из-за двери знакомый голос.

Владыка отложил жезл.

— Танат? Я позволяю тебе войти, если у тебя важные вес…

Жезл остался забытым. Челюсть Аида — приотвисшей.

— Лисса? — потом неуверенно произнес Владыка.

Высокая фигура помотала головой. Беличьей головой с застывшими мрачными гл азами.

Над головой у пришельца поднимался рыжий хвост.

Между двух черных крыльев, которые покоились за спиной.

— Что за хре… — начал Аид, испытывая сильное желание потереть глаза. — Кто ты?

— Белочка, — безапелляционным басом заявило видение.

— Твою ма… — совсем не по-царски начал повелитель подземелий. — И что ты тут делаешь… белочка?

Что отвечать — Танат не имел ни малейшего представления. Ему вообще хотелось чихать, потому что проклятая шерсть со шкуры последней гигантской белки из Великанских Лесов проникала повсюду. Да еще и обзор был минимальным, и нельзя было понять, просочились ли Гермес и Гипнос ползком в боковую дверь и как там у одного дела с чашей, а у второго — с двузубцем, который нужно было стянуть из-под носа Владыки.

Импровизировать же бог смерти не любил люто: работа не располагала. Но раз уж пришлось…

— Живу я тут.

— А почему у тебя… крылья черные?

— А я хтоническая белочка, — немного подумав, отозвался Танат. — Дитя подземного мира страданий и ужаса. Да.

Владыка мимоходом оценил чернокрылую «белочку» не совсем вменяемыми глазами. Танат подумал, что понимает своего царя как никогда.

— Вижу, что ужаса. Как твое имя, о… хтоническая белочка из моего мира?

— А-а… Пентесилея*, — имечко звучало вполне подходящим, если учесть, каким голосом оно произносилось.

Не успев оправиться от облегчения, Танат услышал придавленное хрюканье состороны кровати Владыки. Кажется, голос Гермеса, хотя с чего бы Гермесу…

Тартар забери! Я что — назвал женское имя?!

Владыка тем временем хмыкнул. Взгляд расфокусированных глаз был чуть менее проницательным, чем обычно, но все еще…

— У тебя крылья Таната, о белочка Пентесилея. И его голос.

— Разве? — тут же пискнул Танат (кровать еще раз подозрительно хрюкнула). — Впрочем, может быть. Пусть Владыка не удивляется этому. Дело в том, что Танат — мой отец.

Удивляться тому, что несет отпущенное на волю подсознание, не было времени. Несет — и ладно, главное — Владыка полностью переключился на странное видение, а по потолку к нему тем временем бесшумно ползет что-то белое, трепетно сжимающее в руках чашу…

— Не замечал за Убийцей страсти к гигантским белкам, — с интересом заметил Аид.

— Он тщательно ее скрывал, — пискляво заверил Танат под непрекращающееся хрюкание из-под кровати. — Он встретил мою мать в Великанских Лесах, и… и…

Воображение ужаснулось и умолкло.

— И его железное сердце воспылало страстью? — Аид сел поудобнее, не замечая, что его двузубец медленно от него уползает. — Кажется, сегодня я узнаю много нового о моем подданном. Что же было потом?

Белочка, то есть Танат, смущенно изобразила волосатыми лапами, что это, вроде как, сокровенное таинство и это лучше не описывать.

Видимо, из-под кровати рассмотрели эти жесты, потому что хрюканье стало громче, а ползущий двузубец как-то подозрительно затрясся.

Владыка приготовился оглянуться на звук.

— Но он стыдится своей страсти! — громко и отвратительно пискляво поведал Танат. — Да, и потому моя мать умерла от горя. Но перед этим родила меня. И когда меня наконец воспитали дикие белки, они рассказали мне правду, и я явилась сюда, где мой дом…

Аид замер. Непонятно, мог ли он в таком состоянии отличать бред от яви, но вопросы задавать не переставал.

— Потому что ты…

— Да. Хтоническая белочка.

— Так поведай же мне, о Пентесилея, что ты делаешь в моих покоях?

— Пришла, дабы поклониться своему Владыке и просить зачислить меня в свиту! — бодро пропищал Танат. Он начинал входить во вкус.

— В свиту? В нее попасть не так просто. А с такой внешностью… — Аид тряхнул головой. Долгий недосып все же брал свое. — Расскажи мне о своих умениях. Что ты можешь принести в свиту?

Гипнос был уже почти над головой Аида и корчил рожи. Наверное, пытался сдержать смех при виде очень озадаченной «хтонической белочки Пентесилеи Танатиды».

— Я… могу летать, — начал Танат, дико желая чихнуть от беличьей шерсти. — И карать грешников… моими ужасными резцами. Пусть тебя не обманывает моя внешность, о Владыка — на самом деле я кровожаднее Кер. Еще… мой хвост можно использовать как опахало…

Двузубец уже почти уполз с кровати. Гипнос готовился кропить. Всего лишь несколько слов…

— Еще я могу танцевать… дабы усладить взор Владыки… рассказывать сказания и петь колыбельные…

Эти слова точно стали ошибкой. Видимо, зрелище танцующей перед троном Аида, (а то и напевающей басом колыбельную) белки с железными крыльями оказалось слишком большим ударом для притаившихся заговорщиков.

И с потолка, и из-под кровати раздался оглушительный ржач, от которого задрожали стены. С потолка еще и приговаривали: «Все изгибы Стикса, а я-то думал, у него воображения нет!»

«Зря», — успел подумать Танат, увидев, как помрачнело лицо Аида и сузились его глаза.

Гипнос, видимо, тоже что-то такое подумал, потому что немедленно принялся лить отвар (все еще дико хохоча).

Но…

Зря они понадеялись на заторможенность Владыки: славные рефлексы бойца Титаномахии сбоев не давали.

Чтобы вскочить и в изящном уклоне уйти от струи макового отвара у него ушло меньше мгновенья. Второе «меньшемгновенье» было потрачено на то, чтобы сцапать двузубец. Вернее, призвать двузубец вместе с отчаянно верещащим Гермесом.

Гермеса Аид стряхнул в угол легким щелчком пальцев — прицепился, мол… Мимолетный удар двузубца отшвырнул в сторону Таната, второй сбил с потолка бога сна.

Владыка повернулся к Гипносу с до крайности нехорошим выражением лица.

— Видно, я слишком невнятно попросил оставить меня в покое, — прошипел царь подземного мира, беря двузубец наизготовку. — Новая просьба будет яснее.

Нанося удар, который должен был заставить белокрылого бога проломить потолок, а за ним всю гранитную толщу, отделяющую аид от поверхности, и под конец вынужденно поздороваться с Гелиосом в высоте, Владыка краем глаза заметил, как метнулась по стене тень хтонической крылатой белочки…

У Таната Жестокосердного тоже была неплохая реакция.

Ее хватило на то, чтобы сообразить, что знакомство с Гелиосовой колесницей для и без того ушибленного близнеца — совсем не с руки. Ее хватило на то, чтобы вовремя напрячь крылья, опередить Аида и рвануть Гипноса из-под опасного удара…

Чашу Гипноса во Владыку они метнули уже соединенными усилиями.

Звук столкновения камня с державным лбом вышел славным. В воздухе отчаянно и сонно завоняло маковым настоем, и Аид убыл в мир относительно светлых грез. Правда, непонятно было все-таки, от настоя или от удара…

— Спит или… того? — шепотом осведомился Гермес, выражая общие опасения.

Танат устало вздохнул и принялся сдирать с себя шкуру гигантской белки: мало того, что в ней было жарко, так она еще и кусалась. Или в ней что-то кусалось…

— Спит.

— Ага, — тут же радостно затрещал Гипнос с пола, где он ползал в поисках чаши. — Да чего там, ему в Титаномахию молотом по башке в бою съездили — Япет, кажется… И ничего! Всегда не понимал, зачем ему Циклопы шлем подарили, с таким-то черепом… а-а-а, чаша треснула!

— Зато этот твой день воспоют аэды, — утешил бога сна Гермес. — День, когда ты узнал, на какие хитрости нужно идти, чтобы просто выполнить свою работу…

— Чего там хитрости? — огрызнулся Гипнос. — Обычное дело, бывало хуже. Танат, ты шкуру не выкидывай. Мне еще пригодится.

У выхода трое богов оглянулись и дружно оценили картину. Картина была хороша: посреди комнаты, слегка улыбаясь и ласково обвивая рукой верный двузубец, безмятежно почивал властелин подземного мира.

— Отойдет дней через десять, — на глазок определил Гипнос. — Ой, что будет. В Тартар — это самое меньшее…

— Пусть меня сначала застанет, — отрезал Танат.

— У вас еще есть время попросить убежища на Олимпе, — напомнил Гермес из-за спины. — В свиту к кому-нибудь затесаться…

Бог смерти пожал плечами.

— Не возьмут.

— Возьмут, а потом отдадут назад и приплатят, — захихикал Гипнос, но тут же сник. — Ох… Олимп!

— Что еще?

— Да к Зевсу мне сейчас. А он как за очередной красоткой понесется — про сон забывает начисто. Попробуешь подойти — молнию в руку! И Гефеста я пропустил, а он за своими молотами… О, а ты вместо меня к Аресу не слетаешь? Я тут в прошлый раз вперся, когда он собирался на свидание к Афродите, а у него копье было под рукой… Я лучше к Афине — она хоть думает, прежде чем бить… Бра-ат?

Но Танат исчез бесшумно, как и положено смерти, и растрепанные железные крылья не звякнули ни разу.

Верный меч отдыхал на поясе — ждал точила.

…не то чтобы бог смерти не любил свою работу. Просто он знал, что она не самая худшая.

_____________________

* Пентесилея — от др.гр. «скорбь, печаль». Скорбная хтоническая белочка, да.

А может быть – всё было наоборот?

Погода была прекрасная

Принцесса была ужасная...

Г. Сапгир

Просыпаться не просыпалось.

В голове резвились стада вольных кентавров. Судя по ощущениям, эти же стада недавно побывали во рту, чтобы хоронить своих умерших.

Умерших накопилось порядочно.

«Танат – гад, – обиженно подумал Гипнос. – Мнемозина стерва. В животе бурчит».

Хороводы кентавров перед глазами мешали думать. И вспоминать. Смутно казалось, что вчера было что-то неприятное… такое…такое что совсем.

В нос ткнулось что-то романтично-мокро-горячее.

– Мгф, – отверг Гипнос всякие попытки склонить его к аморальному. – Ы-ы-ы, орр, мгф.

– Мыр, – согласилось что-то над его головой.

Бог сна открыл глаза и обнаружил, что кричать с похмелья умеет очень даже неплохо.

Белое, лохматое, огромное подобие дикой лесной кошки посмотрело проникновенными глазами на трех головах и в знак симпатии задрало хвост-дракон.

– Це-це-це-цер-р-р…

Дионис мешает вино с мухоморами.

Если, конечно, пили с Дионисом.

А если с Гекатой?!

Гипнос схватился за голову – по крайней мере, этого самого органа у него была одна штука. Потом проверке подверглись конечности, туловище, завернутое в черный хитон, черные крылья…

– Какая сво…?! – мученически возопил на этом моменте Гипнос.

– Мряк, - ответил котоцербер, точивший когти о любимую кровать бога сна.

Из-за плеч эхом донеслось гадское полупьяненькое хихиканье, но за плечами никого не обнаружилось.

«Перекрасили, – решил Гипнос. – Поймали, перекрасили… Ржут еще. Цербера-то за что?! Ничего. Найду – всех… это…поусыпляю».

Чашу, правда, не тронули – видно, не поднялась рука на святое. Гипнос с остервенением саданул пару раз ступкой по маковым зернам, с трудом заставил себя пролететь по коридорам, порхнуть под свод мира…

И почти сразу же был снесен в сторону чем-то белокрылым, насвистывающим… улыбающимся?!

– О, братище! – обрадовалось белое. – Братухна, браточек, черный бро! Как раз искал. Как насчет – к нимфам вечерком?

– Ава-ва-ва, ик! – вполне себе связно ответил бог сна.

– Это ты в точку, – жизнерадостно согласилась отбеленная и ушибленная версия Таната. – Ну, ладно, полечу стричь моих барашков! – версия кокетливо продемонстрировала позолоченные ножнички и умчалась.

Гипнос, которого не держали крылья, спустился и сел на ближайшую скалу. Кентавры в голове больше не танцевали. Отбросили копыта, как под… ножничками.

Танат тоже пил? – подумалось робко. Нет. Во-первых, его не берет: пробовали на свадьбе Владыки. Выжрал, как половина стола гостей с Дионисом в придачу. Под конец свадьбы распоясался совсем, угу. Перестал сдвигать брови.

То есть, это СКОЛЬКО надо… и чего надо… и если бы Геката…

Мимо, задумчиво заплетая в розы волосы, проплыло нечто трехтелое, в коротеньком кокетливом хитоне. Гипнос икнул, зажмурился и отвернулся для надежности.

Разум твердо говорил одно: вчера случилось что-то крайне нехорошее. Память казала разуму фиги и утверждала, что вчера вообще не было.

– Сон, – перебирал варианты бог сна. – Да нет, специальность же… Лисса? Дионис?! Но вот, это кто мог придумать, чтобы все – наоборот?!

– Хех, – смачно сказали из-за плеч, и память вернулась. Смутная, мутная, но хоть какая.

Первая часть помнилась хорошо: попадание под горячую руку Владыке, потом долгий полет, потом закономерная остановка о Таната, попадание под горячую руку Танату, потом долгий полет, потом почему-то провал (кажется, были еще остановки и еще полеты), потом Дионис, вино и жалобы на жизнь, потом где-то летал и еще с кем-то пили… высоко… с женщиной… лицо не помнится, только длинный свиток в комнате… свиток… свиток… хаосаматьтифонувглоткувсемикопытами, как можно было надраться в компании самой Ананки-Судьбы?!

– В колени плакал, – весело поведали из-за плеч. – Говорил: не могу я так! Хочу, чтобы все было иначе! Вот а я всегда думала тоже: хочу, чтобы все было иначе! Ну, это ж легко: поверх свитка другой слой пергамента кинуть, черкануть пару строк… это завсегда с радостью…

Послышалось звонкое «буль-буль». Ананка у себя на небесах явно допивала запасы, доставленные к ней безутешным Гипносом.

То есть, он тогда еще не был безутешным. А сейчас – уже почти.

«Может, привыкну? – робко подумал бог сна. – Себя – отбелю, Танату на пользу… а остальные… остальные… а что остальные?!»

Воображение утверждало, что на такие извращения оно не способно. Ананка из-за плеч гадски хихикала и громко заедала чем-то вино. Нужен был кто-то вездесущий, но исправленная версия Гермеса рисовалась суровой, законопослушной и грозящей кадуцеем…

– …ничего не скажу, – кокетливо заявила Мнемозина.

– Это потому, что я черный? – уныло вздохнул Гипнос, и тут же был усажен в кресло, поглажен по «бедной, забывчивой головке» и осчастливлен всем-всем-всем, а именно:

* Гера изменяет Зевсу, Зевс плачет, бьет посуду, швыряется молниями, «но это же Гера, ты даже не представляешь, сколько у нее детей…»

* Афродита замужем за Аресом, но бегает к Гефесту, потому что любит хромых и немытых.

* Аполлон – брюнет, жгучий и вонючий. Он рифмует «розы/слезы» и «тебя/меня».

* Дионис не пьет. Из вина делает только компот, зато потом разносит его бочками по Олимпу, отпихаться не смог пока никто.

* Зевс завидует Посейдону, потому что «море, рыбы, бабы, заберите меня от Геры».

* Афина – блондинка, и наедине с ней боится оставаться вся мужская часть Олимпа.

* Артемида запила и загуляла с охотниками после похищения Аида Персефоной…

– Персефоны Аидом, – поправил Гипнос машинально. Зря. Мнемозина посмотрела сочувственно…

– Ой, да неужели ты и это забыл?! В один день, когда царь Аид безмятежно резвился на Полях Мук, разломился свод подземного мира. На своей колеснице явилась перед ним Персефона, грозная дочь Деметры. Схватила она царя подземного мира…

Гипнос замотал головой. Воображение билось в агонии и отчаянно отказывалось представлять Персефону, колесницу и рыдающего, перекинутого через плечо дочки Деметры Аида.

– …ибо сам Громовержец Зевс отдал Аида ей в мужья! Много дней Владыка тосковал по своему миру, не принимая ни воды, ни пищи, а безутешные подданные искали его под землей. Но потом бог смерти Танат пришел к Зевсу и достал его своими разговорами, и повелел могучий Зевс своей дочери отпустить Владыку. Но коварная Персефона…

Гипнос зажал ладонями уши. Слушать, как его царя накормили семечками чего-то из верхнего мира (хорошо – если не семечками персика!) было невыносимо.

– …и с тех пор Аид лишь восемь месяцев пребывает в своей вотчине, и каждый раз, как он отправляется на поверхность, мир скорбит…

– Ясно, – сказал Гипнос, который скорбел сильнее мира. Поднялся и твердо побрел к Лете, надеясь утопиться.

– Бессмертным вход запрещен… ик! – съязвил голос за спиной. Гипнос подумал, что знал, конечно: Судьба – злодейка. Но чтобы до такой степени…

– А может быть, все было наоборот? – робко попытался он.

– А может быть, - с алкогольной покладистостью отозвалась Судьба. – Давай, найди что-нибудь вечное и неизменное. И будет наоборот!

…ага, сейчас. Гипнос пролетел по миру, как мог, быстро. И успел насмотреться на бесплатно гоняющего лодку Харона, на вегетарианку-Эмпусу, правдивую Ату, счастливых теней, обнимающего валун Сизифа, обжирающегося в водах реки Тантала…

Решимость крепла. Решимость говорила, что неизменное нужно искать во дворце.

Предполагаемое неизменное, к которому Гипнос обреченно притопал на исходе суток, сбежало с судов. И бродило в расшитом мелкими гранатами гиматии в садике, намурлыкивая себе под нос что-то о своей неизмеримо прекрасной теще.

– Понимаешь, Владыка, – уныло сказал Гипнос. – Я тут пришел за вечным.

– Ничто не вечно где-то, в общем… – поэтически откликнулись богу сна, но тот стиснул зубы и терпел.

Рассеянную улыбочку тоже терпел. И порхающую походку. И ленточки… тьфу… в волосах.

– Потому что есть только одно постоянное… вечное… неподвластное даже Ананке… – покаянным тоном продолжил Гипнос.

Недоуменно улыбающийся Аид отвернулся, чтобы сорвать цветочек.

Позади прозвучало тихое: «Владыка, ради тебя», – и на царское седалище обрушился мощный пендель.

Судя по звуку, остатки вина вышли у Ананки через нос.

Это Гипнос разобрал, глядя на окаменевшую спину царя. До того, как по ушам ударил знакомый шепот:

– Что. Ты. Сейчас. Сделал?!

И до того, как вышитый гиматий переплавился в багряный символ власти, а к Гипносу повернулось бледное лицо с суженными глазами.

И до того, как в руке вместо вспыхнувшего цветка появился двузубец.

Гипнос удовлетворенно вздохнул и принял позу поудобнее – чтобы царю сподручнее было целиться.

Очень скоро Чернокрылый и Жестокосердный Танат, возвращаясь с очередной жатвы, был подрезан в воздухе чем-то белым и счастливым.

От белого и счастливого исходил маковый аромат и вопль:

– Хорошо, что скверный характер не ле-е-е-е-ечится!!!

О пользе верности

Аэды никогда не касались того, что эллины и их жёны

думают о преображениях Зевса. Ведь Громовержец ужасен,

велик, и никто бы не осмелился посягнуть на его величие.

Но мы-то знаем правду...

– Проблема у меня, – хмуро и царственно сказал Зевс.

Аид, раскинувшийся в кресле, двинул бровью. Бровь четко обозначила, что Владыка подземного мира поражен в самое сердце. Бровь Владыки, как и сам Аид, являлась при этом саркастичной сволочью.

– Большая, говорю, проблема, – попробовал Зевс еще раз.

«Гера», – с уверенность просигналила сволочная бровь. Зевс издал тяжелый вздох и помотал державной головушкой.

«Гера и Посейдон», – выдал немое предположение Владыка в соавторстве с бровью.

– Хуже.

«Что, и Аполлон подключился?!»

– Да что ты всё… Аполлон, Посейдон! – возмутился Зевс. – У меня тут, можно сказать, невиданное и неслыханное! И совершенно новое, и никем не опробованное, и…

Аид задумчиво почесал бровь и удовлетворенно подытожил:

– А вот это звучит обнадеживающе.

После чего соизволил оторвать державный афедрон от кресла, с которого Зевс безуспешно пытался брата поднять. И призвать шлем. И переместиться вслед за братом в центр предполагаемой проблемы.

Центр проблемы, как и следовало ожидать, оказался на Олимпе. Правда, сама божественная гора была на месте. Зато вокруг нее очень внезапно расположилась наполненная яростью толпа.

Толпа грохотала копьями, лязгала щитами и гневно орала что-то условно членораздельное. В членораздельном прослеживались лозунги: «Зевса в Тартар!» и «Громовержцу как Урану!»

– Но они ж там все смертные, – сказал Аид тоном бога, который хоть умри ты, не видит проблемы.

– Несколько тысяч, – уточнил Зевс. – Смертных. Героев. Полубогов. Воинов. Которые пришли к Олимпу с одной целью…

«Зевс! Выходи! Выходи, подлый трус!» – закатился какой-то герой, который явно соскучился по асфоделевым полям. Остальные громко подтверждали, что да, вот сейчас, как только Зевс выйдет, будет предпринята первая в мифологии попытка…

– Они хотят набить тебе морду, – потрясенно сказал Аид из невидимости.

После чего заржал, присовокупив шепотом: «Мечта всей жизни!»

– Неблагодарные, – трагично провозгласил Зевс. – Я, можно сказать, изо всех сил стараюсь… на благо Эллады. От всей души.

Под хмурым взглядом старшего брата Громовержец шмыгнул носом и увял.

– Знаю я, чем ты там стараешься… – пробормотал Аид. – Ну, и… причина?

– …это кощунство! Сравнимое с… с… как если бы Гермес пытался просушить свои сандалии над священным олимпийским огнем Гестии.

– Но причина-то есть?

– Тупые, ограниченные смертные, – забубнил Зевс в бороду. – Ты для них… а они тебе… они вообще должны были благодарить! Сам Эгидодержец посетил их дом и удостоил вниманием жен! А они…

«Подлый Зевс! Подлый Зевс!» – единодушно скандировали снизу.

Там царили крепкие неблагодарные рогатые настроения.

– Ух ты, – сказал Аид тоном легкой заинтересованности. – Вон у того огромный ковер, на котором выткано все то, что предлагается с тобой сделать. Значит, это всё – мужья… погоди, а вон там женщины? А они что – тоже…

Зевс отмахнулся, возмущенно фыркнул. Забормотал о том, что вот уж кто должен был ценить оказанную честь, а они все сплошь о каких-то мелочах…

– Их, видите ли, не устроил вид, в котором я являлся! Им, понимаете ли, подавай писаных красавцев – а если мне больше нравится разнообразие?! Во-первых – эффектное появление, во-вторых – меньше шума от этих самых мужей, а уж ощущения…

Громовержец оживился, заблестел глазами, наткнулся взглядом на лицо Аида и прошипел: «Сам извращенец! Полгода сидишь, ждешь жену…» – после чего содрогнулся. В личном Тартаре Громовержца самой страшной мукой было как раз это: полгода сидеть, ждать, потом приходит жена… а она ГЕРА.

Аид двинул бровью и продолжил размеренно:

– В общем, эти две сотни, которые громче всех орут, недовольны твоими преображениями. Не всем, знаешь ли, нравится, когда к тебе подъезжает бык.

– Пф, бык, – отмахнулся Зевс. – Местные животные в прошлом – я немного познакомился с тем, что обитает в соседних землях, так вот, в Айгюптосе такие крокодилы! А уж жуки…

– Так, –тоном, который в норме приберегался для особенно сильно провинившегося Цербера продолжил царь подземный. – Ну, а эти – я так понимаю, так сказать, плоды?

«Плоды» опознавались безошибочно. Тем, что были могучи, горласты и громче всех предлагали набить любимому папеньке морду. Ну, и еще такими мелочами, как бычачьи головы, рога…

– Хвост, – заметил Аид присматриваясь.

– Это в образе волка когда, – буркнул в сторону Зевс.

– А там что…

– А это я ослом перекинулся.

– А крылья и полоски?

– А! – оживился Зевс. – Это был шмель! Знаешь, мохнатый шмель…

– …в скандинавский Хель! – хтонично зарифмовал царь подземный. – А я-то думал, дети у тебя все больше в человеческом виде.

– А это уж как получится, – Громовержец развел руками с выражением на лице, которое говорило: «Сие есть дело долгой практики». – Я вот как-то явился к одной муравьем… так Мойры сказали, что вроде как сын, а найти его так и не получилось.

Счастливо бездетный Аид покрутил головой, пробормотав «А это ведь еще кому-то рожать…» После чего принял вид лихой и лавагетский и принялся вещать:

– Значит так. Перед нами цвет Эллады в количестве двух или трех тысяч человек. Условно все делятся на три группы: обиженные мужья, обиженные жены, обиженные полубоги-сыновья. Цель у всех групп вполне прозрачна, разве что различается…

Он постоял, прислушиваясь ко всяким «Как Урану!» «В узел завязать!», «Высушить, истолочь и заставить съесть!» – после чего ёмко подытожил:

– …оттенками. И значит, главный вопрос…

– Что с этим делать, - дополнил Громовержец, который был по-грозовому хмур. – Брат, ты пойми, мне несложно десяток молний… ну, два… ну, сотню… если разбегаться будут… ну, больше или там Посейдона попрошу… Но у меня ж там дети! Полубоги! А от них…

– Всякого можно ожидать, – глубокомысленно кивнул Аид. – Но вопрос не в этом…

– Да, и если вдруг они сюда начнут толпами ходить?

Вопрос стоял остро и на перспективу. Окинув острым царственным взором окрестности Олимпа, Аид пришел к выводу, что подтянулись еще не все. Скоро вести распространятся по окрестностям – а там уж заявятся с разных концов Фессалии…

– …с Крита корабли пришлют, – под нос поразмыслил царь подземный. Дальнейшее вырисовывалось ясно. Раз – дело пахнет неостановимым паломничеством смертных к подножию Олимпа (пока все соберутся, пока раскачаются, пока палатки расставят и между собою договорятся…) с целью начищения одного державного табла. Два – проблема может перейти в затяжную фазу. Смертные – они ведь как тараканы. Сперва на новом месте палаток наставят, потом городов настроят, потом вздумают плодиться и размножаться, потом воевать друг с другом начнут, а там уж Зевс наведается вниз – посмотреть, нет ли там чего симпатичного… так что ситуация начнет циклиться. И три…

Аид испустил в меру тоскливый вздох, когда вспомнил, что отпрыски Зевса обычно успешно перенимают плодовитость папы. То есть кто-то может припомнить сначала похождения Посейдона, потом похождения Аполлона, потом Гермеса… и толпа станет гораздо, гораздо больше.

– Афине трон не отдам, –предупредил Громовержец. Таким тоном, что становилось ясно: ему таки предлагали. – И вообще – я не за себя… не для себя…

– Гм, – отозвался Аид. Он глазами знатока созерцал, как смертные внизу сжигают чучело Громовержца. Чучелу не хватало реалистичности, но пляски впечатляли. – А ты покайся.

Слева раздалось гулкое недоуменное «ик!» от царя царей. В звуке смешалось возмущение и вопрос.

– Покайся, говорю, – безжалостно повторил Аид. – Выйди и заяви, что осознал свою вину, больше не повторится. Облекись в темные одежды, обрейся налысо, прикуй к себе Геру…

– За что?! – возопил возмущенный младший. Сбитый с поэтической нотки Аид пожал плечами и хмуро бросил:

– За что хочешь – за то и приковывай.

Потом повернулся и изучил лицо брата. В данный момент лицо выражало решительность дорого продать свою мужскую свободу. Возможно, даже устроить обуление смертного населения в принципе – а что, сходить к Посейдону, тот поймет и разделит, и, скорее всего, поможет – после того, как закончит с издевками, и вообще…

Аид прикрыл глаза, решив, что лицо брата выражает как-то уж слишком много всего. Потом выдохнул сквозь зубы и скомандовал:

– Венец давай. Колчан давай, – и прежде чем возмущенный Зевс успел брякнуть: «А трон тебе за просто так не надо?!» – его добили лаконичным:

– И Персефону.

Зевс испустил придушенный стон при мысли о том, что дочь придется выдирать из цепких объятий матери. Потом осведомился почти что безнадежно:

– Еще что-нибудь?

И получил почти что ожидаемо:

– Гермеса и брови сдвинь.

Очень скоро над Олимпом заходили тучи. Возле царственной горы настала общая атмосфера апокалипсиса.

– Знамение! – в один голос объявили все случившиеся в толпе прорицатели.

– О, – дружно сказали все божества на Олимпе. – А чой-то Зевс – брови сдвинул?

* * *

Смертные были упорны. Смертных не пугали крутые склоны Олимпа: с ними таки были герои. Смертные громко орали и продвигались на приступ. Все яснее слышались дружно скандируемые лозунги: «Назвался быком – на шашлык!» «Попробуй сам роди такое!» и «Почему к моей жене – бобром?!» Смертные всем своим видом подтверждали, что амфоры их терпения переполнены, а потому сейчас кому-то не помогут молнии.

…смертные еще не знали, что их ждал сюрприз. Вернее, сюрпризы.

Первый случился при входе на склон Олимпа, еще до того, как в поле зрения показались первые золотые врата. Сюрпризом стал звук.

Высокий, тоскливый и отчаянный, как бы намекающий на то, что героям-зевсобойцам тут не рады. Или что на Олимпе завели сигнализацию. Или что здесь кто-то забыл покормить собаку.

Или что здесь и Гермеса тоже забыли покормить – потому что источником звука оказался именно Гермес. Распростершийся в пыли у закрытых ворот. В темных одеждах, с растрепанными волосами и тщательно прописанной на физиономии мировой скорбью.

В причитаниях Психопомпа сложно мешались фразы типа «Да на кого ж ты нас покинул» и невнятные истины, о том, что сейчас всем будет очень, очень плохо.

Толпа притормозила и призадумалась. Гермес поскорбел еще немного, после чего широким жестом отчаяния выдрал из шевелюры несколько волосинок и провозгласил:

– Скорбите, смертные! Ибо Громовержец Зевс в обиде на вашу неблагодарность решил удалиться со светлого Олимпа. Он отвернулся от вас и отправился на Парнас, где будет горевать о вашей недальновидности!

В толпе наметилось робкое и тревожное ликование. Гермес громко шмыгнул носом и добил ликование одной фразой:

– Верховным же богом на Олимпе теперь станет старший брат Зевса – Аид!

В толпе установилась тишина, в которой стали слышны звуки внезапных обмороков.

– Ё-ё-ё! – сказал какой-то прорицатель, высказав самое точное в своей жизни пророчество.

Пророчество оправдалось тут же. Златые врата распахнулись с пинка ногой, отправляя легковесного Гермеса в полет.

За воротами обнаружилась жуткая черная фигура в златом венце и со скипетром власти. Тишина сгустилась до состояния «Ща огребем».

– Радуйтесь, смертные! – глухо раздалось из центра черного облака. – Ибо ваши мольбы услышаны. Пришёл час супружеской верности – за измены же будут нести кары и боги, и люди.

«Народ безмолвствует», – записал в своих табличках стоящий в сторонке аэд. Аэд предвосхищал Пушкина и бессовестно лгал. Народ безмолвствовал не полностью: в нем живо наметились шепотки в духе: «А в каком это смысле – и люди?»

– Ибо муж, изменивший жене, должен нести строжайшую кару, – гремело из облака в медленно редеющую толпу. – И жена, изменившая мужу, понесет наказание. Да будет так! И судить неверных будет светлая богиня Гера.

Разнокалиберные зевсовы отпрыски дружно попятились от врат. Кто-то выкинул сожженное чучело Зевса. Одинокий басилевс испустил протяжный вой обреченного на верность человека.

– Отныне караться будут и измены с рабынями и пленницами, – гулко катилось из облака. – И свершения в оргиях и плясках с сатирами. Если же мужчина захочет мужской любви…

Долгий и насыщенный монолог с описанием кар сопровождался тихим «Мамочка!», пораженным «К-к-уда? Через что? И покрутить?!», а после его окончания повисла красноречивая тишь.

В воздухе угасали раскаты зловещего «муахахаха» нового властелина Олимпа. Над толпой плыли всхлипывания и запах нюхательных солей.

– К Парнасу! – отчетливо и страстно воззвал вдруг чей-то женский голос.

А потом все растворилось в топоте, криках «Быстрее!» и призывах «показать Громовержцу свою любовь».

Звучало только самую малость двусмысленно.

* * *

– Жертвы, говоришь, приносили? – лениво переспросил Аид.

Гермес отозвался воодушевленным «О-о-о-о-о!»

– Сначала гекатомбы, потом вино потащили, потом вообще хотели зачинщиков… Ну, это когда отец уперся и объявил, что не выйдет, царствование не возьмет, а сядет в угол и будет в нем скорбеть.

– Восхваляли его, – вздохнула Персефона. Она выглядела утомленной. – Мудрый, красивый, милосердный… особенно милосердный, да.

Не особенно милосердный по природе Аид хмыкнул малость разочарованно.

– Я вообще-то добрался только до середины списка.

В голосе у Владыки звучало презрение к слабым нервам смертных.

– А сейчас там праздник, – добавила Персефона, ткнув пальцем вверх для надежности. – Пиры и танцы в честь возвращения Громовержца и избавления от лютого, страшного, ужасного…

– Кхм! – вмешался Гермес, не в силах снести накал супружеских нежностей. Видеть Владыку польщенным было страшновато. – Тут еще Гера шлет благодарности, да. В том смысле, что отец вроде как решил быть поосторожнее со смертными пока что… Ну, вроде как, и нимф хватает.

Нимфы в олимпийской семейной практике были злом привычным и практически уже не рассматривались как зло.

Аид хмыкнул и показал жестом, что, мол, «всегда пожалуйста».

– О, и она возьмет на себя Деметру – та вроде как возмутилась, что Персефона вот так, без очереди. Собиралась природу убить по привычке. Но Гера передавала, что уломает ее. И еще, – тут Гермес нагнулся вперед и перешел на отчаянный шепот: – Она просила тебе передать, что по поводу кары для изменников… кхм «полностью одобряет».

Персефона тихо захихикала в кулачок. Гермес несколько припоник.

– Владыка, – наконец решился он. – Еще вопрос… зачем ты приказал отцу обрядиться в темное – я понял. Зачем тебе были его жезл и венец – до меня дошло. Зачем он угрожал толпе словами «И теперь я буду любить только Геру» – тоже понятно… Но какова была роль Владычицы?

В черных глазах Владыки мелькнуло что-то похожее на уважение – ибо нечасто можно встретить такой уровень незамутненности.

– Во-первых, – неспешно выговорил он, – кто-то должен был сеять панику среди женщин и изображать обмороки. Во-вторых, любые усилия должны вознаграждаться…

– В-третьих – верность должна иметь свои плюсы, – невозмутимо закончила Персефона, и Гермес почувствовал, что очень, очень задержался в покоях Владык.

Уходя огородами (ну, или улетая коридорами) – Гермес еще услышал мечтательное владыческое: «А вообще – из этого можно было бы сделать традицию…», вздрогнул и постарался убедить себя, что не слышал вообще ничего.

Самую малость, на дорожку

Никто и никогда не слагал песни и поэмы о том, как Деметра

собирала Персефону в подземный мир в первый раз после свадьбы.

Едва ли аэды о таком даже слышали. И едва ли могли это вообразить...

Если уж совсем честно, то свой первый после свадьбы спуск в подземный мир Персефона воображала в готично-романтических тонах. Представлялось: она идет, ступая босыми ногами по пожухшей траве, ветер треплет пряди волос, природа скорбит под лирическую музычку. А там, у врат, ее ждет супруг — опять же, в черном, сдержанно-мрачный, с готовым «Добро пожаловать, моя царица» на устах. Потом воображались подхватывания на руки, горячие лобзания, пинком распахнутая дверь в спальню…

— Лепешки! — с энтузиазмом сказала проза жизни.

— Какие лепешки, мам? — обреченным тоном поинтересовалась новоявленная царица мира подземного.

— С сыром, — немного подумав, заявила Деметра. — И чесночком.

«Лобзания точно будут горячими», — мрачно подумала Персефона.

— Зачем мне там лепешки, мам? — осведомилась она вслух.

— Ну, я не знаю, вдруг там голод, — рассеянно отозвалась Деметра, упихивая здоровенный сверток с лепешками в мешок. Мешок был огромным по виду и бездонным на самом деле (из той же волшебной ткани шили сумку Гермеса). Лепешки трамбовались в мешок с видимой натугой.

Четыре других мешка стояли рядом и зловеще потрескивали от собственной перегруженности. Экспериментальным путем оказалось, что дно у них таки есть.

— Мама, — сказала Персефона печально. — Меня муж ждет. Второй день.

Деметра отмахнулась и забормотала, что, мол, подождет, не облезет, неча чужих дочек воровать, понимаешь. А собрать дитятко в дорогу надо, а то мало ли что там, в зловещем мире тьмы и теней.

«Такого там точно не ждали», — подумала Персефона, глядя на мешки, куда по ее прикидкам успела вместиться четверть материнского дворца и все вещи, собственно, Персефоны до «вон тот сундучок, ты же его с детства так любила, обязательно надо положить, вдруг ты по нему соскучишься».

Квадрига супруга удалилась вчера. Заливистым лошадиным матом сообщив все, что она думает о суммарном весе такого вот багажа новоявленной царицы. Кони гордо уцокали в закат, оставляя Персефону поглядывать на мешки с нарастающей печалью. И время от времени взывать к разуму матери.

Последнее получалось плохо.

— Так, окорок, малость рыбки, чан капустки — сама заготавливала… нектар, амброзия, яблочный сок… почему амфора, когда нужно — пифос? Рябчики… ага, пару десятков, груши… мёд…

— Ну, зачем мне все это? — тянула Персефона, представляя, как въезжает в подземное царство, буквальным образом сидя на мешках, во главе огромного каравана. Глаза супруга, избыточно расширенные и выпученные, представлялись особенно ярко. И ностальгически.

— Ну, вдруг голод будет, — пыталась растолковать Деметра, ритмично загружая в мешок подносимые нимфами яства. — Так, яблочки, еще яблочки, опять яблочки, инжир, финики, одна, две, три нимфы…

— Мама, — кротко спрашивала Персефона, — зачем мне там нимфы-то?

— Ну, я не знаю, вдруг голод будет, — отвечала занятая своим Деметра (а то ведь заморят дитятко-то, вон в прошлый раз до последнего голодом морили, только потом парочку зерен граната позволили!). — Сыр, ага, это обязательно, овечий, коровий, пифос молочка, говяжья нога, очень жирный голубь…

Фрррррр!

— …живой, в пирог пойдет…

— По-моему, это был Зевс, — безэмоционально ответила Персефона, поглядывая на голубя, спасшего себя из цепких рук богини плодородия. — Наверное, решил узнать, чем мы тут занимаемся.

— А? Ну и пусть себе. Раз жареный барашек, два жареный барашек… вообще-то, хорошо бы и живых, чтобы уж про запас.

Персефона не ответила, но с горечью осознала, что после поедания всего собранного «на дорожку» колесница мужа не выдержит ее просто так. Безо всяких мешков.

Глаза Аида при виде такого объема счастья представились еще явственнее. «Харона потоплю — хоть это хорошо», — подумалось почему-то с тихим отчаянием.

— …орехи, специи — пару мешочков, на всякий случай — виноград, сметанка… ну, на первый раз как будто хватит, если вдруг что забыла — я тебе с Гермесом…

Представить себе Гермеса, с натугой волочащего очередной бездонный мешок до подземных врат, у Персефоны воображения не хватило. Тем более что маменька, успокоившись насчет еды, столь же деятельно взялась за все остальное.

— Так, теплых гиматиев явно мало, вот еще три, стул — пригодится, не знаю, как там с мебелью, копье — это всегда в хозяйстве нужно, Афина без него никуда, прялка — вдруг заскучаешь…

«С Аидом заскучаешь, как же…»

— Ага, сандалии…

— Так ведь у меня уже двадцать пар!

— Всего лишь?! — ужаснулась Деметра, деятельно разворачивая следующий мешок. — Два ковра, четыре светильника, ваза хрустальная, статуя Аполлона, три подушки вышитых, столик мраморный, ароматическое масло, саженец яблони, спящий Эрот, твоя любимая погремушка… о, и лопата.

— Лопата, — повторила Персефона, выразительно глядя на инструмент в руках матери. — Зачем лопата?

— Копать, — ничтоже сумняшеся отозвалась Деметра, подумала и для чего-то всучила лопату Персефоне.

Кора взвесила в руках лопату и побрела на воздух. А то в окне как будто размелькались чьи-то знакомые профили.

Профили, вернее, их обладатели, ждали на улице. Один — умеренно длинноносый и приведенный желанием просто поглазеть — а что тут, собственно, происходит. Гермес.

Классический жесткий профиль бога смерти явственно явился сюда по более важной причине.

— Зачем лопата? — начал разговор Гермес.

— Копать, — лаконично отозвалась Персефона.

Гермес на время завис, как Гипнос, глотнувший из собственной чаши.

— Владыка гневается, — сурово вклеил в молчание Танат. — Кони вернулись. И ехать сюда больше не хотят.

— Ага, — обозначила проблему Персефона.

Метнув в окно зоркий взгляд, Танат отшатнулся с тихим «Вы что к нам — всем Олимпом…?»

Персефона поднялась на цыпочки и заглянула одним глазком в окно, из которого вовсю неслось: «Так, ступка дубовая, два одеяла, восковые дощечки для записи, доченькаа-а-а, ты где, мы еще только начали…»

— А последний мешок — для нее? — резонно предположил Гермес.

Танат как-то странно поперхнулся. Должно быть, как и Персефона, представил себе глаза Владыки. После распаковки багажа.

— Поселишь в шкафу, — вдохновился Психопомп, — капустой кормить будешь…

— Пойду я тени исторгать, — кисло сказал Танат, оценив размеры мешков и прикинув, что он тоже ни разу не грузовой бог смерти.

— Стоять, — Царица подземного мира покачала лопатой с очень опасным видом. — Действуем по плану быстрого и спонтанного отхода. С девизом: «Быстрота — залог успеха, невидимость — залог всего остального». Гермес, мне нужен шлем-невидимка и прикрытие, Танат, мне нужно средство быстрого перемещения, крылья подойдут.

Попытки трепыханий были срублены на месте, при помощи качания лопатой и свистящего шепота:

— Между прочим, один мешок там полностью с едой. Знаете, кого мой муж заставит их опустошить? Убийца, про тебя вообще все говорят, что ты слишком худой!

Достоверно неизвестно, что там представилось мысленному взору бога смерти и бога воровства. Возможно, Владыка с ложечкой в руке, умильно воркующий: «За Тартар… за Стикс…» Или, может, шарообразный бог смерти, перекатывающийся по полю битвы. Ну, или бог воров и Душеводитель, пытающийся протиснуться в щель Тэнарского входа.

Или, может, сработала лопата и слухи о том, что, мол, две талларии — пара, не зря, ох, не зря Владыка себе жену выбрал…

В общем, двое богов остались ждать сигнала к началу боевых действий, а Персефона вернулась туда, откуда неслось: «А вот еще устрицы, совсем забыла, и варенье из кизила, доченька, ты где-е-е-е?»

* * *

Молчание насторожило Деметру внезапно. Может, из-за того, что восьмой мешок был уже почти полон, и зуд в материнских руках начал потихоньку стихать (в мешок как раз допихивалась кухонная утварь), сменяясь тенью слабой уверенности в том, что с доченькой за четыре месяца все будет не так уж плохо — что могли, собрали.

А может, это самое, рыжее, которое в последнее время маячило под рукой, оказалось странно вертлявым и малость повыше, чем обычно.

А может, странным показался легкий звон чьих-то крыльев во дворе.

— Доченька-а-а? — обернулась Деметра.

— Я за нее, — с достоинством сообщил Гермес, стаскивая с головы рыжий лисий мех, — ик.

И сунул нос во вторую амфору из впопыхах распоротого мешка.

Деметра уронила мешки и рванула во двор.

До Персефоны, доставленной прямо к входу Тэнар, ступающей по поблекшей траве к темной фигуре у самого входа, еще донесся отдаленный, полный мучения вопль:

— Ко-о-о-о-о-ора-а-а-а! Ты забыла пирожки с варе-е-е-е-ньем!

Верность во зло

Песни аэдов не хранят историй о том, как Зевс был верен Гере.

Должно быть, потому, что эти истории слишком страшны для непосвящённых смертных...

— Завал? — сочувственно спросила Персефона, в очередной раз спускаясь вниз, к любимому супругу.

— Завал, — хмуро ответил оный, чмокнул супругу в щечку и дополнил тихо: — Арес — падла.

Тени воинов у трона Владыки застенали что-то согласное.

— Давно? — спросила царица, окидывая сборище в зале судейств пристальным взглядом.

Судя по слегка перекошенному венцу в волосах и ясно прописанному недосыпу на лице, суды продолжались не первый день.

— И только они? — подозрительно спросила Персефона, усаживаясь на трон и приготавливаясь помогать мужу.

Тот неопределенно взмахнул царским жезлом. Взмах показывал, что Ананка вообще-то — сродни Аресу. В том смысле, что тоже по характеру не мед с амброзией. В том смысле, что подбросила всего и сразу.

В следующие несколько часов Персефона поняла масштабность картины. То и дело суды прерывала хлопающая дверь. Кто-нибудь врывался в зал, кланялся Владыке и провозглашал что-нибудь вроде:

— Радуйся, Закрывающий Двери! Твои кони опять разнесли конюшни и ускакали в асфоделевые луга.

Или:

— Радуйся, о Мудрый! Цебрер поскакал за твоими конями.

Почему Владыка должен был такому радоваться — было решительно непонятно.

Персефона стойко потерпела сообщение о массовой драке между сыновьями Гипноса, рождении у Эмпусы чего-то страшного, пожаре во дворце Гекаты и решении Стикс уйти от супруга (безутешный супруг бегал по полям Мук с радостными воплями и пугал грешников). Потом, решив, что все это новости ограниченной катастрофичности, решительно поднялась сама и сделала короткий жест, обозначающий «А ну, пошли».

— Супруг мой, — внушительно сказала Персефона и многообещающе сделала плечиком, — ты нуждаешься в отдыхе.

Аид, оживившись, посмотрел на плечико, сглотнул и покивал. И царственно сообщил судьям, что отправляется на покой. И под понимающими взглядами судей начал даже подниматься с трона.

Тут дверь открылась и в зал проследовало олицетворение настоящей катастрофы. Оно же Танат.

— Я, конечно, извиняюсь, — нудно начал бог смерти. — Но у меня там Гера под кроватью.

Тени перестали стенать. Радамант уронил весы.

Аид все-таки встал, но сделал это со стоном.

— Мамочки, — сказала Персефона, возводя глаза к потолку. — Как на Олимпе все-таки скучно…

* * *

Со слов Убийцы, все получалось просто и обыденно: он готовился вздремнуть перед очередным визитом на поле боя («Арес — падла»), но тут дверь распахнулась, и на пороге объявилась царица олимпийская. Царица олимпийская делово кивнула в знак приветствия, после чего прошествовала к кровати и под кроватью скрылась.

— Мама всегда говорила, что под кроватью живет что-то ужасное, –сдерживаясь, сказала Персефона.

Судя по виду Таната, ему не хотелось, чтобы под его кроватью жила царица цариц. Вдруг она храпит, в конце-то концов.

— Мгм, — сказал Аид, прикидывая в руке двузубец. — Лучше бы швабра, конечно… Ладно. Эту катастрофу мы оставить без внимания не можем.

В спальне Убийцы было серо, холодно и неприютно. На кресле лежал дорожный хламис. Под кроватью что-то слабо шебуршало.

— Радуйся, сестра, — неуверенно сказал Аид, глядя на кровать.

— Пшел в Тартар, — зашипели оттуда. — Мешаешь.

Владыка Подземный немного подумал, двинул двузубцем и поднял ложе в воздух.

— И какие у тебя дела под кроватью моего посланца? — осведомился он, глядя на слегка растрепанную царицу цариц.

— Прячусь я тут, — хладнокровно ответила Гера. — Радуйся, Персефона. Давно не виделись. Аид, поставь кровать на место!

Судя по физиономии Владыки — он собирался поставить кровать непосредственно на макушку сестры. Судя по лицу Таната — он собирался на всякий случай сжечь дворец. Потому что кто там знает чокнутых олимпийцев: не успеешь оглянуться — под столом Аполлон, в очаге — Дионис, а ванной — Афродита.

Персефона выражение двух этих лиц считала и приняла удар на себя.

— Радуйся, тетя! — пропела она радостно. — Поведай же нам, от чего ты скрываешься? Может, титаны восстали? Или в гости к тебе явилась Эрида? Или ты прогневала Громовержца?! Расскажи свое горе — и мы сделаем все, чтобы помочь тебе!

— Ничего делать не буду, — углом рта сообщил Танат.

«Будешь жить с Герой под кроватью», — взглядом сообщил Владыка.

Гера между тем перевела взгляд с одного на другого, быстро просчитала степень изворотливости брата, прищурилась на Персефону, вздохнула и выпалила:

— Да, я скрываюсь от Зевса. Но я не прогневала его. Я… я скрываюсь потому, что теперь он… теперь он мне ве-верен!

У Аида дрогнула рука. Комнату огласил сухой треск ложа, соприкасающегося с макушкой царицы цариц.

— Нечаянно, — сказал Аид, почесывая затылок и глядя на ноги Геры, торчащие из-под ложа. — И вообще, у меня тут мир перевернулся. Предложения?

— Прячем тело, — хмуро прилетело со стороны Таната.

— Ты что, — прошептала Персефона. — Мы должны услышать — КАК это случилось.

* * *

— Я просто… хотела… чтобы без любовниц! — рыдала Гера.

Рыдать она начала уже после того, как ей дали нюхательной соли. И приложили компресс к крепкой божественной макушке. И Персефона присела рядом с сочувствующим видом той, которая готова выслушать всё-всё-всё.

Расчувствовавшаяся царица богов незамедлительно всё-всё-всё на нее и обрушила.

— Зелье, значит, — пробормотал Аид, вслушиваясь в поток причитаний и самобичеваний. В причитаниях значилось, что непонятно, как жить-то теперь. Потому что и выслеживать мужа не надо, и любовниц его ни во что не превратишь, и детям не нагадишь, и вообще, непонятно, куда время девать.

— Хлюп-хлюп, — слышалось в потоке. — ­Афродита сказала, что… ик… оно подействует… и оно… сначала по-подействовало, а по-потом… он стал за мной ходить… всюду… и ревновать меня да-даже к слугам, и он все время, повсюду, и это… это…

— Да, — тихо сказал Аид и больше ничего не прибавил. Он четко осознавал, что его брат постоянно и повсюду — страшнее Геры под кроватью.

— И от него не скрыться, — внезапно обретая хладнокровие, сообщила Гера. — Он уже учинил погром у Посейдона, потому что приревновал меня к Посейдону… Так что я подумала, что у вас он меня не найдет.

Стены дворца дрогнули. По подземному миру раскатилось громогласное:

— Ге-е-е-е-е-ера!

Царица вздрогнула и бодрой мышкой нырнула обратно под ложе бога смерти.

— Ну, спасибо, — кисло сказал Танат, который представил, что будет, если Громовержец таки отыщет блудную супругу под его кроватью.

— Спокойно, — лавагетским тоном выдал Аид. — Танат — за Гекатой. Персефона — за нимфами. Я — встречать брата.

— А его вообще нужно лечить? — осведомилась Персефона. — Верность все-таки…

Владыка подземелья и его посланец переглянулись. В их взглядах однозначно значилось: от такой верности лечить — необходимо.

* * *

Спустя полчаса Аид утвердился во мнении, что Ананка — определенно большая падла, чем Арес. Куда большая.

Персефона сохраняла стойкое присутствие духа и подобие заинтересованности.

Геката — единственная из присутствующих — была счастлива и деловито черкала стилосом по воску, бормоча: «Нет, не знаю я, что такой эффект дало, похоже, новое и очень сильное что-то…»

Зевс, которого встретили и провели во дворец как дорогого гостя, пылал энтузиазмом искателя. Приветствие он начал с «Где Гера?» и теперь сидел беспокойно, по временам оглядываясь, принюхиваясь и пытаясь расспросить о Гере, рассказать о Гере, побеседовать о Гере или вспомнить о Гере.

Лицо бога смерти, под кроватью которой находился объект поисков, выражало сдержанную зубную боль.

В роли двух разрушителей уз верности выступала супружеская пара «Аид-Персефона».

— Брат мой, — вкрадчиво начал царь подземный. — Не хочешь ли отдохнуть с дороги? Местные нимфы покажут тебе твои покои.

Зевс равнодушно посмотрел на нимф. Потом фыркнул носом.

— Подумаешь. И фигуры какие-то… не такие. А вот у Геры… И вообще, брат, что подумает твоя супруга? Не к лицу толкать кого-то на измену.

Вид Зевса, читающего лекцию о верности, был столь поразителен, что Аид временно выбыл из беседы и отправился попить водички.

Громовержец между тем продолжал:

— Вот, например, я. Как я мог не ценить такое совершенство? Как мог изменять ей, моей волоокой прелестнице? О, брат! Помоги же мне отыскать ее, ибо я собираюсь провести с ней каждую минуту своей вечности!

— Ух ты, — пробормотала Геката и зачеркала в табличках активнее. — Вот это эффект.

Аид подавился водой и устремил на Персефону просящий взгляд палача, который только что услышал о совершенно новой, идеальной казни.

Казни для двоих.

Персефона помотала головой и перекинулась несколькими фразами с Гекатой шепотом. Потом лучезарно улыбнулась отцу и пообещала вот тут же, сразу же пустить по следу Геры Цербера и всех крылатых волков и помочь безутешному папе всем-всем, только…

— … давай ты ответишь на несколько моих вопросов?

Громовержец жестом показал, что он находится в полном распоряжении дочки. Персефона набрала воздуха в грудь.

— Зимой и летом одним цветом — это…

— Гера, — ничтоже сумняшеся выдал Зевс. Аид хмыкнул и пробормотал: «И возразить-то нечего».

Геката застрочила в табличках восторженно.

— Сидит дед, во сто хитонов одет, кто его раздевает, тот слезы проливает…

— Гера, — с олимпийским спокойствием последовало от Зевса.

— Почему Гера — дед? — удивилась Персефона.

Громовержец пожал плечами и обозначил, что замаскировалась, наверное. А как кто-нибудь попробует нарушить маскировку — так и станет тому плохо.

— Ни окон, ни дверей, полон мегарон людей? — сделала еще одну попытку Персефона.

— Это Гера ест семечки! — в восторге обозначил Громовержец.

Персефона пробормотала, что нужно что-нибудь более философское.

— Кто утром ходит на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех? — осенило Аида, который наблюдал за битвой загадок.

— Это Гера, — ласковыми глазами глядя на родичей, пояснил Зевс. — Потому что с утра она споткнулась о веревку, которую натянул Гермес; днем ходила как все, а вечером увидела Гермеса и погналась за ним с моим жезлом…

Стилос повис в руках Гекаты. Судя по уверенности Громовержца, такие сцены для него были не в новинку.

— Меня все ждут и не дождутся. А как увидят — разбегутся, — не сдавалась Персефона.

— Гера, — выдали в три голоса Зевс, Аид и Танат. Последний еще и глянул на царицу с удивлением — а что, там был другой ответ?!

Персефона глубоко вздохнула и сделала последнюю попытку.

— За что себя не укусишь? — спросила она.

Громовержец немного подумал.

— Вообще, зависит от степени гибкости, — заметил он. — Но да, это Гера. Она не любит, чтобы ее кусали. Ну, если только вот игриво, за плечико, или там за…

Семейные отношения Кронидов начинали выглядеть страшновато. Персефона скосилась на Гекату.

— Грандиозно, — прошелестела та из угла, улыбаясь всеми тремя лицами. — А теперь картинки!

* * *

Показ Зевсу амфор и вышивки проходил все в том же ключе. Геката наблюдала из угла. Аид и Танат передавали амфоры или вышивку. Персефона демонстрировала.

Зевс с уверенностью опознавал Геру в фигурах со спортивных соревнований (она явно во-о-он за тем деревом, скорее всего), в Дионисе, в любом цветке, в сцене битвы с Тифоном (ну, там есть я, а значит, там есть Гера)…

— Гера? — устало спросила Персефона, демонстрируя отцу амфору, на которой красовалась страховидная Медуза Горгона.

— Гера с утра! — радостно согласился Громовержец. — Просто заболела, и сердитая, и… художник не очень.

Геката задумчиво кивнула и подплыла к Аиду.

— Понятия не имею, чем его так, — сообщила она с точностью истинного ученого. — Симптомы говорят о полном переключении больного на один объект. Я бы назвала это эффектом герацентризма. Действие мощное, логика и разум ослаблены, время от времени впадает в эйфорию, надеюсь, что не заразно… Предлагаю усыпить.

Владыка вскинул брови, потому что это прозвучало, как предложение отделаться от любимого песика.

— Пока не создам противоядие, — пояснила Геката. — Если создам. Эффекты настолько изумительны… предполагаю, что возможно излечение путем сильного потрясения, но пока не представляю, каким оно должно быть.

— Усыплять зачем? — поинтересовался Танат коротко.

— Во-первых, посмотреть, как на него действует маковый отвар, — отчеканила Геката. — Во-вторых, меньше хлопот. В-третьих, я предполагаю, что благодушное состояние у него может пройти, и тогда начнется агресс…

— Гррр! — ударило за спиной заговорщиков. — Я все понял, злодеи! Вы прячете ее от меня! О, низменные твари!

— …Церберову мать, — договорил Аид, разворачиваясь к брату, который уже успел вскочить и взяться за колчан с молниями.

— Ты! Я понял! Ты всегда хотел мой трон, а теперь желаешь овладеть моей женой! — рокотнуло в покое. Молния блеснула, покидая колчан. Аид взялся за двузубец.

— Да на что мне такое сокровище нужно, — процедил он. И, видимо, ошибся, потому что рука Зевса выполнила отточенное веками движение — молния вознеслась в позицию «сейчас жахну».

— Ты оскорбил мою жену! Говори, где она!

— Под кроватью у Таната, — спокойнейшим голосом сообщила Персефона.

Молния, которая уже вылетала из пальцев Громовержца, подвисла за компанию с Громовержцем.

В этот момент свое слово сказал двузубец. Одновременно с кулаком Таната, который тоже подумал, что бешеные Громовержцы с молниями — это уже как-то и чересчур. Персефона добавила свое веское «бдыщ» последней амфорой, которая демонстрировалась Громовержцу.

Сверкнула вспышка. Запахло внезапной свежестью. Глава всея Олимпа, легким перышком набрав скорость, преодолел половину зала и распластался у ног Гекаты.

— Гера, — простонал он, приоткрывая глаза и глядя снизу вверх. — Гера, Гера… о… сиськи.

После чего потер затылок и непонимающе прислушался к дружному облегченному вздоху.

* * *

Персефона пошла приводить в порядок Геру. Ту следовало извлечь из-под кровати, отмыть, переодеть и успокоить тем, что ее супруг в добром здравии и опять при своем поведении (последнее выражалось в том, что Зевс истово благодарил за лечение, интересовался, где тут поблизости нимфы и предлагал оставить Геру там, где она сейчас есть).

Танат ушел, чтобы попытаться заснуть. При этом во взгляде Убийцы явно читалось, что дверь своей спальни он забаррикадирует всем, чем возможно. Во избежание проникновения под кровать или под другую мебель вредителей-олимпийцев.

Геката отбыла во дворец, чтобы поэкспериментировать с записями. Вид у Гекаты был вдохновленный и творческий. Дворцу богини перекрестков явно угрожал очередной научный пожар.

Аид остался с братом. Прошелся по залу. Крутнул кистью, призывая в руку кубок вина. И осведомился хмуро:

— Ну, и зачем?

— Так ведь Гера же, — невозмутимо отозвался Зевс. Так, что это можно было бы даже принять за рецидив, если бы не широкая ухмылка. — Нужно было с ней что-то делать. Ну, я и подумал, что если вдруг показать, насколько я могу быть верным… А она правда это самое… под кровать к Танату?

После кивка Аида Громовержец довольно заржал и пообещал, что пришлет Танату какой-нибудь дар в качестве извинения.

— Зелье Афродите сам подкинул? — поинтересовался бывший лавагет.

— Да какое зелье? Яблочный сок, мед, травы, вина немного, — Зевс потер затылок. — Двузубцем ты меня все-таки вполсилы — тут спасибо. Как догадался?

Аид дернул плечом, как бы говоря: «Да я тебя как облупленного знаю, что тут догадываться».

— Ну, и как тебе… в рядах верных? — поинтересовался сдержанно.

Зевс посмотрел на Аида с тихим сочувствием. Сочувствие говорило, что Зевсу в рядах верных как-то не очень.

— Ну, зато я знаю теперь, что с ней делать, если она очень уж разойдется, — воодушевленно выдал царь богов вслед за этим. Состроил идиотически-влюбленное выражение, растопырил руки в объятиях и воскликнул: — Гее-е-ера! Это я, твой серый кукушоночек!

После чего прыснул и уточнил делово и быстро:

— И кстати, пока она там не опомнилась… так в какой стороне тут нимфы?

О важности внутреннего голоса

Все аэды на свой лад излагают историю о том, как

Зевсом была проглочена его первая жена, богиня Метида.

Однако никто из аэдов так и не предположил — что с ней

случилось далее. Возможно, аэды просто об этом не знают…

— Он тупой, — с несчастным видом сказала Гера и громко шмыгнула носом.

— Он не тупой, — мгновенно обиделась за мужа Персефона. — Он в ступоре.

Ступор Владыки был ярко выражен, основателен и статуеподобен. В случае необходимости Аид мог смело состязаться в подвижности и присутствии эмоций с горой Олимп. Или с усталым Танатом.

Состояние, однако, было понятным, ибо нашествие плотной группы родичей в количестве аж пяти штук в подземном мире было, прямо скажем, событием. И если Гермес еще худо-бедно вписывался, то…

— Вроде как мертвым притворился, для профилактики, — сочувственно сказала Деметра и горестно разломила яблочко. — Со мной первые две сотни лет так делал. Ничего, сейчас выведем. Доча, ты уши-то призакрой, я сейчас скорбеть начну.

— Скорбеть не надо, — четко провозгласила Персефона, знакомая с материнскими возможностями и мгновенными реакциями мужа. — Так кто тогда тупой?

— Зевс тупой, — выдала Афродита с прямотой истинной блондинки. — И такой прямо безнра-а-а-авственный внезапно.

Персефона на минуту уподобилась Аиду. Рассуждающая о нравственности Афродита невольно перегружала психику. И взор — высоконравственным танцем бюста.

— В последние дни, — мрачно сообщила Афина, — поведение отца в рамки норм не укладывается. Он отдается… странным увеселениям. И его приказы слишком э-э, непредсказуемы.

— Давайте, говорит, человечество истребим — надоело, — уныло поддакнул Гермес. — Имена забыть может. Или там… или там… вот он с Олимпа недавно спустился.

— Так ведь это же часто… — начала Персефона.

— В бочке, — уточнила Афина. — В бочке из-под вина. В огромной бочке, которая катилась по склонам Олимпа, а в ней…

— Был Зевс, — добавил Гермес. — Правда, первой как раз летела бочка с Дионисом. И Дионис туда как раз совсем не хотел… А, да. Молнии какому-то своему новому сынишке дал — поиграть. И с Айгюптосом хочет соревноваться. Давайте, говорит, тоже себе пирамиды сделаем, только повыше. Прометею пятки ходил щекотать…

— А еще, — дрожащим голосом прибавила Гера, — решил завести себе гарем. Как на востоке, будь он трижды проклят! М-мужской и женский. И не назначил меня любимой жено-о-о-ой…

— Зато уже подбирает евнухов, — смачно прибавил Гермес. Воцарилось молчание, полное сумрачных ожиданий. — И кандидатов… кандидаток… все время, кстати, подбирает, только на пиры отвлекается.

— И на безумные идеи, отчего в определенных кругах Олимпа возникла мысль… — тут Афина сходу задвинула что-то многоумное, о том, что какие-то неликвидные стрелы Громовержца оказались там, где природой было помещено и без того немаленькое шило.

— Я вот думаю, — простонала Гера. — Может, это у него старческий маразм, а?!

Общественность посмотрела на Аида. Старший из Кронидов хмыкнул и отмер.

— Зевс — тупой и безнравственный, — сказал он едко, — катастрофа века. Я извиняюсь, но вы что — не знали?!

Теплота отношений между братьями-Кронидами была видна воочию.

* * *

Гера в углу тихо отпаивалась нектаром и амброзией. В другом углу Деметра тихонько выспрашивала дочурку о житье-бытье. Гермес и Афродита препирались по поводу имен для чьих-то непонятных дочерей, причем с их стороны долетали варианты «Гермародита» и «Афгерма» и удивленное «А если будет мальчик?!» Аид при посильной помощи Афины собирал заочный анамнез возможной болезни Громовержца.

Разговор циклился и упирался в то, что началось все неделю назад и что такого Громовержца подданные точно не видели.

— Они-то, может, и не видели, — загадочно буркнул Владыка. — А вот для меня как-то… знакомо. Ну, кто бы мог подумать, что оно так-то.

Испытывающий взор Афины мог послужить прототипом неизвестного в дремучей античности рентгена. Под ним царь подземный пожал плечами и выдал монотонно:

— В далекие-далекие времена было у Крона три сына — двое умных, а третий… кхм, ну, своеобразный. И была у него жена, которая его своеобразность немного… сглаживала. В общем, звали ее Метида, была она богиней разума…

Афина насторожилась. Из угла, ревниво давясь нектаром, подтянулась Гера. Персефона и Деметра заинтересованно вытянули шею.

— …и получалось, что руководить братьями должен тот, кто их освободил. Ну, и поскольку освободитель предлагал напасть на Крона ночью, одевшись в костюмы из светящихся медуз…

— ?!

— …потому что будет весело, — отмахнулся Аид. — В общем, мы как-то… пришли к выводу, что нашему предводителю серьезности не хватает. Нимфы на уме сплошные, танцы, пиры…

— …что он тупой и безнравственный?

Царь подземный поразмыслил, пробормотал что-то про бурную молодость, но в целом выразил что-то наподобие согласия.

— В общем, мы как-то за пиром случайно подкинули идею — мол, съешь Метиду, вдруг легче станет. Ну, кто ж знал, что он до того…

— …тупой и безнравственный?

Афина с многозначительным видом продемонстрировала Гермесу копье. Гермес, который открыл рот с заготовленной на все случаи фразы, скис.

— Ну, а он — не в переносном смысле, — угрюмо закончил Аид.

— А как? — сочувственно спросила Деметра. — То есть, как он ее… того? По кусочкам?

— Ага, он такой — «сладкая моя, ты и правда сладкая…», — внесла свою лепту Афродита, внезапно позеленев после того, как представила сказанное.

— Возможно, — занудно начала Афина, — имело место скорее метафорическое поглощение…

— А может, у Кронидов, как у змей — раздвигаются челюсти, да и… — начал вдохновлённый Гермес.

— Не замечала, — мимоходом отрезала Персефона, бросив на мужа подозрительный взгляд.

Владыка Аид отделался обычной дозой значительности на лице.

— Вообще-то, Метида умела превращаться, — выдал он все так же, со значительностью. — И Зевс попросил ее стать…

— Жрачкой, — охнул Гермес.

— Яблоком? — спросила конкретная Деметра.

— Зевс яблоки не любит, так что скорее сыром, — сквозь зубы просветила общественность Гера.

Владыка возвел страдающие глаза к потолку, и потолок узнал многое о прелестях общении с родственниками.

— …маленькой. Так что он смог ее проглотить.

— А она точно была богиней разума? — встряла Персефона. Супруг мимолетом пожал плечами.

— Но, конечно, прошло это… в общем, с последствиями.

Последствие, родившееся из головы у Зевса, польщенно хмыкнуло и поправило шлем.

— Угу. Прорицатели еще несли какую-то чушь о том, что поскольку у Зевса внутри — богиня разума, то она изнутри подсказывает ему в голосе — как поступать…

— Высоконравственные говорящие глисты… – простонал Гермес из-под стола, за который заполз, в попытке справиться с юмором ситуации.

Аид побарабанил пальцами по двузубцу и досказал историю кратко:

— В общем, с той поры Зевс стал как-то… более мудрым, да и по нимфам стал бегать меньше

Воцарилось молчание, прерванное бледной Герой:

— То есть, это вот все он был уже… с Метидой?!

В вопросе было все — и основательно протоптанная Громовержцем дорога налево, и внезапные выходки с перевоплощениями, и спонтанные идеи — что еще делать со смертными, героями и чудовищами.

Властитель мертвых отозвался мрачным и всезнающим взглядом, полным памяти о бурной молодости. Во взгляде было определенное: «Ты просто еще не знаешь, как было без Метиды».

— Но сейчас-то он почему… — с недоумением начала Персефона. — То есть, что же она, за годы, переварилась все-таки, что ли?!

Боги дружно приняли в позу мыслителей. В позе прослеживалось негласно адресованное переварившейся Метиде «Чтоб тебя».

— Посейдон предлагает свергать, — открыл семейный совет Гермес.

— Посейдон всегда предлагает свергать, — мрачно опровергла Гера. — И вообще, свергать не дам.

— Так, а если ему еще кого-то скормить? — спросила Деметра, глядя чистыми глазами. — Кого-то… мудрого?

Взгляды обратились на Афину. Глаза родни определенно вопрошали: «А на что ты готова ради Олимпа?»

— Щас, — отчеканила Афина, вцепляясь в копье. — И вообще, я превращаться не умею.

За этим последовала насыщенная тирада Промахос о том, что ну да, как же, то из головы родись, то проглотись… нашли, тоже, безотказное средство поумнения. И вообще, пусть вон Арес.

— Если он съест Ареса — он озвереет, — безапелляционно вставила Персефона. — Если Гермеса — будет все то же самое, но еще и хитрым станет. Если Аполлона, то его придется глотать с Артемидой, но все равно…

Низкая калорийность Аполлона на интеллектуальном фронте была подтверждена кивками.

— Фемиду, — предложила Деметра. — Она умная. Да и вообще, вторая жена.

— Фетиду, — выдвинула Гера. — Имена похожи, и все такое…

— Гекату, — робко вякнул Гермес.

— Чур тебя, — в священном ужасе откликнулась общественность, вообразив себе плодотворный союз своеобразного Зевса со своеобразной Гекатой.

— Н-не переварилась, — прошептала Афродита виновато.

Семейный совет наострил уши. Богиня любви потеребила золотые локоны и прошептала, что она же просто хотела сделать Громовержцу подарок… супчик сварить… а Громовержец вдруг стал таким зелененьким, а потом вдруг отвернулся, а потом…

— Блеванул, — жестко и безжалостно выдал Аид. Персефона послала мужу укоризненный вздох и сообщила, что это самое — Цербер, Громовержец же «внезапно и грозно извергает».

Тут лицо Пеннорожденной выразило муку эстета, по которой ясно было, что «внезапно и грозно» — как раз те эпитеты. После чего Афродита собралась и донесла до окружающих, что «да, там было что-то такое маленькое, бегающее и очень громко ругающееся, но это же Громовержец, я вообще думала, у него так и принято».

Пока шок от заявления не успел простыть, Аид вздохнул и потянулся за шлемом.

— Гера, — мрачно выдал он тоном истинного лавагета. — Отвлекаешь мужа. Гермес — отслеживаешь посторонних. Деметра — в случае тревоги скорбишь. Персефона — ты за меня. Афина — убираешь с дороги остальных олимпийцев… да, и мне нужна будет ваша прислуга, — он немного подумал и добавил хмуро: — И швабра.

* * *

Через стены долетали звуки разудалого пира.

Аид мрачно постукивал шлемом о колено.

Извлеченная из-под кровати у Гефеста Метида, вернувшая свой нормальный размер, обиженно прихлебывала нектар.

— За что шваброй-то, — приложила хмуро. — Сволочи.

Аид покосился мрачно. Погоня за шустрой богиней разума по дворцам Олимпа, во главе армии слуг и со шваброй, далась Владыке мертвых тяжело.

— Вот уйду в горы жить, — сказала Метида мечтательно. — На край света.

— Сделай милость, — суховато откликнулся Владыка. — Только от Олимпа подальше. За этим и искали.

Метида уставилась подозрительно, и царь подземный поведал ужасным шепотом:

— Зевс с тобой слишком умный, понимаешь ли. Жизнь наладилась. Ни всемирных потопов, ни войн, ни веселья. В общем, мы тут посоветовались и поручили Афродите зелье сварить. По твоему рецепту, как для Крона. Только усовершенствованное.

— Да чтобы простая богиня смогла по моему рецепту… — взвилась Метида, недооценивая способности Афродиты к импровизации.

Лицо Аида мимоходом выражало «Да мы еще и не такое могем. И вообще, вот сейчас мы закончим воплощать свой жуткий, злобный, хитрый, коварный план по наведению в Элладе полного хаоса при помощи неуправляемого Зевса».

— В общем, так, — отчеканил Владыка. — К брату не подходить. Хочешь — в горы, хочешь — в леса. У нас тут за последнюю неделю, знаешь ли, без тебя жизнь… насытилась.

Далее скучным голосом был озвучен перечень. С каждым пунктом перечня Метида неудержимо менялась в лице. Иногда переспрашивала — что-нибудь вроде «Что, прямо налысо?», «Змеёй заполз куда?» и «При помощи молний?!»

— А вот еще... — сказал Владыка и зловеще набрал воздуха в грудь.

Метида окинула его ненавидящим взглядом. Вскочила и выбежала за дверь, уменьшаясь на ходу.

Аид внимательно прислушался к удаляющемуся зову:

— Зевся, ку-у-у-ушать! За папу, за маму…

Потом презрительно хмыкнул и надел шлем, которым поигрывал.

— Жизнь у нас скучная, с Зевсом-то, — передразнил сам себя из пустоты. Хмыкнул еще раз и добавил пораженно: — И как она вообще поверила?

Фрукт раздора

Кажется, что всем аэдам известно о яблоке раздора и суде Париса.

Однако на самом деле аэды ничегошеньки не знают...

— Яблоко? — переспросил Аид озадаченно. — То есть, им там на Олимпе яблок не хватает? Погоди, я не понял… у Деметры что — рецидив?

Гермес озадаченно покряхтел и пробормотал под нос что-то вроде «Да уж лучше бы так».

Обострения тоски по однажды украденной дочке у Деметры случались раз в пять-десять лет и обычно почему-то в летнюю пору. После чего Персефона и три четверти состава Олимпа ходили за Деметрой, успокаивали и уверяли в своей глубокой любви, смертные дружно хоронились от неурожая, — словом, никому не скучно и все при делах.

— Дело не в яблоке, — пояснил Гермес, морщась, — дело в принципе! Эта Эрида нацарапала на яблоке «Прекраснейшей»…

— …верю, Эрида может…

— …, а вопрос больной.

— И? — выдал Аид, немного подумав. На этот раз любимое «И?» обозначало «В какой там стадии военные действия?»

— «Титаномахия отдыхает», — честно обозначил стадию Гермес. — Афродита вербует сторонников. Афина вычисляет логические критерии идеала красоты…

— Гера?

— Визжит, — Гермес угрюмо постучал по левому уху. — Но зато почти постоянно!

— И никто не пытался взять еще пару яблок, сделать еще пару надписей…

— Я пытался украсть яблоко, — бог воров закатил глаза с мучительно-жертвенным видом. — Дядя, если б у тебя так Цербер ворота стерег, как они — этот фрукт!

— М-м, — мозг стратега активно работал. Мозгу не хотелось вместе со своим хозяином влезать в очередную олимпийскую историю. — Я так понимаю, скоро они втянут в это дело мужчин, а уж тогда… стоп. А сразу они не пытались…?

Гермес посмотрел большими и грустными глазами. Вообще-то, обычно глаза были хитрыми, но кризис на Олимпе — это кризис на Олимпе.

— Дядя, там была свадьба, помнишь? Там к тому времени все были в таком состоянии, что просто не поняли опасности… ну, кроме Зевса. Этот сразу крикнул: «О, гляньте туда, там Крон восстал!» — а потом… — Гермес мечтательно вздохнул, — Самое быстрое преображение в орла, какое я помню. Не говоря уж о полете.

Аид уважительно кивнул, отдавая должное чувству самосохранения младшего брата.

— Остальные… — Психопомп закатил глаза. — Посейдон предложил сварить из яблока варенье. Дионис — отдать яблоко Аполлону. Аполлон вообще согласился. Арес начал ответ с «Ну, Афина, ты выглядишь умной…» — в общем, он как бы после всего, что было… не хочет теперь участвовать. Гефест вовремя выбыл под стол во время пиршества…

— …а у тебя есть шлем-невидимка, — мрачно закончил Аид. — Рубить яблоко не пробовали?

— Артемида предлагала. Владыка, а вот ты бы решился его рубить?

Аид поежился, вообразив себе всю глубину препирательств по поводу «Я не буду брать кусок, в котором огрызок!» или «Этот кусок больше, он мой!»

— Мойры сразу сказали, что им покой дороже, — предупредил следующий вопрос Гермес. — Владыка… ну дядя!

Против таких глазок не устоял бы сам Крон — Цербер в свои лучшие щенячьи дни не мог бы воспроизвести половину такого взгляда. Всеми тремя парами глаз.

Аид длинно выдохнул через нос и махнул рукой.

— Ладно. Ты предлагаешь что-нибудь вроде «Доверим дело смертным, изберем судью на стороне!» Берете ближайшего смертного, желательно смазливого и идиота, потому что не смазливый судьей быть не может, а не идиот скорее сбежит ко мне от такой чести. Смертный выносит решение. Потом, конечно, всё равно ко мне, потому что двух обиженных богинь никто не отменял… Вопрос в том, чтобы заставить смертного выдать решение, нужное нам.

— Гера, — с уверенностью протянул Гермес. — Супруга Громовержца, опять же. Это… оглушительно прекрасна, — он опять постучал себя по уху, заметил, что Владыка задумчиво качнул головой, и замер. — Как не Гера? Владыка, а ты представляешь себе обиженную Геру?! Хотя да, ты-то представляешь… Тогда Афина? Само собой, самое красивое у нас вышло из головы Зевса.

Аид мрачно хмыкнул, припоминая дни золотой юности, выскочившую из черепушки брата бряцающую оружием Афину и изумление Зевса: «Это у меня такие мозговые паразиты? Настолько суровые, что даже в доспехах?!» Качнул головой.

— Вла-владыка…

— Учиться тебе еще… — пробормотал Аид, поглядывая на племянника снисходительно. — Кто на Олимпе страшнее всех? Ну, помимо страдающей Деметры, эта вне конкуренции.

Гермес развел руками и постучал себя по уху в третий раз.

— А за Герой? Афина?

— Арес подтвердит…

— Значит, нужно решение, при котором Гера и Афина бы примирились?

— Да, но против Афродиты же они… а, — Гермес почесал в затылке и повеселел, — скорее всего — махнут рукой и скажут, что на блондинок не обижаются. Это может сработать, Владыка! А как заставить этого смертного, то есть…

Аид еще раз тяжело вздохнул, поднимаясь из уютного кресла и призывая шлем. Вздох явственно говорил, что вот, все самому делать приходится.

* * *

Парис трясся. Парис постукивал зубами. Парису очень хотелось к родным овечкам.

Дело было даже не в трех богинях, которые требовали решения.

И нет, не в том, что Афина желала «следственных экспериментов и установления точных критериев красоты».

И не в том, что требование Геры его малость оглушило.

И не в том, что решить, кто из богинь прекраснее, было малость затруднительно.

Если уж говорить начистоту — даже появление Гермеса с золотым яблоком и воплем «Суди богинь!» оставила Париса уже вполне равнодушным.

Трясся Парис потому, что за его плечами прочно обосновалась Судьба.

Ананка появилась утром, представилась и из-за плеч обрисовала расклад: будешь судить, как сказано. На вопрос: «Ананка-Ананка, а почему у тебя такой грубый голос?» Судьба отозвалась крепким подзатыльником и лаконичным: «Простудилась, чо». После чего Парис уверился, что у его Судьбы не только голос грубый, но и рука тяжелая. И, кажется, Ананка его выше на голову-две. И у нее там что, борода?!

В ответ на робкое «А может, не надо?» — Судьба отозвалась категорическим «Надо!» и пообещала за непослушание такое, что дрожь не проходила до сих пор.

С указаниями, что делать, Судьба милостиво пообещала помочь попозже.

Пока что Парис следовал указаниям из-за плеч безукоризненно. Он уже выдал длинное рыдание о том, что все три богини прекрасны, и ему никак ничего не определить («Давай на полчасика, с описанием достоинств каждой, — буркнули за спиной. — И лучше не упоминай при Гере, что она пышнотелая»). Теперь Парис выполнял второе («Заткнуться и молчать»). И дрожал, потому что на лицах богинь зрело смутно что-то такое, такое…

— А не надо власти над Азией? — потом небрежно спросила Гера. — А то вот у меня есть. За одно яблоко…

Парис радостно открыл рот, но крепкое «Бздыщ!», обрушившееся на его седалище, заставило икнуть и рот захлопнуть.

— Мудрому, сделавшему правильный выбор, наверняка будет сопутствовать успех в боях, — как бы между делом сообщила Афина. — Слава, подвиги…

Очередное «Бздыщ!» похоронило надежду Париса на славу и на подвиги.

— Елену в жены! — категорически и с чувством выдала Афродита. — А? А?!

«Ну, и надо оно мне?!» — тоскливо подумал Парис. Овцы, барашки, природа, нимфы…

— Задушу, — хриплым шепотом уточнила Судьба, обхватывая шею загрубелыми пальцами.

Парис шмыгнул носом, покорно передавая золотой фрукт ликующей Афродите. Трясся теперь он уже от другого. Афина и Гера смотрели глазами голодных отродий Ехидны.

— Да ладно, — фыркнула Ананка, — ну, Елена. Ну, женишься. Что случиться-то может?!

Ликующая Афродита тем временем сияла и втаптывала соперниц во что-то, чему не было места на Олимпе. В ход шли аргументы от «Ну, кому как не богине любви» до «Справедливость наконец восторжествовала». Гера и Афина молчали. Заключался немой военный союз.

— …и потом, рано или поздно это должен был кто-то подтвердить, и теперь вот у меня есть подтвержде…

Богиня любви радостно взмахнула яблоком и обмерла. Фрукт в руках золотым не был. Он был зеленым и без надписи. В бок яблока недавно вгрызлись чьи-то крепкие зубы.

— Прекрасное подтверждение, — с серьезным видом подтвердила Афина. — Весьма величественный прикус.

— Поставь на полочку, — посоветовала Гера, от души выдыхая.

Ошеломленный Парис только бормотал под нос что-то о невидимых Ананках, внезапно кусающих яблоки. Стоявший в стороне Гермес смахнул слезу умиления.

И пробормотал что-то вроде «Это ж надо, за столько веков мастерства не потерять!»

* * *

— Золотое яблоко, — задумчиво сказала Персефона, поворачивая фрукт раздора в руках.

— Ниоткуда, — усмехнулась Гестия. — А вот и надпись — «Прекраснейшей Персефоне». Они что, просто надпись не дочитали?

— Это скорее Эрида просто надпись не дописала, — пробормотала в сторону гостившая у богини Весны на Олимпе Геката. — А вот кто-то, кто точно знал, кто у нас Прекраснейшая… скушай яблочко?

Подземная царица весело перекинула яблоко с ладони на ладонь.

— Нет, спасибо. Мне больше нравятся гранаты.

Совсем не такая Судьба

Лишь некоторые аэды поют песни о том, что,

будто бы, Ананка-Судьба выбрала Аида своим любимчиком

и подсказывала ему путь из-за плеч.

И уж конечно, эти аэды не могут знать, что было на самом деле...

— Маленький Кронид…

Маленький Кронид, он же сын Крона Аид вдумчиво поковырял пальцем в ухе. Потом вздохнул и заключил под нос:

— Глюки.

— Я не глюки, — возмутились из-за плеч. — Я — твоя Судьба.

— Интересные глюки, — немного подумав, сделал вывод сын Крона. Прицелился и отправил метательный нож в мишень на стене. Мишень была нарисована самим юным Аидом. И с несомненным талантом изображала папу Крона в полный рост.

Как «яблочко» были помечены горло, живот и другие стратегические точки.

— Маленький Кронид, — попробовала Ананка еще раз. — Радуйся, ибо я избрала тебя для великих дел! Лишь ты один можешь помочь своим братьям и сестрам в борьбе с кровожадным отцом! Они воюют — мне же нужен тот, кто будет действовать тайно, за их спинами. Будет… невидимкой.

Ананка выдержала приличную паузу. Потом кашлянула. Потом подождала, пока два следующих ножа воткнутся нарисованному Крону в пупок и в глотку. И уже потом решилась добавить:

— Ты станешь великим.

Аид поскреб затылок, подошел к стене и дорисовал Крону бородавку на носу.

— Перед тобой все будут трепетать, — не унималась Ананка.

Очередной нож угодил прямиком в бородавку.

— О-о-о, тебя назовут непреклонным…

Будущий непреклонный с хрустом жевал лепешку.

— Что, — хмуро спросила Судьба. — Совсем ничего не скажешь?

— А-а, — сказал Аид после оглушительной паузы. — Ну-ну.

И покрутил головой, прислушиваясь. Не мог же из-за плеч раздаться внятный звук удара ладонью по лицу?

* * *

— …и вообще, ты сказал, что будешь слушаться моих указаний!

— Ну, — сказал Аид и потрогал фингал под глазом, — так я и слушался.

— Я сказала — будущему Владыке нужно завести друзей.

— Так я и завел…

— И выбрал Таната?!

— А по-моему — самый приличный вариант. Летать умеет — раз. Много не болтает — два. Мечник отличный — три. Его все боятся — четыре. А, да. И дерется неплохо.

Аид раздумчиво выплюнул на ладонь осколок зуба, хмыкнул и осколок с ладони смахнул.

— В общем, сплошные достоинства.

— Но ты явился к нему как… как…

Ананка давилась воздухом. Это, в общем-то, было нормально. Во время знакомства своего любимчика с Железнокрылым она онемела полномасштабно и надолго. Потому что не всякий бог явится в подземный мир, постучит бога смерти по плечу и заявит:

— В общем, я тут сын Крона. Так что давай дружить.

Кажется, Танат врезал в ответ на это предложение больше от удивления.

— И вообще, — невозмутимо продолжил любимчик Ананки. — Он же согласился. Ну, в смысле, когда я ему вывихнул правое крыло он так и сказал: «А да и Тартар с тобой — давай». Чувствую, еще так побратаемся. Что ты там еще хотела-то?

Ананка засопела настороженно. Как человек, который очень сильно сомневается — стоит ли говорить.

* * *

— Ничего не знаю. Ты сказала — освободить Циклопов. Я освободил.

— Ты сбросил в Тартар Посейдона!

— Ну, не самому ж мне было туда лезть, в самом-то деле. И вообще, брат сам предложил.

— После того, как ты его споил до беспамятства!

— Вообще-то, до того. Цитируя Посейдона: «Да ладно, неси пару амфор и пошли доставать, что тебе там надо».

Ананка примолкла и глубоко задумалась. Кажется, делала пометку в уме. Увеличивая неадекватность Кродидов в целом до невероятных масштабов.

— Ты его пнул, — наконец нашлась она.

— Угусь, — скучающим тоном отозвался старший Кронид.

— Сбросил прямо в Тартар!

— Так он решил в последний момент от края отскочить. Еще и вопил, что для такого выпил мало, а у меня запасы кончились… И вообще, я уже его веревкой обвязал, что мне было — план откладывать?!

Ананка постаралась успокоиться. Ну, или хотя бы не плакать тихо в кулачок. Сволочному любимчику непременно нужно было сообщить следующее:

— Ты удивишься, но я имела в виду, что спустившийся в Тартар должен был открыть оттуда выход для Циклопов. А не бросать в Тартар обвязанного веревкой пьяного Посейдона… несколько раз.

— Мне его, между прочим, поднимать каждый раз приходилось. И кто ж виноват, что он оттуда всякую дрянь вместо Циклопов доставал, — буркнул Кронид. — Первые три раза чудовище какое-то выволок… одно и то же, к слову… потом ногу Гекатонхейра. Я ему говорю — ищи Циклопов, а он орет, что темно, понимаешь ли. И так пока он случайно не зацепился за Бронта.

Ананка безмолвствовала. Использование Посейдона в качестве крючка для ловли циклопов казалось слишком новой для ее измученного сознания.

— Признаю, с Аргом вышло не совсем удачно — ну, кто ж виноват, что Посейдону подвернулись уши…

Ананка скучно вздохнула.

— Они никогда не будут вашими союзниками, — сказала она почти что с жалостью.

Уж ей-то было известно, что Циклопы сразу же после освобождения из Тартара отправились в глубочайший запой. Оказывается, не всем нравится, когда к тебе на голову падает орущий Посейдон, хватает за то, что под руку попало, и уволакивает в прекрасный светлый мир.

— Куда они денутся, — хмыкнул Кронид Неотступный. — Я им пообещал в случае отказа повторить. Стероп так сразу завопил: «Да накуй! Накуй им уже, что там надо, брат!» Да… Шлем-невидимку вот пообещали…

В голосе у Аида зазвучала нездоровая мечтательность.

— За Гекатонхейрами пошлю Зевса, — в бессильной ярости сказала Ананка.

— Ты думаешь, он будет лучше падать и меньше орать? — встрепенулся ее любимчик. — Хотя у него и талия тоньше — веревка лучше затянется…

До него донеслись отдаленные и мерные удары головой о стену.

* * *

— …Тартар в душу мать!!! Почему — Зевс?!

— Прости, — сказал Аид, который последние три минуты внимал монологу Ананки восхищенно. — Последнее не понял.

— Зевс на троне Олимпа!

— Оборжаться, да? — сказал Аид и захихикал коварным смехом злого гения.

— Это должен быть ты! Ты — мой избранник! Ты должен был принять трон и стать во главе нового порядка, ты…

— Да на кой-мне, — лениво сказал Аид, прикидывая, как ему пойдет парадный гиматий царя подземного мира. — Ты ж мне сама твердила — выбери верно, выбери верно…

— И ты посадил на трон Зевса?!

— Ну, не мог же я туда… Посейдона. Он после Циклопов-то еще не отошел. И вообще, — Аид начал загибать пальцы. — У Зевса молнии — раз, власть он любит — два, когда он супит брови — у него грозный вид — три, когда он не бегает по нимфам — он может руководить миром — четыре…

— Когда он не бегает по нимфам? — ядовито и риторически спросила Ананка.

Аид призадумался. Пропорция времени между «бегает» и «не бегает» неумолимо тянула в сторону нимф.

— А вот это верно, — пробормотал он под нос.

Ананка затаила дыхание и скрестила пальцы. Ее избранник что-то пробормотал, сгреб с ближайшего столика черный шлем-хтоний и явственно вознамерился исчезнуть.

— Ты решил оставить Подземный мир? — поинтересовалась Ананка. Надежда в её душе вяло выглядывала из сосуда Пандоры, который там уже успел соорудить избранничек.

— Это с чего бы?! — поразился Аид. — Никаких надоедливых нимф, подданные большей частью мертвые, можно придумывать казни… и друг у меня тут. Идеальный вариант. Не, я к Зевсу. По-моему, — тут он перешел на низкий, зловещий шелестящий шепот: — Нам срочно нужна Гера!

Надежда в душе Ананки тихо икнула и склеила метафизические ласты.

* * *

— Маленький Кронид…

Шепот Ананки был грозен и упреждающ. Шепот прямо так и говорил: окстись, невидимка.

Невидимка задумчиво пялился в стену и внимать Неотвратимой не собирался.

— Маленький Кронид, — еще раз попробовала Судьба. Тоном повыше, намекающим на эффектный конец для всего античного мира.

Аид рассматривал стену с таким тщанием, будто по ней крутили неведомые в античности мультики. Ананка примолкла, решая: могло ли какое-нибудь из зелий Гекаты вызвать такой эффект.

— Аид, растудыть!!!

Эта форма окрика дала эффект: Старший Кронид слегка подпрыгнул и отозвался нетерпеливым: «Ась?»

— Гея родила Тифона, — сообщила Ананка, у которой за годы общения с любимчиком начисто отшибло желание быть многословной и пафосной. — Он идет сокрушать Олимп. Надеюсь, ты размышляешь, как его победить?

— А? — переспросил Аид и покрутил в пальцах гранат. — Да я вот думаю — жениться пора, что ли. Как думаешь, Кора, дочка Деметры, мне подойдёт?

Ананка молча отправилась пить горькую.

* * *

— Я сказала — ты должен одолеть его, когда Геракл доставит его за пределы Флегр, — безнадежно сказала Судьба. — Ты же помнишь это?

Аид тщательно подумал, потом медленно — и тоже тщательно кивнул.

— Я говорила — бей небожественным оружием, — продолжила Ананка. В голос у нее вкрались грустные завывания. — Так или не так?

Аид пожал плечами, как бы говоря: «Ну, наверное».

— Я говорила — только так у тебя будет шанс — правда ведь?

Аид покрутил головой, почесал затылок и ничего не сказал.

— Так зачем — зачем?! — ты предложил Алкионею пить за знакомство?! И когда я говорила — небожественное оружие — я имела в виду, что ты возьмешь меч, или булаву, или копье…, но это, невидимка!

Аид поднял левую руку, в которой была зажата лопата. Лопата была выпачкана чем-то темным и имела таинственный вид орудия убийства.

— И Геракл… по-твоему, так должна звучать речь бога, одолевшего противника? «Так, герой! Вот вино, вот лопата. Помяни и закопай» — ты представляешь себе, как это войдет в песни?!

Аид покрутил головой активнее, попытался заглянуть себе за плечо и результате чуть не свалился с собственного ложа.

— И можно было хотя бы не поминать вместе с Гераклом?! — голос Ананки заставил поежиться Гелиоса в небесах. Аид поморщился. Потер виски. И признался окружающему пространству:

— Мне кажется, я слышу какие-то голоса.

Судя по звуку за его плечами, это был первый раз, когда Великая и Неотвратимая попыталась в прямом смысле слова убиться об стену.

* * *

— Эй! Э-эй, Ананка моя! Э-э-э, ты там где?!

— Взывать к своей Судьбе — плохая приме…

— Для меня сегодня всё хорошее, — отмахнулся царь подземный. –Поздравь меня — я буду папой!

Из-за плеч раздался вскрик и звук падения. А потом что-то, очень напоминающее предсмертный хрип.

— Эй! — Аид покрутился, но, конечно, никого не увидел. — Эй, может, тебе водички дать?

* * *

Танат Жестокосердный озадаченно смотрел в пустое пространство за плечами друга. Исповедь друга в духе «Понимаешь, со мной говорила моя Судьба и, кажется, я ее сейчас грохнул, так что вообще-то, это твоя работа» Танат уже выслушал. Он даже произнес положенное ему:

— Почему-то в случае с тобой я не удивлен.

— Я не желаю, чтобы у меня была дохлая Судьба, — хмуро сказал после этого Аид. — Вдруг она начнет вонять. Из-за плеч.

Танат тихо фыркнул. Потом покрутил клинком и признался, что понятия не имеет — что можно сделать с мертвой Судьбой. И есть ли у нее пряди.

— Хочешь сказать — она у меня лысая была?! — возмутился Аид, которому весть о рождении дочери придала вдвойне неординарное мышление. — А хотя кто там знает. И как же мне теперь жить?

— Как очень свободному богу, — честно ответствовал Железносердный. И прибавил под нос: — Что-то мне подсказывает, что второй судьбы за плечами у тебя не появится никогда.

В отдалении слышался торопливый шорох — как будто что-то невидимое очнулось и торопилось уползти из покоя незамеченным.

* * *

— Говорят, есть боги, с которыми говорит сама Ананка, — вдохновенно сообщит как-то раз отцу маленькая Макария.

— Да неужели? — приподнимет бровь царь подземного мира.

— И делится с ними мудростью, и указывает им путь!

— Ну, ничего себе.

— Вот интересно, — спросит Макария, задумчиво вырезая из дерева колесо с Иксионом. — А почему моя Ананка со мной не говорит?

— Да я даже не знаю, — протянет Аид, глядя, как его дочь поджигает колесо.

И глаза у Владыки будут честными-честными.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге