Хроники Мира Шиноби. Тороби Пустынный.

Глава 1

Глава 1. Утро на тренировочном поле

Солнце ещё только показалось из-за барханов — огромное, рыжее, словно глаз пробуждающегося зверя. Песок, остывший за ночь, начал нагреваться, и над землёй поплыли дрожащие струйки горячего воздуха. В Сунагакуре начинался новый день.

Тороби шёл по тренировочному полю. Песок скрипел под сандалиями, ветер трепал полы расстёгнутой ветровки. За спиной, примотанная бинтами, висела марионетка — деревянная, грубо вырезанная, с выцветшими глазами-бусинами. «Ворон». Первая кукла, которую ему выдали в клане Чийо.

Он остановился. Огляделся. Поле было пустым — только манекены торчали из песка, как мёртвые деревья, да большая скала возвышалась у дальнего края. Ни души.

— Сегодня я получил свою первую марионетку, — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, поглощённый пространством. — И мне уже не терпится научиться ей управлять.

Он говорил сам с собой. Это вошло в привычку за последние месяцы — с тех пор, как не стало тех, с кем можно было говорить.

Он подошёл к скале. Песок осыпался под ногами, когда он карабкался наверх, цепляясь за выступы. Добравшись до вершины, сел, свесил ноги и достал из-за спины марионетку. Положил рядом. «Ворон» смотрел в небо пустыми глазами.

— Ну, — сказал Тороби, — будем знакомиться.

Солнце поднялось выше. Тени укоротились. Ветер стих. Тороби сидел на скале и размышлял. О чём? О доме, который он покинул. О родителях, которые кричали ему вслед. О друзьях, которые сказали: «Идём с нами в Чийо, там сила, там будущее». О том, что друзья обещали вернуться, но не вернулись.

Он не заметил, как заснул.

Разбудило его солнце — оно поднялось уже высоко и жарило нещадно. Тороби поморгал, потянулся, размял затёкшие плечи. Скала нагрелась, сидеть было горячо. Он спустился вниз, отряхнул песок с одежды и решил, что пора переходить к делу.

Достал из кармана свиток с инструкцией. Развернул. Пробежал глазами.

— Так, сначала нужно размотать её.

Он поставил «Ворона» на песок. Бинты, скрывавшие куклу, были намотаны плотно, слой за слоем. Тороби ухватился за торчащий конец и резко потянул. Бинты разошлись, упали на землю, подняв облачко пыли. «Ворон» оказался меньше, чем он ожидал, — ростом с ребёнка, с длинными руками и странным металлическим устройством во рту.

— Хорошо, марионетка «Ворон», — Тороби сложил печать Тигра, концентрируя чакру. — Теперь нужно создать нити.

Из кончиков пальцев потянулись тонкие голубые линии — нити чакры. Они дрожали, пульсировали, тянулись к марионетке и прикреплялись к её конечностям. Тороби пошевелил пальцами по очереди: указательный — правая рука дёрнулась, средний — левая, мизинец — голова повернулась со скрипом.

— Понял, — прошептал он. — Теперь шаги.

Он задвигал пальцами медленно, осторожно, как пианист, разучивающий гаммы. Марионетка сделала шаг. Другой. Руки поднялись, опустились. Движения были дёргаными, неуклюжими, но это работало. Это работало!

— Самое простое я делать умею, — сказал Тороби, и на его лице появилась улыбка. — А потом уже буду пробовать атаковать.

Нити исчезли. Он замотал «Ворона» обратно в бинты, закинул за спину и пошёл по полю. Солнце палило, ветер гонял песок, и в целом мире не было ни души.

— Скоро в деревню вернутся мои друзья, — сказал он тихо. — И мне не будет так одиноко.

Он глубоко вздохнул и пошёл дальше.

Глава 2. Девушка с корягой

Курааби ненавидела сидеть без дела.

В то утро она проснулась рано — раньше, чем требовалось, раньше, чем хотелось. Дома было душно, стены давили. Она натянула свою обычную одежду — свободные штаны, тёмную кофту, закрепила протектор Суны на лбу — и вышла на улицу. Солнце ещё не вошло в полную силу, но песок уже дышал жаром.

— Куда пойти? — пробормотала она, оглядывая пустынную улицу. — В закусочную? Нет, есть не хочется. В библиотеку? Слишком тихо.

Она пошла к тренировочному полю. Просто так, без цели. Может, встретит кого-нибудь. Может, удастся размяться. В конце концов, сидеть на месте она не умела — руки вечно чесались что-нибудь метнуть, ноги просили движения.

Курааби была куноичи без особых талантов. Стихиями она не владела. Гендзюцу ей не давались. Единственное, что у неё получалось хорошо, — это драться. Грубо, яростно, с использованием всего, что попадалось под руку. Коряга, которую она таскала за спиной, была тому подтверждением: обычная деревяшка, найденная в пустыне, но в её руках она становилась оружием.

Она забралась на дерево — одно из немногих, что росли у края поля, — и стала наблюдать.

Внизу был парень. Молодой, примерно её возраста. У него за спиной висело что-то, замотанное в бинты. Он стоял над свитком, шевелил пальцами, и марионетка — а это была именно марионетка — неуклюже шагала по песку.

— Новичок, — прошептала Курааби. — Из Чийо, наверное.

Она смотрела, как он тренируется. Сначала шаги, потом руки вверх-вниз. Простые движения, но парень выполнял их с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Курааби усмехнулась. Это было… мило.

Когда он замотал марионетку и пошёл прочь, она спрыгнула с ветки.

Песок мягко спружинил под ногами. Она отряхнулась и направилась к парню. Тот шёл медленно, глядя под ноги, и не заметил её приближения.

— Эй! — крикнула она, подходя ближе. — Привет!

Парень вздрогнул и обернулся. У него были тёмные волосы, взъерошенные ветром, и лицо, на котором читалась смесь удивления и настороженности.

— Я Курааби, можно просто Ку, — она улыбнулась, стараясь выглядеть дружелюбно. — Ты новичок? Может, потренируемся?

— Эм… — он поморгал. — Да, я новичок. Меня зовут Тороби. Приятно познакомиться.

Он протянул руку. Курааби пожала её — крепко, по-боевому.

— А какая именно тренировка? — спросил он, ставя марионетку на землю.

Курааби задумалась, постукивая пальцем по подбородку.

— Я бы хотела потренироваться в ближнем бою, — сказала она наконец. — А то я могу только сделать «Кияяя» — и всё.

Она подняла ногу, согнула опорную, руки приняли какую-то немыслимую позу — пародию на боевую стойку. Выглядело это настолько нелепо, что Тороби не сдержал улыбки.

— Ну как-то так, — Курааби посмеялась и почесала затылок. — Не очень, да?

— Нормально, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Давай попробуем.

Он прислонил марионетку к скале и встал в стойку: левая рука за спину, правая вперёд с выпрямленной ладонью. Ветер шевелил его волосы. Солнце отражалось в протекторе.

— Готова? — спросил он, и его голос вдруг стал серьёзным.

Курааби перестала смеяться. Только глаза остались весёлыми.

Она вытащила из-за спины корягу. Деревяшка была длинной, узловатой, с потёртой рукоятью. Курааби рассекла воздух — раз, другой, — примеряясь к дистанции. Потом схватила корягу двумя руками и сделала выпад.

Тороби отскочил в сторону. Песок взметнулся из-под его ног. Он махнул рукой, и из рукава вылетели два куная. Они вонзились в корягу с глухим стуком.

— Неплохо, — пробормотала Курааби, сбрасывая кунаи.

Она не дала ему передышки. Рванулась вперёд, снова замахнулась. Тороби опять ушёл в сторону и на бегу сложил печать.

— Техника клонирования!

Дым. Три Тороби с кунаями в руках побежали на неё — настоящий и два клона.

Курааби прищурилась.

«Так, их трое. Нужно разделить».

Она сунула руку в подсумок и достала два больших сюрикена с привязанной леской. Взмах — сюрикены полетели по дуге, обогнули клонов и вонзились им в спины. Клоны исчезли.

— Техника манипуляции сюрикенами! — крикнула она, скорее для себя, чем для противника. — Теперь ты.

Она побежала на Тороби. За пару шагов до него сделала кувырок, уходя с линии атаки, и, оказавшись у его ног, резко развернулась. Упор на согнутую ногу — и круговой удар по щиколоткам.

Тороби упал. Вернее, почти упал — в последний момент подставил руки, оттолкнулся от земли и вскочил обратно.

— Шустрый, — процедила Курааби.

Он не ответил. Вместо этого побежал к скале, где стояла его марионетка. Схватил её, закинул за спину и, сконцентрировав чакру в ногах, побежал вверх по отвесной стене. Песок сыпался из-под его сандалий.

— Эй! — крикнула Курааби. — Ты куда?!

С вершины скалы полетели кунаи. Три, шесть — со взрывными печатями. Они вонзились в песок вокруг неё. Курааби отпрыгнула, перекатилась, уходя от взрывов. Грохот, дым, песок дождём.

Когда пыль осела, Тороби спрыгнул с другой стороны скалы. Рядом с ним появились два клона. Они разбежались в стороны, окружая её.

«Грамотно, — подумала Курааби. — Отвлекает, заходит с флангов».

Она сложила печати.

— Стихия Земли: Подземное движение!

Песок расступился, и она нырнула в него, как в воду. Под землёй было темно и душно, но она двигалась быстро, на ощупь, отсчитывая шаги. Вот она под Тороби. Вот за спиной.

Она вынырнула из песка прямо за ним. В руке уже был кунай с взрывной печатью.

— Получай!

Кунай полетел в марионетку за его спиной. Тороби среагировал мгновенно — скинул «Ворона» и отпрыгнул.

Взрыв.

Марионетка разлетелась на части. Руки, ноги, голова — всё раскатилось по песку. Тороби замер на мгновение, глядя на обломки. Лицо его дрогнуло.

— Так, нужно её восстановить, — пробормотал он, и в голосе его не было паники, только холодная сосредоточенность.

Он сложил печать Тигра. Нити чакры потянулись к разбросанным частям, подхватили их, собрали воедино. Марионетка восстановилась за несколько секунд — грубо, наспех, но достаточно для боя.

Курааби не стала ждать. Оббежала куклу, вытянула из коряги проволоку и набросила её на соединения ног и рук марионетки. Проволока затянулась, опутала суставы. Кукла рухнула.

— Готово, — выдохнула Курааби и прыгнула.

Она ударила марионетку ногой по затылку — та воткнулась клинком в песок и замерла. Не теряя темпа, Курааби метнулась к Тороби. Кунай в руке, бросок — он отбил. Она этого и ждала. Прыжок, заход со слепой зоны, и — удар ребром ладони по шее.

— Поспи, малыш, — сказала она.

Тороби отлетел на пару метров и рухнул на песок. Несколько секунд он пытался подняться, потом обмяк.

Курааби подошла, присела рядом. Приложила пальцы к его шее.

— Пульс есть. Это хорошо.

Она вздохнула, глядя на лежащего парня. Потом на разбросанные части марионетки. Потом снова на парня.

— Надо бы тебя в больницу, — пробормотала она. — На всякий случай.

Она взвалила его на себя — он оказался тяжелее, чем выглядел. Потом подобрала части марионетки. И, ворча себе под нос что-то про «новичков, которые не умеют вовремя сдаваться», потащилась через всё поле к госпиталю.

Солнце палило. Песок скрипел. Где-то вдалеке кричала птица.

Это был первый бой Тороби. И его первое поражение.

Но далеко не последнее.

Глава 3. Девушка, которая хотела призвать тигра

Прошло несколько недель.

Тороби восстановил «Ворона». Это стоило ему трёх бессонных ночей и половины всех сбережений — детали для марионеток были дороги, а клан Чийо не спешил помогать новичку. Но он справился. Теперь «Ворон» был даже лучше прежнего: скрытый клинок в правой руке, механизм для выстрела иглами во рту, усиленные суставы.

В то утро Тороби пришёл на тренировочное поле рано. Солнце ещё не взошло, небо было серым, воздух — прохладным. Он поставил «Ворона» на песок, размотал бинты, сложил печать Тигра. Нити чакры засветились в полумраке.

— Так, чакры ещё достаточно, — пробормотал он. — Тренировка не помешает.

Он достал свиток-инструкцию — старый, потрёпанный, с затёртыми иероглифами. Развернул на земле.

— Тут сказано, что в каждой части тела марионетки спрятан клинок, — прочитал он вслух. — И их можно сделать ядовитыми, просто нанеся яд на поверхность. Каждую часть тела можно отсоединить и управлять ей, будто она летает. А вот это нужно попробовать.

Он задвигал пальцами. Части марионетки — руки, ноги, голова, торс — взмыли в воздух. Тороби управлял ими всеми одновременно: левая рука пошла вправо, правая — влево, ноги закружились вокруг туловища. Это было похоже на жуткий танец.

На краю поля стояли манекены. Тороби прицелился и швырнул все части в них. Из каждой выскользнули клинки. Части вонзились в манекены — глухой стук, треск дерева.

— Неплохо.

Он собрал марионетку, замотал в бинты и пошёл домой. Солнце уже поднялось, жара набирала силу. Торопиться было некуда.

На следующий день он вернулся. Испытывал новый механизм — иглы изо рта. Марионетка открыла рот, и оттуда вылетели десятки тонких игл. Почти все воткнулись в манекены. Тороби кивнул, закинул «Ворона» за спину и забрался на скалу — ту самую, где любил сидеть. Достал свиток, принялся заряжать марионетку иглами.

И тут услышал шаги.

— Доброго дня.

Девушка стояла у подножия скалы. У неё были светлые волосы, собранные в небрежный хвост, и протектор Суны на лбу. Одежда простая — свободная туника, штаны до колен, сандалии. В руках она держала несколько свитков, прижимая их к груди. Вид у неё был немного испуганный — так выглядят люди, которые только что вышли из трудного разговора или собираются в него войти.

— Привет, — Тороби спрыгнул вниз. — Вы шиноби этой деревни? Я просто новичок и не всех знаю. Меня зовут Тороби. А вас?

— Д-да, — она чуть запиналась. — Я Юко из клана Пакуры.

— Пакуры? — он оживился. — Я слышал о вашем клане. Иссушающие техники, да? Широи Коте?

— Да… — Юко отвела взгляд. — Только я ещё не всё выучила. Мои родители не успели научить всем техникам клана.

Повисла пауза. Тороби заметил свитки в её руках.

— А что это за свитки? Я таких не видел.

Юко посмотрела на свитки, потом на Тороби, словно решая, можно ли ему доверять.

— Это свитки призыва, — сказала она наконец. — Я пытаюсь вызвать… одно из самых упрямых животных. Правда, пока не выходит.

Она вздохнула и села на песок, поджав ноги. Тороби присел рядом, разглядывая свитки.

— И что это за упрямое животное? Жабы? Змеи? Вроде бы они не упрямые. Или наоборот.

— Нет, — Юко слабо улыбнулась. — Жабы и змеи подчиняются в основном ниндзя из Конохи. Я хочу вызвать тигра.

— Тигра? — Тороби присвистнул. — Это опасно.

— Знаю.

— А где вы взяли эти свитки?

— В семейной библиотеке, — она пожала плечами. — По-видимому, один из трофеев. Тигр… он, наверное, злится, что мой отец когда-то отобрал свиток. Я пыталась уже несколько раз. Гадина всё не приходит. Иногда мне кажется, что он просто смеётся надо мной.

Она сжала свиток так, что побелели костяшки пальцев.

Тороби смотрел на неё и видел то же, что видел в зеркале каждое утро. Одиночество. Упрямство. Желание доказать — себе, клану, миру, — что ты чего-то стоишь.

— Может, с ним познакомиться в Мире Призыва? — сказал он задумчиво. — Ну, знаете, прийти к нему, поговорить. Когда будете друзьями, тогда, может, и призовётся. Это лично моя теория.

Юко подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — не благодарность, скорее удивление, что кто-то вообще принял её проблему всерьёз.

— Я… я попробую, — сказала она. — Спасибо.

Она сложила печати. Концентрация на лице, капля пота на виске. Тороби отступил на шаг, давая ей пространство.

Юко прикусила палец, провела кровью по свитку. Заключила договор. Потом начала складывать печати одну за другой — медленно, тщательно, без ошибок.

Дым. Слабый, еле заметный.

— Не получилось, — выдохнула она.

— С первого раза не всегда получается, — сказал Тороби. — Я слышал.

Юко покачала головой и встала, отряхивая песок.

— Мне пора. Приятно было познакомиться.

— Мне тоже, — Тороби закинул марионетку за спину. — Удачи с тигром.

Она кивнула и пошла прочь — маленькая фигурка на фоне огромных барханов. Тороби проводил её взглядом и вдруг подумал, что, наверное, у каждого в этой деревне есть свой тигр, которого нужно призвать. Своя битва, которую нужно выиграть. Своё одиночество, которое нужно заполнить.

Он спрыгнул со скалы и пошёл домой. Солнце палило. Ветер гнал песок. Впереди было много работы.

Глава 4. Родители

Дом клана Пустынных стоял на окраине Суны. Небольшой, одноэтажный, с плоской крышей и выцветшими от солнца стенами. У двери рос чахлый куст — единственное растение на всей улице, которое мать Тороби поливала каждое утро, чертыхаясь и жалуясь на жизнь.

— Ну и жарища! — раздалось из кухни, когда Тороби переступил порог. — Ты где шлялся?! Я уже три раза разогревала обед!

Мать стояла у плиты — раскрасневшаяся, с закатанными рукавами, в переднике, заляпанном соусом. В одной руке она держала половник, в другой — крышку от кастрюли. Волосы, собранные в пучок, растрепались, и она была похожа на разъярённую фурию.

— Я тренировался, — ответил Тороби, ставя марионетку у двери.

— Тренировался он! — мать всплеснула руками, и половник описал в воздухе опасную дугу. — Ты хоть ешь что-нибудь? Вон, одни кости остались! Садись немедленно!

— Мам, я не голоден.

— А я не спрашиваю! Садись!

Тороби вздохнул и сел за стол. Спорить с матерью было бесполезно. Она была как тайфун — сметала всё на своём пути, и единственный способ выжить — пригнуться и переждать.

Отец сидел напротив. Он не произнёс ни слова — он вообще редко говорил. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами, он больше напоминал скалу, чем человека. Он смотрел на Тороби и молчал. Но в этом молчании было больше смысла, чем в иных речах.

— Ты опять был на поле? — спросил он наконец.

— Да.

— С марионеткой?

— Да.

Отец кивнул. Он не одобрял уход сына в клан Чийо — для Пустынного это было почти предательством. Но и не запрещал. Он вообще ничего не запрещал. Он просто молчал, и от этого молчания Тороби иногда хотелось кричать.

— Ешь! — мать поставила перед ним тарелку. Рис, овощи, кусок мяса. — И чтоб всё доел!

Тороби взял палочки. Есть не хотелось, но он знал: если не съест, мать обидится. А обиженная мать — это стихийное бедствие.

— Спасибо, — сказал он.

Мать фыркнула и вернулась к плите. Загремела кастрюлями. Что-то зашипело на сковороде.

— Ты надолго? — спросил отец.

— Не знаю. В клане… дела.

Отец снова кивнул. Молчание повисло в воздухе, густое, как патока.

Тороби ел, глядя в тарелку. Он любил родителей. Правда, любил. Но с тех пор, как он ушёл в Чийо, между ними выросла стена. Мать пыталась пробить её криком, отец — молчанием. Ни то, ни другое не работало. И Тороби не знал, как эту стену разрушить.

После обеда он ушёл в свою комнату. Сел у окна, достал наушники, включил музыку. За стеклом солнце клонилось к закату, окрашивая барханы в золотой и розовый. Где-то внизу мать гремела посудой. Отец, наверное, сидел на крыльце и смотрел на пустыню.

Тороби закрыл глаза. Музыка заглушила мысли. Одиночество немного отступило.

Но он знал: завтра всё начнётся снова.

Глава 5. Клан Чийо и его тени

Клан Чийо занимал целый квартал в центре Суны. Высокие стены, узкие улочки, запах старого дерева и лака — здесь делали марионеток, и это чувствовалось во всём. Тороби шёл по знакомой дороге, мимо мастерских, где стучали молотки и шипели паяльники, мимо тренировочных площадок, где молодые кукловоды отрабатывали движения.

Он был здесь чужим.

Нет, формально его приняли. Выдали марионетку, показали основы, записали в реестр. Но каждый взгляд, каждое слово, каждая пауза говорили об одном: «Ты не наш». Пустынный, пришедший в клан кукольников. Что ему здесь нужно?

Тороби знал, зачем он пришёл. Точнее — из-за кого.

Их было трое. Кей, Рюджи и Сато — его друзья из академии. Они были на год старше, но это не имело значения. Они были теми, с кем Тороби чувствовал себя живым. Кей — высокий, смешливый, с вечно растрёпанными волосами. Рюджи — спокойный, рассудительный, с глазами, которые, казалось, видели насквозь. Сато — маленький, юркий, с руками, которые могли собрать что угодно из чего угодно.

— Тороби, ты зря сидишь в этих Пустынных, — сказал однажды Кей, сидя на крыше академии. — Там скука смертная. А вот Чийо — это сила. Куклы, яды, секретные техники. Мы туда собираемся. Идём с нами.

— Не знаю, — засомневался Тороби. — Родители…

— Родители не вечны, — перебил Рюджи. — А твоя жизнь — твоя. Хочешь стать сильным? Идём.

— Ты справишься, — добавил Сато, улыбаясь. — Ты упорный.

Тороби посмотрел на них — на своих лучших друзей — и согласился.

Через месяц они вступили в клан Чийо. Ещё через два месяца их отправили на миссию в Страну Рек.

Они не вернулись.

Тороби помнил тот день до мельчайших деталей. Он стоял у ворот Суны и ждал. Солнце садилось. Ветер гнал песок. Он стоял и ждал. Прошёл час, два, три. Стемнело. Зажглись фонари. Он всё стоял.

Потом пришёл вестник с докладом. Засада. Вражеские шиноби. Трое погибших.

Тороби не плакал. Не кричал. Просто развернулся и пошёл домой. И с того дня он остался в Чийо один. Без друзей, без поддержки, без смысла. Просто потому, что обещал им. Просто потому, что не мог уйти.

Он шёл по кварталу Чийо, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Вот мастерская, где Кей чинил свою куклу. Вот площадка, где Рюджи отрабатывал скрытые клинки. Вот скамейка, где Сато сидел и чертил схемы.

Их больше не было. А он был.

Тороби остановился у входа в главное здание. Старейшина клана — сухая, сгорбленная старуха с глазами-бусинами — сидела на веранде и курила трубку. Она посмотрела на Тороби и выпустила кольцо дыма.

— Всё тренируешься, мальчик? — проскрипела она.

— Да, госпожа.

— Хорошо. Упорство — это всё, что у тебя есть.

Она сказала это без злобы, но и без тепла. Просто констатировала факт. Тороби поклонился и пошёл дальше.

«Упорство — это всё, что у тебя есть».

Он подумал, что, наверное, она права. У него не было таланта. Не было связей. Не было ничего, кроме готовности тренироваться до упаду. И он тренировался. Каждый день. Каждую ночь. До изнеможения, до крови, до потери сознания.

Потому что, когда он тренировался, боль уходила.

Ненадолго. Но уходила.

Глава 6. Команда номер четыре

Объявление о формировании команд вывесили на доске у резиденции Каге. Тороби пришёл рано, чтобы избежать толпы. Пробежал глазами список.

Команда номер четыре:

— Хаяме из клана Пустынных.

— Мизуро из клана Хоки.

— Тороби из клана Чийо.

— Сенсей: Аи.

Он знал Хаяме — видел её на тренировках. Молчаливая, сосредоточенная, с длинными тёмно-фиолетовыми волосами и неизменными клинками за спиной. Говорили, что она владеет техникой телепортации — редкий дар.

Мизуро был из Хоки — небольшого клана, известного своими охотниками. Высокий, с вечной усмешкой на лице и странным змеиным призывом. Тороби пару раз пересекался с ним в закусочной.

Аи-сенсей… О ней ходили разные слухи. Говорили, что она была на войне. Что её руки могут исцелять и убивать с одинаковой лёгкостью. Что она не прощает ошибок, но и не бросает своих.

Первая встреча состоялась на тренировочном поле на рассвете.

Аи-сенсей пришла последней. Высокая женщина с коротко стриженными тёмными волосами, в которых уже проглядывала седина. Руки покрыты сеткой шрамов — такие бывают только у тех, кто много раз держал оружие и много раз лечил раны. Глаза — усталые, но цепкие, подмечающие каждую деталь.

Тороби, Хаяме и Мизуро выстроились в ряд.

— Я Аи, — сказала она, и её голос прозвучал неожиданно мягко. — С сегодняшнего дня я ваш сенсей. Прежде чем мы начнём, расскажите о себе. Имя, мечта, любимая техника. Ты первый, — она указала на Мизуро.

Мизуро ухмыльнулся.

— Мизуро. Мечта — стать лучшим охотником Суны. Любимая техника — призыв змеи Кируби.

— Хорошо, — Аи кивнула. — Ты.

Хаяме посмотрела прямо перед собой.

— Хаяме. Мечта… стать сильнее. Любимая техника — Клинок Ветра.

— Достойно. Ты.

Тороби замялся на секунду.

— Тороби. Мечта — написать книгу. И стать шиноби, который сможет защитить тех, кто ему дорог. Любимая техника… Джуха Шо.

Аи-сенсей чуть приподняла бровь.

— Книгу? О чём?

— О трёх шиноби, — сказал он, чувствуя, как краснеет. — Это сказка. Ещё не дописана.

— Интересно, — Аи-сенсей скрестила руки на груди. — Мечтатель. Это неплохо. Мечтатели живут дольше.

Она обвела их взглядом и вдруг улыбнулась — неожиданно тепло для человека с такой репутацией.

— А теперь — тест.

Она достала два колокольчика.

— Задача простая: отобрать у меня эти колокольчики до заката. Тот, кто не справится, возвращается в академию. У кого нет оружия — не мои проблемы. Начали.

Мизуро атаковал первым — стремительно, как и подобает охотнику. Выпад катаной, удар ногой, попытка зайти со спины. Аи-сенсей даже не двинулась с места. Она просто исчезла и появилась у него за плечом. Тычок пальцем в точку на шее — и Мизуро рухнул, парализованный.

— Один, — сказала она.

Хаяме попробовала телепортацию. Бросок куная, перемещение, удар клинком. Аи-сенсей блокировала клинок голой рукой — раздался звон, будто металл ударился о металл.

— Неплохо. Но предсказуемо.

Она выбила клинок из её рук, подсекла ноги и приставила кунай к горлу.

— Двое.

Тороби остался один. Он понимал, что в прямом бою у него нет шансов. Нужно было что-то другое.

— Джуха Шо!

Волна воздуха понеслась на Аи-сенсей. Она отбила её ладонью — просто выставила руку, и воздух рассёкся, обтекая её с двух сторон. Но Тороби этого и ждал. Он уже сложил печати и ушёл под землю. Вынырнул из песка у неё за спиной, метнул сенбоны.

Аи-сенсей развернулась и поймала все сенбоны между пальцами.

— Хорошая попытка, — сказала она. — Но недостаточно быстрая.

Удар — и Тороби отлетел в сторону, кувыркаясь в песке.

Солнце клонилось к закату. Трое генинов лежали на песке — измотанные, в синяках, едва дыша. Колокольчики так и висели на поясе Аи-сенсей, позвякивая на ветру.

— Вы прошли, — сказала она.

— Что? — прохрипел Мизуро. — Но мы же не забрали колокольчики…

— Задание было не в этом, — она присела на корточки. — Задание было в том, чтобы работать вместе. Вы пытались атаковать поодиночке. Но в конце, — она посмотрела на Тороби и Хаяме, — когда Тороби отвлёк меня, а Хаяме попыталась телепортироваться с кунаем, вы почти сработали как команда. Почти.

Она бросила им три колокольчика.

— Завтра в шесть утра здесь же. Опоздаете — будете бегать сто кругов вокруг деревни. И это не шутка.

Она ушла. Трое генинов остались лежать на песке. Молчание затянулось.

— Она сумасшедшая, — сказал Мизуро.

— Она крутая, — возразила Хаяме.

— Она и то, и другое, — подытожил Тороби.

Они посмотрели друг на друга. И вдруг — почти одновременно — рассмеялись. Устало, но искренне.

Это было начало.

Глава 7. Аи-сенсей

Её история была не секретом, но и не тем, о чём говорят открыто.

Аи родилась в Суне тридцать с лишним лет назад. Её мать была целительницей, отец — шиноби-разведчиком. Она унаследовала и то, и другое: руки, способные залечить рану, и ум, способный просчитать врага на три шага вперёд.

Во время Третьей мировой войны шиноби она служила в медицинском отряде. Видела столько смертей, что хватило бы на десять жизней. Держала за руку умирающих, вытаскивала раненых с поля боя, хоронила друзей. Именно тогда она поняла: сила — это не только умение убивать. Сила — это умение сохранить жизнь.

После войны Аи вернулась в Суну и стала джонином-инструктором. Она не брала много учеников — только тех, в ком видела потенциал. Команда номер четыре была её третьей группой, и она поклялась себе, что эти трое выживут. Чего бы это ни стоило.

— Ещё раз, — говорила она, поднимая Тороби с песка в очередной раз. — Медленнее. Контролируй дыхание. Ты теряешь чакру из-за эмоций.

— Я спокоен! — возмущался он.

— Твоё сердце колотится как бешеное. Я слышу его за три метра. Ещё раз.

И он делал. Снова и снова.

Хаяме она учила не полагаться только на телепортацию.

— Твоя техника — преимущество, но и слабость. Противник, который знает о ней, будет ждать. Учись драться без неё.

И Хаяме училась. Часами отрабатывала удары, блоки, уклоны. До кровавых мозолей.

С Мизуро было сложнее. Он был талантлив, но ленив. Аи-сенсей гоняла его больше всех — не потому, что не любила, а потому, что видела: этот парень способен на многое, если его подтолкнуть.

— Ты хочешь стать лучшим охотником? — спрашивала она. — Тогда докажи. Охоться. Выслеживай. Думай.

И Мизуро, ворча, шёл тренироваться.

По вечерам они собирались у костра. Аи-сенсей рассказывала о войне — не приукрашивая, не героизируя. О страхе, о потерях, о товарищах, которые не вернулись. Тороби слушал, затаив дыхание, и понимал: вот что значит быть шиноби. Не красивые техники и громкие титулы, а готовность идти до конца, даже когда страшно.

— Сенсей, — спросил он однажды, — почему вы взяли нас? Мы же… обычные.

Аи-сенсей посмотрела на него долгим взглядом.

— Потому что вы не сдаётесь, — сказала она. — Талант — это только десять процентов успеха. Остальное — упрямство. А его у вас троих с избытком.

Она бросила в костёр ветку и улыбнулась.

— Спите. Завтра будет тяжёлый день.

Глава 8. Призыв

Библиотека Суны находилась в центре деревни — большое здание из песчаника, с высокими потолками и бесконечными рядами стеллажей. Здесь пахло старой бумагой и пылью. Свет проникал сквозь узкие окна, рисуя на полу золотые полосы.

Тороби пришёл сюда вечером, после тренировки. Он искал информацию о призывах — не то чтобы ему это было нужно для миссии, скорее для себя. Ему хотелось понять, как работают контракты, какие звери доступны шиноби Песка, что нужно для подписания договора.

Он рылся в старых свитках уже час, когда заметил три из них, лежащие отдельно на верхней полке. Они были старыми, покрытыми пылью, с выцветшими печатями.

— Это ещё что? — пробормотал он, снимая их.

Первый свиток: «Призыв змей. Контракт клана Хоки». Второй: «Призыв волков. Контракт клана Инузука». Третий: «Призыв жаб. Контракт горы Мьёбоку».

Тороби замер. Жабы? Те самые жабы, которых призывают в Конохе? Откуда они здесь?

Он огляделся. Библиотекарь дремал за стойкой. Никто не обращал на него внимания. Тороби быстро свернул свитки и сунул за пазуху. Он не считал это кражей — скорее, находкой. Кто-то забыл их здесь, и теперь они найдут применение.

На следующий день он нашёл Мизуро на тренировочном поле.

— Держи, — он бросил ему свиток. — Ты же хотел змей.

Мизуро поймал свиток, развернул. Глаза его расширились.

— Это… это настоящий контракт! Тороби, где ты…

— В библиотеке. Не спрашивай.

— Спасибо, — Мизуро улыбнулся — не своей обычной усмешкой, а по-настоящему. — Серьёзно, спасибо.

Хаяме получила свиток волков. Она не сказала ни слова, но её глаза сказали всё. Тороби кивнул ей и ушёл.

Вечером он развернул третий свиток — призыв жаб. Прочитал инструкцию. Прикусил палец, расписался кровью. Сложил печати.

— Техника призыва!

Дым. Маленький лягушонок.

— Что? — Тороби нахмурился. — Может, ещё раз?

Дым. Ещё один лягушонок.

Он попробовал снова. И снова. И снова. Уже стемнело, взошла луна, а он всё сидел на песке, вызывая одного лягушонка за другим. Чакра таяла с каждым разом, силы кончались, но он не сдавался.

— Ну давай же, — прошептал он, складывая печати в последний раз. — Техника призыва!

Дым. Огромный дым, закрывший полнеба.

Из него вышла жаба. Трёхметровая, в жёлтой жилетке, с большим ножом за спиной. Она посмотрела на Тороби сверху вниз и хмыкнула.

— Ну наконец-то. Я уж думал, ты никогда не дорастёшь.

— Ты… ты говоришь? — выдавил Тороби.

— А ты думал, я квакать буду? — жаба скрестила передние лапы на груди. — Меня зовут Джаку. Будем знакомы, парень.

Тороби смотрел на неё, открыв рот. Жаба. Огромная. Говорящая. С ножом. Это было… невероятно.

— Тороби, — сказал он наконец. — Меня зовут Тороби.

— Знаю, — Джаку огляделась. — Ты расписался в контракте, я почувствовала. Ну что, будем работать вместе?

— Да, — Тороби кивнул. — Будем.

Джаку хмыкнула и исчезла в облаке дыма. Тороби остался один на пустом поле, под звёздами, с дурацкой улыбкой на лице.

Теперь у него была жаба.

Глава 9. Миссия в Деревню Дождя

Дождь начался внезапно.

Сначала — редкие капли, ударявшие по листьям с тихим шорохом. Потом — чаще, тяжелее, пока небо не разверзлось сплошной серой стеной. Лес наполнился гулом: вода барабанила по веткам, стекала по стволам, превращала землю в вязкое месиво. Воздух стал влажным и холодным — таким, какой не снился жителю пустыни даже в самых страшных кошмарах.

Тороби прижимал руку к плечу. Бинты, наспех намотанные Хаяме, уже пропитались кровью. Тёмное пятно расползалось по серой ткани его ветровки. Каждый шаг отдавался в теле глухой, пульсирующей болью. Но он шёл.

Коробка — небольшая, деревянная, перевязанная бечёвкой с сургучной печатью — лежала в сумке на поясе. Она была лёгкой, почти невесомой, но Тороби казалось, что она весит целый мир. Задание ранга S. Доставить шпиону в Деревне Дождя. Не открывать, не терять, не отдавать никому, кроме адресата.

Хаяме шла впереди. Её фигура то появлялась, то исчезала за стеной дождя — промокший плащ, блестящие от влаги волосы, напряжённые плечи. Она не говорила ни слова с тех пор, как они вышли из леса. Но Тороби знал этот взгляд — она слушала. Слушала лес, дождь, ветер. Слушала шаги, которых не должно быть.

— Сколько ещё? — спросил он, перекрикивая шум.

— Полчаса, — ответила она, не оборачиваясь. — Если не будет засады.

Засада случилась через десять минут.

Они вышли на небольшую поляну. Деревья расступались, образуя круг прогалины, посреди которой стоял старый каменный фонарь — заброшенный, замшелый, с треснувшим основанием. Хаяме остановилась и подняла руку. Тороби замер.

Тишина. Только дождь.

А потом — свист.

Тороби среагировал раньше, чем осознал опасность. Тело само ушло в сторону, кувырок через плечо, боевой коготь уже в руке. Кунай пронёсся там, где секунду назад была его голова, и вонзился в ствол дерева. Взрывная печать на рукояти замерцала.

— Вниз! — крикнула Хаяме.

Они одновременно рухнули на землю. Взрыв расколол дерево, разметав щепки и кору. Горячий воздух ударил в спину. В ушах зазвенело.

Из-за деревьев вышли четверо.

Шиноби Звука — Тороби узнал их по протекторам с тремя нотами и странной, угловатой экипировке. Они двигались молча, без суеты, как люди, которые делали это сотни раз. Двое — впереди, с катанами наголо. Один — слева, с руками, уже сложенными в печать. Четвёртый — сзади, на ветке, с лютней за спиной.

— Окружают, — прошептала Хаяме.

— Вижу, — Тороби медленно поднимался, не сводя глаз с противников. Боль в плече отступила, заглушённая адреналином. Он достал из подсумка свиток, развернул. — Я беру левого и того, что на дереве. Ты — двоих спереди.

— Принято.

Она исчезла. Техника телепортации сработала беззвучно — только лёгкое колебание воздуха там, где она только что стояла.

Левый шиноби сложил печати. Из его рта вырвался огненный шар — небольшой, но быстрый. Тороби не стал уклоняться. Вместо этого он развернул свиток до конца, хлопнул по нему ладонью, и в воздух взметнулись десятки кунаев. Они столкнулись с огненным шаром, рассекли его, разорвали на клочья. Горячие капли разлетелись в стороны, зашипели на мокрой траве.

— Призыв! — крикнул он, бросая второй свиток.

Дым. Из него вылетели цепи — тонкие, но прочные, с грузилами на концах. Они обвили левого шиноби, сбили его с ног, прижали к земле. Тороби уже бежал к нему, выхватывая кунай.

Тот, что был на дереве, спрыгнул. Лютня в его руках зазвучала — низкая, вибрирующая нота, от которой воздух задрожал. Звуковая волна ударила Тороби в грудь, отбросила назад. Он прокатился по грязи, вскочил, сплюнул кровь.

— Джуха Шо!

Боевой коготь описал дугу. Сжатая волна воздуха понеслась к шиноби с лютней. Тот попытался уклониться, но техника Джуха Шо была неумолима — её нельзя было избежать, только принять. Волна ударила его в плечо, развернула, швырнула на ствол дерева. Лютня выпала из рук и покатилась по земле.

Тем временем Хаяме разбиралась с двумя мечниками.

Она появилась за спиной первого — телепортация на кунай, который она метнула в начале боя. Удар клинком по ногам, подсечка, и шиноби рухнул лицом в грязь. Второй развернулся, замахнулся катаной. Хаяме отбила удар своим клинком, развернулась, ударила локтём в лицо. Противник пошатнулся. Она добила его ударом ноги в грудь.

И в этот момент из кустов вышел пятый.

Он появился из ниоткуда — высокий, в плаще, с протектором Звука на лбу и катаной в руке. Двигался он быстрее остальных, гораздо быстрее. Тороби заметил его краем глаза, крикнул:

— Хаяме, сзади!

Но было поздно. Катана описала дугу и вонзилась Тороби в плечо — в то самое, уже раненое. Боль была ослепляющей. Белой. Мир на секунду исчез, осталась только эта боль, горячая, разрывающая. Он упал на одно колено. Кровь хлынула по рукаву, закапала на землю, смешиваясь с дождевой водой.

Хаяме развернулась. Её лицо исказилось — Тороби никогда не видел у неё такого выражения. Она атаковала без колебаний. Клинки в обеих руках, танец стали, слишком быстрый для глаза. Пятый шиноби попытался парировать, но Хаяме пробила его защиту за три удара. Четвёртый удар рассёк ему горло. Пятый — добил.

Шиноби Звука рухнул на землю. Дождь смывал кровь с его лица.

— Тороби! — Хаяме бросилась к нему.

— Живой, — прохрипел он. — Более-менее.

— Сиди. Не двигайся.

Она разорвала остатки его рукава, осмотрела рану. Катана прошла глубоко, но кость не задела. Хаяме достала из подсумка бинты, прижала к ране, начала наматывать — быстро, умело, как учила Аи-сенсей. Тороби стиснул зубы, чтобы не закричать.

— Ты мог погибнуть, — сказала она, не поднимая глаз.

— Но не погиб.

— Идиот.

— Знаю.

Она закончила перевязку и помогла ему встать. Он покачнулся, но устоял.

— Коробка? — спросил он.

— Цела. Я проверила.

— Хорошо. Идём.

Они двинулись дальше. Пятеро шиноби Звука остались лежать на поляне под дождём.

Деревня Дождя встретила их серым небом, бесконечными потоками воды, стекающими по крышам, и запахом мокрого металла. Улицы были пусты — только редкие прохожие жались к стенам, прячась под навесами. Дождь здесь никогда не прекращался. Он был частью жизни, её ритмом, её дыханием.

Шпион ждал их у ворот.

Высокий парень в тёмном плаще с капюшоном. Лицо скрыто, только глаза блестят в тени. Он стоял неподвижно, как статуя, и вода стекала по складкам его плаща.

— Вы выжили, — сказал он. Голос был спокойным, без интонаций. — Хорошо.

Тороби достал коробку. Рука дрожала — то ли от слабости, то ли от холода. Шпион взял её, осмотрел печать, удовлетворённо кивнул.

— Передайте Каге: посылка доставлена.

— Передадим, — сказала Хаяме.

Шпион развернулся и ушёл. Его фигура растворилась в дожде за считанные секунды.

Тороби и Хаяме остались вдвоём.

— Вот и всё, — сказала она.

— Вот и всё, — эхом отозвался он.

Обратный путь занял два дня. Тороби держался из последних сил — рана болела, каждый шаг давался с трудом. Хаяме не говорила ни слова, но шла рядом, готовая подхватить, если он упадёт. Он не упал.

У ворот Суны, когда песок сменил грязь, а влажный воздух — сухой жар пустыни, их встретил Мизуро.

Он сидел на большом камне у входа, поигрывая кунаем. Увидев их, спрыгнул, подошёл, оглядел с ног до головы.

— Ну вы и вид, — присвистнул он. Улыбка исчезла с его лица, сменившись тревогой. — Тороби, ты как?

— Жить буду, — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Частично.

— В госпиталь, — отрезал Мизуро, подхватывая его под руку. — Хаяме, ты как?

— Нормально, — ответила она. — Устала.

— Ясно. Идём.

Они двинулись по улицам Суны — трое шиноби, прошедших через очередное испытание. Солнце палило. Песок скрипел под ногами. Встречные прохожие расступались, глядя на окровавленного парня, которого тащили двое его друзей.

В госпитале Тороби уложили на койку. Медик — пожилая женщина с усталыми глазами и руками, которые двигались с точностью автомата, — осмотрела рану, покачала головой и принялась за работу. Швы, бинты, обезболивающее. Тороби лежал, глядя в потолок, и думал о том, что это уже третье его ранение за последний год.

— Неделю лежать, — сказала медик, закончив. — Никаких тренировок. Никаких миссий. Понял?

— Понял, — соврал он.

На четвёртый день он сбежал. Просто встал, оделся, вышел из палаты и направился на тренировочное поле. Хаяме уже была там — она стояла у манекенов, отрабатывая удары. Увидев его, она опустила клинок.

— Тебя выписали?

— Почти.

— Тороби.

— Что? Я осторожно.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Они встали в стойки и начали тренировку. И в этом было что-то правильное — быть здесь, на песке, с клинком в руке, с ветром в лицо. Что-то, ради чего стоило жить.

Глава 10. Собрание Совета

Осень в Суне мало отличалась от лета. Та же жара, тот же песок, то же небо — блёклое, выцветшее. Но что-то неуловимо менялось в воздухе. Может быть, свет становился чуть мягче. Может быть, ветер дул чуть холоднее. А может, это Тороби просто стал замечать то, на что раньше не обращал внимания.

В то утро он проснулся рано. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже серело, обещая новый день. Он лежал в своей комнате, глядя в потолок, и слушал тишину. Родители ещё спали — даже мать, которая обычно гремела кастрюлями с первыми лучами солнца.

Он встал, оделся, проверил снаряжение. Кунаи на месте, свитки в подсумке, боевой коготь в чехле. Всё как обычно. Но внутри было неспокойно — смутное предчувствие, от которого сосало под ложечкой.

Выйдя на улицу, он направился к резиденции Каге. Вызов пришёл накануне вечером: всем членам команды номер четыре явиться в зал Совета в восемь утра. Без объяснений. Без подробностей.

У входа в резиденцию он встретил Хаяме. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на восток — туда, где солнце только начинало подниматься из-за барханов. Её лицо было спокойным, но Тороби слишком хорошо её знал: это спокойствие было напускным.

— Не спится? — спросил он, подходя.

— Не спится, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты знаешь, зачем нас вызвали?

— Нет. Но预感 нехорошее.

— У меня тоже.

Подошёл Мизуро. Он выглядел как обычно — взъерошенный, с вечной усмешкой, но глаза были серьёзными.

— Ну что, идём? — спросил он.

— Идём, — кивнул Тороби.

Они вошли в резиденцию.

Зал Совета располагался на втором этаже, в самом сердце здания. Это было круглое помещение с высокими стенами из тёмного песчаника. Свет проникал через узкие окна-бойницы, рисуя на полу длинные полосы, похожие на решётку. В центре стоял длинный стол из чёрного дерева. За ним сидели четверо старейшин.

Тороби никогда не видел их так близко. Они были старыми — очень старыми. Морщинистые лица, сухие руки, глаза, которые, казалось, видели всё и не удивлялись ничему. Старейшина Кабуто — лысый, с длинной седой бородой. Старейшина Саори — единственная женщина в Совете, худая, с острым носом и тонкими губами. Старейшина Рокан — грузный, с тяжёлым взглядом. И старейшина Джиро — самый старый из всех, почти невесомый, с лицом, напоминающим пергамент.

Аи-сенсей не было.

Тороби оглядел зал, ища её глазами. Хаяме сделала то же самое. Мизуро нахмурился.

— Где сенсей? — прошептал он.

— Не знаю, — ответил Тороби.

Секретарь Совета — сухой человек в очках, с папкой в руках — вышел вперёд и начал читать. Голос его был монотонным, лишённым эмоций. Так зачитывают списки погибших. Так зачитывают приговоры.

— В связи с нарушениями, выявленными в ходе внутреннего расследования, джонин Аи признаётся виновной в незаконных махинациях, превышении должностных полномочий и нарушении кодекса шиноби Сунагакуре. Решением Высшего Совета Аи лишается звания джонина, доступа к техникам категории B и выше, а также права находиться на территории Страны Ветра. Команда номер четыре расформировывается. Ученики переводятся в резерв.

Тишина.

Тороби слышал, как бьётся его сердце. Громко. Очень громко. Он смотрел на секретаря и не мог поверить. Махинации? Превышение? Аи-сенсей — та самая, что учила их, спасала их, верила в них? Та самая, что могла исцелить одной рукой и убить другой, но никогда не убивала без причины? Она — преступница?

— Какие махинации? — его голос прозвучал громче, чем он хотел. — Что она сделала?

Секретарь поднял глаза. За стеклом очков они были холодными и бесцветными.

— Подробности расследования не разглашаются, — сказал он. — Решение окончательное.

— Не разглашаются? — Тороби шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Вы изгоняете нашего сенсея и даже не объясняете, за что?

Хаяме тронула его за плечо.

— Тороби, — тихо сказала она. — Не надо.

— Нет, пусть объяснят! — он стряхнул её руку. — Она учила нас! Она спасала нам жизнь на миссиях! А вы просто так, за какие-то «махинации»…

— Достаточно, — голос старейшины Кабуто был тихим, но в зале он прозвучал как удар гонга. — Решение принято. Вы свободны.

Тороби стоял, тяжело дыша. Мизуро молчал — его лицо окаменело. Хаяме смотрела в пол.

— Где она сейчас? — спросил Тороби.

— Покинула деревню, — ответил секретарь. — Сегодня ночью.

— Даже не попрощалась, — прошептал Мизуро.

— Она не могла, — сказала Хаяме. — Ей запретили.

Тороби развернулся и вышел из зала. Шаги его гулко отдавались в коридоре. Он не знал, куда идёт. Просто шёл, сжимая кулаки, глядя прямо перед собой.

У выхода из резиденции он остановился. Солнце уже поднялось, заливая площадь ярким светом. Шиноби спешили по делам. Дети играли у фонтана. Где-то лаяла собака. Жизнь шла своим чередом. А для него мир только что рухнул — во второй раз.

Хаяме и Мизуро вышли следом.

— Что теперь? — спросил Мизуро. Его усмешка исчезла. Он выглядел потерянным.

— Не знаю, — Хаяме смотрела вдаль, на барханы. — Я… мне нужно подумать.

Она ушла. Мизуро постоял ещё немного, потом хлопнул Тороби по плечу — молча, но в этом жесте было всё, что он хотел сказать. И тоже ушёл.

Тороби остался один на площади перед резиденцией Каге. Он стоял и смотрел на здание, где только что разрушили его жизнь. Потом повернулся и пошёл домой — медленно, тяжело, как человек, который несёт на плечах невидимый груз.

Дома пахло тушёным мясом. Этот запах был знаком с детства — густой, пряный, уютный. Обычно он вызывал у Тороби чувство покоя. Но не сегодня.

Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Отец сидел за столом — он всегда сидел за столом, когда ждал. Увидев сына, он не сказал ни слова. Просто посмотрел.

Мать обернулась. Увидела его лицо. Отложила половник.

— Что случилось? — спросила она. Голос был тихим — без обычного грома. Это пугало больше, чем крик.

— Команду расформировали, — сказал Тороби, опускаясь на стул. — Аи-сенсей изгнали. Она теперь нукенин.

Мать прижала руку к груди. Отец молчал, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— За что? — спросил он наконец.

— Не объяснили. Сказали — махинации, превышение. Подробности не разглашаются.

— Политика, — отец кивнул, будто это всё объясняло. — Она кому-то перешла дорогу. Или знала что-то лишнее.

— Она была хорошим сенсеем, — сказал Тороби. — Лучшим.

— Верю.

Мать подошла и обняла его — молча, крепко, по-настоящему. Тороби замер. Она не обнимала его так с тех пор, как он ушёл в Чийо. Может быть, даже раньше.

— Ты вернулся домой, — прошептала она. — Это главное. Остальное — пройдёт.

Он закрыл глаза. Впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким.

Вечером он сидел на крыше и смотрел на закат. Солнце медленно опускалось за барханы, окрашивая небо в оранжевый, розовый, фиолетовый. Ветер стих. Песок остывал.

Скрипнула дверь. На крышу выбрался отец. Он редко это делал — обычно сидел внизу, на крыльце. Но сегодня, видимо, был особый случай.

Отец сел рядом. Достал трубку, набил табаком, закурил. Дым поплыл в вечернее небо.

— Когда я был молодым, — сказал он, не глядя на Тороби, — у меня тоже был сенсей. Хороший человек. Строгий, но справедливый. Его звали Рен.

Тороби повернул голову. Отец никогда не рассказывал о своём прошлом.

— Его тоже изгнали, — продолжал отец. — Обвинили в предательстве. Сказали, что он передавал информацию врагу. Я не поверил. До сих пор не верю. Но сделать ничего не мог. Был слишком молод, слишком слаб.

— И что с ним стало?

— Ушёл. Стал нукенином. Больше я о нём не слышал, — отец выпустил кольцо дыма. — Я рассказываю это не для того, чтобы тебе стало легче. А для того, чтобы ты знал: такое случается. Несправедливость — часть нашей жизни. Но она не должна тебя сломать.

Тороби долго молчал. Потом спросил:

— А если я захочу найти Аи-сенсей?

— Тогда ищи, — отец пожал плечами. — Но сначала стань сильным. Таким, чтобы тебя не сломали, как сломали Рена. Как сломали твоего сенсея.

— Как стать таким?

Отец повернулся и посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты уже становишься, — сказал он. — Просто продолжай.

Он встал, похлопал сына по плечу и ушёл в дом. Тороби остался на крыше один. Солнце село. Зажглись первые звёзды. Он смотрел на них и думал о словах отца. О сенсее Рене, которого он никогда не знал. Об Аи-сенсей, которая теперь где-то там, за пределами Страны Ветра, одна, без звания, без техник, без учеников.

Он найдёт её. Когда-нибудь.

Но сначала станет сильным.

Глава 11. Кьякурама Пустынная

Кьякурама Пустынная была легендой — в масштабах клана, разумеется. О ней говорили разное: что она может выжечь печать на камне быстрее, чем кто-либо в Суне; что она обучалась у самого Джирайи; что однажды она в одиночку удержала барьер против двадцати шиноби. Что из этого было правдой, а что — вымыслом, Тороби не знал. Но когда ему сказали, что Кьякурама набирает учеников для обучения фуиндзюцу, он записался не раздумывая.

Занятия проходили на тренировочном поле клана Пустынных. Кьякурама стояла перед группой из восьми человек — молодая женщина с длинными красными волосами, забранными в высокий хвост. На ней была лёгкая туника без рукавов, открывающая руки, покрытые замысловатыми узорами — не татуировками, а выжженными печатями. Глаза — зелёные, острые, как у кошки. Улыбка — широкая, но не добрая. Скорее, предвкушающая.

— Итак, — сказала она, обводя взглядом учеников, — добро пожаловать в ад. Я Кьякурама. Можно просто Кьяку. Или семпай. Или «эй, ты». На ваше усмотрение. Но если кто-то назовёт меня «сенсей», я запущу в него кунаем. Я не сенсей. Я — наставник. Разница в том, что сенсей за вас отвечает. А я — нет. Вы сами отвечаете за себя. Понятно?

— Да, семпай, — раздалось нестройное.

— Отлично. Тогда начнём.

Она развернула свиток и начала объяснять основы. Фуиндзюцу — искусство печатей — было одной из самых сложных дисциплин. Оно требовало не столько силы, сколько точности. Одна неверная линия, одна лишняя капля чакры — и печать могла не сработать. Или сработать неправильно. Или взорваться.

— Первое, что вы должны запомнить, — Кьякурама прошлась вдоль ряда учеников, — фуиндзюцу не прощает спешки. Если вы торопитесь — вы ошибаетесь. Если вы ошибаетесь — вы труп. В лучшем случае — инвалид. Поэтому делаем всё медленно, аккуратно и по сто раз одно и то же.

Она остановилась перед Тороби.

— Ты. Как зовут?

— Тороби.

— Стихия?

— Ветер.

— Хорошо. Ветру сложнее всего. Земля может продавить печать. Огонь — выжечь. Вода — заморозить. А ветер… ветру придётся использовать нити. Показываю.

Она вызвала из меток на запястьях маленькие металлические острия. Они взлетели в воздух, окружённые тонкими нитями чакры. Кьякурама задвигала всеми десятью пальцами, и острия затанцевали в воздухе, выписывая сложные символы. За три секунды перед ней возник контур защитного барьера — светящийся, пульсирующий.

— Это барьер, — сказала она. — Стоит час-два, если не атакуют. Если атакуют — нужно подпитывать чакрой через специальную метку. Вопросы?

Вопросов не было. Все были слишком заняты тем, чтобы закрыть рты.

— Тогда работаем.

Тороби сидел на песке, скрестив ноги, и пытался вызвать нити чакры. Техника была похожа на кукловодство, но сложнее. Там нити прикреплялись к марионетке, и их было пять. Здесь нужно было десять — по одной на каждый палец, — и каждая должна была двигаться независимо.

Рядом пыхтела Ёма. У неё были рыжие волосы, собранные в два пучка по бокам головы, и веснушки на носу. Стихия Огня — редкая для Суны, где большинство рождалось с Ветром. Она то и дело вытирала пот со лба и ругалась шёпотом.

— Да чтоб тебя, — прошипела она, когда её нити в очередной раз запутались.

— Не дави, — сказал Тороби, не открывая глаз. — Чакра должна течь, а не бить. Как огонь — если слишком сильно раздуть, он сжигает всё вокруг. А если дать ему воздуха — он горит ровно.

Ёма повернулась к нему.

— Ты кто такой, чтобы советы давать?

— Тороби, — он открыл глаза и улыбнулся. — Можно просто Торо. Или Тоби. Или… ладно, Тороби.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

— Ёма. Из Хино.

— Знаю. Мы уже встречались на тренировках. Ты тогда чуть не сожгла манекен.

— Он сам виноват, — она усмехнулась. — Ладно, Тороби-сенсей. Показывай.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Потому что я не сенсей. Я просто… ну, я просто Тороби.

— Хорошо, просто-Тороби. Показывай.

Он вздохнул, подсел ближе и начал объяснять. Показывал, как держать пальцы, как распределять чакру, как не давить. Ёма слушала внимательно, задавала вопросы, пробовала снова и снова. Через час у неё получилась первая ровная линия.

— Получилось! — она вскочила, едва не опрокинув чернильницу. — Смотри, получилось!

Кьякурама, проходившая мимо, остановилась и взглянула на её работу.

— Неплохо, — сказала она. — Для первого раза. Продолжай.

Ёма просияла. Тороби улыбнулся.

После занятия они пошли гулять. Солнце садилось, улицы пустели, фонари зажигались один за другим. Они шли по главной улице Суны, мимо закрытых лавок, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, спешащих по своим делам.

— Спасибо, — сказала Ёма, не глядя на него.

— За что?

— За помощь. За то, что не смеялся надо мной.

— А смысл? — он пожал плечами. — Ты же не виновата, что у тебя стихия Огня. Просто техника другая.

— Ты странный, Тороби.

— Я знаю.

Они остановились у фонтана на центральной площади. Вода тихо журчала, отблёскивая свет фонарей. Ёма повернулась к нему. В её глазах плясали искры — то ли отражения, то ли что-то другое.

— Знаешь, — сказала она, — я рада, что мы встретились.

— Я тоже, — ответил он.

Она взяла его за руку. Тёплая ладонь — горячая, как и всё в ней. Тороби не отдёрнул.

Так начались их отношения. Никто не объявлял об этом, никто не давал клятв. Просто они стали ходить вместе — на тренировки, на прогулки, в закусочную. Сидеть рядом на занятиях у Кьякурамы. Обсуждать техники и мечты. Иногда молчать — и это молчание было уютным.

Это продолжалось полгода.

А потом закончилось.

Они стояли на том же месте, у фонтана. Солнце садилось, как тогда. Вода журчала, как тогда. Но что-то изменилось.

— Я ухожу, — сказала Ёма.

Тороби смотрел на неё и не мог понять, что чувствует. Пустоту? Облегчение? Боль?

— Почему?

— Потому что мне нужно больше, — она говорила спокойно, но пальцы её сжимались и разжимались. — Я хочу стать сильнее. Я хочу быть похожей на Пакуру-саму. А ты… ты хочешь покоя. И это нормально. Просто нам не по пути.

— Я понимаю, — сказал он. И это была правда.

— Я буду скучать, — она коснулась его щеки. — Но ты справишься. Ты сильный, Тороби. Просто ты ещё не понял этого.

Она развернулась и ушла. Он стоял у фонтана и смотрел, как её силуэт тает в сумерках. Рыжие волосы, собранные в два пучка. Лёгкая походка. Спина, прямая, как клинок.

Он не плакал. Просто стоял и смотрел. А потом пошёл домой, лёг на кровать и уставился в потолок.

Через месяц они встретились на тренировочном поле — уже как соперники, в разных командах. Ёма атаковала его огненным шаром, и Тороби, глядя на приближающееся пламя, улыбнулся и сказал: «Вот я и проиграл». Это был честный бой. И честное поражение.

Он помнил. Всегда помнил.

Глава 12. Оками и её щенок

Оками Хаябуса появилась в жизни Тороби случайно.

Он тогда как раз закончил тренировку с марионеткой и собирался идти домой. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевый. На тренировочном поле почти никого не было — только у дальнего края, где стояли старые манекены, кто-то сидел на камне.

Тороби подошёл ближе.

Это была девочка. Маленькая, худая, с тёмными волосами, закрывающими пол-лица. На голове у неё сидел щенок — белый, с чёрным пятном на ухе. Щенок спал, свесив лапы. Девочка сидела, обхватив колени руками, и смотрела в землю.

— Привет, — сказал Тороби.

Она подняла голову. Один глаз был обычным, тёмным. Второй — красным, с тремя томоэ.

Шаринган.

— Привет, — ответила она тихо.

— Ты чего здесь одна?

— Тренируюсь.

— В темноте?

— Днём слишком много народу, — она опустила голову. — Я не люблю, когда на меня смотрят.

Тороби сел рядом на песок. Щенок приоткрыл один глаз, зевнул и снова заснул.

— Как тебя зовут?

— Оками. Оками Хаябуса. А вас?

— Тороби. Можно просто Тороби. Или Тоби. Или… в общем, Тороби.

Она чуть улыбнулась.

— А это кто? — он кивнул на щенка.

— Зеро. Он мой друг.

— Тоже тренируется?

— Нет, — Оками погладила щенка. — Он просто со мной. Он всегда со мной.

Тороби посмотрел на неё — на эту маленькую девочку с шаринганом, которая пряталась от людей и тренировалась в темноте. Он вспомнил себя — такого же возраста, такого же одинокого, с марионеткой за спиной и пустотой внутри.

— Что ты тренируешь? — спросил он.

— Лезвие Ветра, — она достала из-за спины маленький веер. — Только у меня не получается. Чакры слишком мало.

— Покажи.

Она встала, отошла на несколько шагов, встала в стойку. Движения были неуверенными, но правильными — кто-то её уже учил. Она сложила печать, направила чакру в веер, махнула. Слабый порыв ветра — даже пыль не поднялась.

— Вот, — она опустила руки. — Бесполезно.

— Не бесполезно, — Тороби встал. — Просто у тебя другой путь. У тебя шаринган. У тебя печать семи богов. У тебя Зеро. Ты не такая, как все. Значит, и техники у тебя должны быть свои.

— Вы правда так думаете?

— Я знаю, — он подошёл и поправил её стойку: ноги шире, центр тяжести ниже. — Давай ещё раз. И не используй чакру Зеро. Свою используй.

— Но у меня её мало!

— Значит, учись использовать то, что есть, — он отошёл. — Давай.

Она попробовала снова. И снова. И снова. На пятый раз порыв ветра сбил манекен. На десятый — разрубил его пополам.

— Получилось! — закричала Оками. — Тороби-сан, получилось!

— Молодец, — он улыбнулся. — Но стойку всё равно поправь.

— Хорошо!

Зеро проснулся, тявкнул и забегал вокруг хозяйки, путаясь в ногах. Оками смеялась, пытаясь его поймать. Тороби смотрел на них и чувствовал что-то тёплое в груди. Что-то, что он давно не чувствовал.

С этого дня они стали тренироваться вместе. Тороби учил Оками технике Лезвия Ветра, помогал с контролем чакры, объяснял основы. Оками была способной ученицей — схватывала на лету, хоть и не всегда получалось с первого раза. Но она не сдавалась. Никогда.

— Почему вы со мной возитесь? — спросила она однажды. — У вас своя команда, свои дела. А я…

— А ты — такая же, как я, — перебил он. — Когда-то я тоже был один. Думал, что никому не нужен. Но нашлись люди, которые помогли. Теперь моя очередь помогать.

Оками долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Я поняла. Спасибо.

— Не за что.

Глава 13. Команда Хикару

Прошёл год с тех пор, как распалась команда Аи. Тороби и Хаяме продолжали тренироваться вместе — уже не как официальная команда, а как друзья, которые не могли иначе. Иногда к ним присоединялся Мизуро, но всё реже — он всё больше времени проводил в горах со своей змеёй.

А потом пришёл вызов.

Хикару был молодым чунином — ненамного старше Тороби. У него были тёмные волосы, собранные в короткий хвост, и шрам через левую бровь, придававший лицу вечно удивлённое выражение. Оружие — меч с длинной рукоятью, который он носил за спиной. Говорили, что он владеет Расенганом — техникой, которую создал Четвёртый Хокаге. Как он её освоил, никто не знал.

Он стоял на тренировочном поле, опираясь на меч, и ждал. Перед ним выстроились четверо: Тороби и Хаяме с одной стороны, Влад и Ёма — с другой.

— Итак, — сказал Хикару, обводя их взглядом. — С сегодняшнего дня вы — команда. Моя команда. Я слышал о каждом из вас. Тороби — бывший Чийо, призыв жабы, техника Джуха Шо. Хаяме — телепортация, Клинок Ветра, фуиндзюцу. Ёма — стихия Огня, арсенал свитков, боевой шест. Влад — Вакуумные пули, меч-сюрикен.

Он сделал паузу.

— Вы все учились у Кьякурамы. Вы прошли через потери. Вы знаете, что такое боль. Теперь вы здесь. Моя задача — сделать вас сильнее. Ваша задача — не умереть в процессе.

— Оптимистично, — пробормотал Влад. Это был коренастый парень с коротко стриженными волосами и вечной ухмылкой на лице.

— Я не оптимист, — Хикару чуть усмехнулся. — Я реалист. Сегодня — проверочный бой. Тороби и Хаяме против Влада и Ёмы. Правила простые: всё, кроме смертельных техник. Кто проиграет — убирает тренировочное поле. Кто выиграет — получает ужин за мой счёт.

— А кто выиграет? — спросила Ёма.

— Вы все, — ответил Хикару. — Потому что станете сильнее. Начали.

Бой начался мгновенно.

Влад атаковал первым. Его меч-сюрикен — большое металлическое кольцо с лезвиями по краям — полетел по дуге, рассекая воздух. Тороби уклонился, чувствуя, как лезвие проходит в сантиметре от лица. Влад дёрнул леску — сюрикен развернулся и полетел обратно.

— Вакуумные пули! — крикнул он, складывая печати одной рукой.

Из его рта вылетели маленькие сферы сжатого воздуха. Они ударили в песок, подняв облако пыли. Тороби отпрыгнул, закрывая лицо рукой.

— Хаяме, прикрой!

Она уже была в движении. Телепортация на кунай, который она метнула в начале боя — и вот она уже за спиной у Влада. Удар клинком. Влад блокировал сюрикеном, развернулся, контратаковал. Сталь звенела о сталь.

Тем временем Ёма развернула свиток. На земле появился железный бо — длинный шест, который она закрутила в руках с такой скоростью, что воздух загудел. Она побежала на Тороби.

Он выхватил боевой коготь, пропитал чакрой.

— Джуха Шо!

Волна воздуха понеслась на Ёму. Она не стала уклоняться — вместо этого выставила шест, и волна разбилась о него, уйдя в стороны. Ёма продолжила бег.

— Ты забыл, что я знаю эту технику? — крикнула она.

— Не забыл, — ответил он, отпрыгивая. — Просто проверял.

Он достал свиток, развернул. Цепи вылетели из бумаги, обвили шест, вырвали его из рук Ёмы. Она не растерялась — сложила печати, выдохнула огненный шар. Пламя понеслось на Тороби, жаркое, ослепительное.

— Призыв!

Дым. Джаку выпрыгнула из облака, закрывая Тороби собой. Огненный шар ударил в неё. Жаба зарычала от боли, но устояла.

— Прости, — прошептал Тороби.

— Ничего, — прогудела она. — Я живучая.

Влад и Хаяме тем временем продолжали свой танец. Он атаковал — быстро, агрессивно, используя и меч-сюрикен, и кулаки, и ноги. Она уклонялась, блокировала, контратаковала. Оба дышали тяжело, но не останавливались.

— Расенган! — крикнул Влад.

В его руке закружилась сфера чистой чакры — голубая, светящаяся, гудящая. Он рванулся к Хаяме.

— Не так быстро! — Тороби бросился наперерез, но Ёма преградила ему путь.

— Твой бой — со мной, — сказала она.

Джаку прыгнула, закрывая Хаяме. Расенган ударил в неё. Жаба отлетела на несколько метров и исчезла в облаке дыма.

Хаяме не стала ждать. Она развернула свиток, направила чакру. Из бумаги вылетели канаты фуиндзюцу — толстые, просмолённые верёвки, опутанные светящимися символами. Они обвили Влада, прижали руки к телу, лишили возможности двигаться.

— Чисто, — выдохнула Хаяме.

Но Ёма была ещё в игре. Она создала иллюзорного клона, и два силуэта побежали на Тороби с двух сторон. Он попытался отбиться, но не успел. Удар шестом под дых. Удар по ногам. Он упал на колени.

— Готов? — спросила Ёма, занося шест.

— Готов, — прохрипел он.

— Достаточно!

Голос Хикару разрезал воздух. Все замерли.

— Ничья, — объявил он. — Вы молодцы.

Он достал из сумки напитки и свёртки с едой. Расстелил покрывало на песке. Сел, жестом приглашая учеников.

— Перерыв. Завтра продолжим.

Они сидели на покрывале, ели, пили, обсуждали бой. Влад и Ёма спорили о тактике. Хаяме молчала, но уголки её губ подрагивали — почти улыбка. Тороби смотрел на них и думал, что, может быть, это и есть то, что он искал. Не слава. Не сила. А вот это — чувство плеча рядом, чувство, что ты не один.

Хикару поймал его взгляд и кивнул. Молча. Но в этом кивке было всё: «Ты хорошо сражался. Ты на своём месте. Ты дома».

Тороби кивнул в ответ.

Глава 14. Акито

Акито был из тех людей, которые появляются в твоей жизни без предупреждения и остаются в ней навсегда — не потому, что так надо, а потому, что иначе уже не получается.

Они познакомились на миссии ранга C — самой обычной, рутинной, из тех, что дают новичкам для наработки опыта. Нужно было очистить реку от мусора, починить стеллажи в библиотеке и разобрать завал у водопада. Тороби тогда только начинал привыкать к команде Хикару, и дополнительная пара рук не помешала бы.

Акито пришёл последним. Он был высоким и худым, с вечно взлохмаченными тёмными волосами и глазами, в которых плясали искры смеха. Одежда на нём висела мешком — казалось, что он взял её у старшего брата, которого у него никогда не было. За спиной болтался небольшой рюкзак, из которого торчала рукоять куная.

— Всем привет! — крикнул он, подходя к группе. — Я Акито. Можно просто Аки. Или То. Или Кито. В общем, как хотите.

— Ты опоздал, — заметила Хаяме, не поднимая глаз от свитка.

— Я знаю! — он широко улыбнулся. — Проспал. Но я здесь, а это главное!

Хаяме вздохнула. Тороби усмехнулся. Так они и встретились.

Библиотека встретила их запахом старой бумаги и пыли. Стеллажи лежали на полу — тяжёлые, дубовые, расколотые в нескольких местах. Книги были разбросаны повсюду, словно здесь прошёлся ураган. Сквозь высокие окна лился золотой свет, и в его лучах танцевали пылинки.

— Кто же так книги хранит? — пробормотал Акито, поднимая с пола потрёпанный том. — Это же «История Суны», третье издание! Ему лет сто!

— Ты разбираешься в книгах? — спросил Тороби, подходя ближе.

— Моя мать — библиотекарь, — Акито бережно отряхнул обложку и поставил книгу на уцелевший стеллаж. — Она меня с детства заставляла читать. Я сначала ненавидел, а потом втянулся. Знаешь, книги — это как порталы. Открываешь — и ты уже в другом мире.

— Я пишу книгу, — сказал Тороби, неожиданно для самого себя.

— Правда? — глаза Акито загорелись. — О чём?

— О трёх шиноби. Сказка. Ещё не дописана.

— Дашь почитать, когда допишешь?

— Дам.

Акито хлопнул его по плечу и пошёл разбирать следующий стеллаж. Тороби смотрел ему вслед и чувствовал странное тепло. Вот так просто. «Дашь почитать». Без насмешки, без снисхождения. Как будто писать книгу — это нормально. Как будто это важно.

С рекой было сложнее. Она находилась в получасе ходьбы от деревни — узкая, но быстрая, зажатая между скалистыми берегами. Вода была мутной, забитой ветками, листьями и каким-то странным мусором, который принесло течением. На поверхности плавали коряги, обломки досок, даже старая корзина.

— Как это вообще можно расчистить? — спросила Хаяме, глядя на воду.

— Клонами, — ответил Тороби. — И терпением.

Он сложил печать. Пять клонов появились рядом, разбежались по берегу, начали вытаскивать мусор. Хаяме создала своих клонов. Акито не умел создавать клонов — он вообще мало что умел, если честно, — но компенсировал это энтузиазмом. Он залез в воду по пояс, не обращая внимания на холод, и начал руками вытаскивать коряги.

— Зачем ты туда полез? — крикнул Тороби.

— Потому что могу! — крикнул Акито в ответ. — И потому что это весело!

Он споткнулся о камень, упал, вынырнул — мокрый, смеющийся, с водорослями на голове. Хаяме фыркнула, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. Тороби рассмеялся в голос.

Через два часа река была чистой. Акито, всё ещё мокрый, сидел на берегу и выжимал рубашку.

— Ну что, теперь водопад? — спросил он.

— Водопад, — кивнул Тороби.

У водопада их ждал завал — огромные камни, сорвавшиеся с вершины и перегородившие поток. Вода билась о них, разлетаясь брызгами, и в воздухе стояла радуга.

— Красиво, — сказал Акито, запрокидывая голову.

— Работать, — сказала Хаяме.

Тороби призвал Джаку. Жаба появилась в облаке дыма, оглядела завал, хмыкнула.

— Жабья пушка? — спросила она.

— Жабья пушка, — подтвердил Тороби.

Они слили чакру. Спиральный столб воды ударил в камни, разбивая их на куски. Хаяме и Акито растаскивали обломки. Через час завал был расчищен, и вода хлынула свободным потоком, поднимая тучи брызг.

— Миссия выполнена, — сказала Хаяме, убирая свиток.

— Идём есть! — заявил Акито. — Я угощаю.

— У тебя есть деньги? — удивился Тороби.

— Нет. Но я угощаю в кредит!

Они пошли в закусочную. Ели рамен, смеялись над мокрым Акито, обсуждали техники. И где-то между глотком чая и смехом над очередной глупой шуткой Тороби понял: вот оно. Друг. Настоящий. Тот, с кем можно молчать, и это не будет неловко. Тот, кто не осудит. Тот, кто полезет в ледяную воду просто потому, что «это весело».

С того дня Акито стал частью его жизни. Они тренировались вместе, ели вместе, иногда просто сидели на крыше и смотрели на звёзды. Акито не был сильным шиноби — он признавал это сам, без зависти и злобы. Но у него было то, чего не хватало многим: умение быть рядом. Просто быть. И этого оказалось достаточно.

Глава 15. Тренировка с Хаяме

Утро началось с удара клинком о клинок.

Звон стали разнёсся над тренировочным полем, вспугивая птиц, дремавших на скале. Солнце ещё только показалось из-за горизонта, окрашивая песок в розовый. Утренний ветер, прохладный и колючий, нёс с собой запах сухой травы и далёкого оазиса. Хаяме атаковала без предупреждения — так, как она делала всегда. Её клинки, два коротких меча с потёртыми рукоятями, описывали смертоносные дуги.

Тороби отбил первый удар боевым когтем. Искры брызнули в стороны. Он отступил на шаг, перехватил коготь поудобнее. Второй удар — он блокировал, но рука загудела от силы удара. Хаяме была меньше его, легче, но каждый её удар нёс в себе вес всего тела.

— Ты медленный, — сказала она, делая выпад.

— Ты предсказуемая, — ответил он, уклоняясь.

— Правда?

Она исчезла. Техника телепортации сработала беззвучно — только лёгкое колебание воздуха, как марево над горячим песком. Тороби развернулся, ожидая атаки сзади. Но её там не было.

Кунай вонзился в песок у его ног. Он посмотрел вниз — на рукояти была привязана взрывная печать, и она уже мерцала.

— Активация, — раздался голос Хаяме откуда-то сверху.

Тороби отпрыгнул за долю секунды до взрыва. Ударная волна толкнула в спину, песок взметнулся фонтаном. Он прокатился по земле, вскочил, огляделся. Хаяме стояла на ветке дерева, глядя на него сверху вниз. Её лицо было спокойным, но глаза блестели.

— Неплохо, — сказала она.

— Ты чуть не убила меня, — ответил он, отряхивая песок с одежды.

— Я знала, что ты увернёшься.

— А если бы нет?

— Тогда я бы плохо тебя знала.

Она спрыгнула с ветки, приземлилась на песок бесшумно, как кошка. Убрала клинки в ножны за спиной. Подошла ближе.

— Ты изменился, — сказала она, глядя ему в лицо.

— В каком смысле?

— Раньше ты был… закрытым. Как будто всё время ждал чего-то. Или кого-то. А теперь — нет.

Тороби задумался. Она была права. Он изменился. Может быть, дело было в команде Хикару. Может быть — в Оками, которая смотрела на него с надеждой. Может быть — в Акито, который научил его смеяться. А может, время само сделало свою работу, затянув старые раны.

— Я перестал ждать, — сказал он наконец. — И начал жить.

Хаяме кивнула. Она не улыбалась, но в её глазах было что-то тёплое.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда продолжим.

— Давай.

Они снова встали в стойки. Солнце поднялось выше, жара набирала силу. Ветер гнал песок по полю. Две фигуры кружили друг вокруг друга — клинки против когтя, скорость против упорства, ветер против ветра.

После тренировки они сидели на скале и пили воду. Хаяме молчала, глядя вдаль, на барханы. Тороби знал этот взгляд — она думала о чём-то важном.

— О чём ты? — спросил он.

— О Мичио, — ответила она.

Мичио. Тороби вспомнил этого парня. Высокий, с мягкой улыбкой и руками, которые, казалось, не могли держать оружие — только цветы. Он ухаживал за Хаяме какое-то время. Приносил ей букеты из оазиса, хотя цветы в пустыне были редкостью. Пытался готовить — и чуть не сжёг кухню. Один раз, рассказывала Хаяме, он пришёл к ней домой с корзиной фруктов и споткнулся о порог. Фрукты разлетелись по всей комнате, а он стоял с виноватой улыбкой, и Хаяме — сама не зная почему — рассмеялась.

Он был хорошим. Просто хорошим.

— Что случилось? — спросил Тороби.

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто вспомнила. Он ушёл год назад. Сказал, что не может быть шиноби. Что это не его путь. Я его не виню.

— Но скучаешь.

— Иногда.

Тороби ничего не сказал. Просто сидел рядом, и они вместе смотрели на закат. Барханы становились алыми, потом фиолетовыми, потом чёрными. В небе зажигались первые звёзды.

Глава 16. Ёма и огонь

Занятия у Кьякурамы всегда начинались в полдень, когда солнце стояло в зените и песок раскалялся так, что воздух дрожал над землёй. Тренировочное поле клана Пустынных в этот час было почти пустым — только ученики Кьякурамы, разложившие свои свитки и кисти на деревянных досках, которые заменяли им столы.

Тороби сидел в дальнем углу, скрестив ноги. Перед ним лежал кусок выделанной кожи — материал для выжигания печатей, самый сложный из всех, что они проходили. Кожа была тонкой, почти прозрачной на свету, и требовала особой осторожности: одно неверное движение, один лишний импульс чакры — и она вспыхнет.

Он уже почти закончил, когда услышал сдавленное ругательство.

Ёма сидела через три места от него. Её рыжие волосы, собранные в два пучка по бокам головы, растрепались от жары. На лбу блестели капельки пота. Рукав её светлой туники был закатан до локтя, открывая предплечье, на котором уже красовалось несколько старых шрамов — следы от неудачных тренировок. В руке она держала кисть, но пальцы дрожали.

— Да чтоб тебя, — прошипела она, и в этот момент её чакра вышла из-под контроля.

Вспышка. Короткая, ослепительная.

Кожа, лежавшая перед ней, вспыхнула мгновенно — не задымилась, не затлела, а именно вспыхнула, как сухая бумага. Язык пламени лизнул рукав. Ёма вскочила, опрокидывая доску с материалами, отшатнулась, захлопала по руке. Огонь перекинулся выше, к плечу, оставляя чёрные отметины на светлой ткани.

— Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт!

Тороби среагировал раньше, чем успел подумать. Он сорвал с себя ветровку, в два шага оказался рядом и набросил плотную ткань на горящий рукав. Прижал ладонями, глуша пламя, чувствуя, как жар пробивается сквозь слои материи. Запахло палёным. Ёма замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами — в них ещё плясали отблески огня.

— Стой спокойно, — сказал он негромко, но твёрдо. — Не дёргайся.

Через несколько секунд пламя погасло. Тороби убрал ветровку. Рукав туники Ёмы превратился в обугленную дыру, из которой торчали чёрные нити. Кожа под ним покраснела, пошла волдырями у запястья, но ожог был неглубоким — повезло.

— Надо обработать, — сказал Тороби, опускаясь на одно колено и доставая из подсумка бинты и баночку с мазью. Жёлтая, густая, с резким травяным запахом — эту мазь ещё Аи-сенсей дала ему когда-то, и он всегда носил её с собой.

— Сама справлюсь, — буркнула Ёма, но руку протянула.

Он работал молча. Сначала нанёс мазь — аккуратно, кончиками пальцев, стараясь не давить на волдыри. Ёма дёрнулась от холодящего прикосновения, но не отстранилась. Потом начал бинтовать — ровными, плотными витками, закрепляя повязку у локтя. Его пальцы двигались уверенно, без суеты. Движения были точными, отточенными многими часами практики — сначала на манекенах, потом на себе, потом на товарищах.

— Где научился? — спросила она, глядя на его склонённую голову.

— Аи-сенсей, — коротко ответил он, не поднимая глаз. — Она говорила: «Шиноби, который не умеет перевязывать раны, живёт вдвое меньше».

— Хорошее правило.

— Лучшее.

Он закончил перевязку. Завязал узел, проверил, не слишком ли туго. Поднял глаза. Их взгляды встретились.

Вблизи её лицо было другим — не таким, каким он привык видеть его на тренировках. Меньше дерзости, больше усталости. Веснушки на носу, о которых он раньше не замечал. Тонкая морщинка между бровей — след напряжения, которое она носила постоянно, даже когда улыбалась. И глаза — зелёные, с золотыми искорками вокруг зрачка. Такого цвета он никогда не видел.

— Спасибо, — сказала она. Голос прозвучал тише, чем обычно.

— Не за что.

Он всё ещё держал её руку. Она не забирала. Прошла секунда, другая. Где-то вдалеке Кьякурама отчитывала кого-то за неровную линию. Ветер шуршал песком. Солнце палило.

Тороби отпустил её руку и встал.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Дай коже отдохнуть.

— А ты что, мой лечащий врач? — в её голосе снова появилась та самая усмешка, но теперь она звучала мягче.

— Нет, — он улыбнулся. — Просто совет.

Она хмыкнула и начала собирать свои материалы. Здоровой рукой подняла опрокинутую доску, сложила свитки, убрала кисти в футляр. Тороби стоял рядом и почему-то не уходил.

— Проводишь? — спросила она, закидывая сумку на плечо.

— Провожу.

Они пошли по вечерней Суне. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены домов в тёплые оттенки охры и розового. Улицы постепенно пустели — торговцы сворачивали лавки, шиноби возвращались с миссий, дети убегали домой. Ветер, горячий днём, становился прохладнее, принося с собой запах сухой травы и далёкого оазиса. Зажглись первые фонари — масляные лампы на столбах, разбрасывающие по песку дрожащие круги света.

Они шли молча. Песок скрипел под сандалиями. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок. Обычные звуки обычного вечера. Но для Тороби этот вечер был необычным. Что-то изменилось. Что-то в воздухе, в свете, в тишине между ними. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.

— Странный ты, — сказала Ёма, не глядя на него.

— Ты уже говорила.

— Повторю. Ты не похож на других.

— В каком смысле?

— Ты не пытаешься казаться сильным, — она пожала плечами. — Ты просто делаешь. Помогаешь. Не ждёшь благодарности. Это… редко.

Тороби не знал, что ответить. Он просто шёл рядом и смотрел на её профиль — на вздёрнутый нос, на рассыпавшиеся рыжие пряди, на забинтованную руку, которую она прижимала к груди.

Они дошли до фонтана на центральной площади. Вода тихо журчала, переливаясь в свете фонарей. Каменная чаша, старая, с выщербленными краями, была полна до краёв. На поверхности плавали лепестки — кто-то бросил цветы, может, для удачи. Ёма остановилась.

— Здесь я живу, — она кивнула на двухэтажный дом с плоской крышей. Окна были тёмными — родители, видимо, ещё не вернулись. — Дальше я сама.

— Уверена?

— Уверена.

Она повернулась к нему. Сделала шаг. Поднялась на цыпочки — он был выше на полголовы — и легко коснулась губами его щеки.

— За руку, — сказала она, отстраняясь. — И за всё остальное.

И ушла. Скрылась за дверью. Звякнул замок.

Тороби стоял у фонтана и смотрел на тёмные окна. Сердце стучало где-то в горле. Он поднёс руку к щеке — туда, где только что были её губы. Кожа всё ещё помнила прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Как дуновение ветра.

Он улыбнулся. Глупо, широко, по-детски. Хорошо, что никто не видит.

И пошёл домой.

Следующие недели пролетели как одно мгновение.

Они встречались каждый день — на тренировках, на занятиях, просто на улице. Тороби ловил себя на том, что ищет её взглядом в толпе. Что ждёт, когда она войдёт в закусочную. Что запоминает, как она смеётся — запрокидывая голову, не сдерживаясь, громко. Её смех был похож на фейерверк: яркий, шумный, заразительный. Он сам начинал смеяться, даже когда не понимал, над чем.

Они ходили на тренировочное поле по вечерам, когда жара спадала. Ёма показывала ему огненные техники — маленькие шары пламени, которые она могла создавать без печатей, просто концентрируя чакру. Они вспыхивали в её ладонях, жёлтые и оранжевые, и отражались в её глазах. Тороби показывал ей Джуха Шо — медленно, по шагам, объясняя каждое движение. Она схватывала на лету, хоть и жаловалась, что «ветер — это скучно».

— Ветер не скучный, — возражал он. — Ветер — это свобода. Он может быть ласковым, как утренний бриз, а может — сносить города.

— Огонь тоже сносит города, — парировала она.

— Огонь и ветер вместе? — он усмехнулся. — Это вообще конец света.

— Значит, нам лучше не ссориться.

Однажды они сидели на скале — той самой, где Тороби когда-то засыпал с марионеткой. Солнце садилось, окрашивая небо в немыслимые цвета: алый, пурпурный, золотой. Песок светился, будто подсвеченный изнутри. Ветер стих, и в тишине было слышно только их дыхание.

Ёма положила голову ему на плечо. Её волосы пахли дымом — наверное, после тренировки с огненными техниками. Или, может, это был её собственный запах.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я всегда думала, что любовь — это что-то громкое. Как взрыв. Как огонь. Чтобы сердце колотилось, чтобы дух захватывало. А оказывается…

— Что?

— Оказывается, это тишина, — она повернула голову и посмотрела на него. — Когда тебе не нужно ничего говорить. Когда просто хорошо. Когда ты можешь сидеть вот так, молча, и это лучше любых слов.

Тороби ничего не ответил. Он просто взял её за руку. Её пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от оружия. Она сжала его ладонь в ответ.

Так они сидели, пока не стемнело. Пока не зажглись первые звёзды. Пока луна не поднялась над барханами — огромная, серебряная, заливающая пустыню призрачным светом. И в этом молчании было больше слов, чем в любой поэме.

Они расстались через полгода.

Не потому, что разлюбили. Не потому, что кто-то предал. Просто их пути, которые так красиво пересеклись, теперь расходились. Ёма хотела большего — силы, признания, места в истории клана. Она часами говорила о Пакуре-саме, о великих куноичи прошлого, о техниках, которые ещё не освоила. Её глаза загорались, когда она рассказывала о своих мечтах. Тороби смотрел на неё и понимал: ей нужно лететь. А он… он хотел покоя. Хотел дом. Хотел тишины.

Они встретились у того же фонтана, где когда-то она поцеловала его в щёку. Вода всё так же журчала. Лепестки всё так же плавали на поверхности. Но что-то изменилось. Может быть, воздух стал холоднее. Может быть, фонари горели тусклее. А может, это просто Тороби стал старше и научился видеть не только свет, но и тени.

— Ты уже знаешь? — спросила она.

— Догадываюсь, — ответил он.

Она стояла перед ним — прямая, как клинок. Рыжие волосы, собранные в два пучка. Забинтованная рука — ожог давно зажил, но повязку она всё ещё носила. Может, забывала снять. Может, нарочно.

— Я не хочу, чтобы ты меня останавливал, — сказала она.

— Я и не собираюсь.

— И не хочу, чтобы ты шёл за мной. Тебе не по пути.

— Я знаю, — он помолчал. — Я всегда знал.

Она шагнула ближе. Коснулась его щеки — той самой, которую поцеловала полгода назад. Её пальцы были горячими, как всегда. Как огонь, который она приручила.

— Я буду скучать, — сказала она.

— Я тоже.

— Не ври, — она улыбнулась, но в глазах блестели слёзы. — Ты смотришь на фонарь, потому что не хочешь показывать глаза.

Он усмехнулся.

— Ты всегда меня видела насквозь.

— Это потому что я смотрела, — она убрала руку. — По-настоящему. Не так, как смотрят на прохожих. А так, как смотрят на… — она запнулась. — Неважно.

Она развернулась и пошла. Рыжие пучки покачивались в такт шагам. Сумка подпрыгивала на плече. Спина, прямая, как натянутая струна.

Тороби стоял у фонтана и смотрел, как её силуэт становится всё меньше и меньше. Вот она прошла под фонарём — и рыжина вспыхнула медью. Вот свернула за угол — и исчезла.

Он не плакал. Просто стоял и смотрел в темноту. А потом пошёл домой, лёг на кровать и уставился в потолок.

Через месяц они встретились на тренировочном поле. Уже как соперники. Команда Хикару против команды неизвестного джонина. Ёма стояла напротив — с новым оружием, с новыми техниками, с новым блеском в глазах. Она стала сильнее. Это было заметно сразу — по тому, как она двигалась, как держала шест, как концентрировала чакру.

Бой был коротким. Ёма атаковала первой — огненный шар, огромный, жаркий, вырвался из её ладоней и понёсся на Тороби. Он смотрел на приближающееся пламя — на его дрожащие края, на искры, разлетающиеся в стороны, — и улыбался.

— Вот я и проиграл, — сказал он тихо.

И это было честно. Потому что он проиграл ей уже давно. В тот самый вечер, когда она поцеловала его в щёку у фонтана.

Он помнил. Всегда помнил.

Глава 17. Ята и повседневность

С Ятой было легко. Это было первое, что Тороби понял о нём.

Он не требовал ничего: ни внимания, ни слов, ни объяснений. Он просто был — рядом, когда нужно, и на расстоянии, когда не нужно. И с ним можно было молчать, не чувствуя неловкости. Молчать и смотреть на облака. Молчать и есть данго. Молчать и думать каждый о своём, зная, что это молчание — не пустота, а пространство, заполненное присутствием.

Они познакомились на спарринге.

Был жаркий день — один из тех дней, когда песок обжигает даже через сандалии. Тороби тренировался один, отрабатывая метание сенбонов по манекенам. Со спины подошёл парень — невысокий, коренастый, со светлыми волосами, торчащими в разные стороны, и глазами, которые, казалось, всегда немного улыбаются. На нём была простая туника без рукавов, открывающая руки, покрытые сеткой мелких шрамов — таких же, как у Тороби. Следы тренировок. Следы жизни.

— Давай подерёмся, — сказал он без предисловий.

— Что, просто так? — Тороби опустил сенбоны.

— Ну да. А зачем ещё?

Тороби пожал плечами и встал в стойку. Ята атаковал первым — быстро, без подготовки, как это делают люди, привыкшие доверять инстинктам. Его кулак просвистел в воздухе, Тороби уклонился, контратаковал. Бой был коротким. Ята подловил его на ложном выпаде, сделал подсечку, приставил кунай к горлу.

— Хороший бой, — сказал он, убирая оружие и протягивая руку. — Давай завтра ещё?

— Давай, — Тороби пожал руку, чувствуя, как горят мышцы.

Так они и начали. Сначала — раз в неделю. Потом — чаще. Потом — почти каждый день.

После тренировок они обычно шли в закусочную. Тороби заказывал данго, Ята — рамен с двойной порцией мяса и обязательным добавлением острого соуса. Он выливал его в миску, не жалея, и ел, покрасневший и довольный, а Тороби смотрел на него с лёгким ужасом.

— Как ты вообще чувствуешь вкус? — спрашивал он.

— А зачем его чувствовать? — отвечал Ята с набитым ртом. — Главное — огонь!

Они обсуждали всё подряд. Техники — Ята владел стихией Огня, но не так виртуозно, как Ёма; он больше полагался на тайдзюцу и скорость. Миссии — он рассказывал о своих заданиях, простых и не очень, о том, как однажды гнался за вором через весь рынок и опрокинул лоток с фруктами. Девушек — и тут Ята однажды поперхнулся чаем.

— Ты встречаешься с Хаяме, — сказал Тороби.

Ята закашлялся, вытирая рот рукавом. Его щёки покраснели — то ли от острого соуса, то ли от смущения.

— Откуда ты знаешь?

— Она сказала, — Тороби пожал плечами. — Она вообще не скрывает.

— А, — Ята отставил чашку. — Ну да. Встречаюсь. Некоторое время.

— Она хорошая, — сказал Тороби, глядя в свою тарелку. — Лучшая.

— Знаю, — Ята улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а по-другому — мягко, почти застенчиво. — Она… особенная. Когда она рядом, мне хочется быть лучше. Понимаешь?

— Понимаю.

Тороби действительно понимал. Он вспомнил Ёму, её рыжие волосы, её смех. Вспомнил, как сидел с ней на скале и держал за руку. Это было другое — но тоже настоящее.

Хаяме и Ята расстались через полгода. Без криков, без скандалов. Хаяме сказала, что ей нужно пространство — она всегда была человеком, которому нужно одиночество, воздух, тишина. Ята понял. Он вообще был понимающим — может быть, слишком понимающим.

— Ты как? — спросил Тороби, когда они сидели на скале в тот вечер.

Ята долго молчал, глядя на закат. Солнце медленно опускалось за барханы, и небо горело — оранжевое, розовое, лиловое. Песок внизу казался расплавленным золотом.

— Нормально, — сказал он наконец. — Иногда так бывает. Она всё ещё мой друг. Просто… по-другому.

— Это мудро.

— Это жизнь, — Ята усмехнулся и бросил камешек вниз. Тот покатился по склону, поднимая маленькие облачка пыли. — Знаешь, я никогда не думал, что мы будем вместе навсегда. Она — ураган. А я… я так, ветерок. Но я рад, что это было. Правда, рад.

Он повернулся к Тороби, и в его глазах — в этих вечно улыбающихся глазах — была тихая грусть.

— Пойдём, подерёмся? — предложил он.

— Пойдём.

Они спустились со скалы и дрались до темноты. Без техник, только кулаки и ноги, только скорость и реакция. Песок летел из-под ног. Пот заливал глаза. Кунаи звенели, сталкиваясь в воздухе. Ята был быстрее, но Тороби — упорнее. Они обменивались ударами, уклонялись, контратаковали. И в этом танце не было злобы — только радость движения, радость боя, радость того, что ты жив.

А потом, запыхавшиеся, в синяках, они снова забрались на скалу и легли на спину, глядя в небо. Звёзды высыпали густо, как песок в пустыне. Млечный Путь протянулся через весь небосвод светящейся рекой. Тороби нашёл Полярную звезду — единственную, которую знал. Ята молчал, и Тороби молчал.

И в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче слов.

Глава 18. Сон

Ночь была тихой. Слишком тихой для Суны — обычно ветер гудел в проводах, песок шуршал по крышам, где-то лаяли собаки. Но в эту ночь всё замерло. Даже луна, огромная и круглая, висела в небе неподвижно, как нарисованная.

Тороби спал. И ему снился дождь.

Он стоял в узком переулке. Стены из серого камня уходили вверх, теряясь в тумане. Дождь лил стеной — не такой, как в Суне, редкий и тёплый, а холодный, колючий, барабанящий по крышам с монотонным гулом. Капли разбивались о камень, стекали по стенам, собирались в лужи под ногами. Воздух был влажным и тяжёлым, пах плесенью и чем-то металлическим. Таким он представлял себе Деревню Дождя — хотя никогда не видел её во сне раньше.

Он посмотрел на свои руки. В одной был зажат кунай — обычный, с потёртой рукоятью. В другой — что-то маленькое, круглое. Он разжал пальцы.

Глаз. Шаринган. Красный, с тремя томоэ, вращающимися медленно, как в трансе. Кровь стекала по ладони, капала в лужу под ногами, расплываясь алыми разводами.

Он уронил кунай. Тот звякнул о камень и замер.

Перед ним на земле лежала Оками. Она была неподвижна — только грудь едва заметно поднималась и опускалась. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым. Глаза закрыты. Но на левом веке — тёмное пятно. Кровь.

«Зачем ты это сделал?» — спросил кто-то.

Голос шёл ниоткуда. Или отовсюду. Он звучал внутри головы, вибрировал в костях. Он был похож на его собственный, но искажённый — будто кто-то записал его слова и проиграл задом наперёд.

«Я не… я не хотел…»

«Ты сделал. Ты всегда знал, что способен на это».

Тороби посмотрел на свои руки. Они дрожали. Кровь была повсюду — на пальцах, на рукавах, под ногтями. Он попытался вытереть их о штаны, но кровь не оттиралась. Она въелась в кожу. Стала частью его.

«Ты хотел силы», — продолжал голос. — «Ты всегда хотел силы. Шаринган — это сила. Ты взял её. Ты имел право».

«Нет. Нет, нет, нет…»

«Ты такой же, как они. Как Орочимару. Как Данзо. Ты просто притворяешься добрым. Но внутри ты — хищник».

Он упал на колени. Вода в луже была ледяной. Она пропитала штаны, добралась до кожи. Он дрожал — от холода, от ужаса, от отвращения к себе.

«Я не хищник, — прошептал он. — Я не…»

«Докажи».

И тогда он проснулся.

Рывком. Сел на кровати, хватая ртом воздух, как человек, который только что вынырнул из воды. Сердце колотилось так, что казалось — оно выпрыгнет из груди. Рубашка прилипла к телу, мокрая от пота. Простыни сбились в комок.

Луна светила в окно. На полу лежали серебряные квадраты — свет, проходящий через раму. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше шумел ветер, перекатывая песок по барханам. В соседней комнате скрипнула кровать — отец повернулся во сне.

Тороби сидел, глядя на свои руки. Чистые. Никакой крови. Он сжал пальцы, разжал. Поднёс к лицу, всмотрелся в линии на ладонях, в мелкие шрамы от тренировок, в мозоли от рукояти когтя. Обычные руки. Руки шиноби. Не убийцы. Не монстра.

— Это был просто сон, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, как будто он кричал во сне. — Просто сон.

Но он знал: это не просто сон. Это страх. Глубинный, спрятанный так далеко, что он сам не подозревал о нём. Страх перед собой. Перед тем, на что он способен. Перед тьмой, которая живёт в каждом, — и в нём тоже.

Он встал. Прошёл на кухню, стараясь не шуметь. Налил воды из кувшина. Руки всё ещё дрожали, и вода пролилась на стол. Он вытер её ладонью. Выпил. Холодная жидкость потекла по горлу, отрезвляя, возвращая в реальность.

За окном занимался рассвет. Небо на востоке серело, потом розовело, потом загоралось золотом. Песок светился. Тени укорачивались. Новый день наступал, стирая остатки ночи.

Он оделся и вышел.

На тренировочном поле было пусто. Только песок, манекены и большая скала, на которой он когда-то сидел с марионеткой. Он подошёл к манекенам. Остановился. Закрыл глаза. Вдохнул холодный утренний воздух. Медленно выдохнул.

«Я не хищник», — сказал он себе.

Открыл глаза. И начал тренировку.

Через час пришла Оками. Она была удивлена — обычно Тороби не приходил так рано. Зеро, как всегда, сидел у неё на голове, свесив лапы. Она подбежала к нему, размахивая веером.

— Тороби-сан! Вы сегодня рано! У вас всё хорошо? Вы какой-то бледный.

Он посмотрел на неё. На её шаринган — красный, с тремя томоэ. На её улыбку. На её щенка. Она была цела. Невредима. Жива.

— Всё хорошо, — сказал он. — Просто…

Он шагнул вперёд и обнял её. Крепко. Молча.

Оками замерла. Её руки повисли в воздухе — она не знала, что делать. Зеро тявкнул и спрыгнул с её головы, забегал вокруг них, путаясь в ногах. Тороби чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно. Чувствовал запах её волос — сухой травы и солнца.

— Тороби-сан? — её голос дрогнул. — Что случилось? Вы меня пугаете.

— Ничего, — он отпустил её. — Просто… береги себя. Хорошо?

— Хорошо, — она кивнула, всё ещё удивлённая. — Вы тоже.

Он ушёл. А она стояла и смотрела ему вслед, прижимая веер к груди. Зеро заскулил и ткнулся носом в её ногу.

— Странный он сегодня, — сказала Оками щенку. — Может, не выспался?

Зеро тявкнул.

А Тороби шёл по улице, засунув руки в карманы, и думал о том, что тьма есть в каждом. Но тьма — это ещё не всё. Есть ещё свет. Есть выбор. Есть люди, ради которых ты выбираешь свет.

Он выбрал. И будет выбирать снова. Каждый день. Каждую минуту. До самого конца.

Глава 19. Повязка

Вечер опускался на Суну медленно, как это всегда бывает в пустыне. Сначала небо становилось янтарным, потом оранжевым, потом лиловым. Тени вытягивались, пересекали улицы, заползали на стены. Жара отступала, уступая место прохладе, которая шла от песка — песок в пустыне остывает быстро, едва солнце скроется за горизонтом.

В закусочной было почти пусто. Только у стойки сидел какой-то старый шиноби с нашивками джонина и лениво помешивал палочками рамен, да в углу молодая пара о чём-то тихо переговаривалась.

Тороби выбрал свой обычный столик — у окна. Здесь было хорошо: видно улицу, фонари, прохожих. Можно было смотреть и думать. Или не думать. Просто смотреть.

Он заказал данго и чай. Повар — пожилой мужчина в белом фартуке, с руками, покрытыми ожогами от горячего масла, — принёс заказ, поставил на стол и ушёл, не сказав ни слова. Он знал Тороби. Знал, что тот не любит разговоров, когда ест.

Тороби достал из кармана повязку.

Это был старый протектор Конохи. Металлическая пластина с выгравированной спиралью — символом Деревни Листа. Лист, зажатый в центре спирали, почти стёрся от времени. Ткань, к которой крепилась пластина, была тёмно-синей, но краска выцвела, и теперь она казалась серой. Застёжка потемнела. Края обтрепались.

Он держал её на ладони и смотрел. Пальцы пробежались по спирали — выпуклой, чуть шероховатой. Он знал этот символ. Все знали. Коноха. Деревня, которая взрастила Хокаге. Деревня, которая выиграла войну. Деревня, из которой пришли легенды.

— Что это?

Он поднял глаза. Хаяме стояла рядом. Она вошла бесшумно — или он просто не услышал. На ней был её обычный тренировочный костюм: свободные тёмные штаны, облегающая туника без рукавов, на поясе — неизменные клинки в ножнах. Тёмно-фиолетовые волосы были собраны в тугой узел на затылке. На щеке — свежая царапина, видимо, после тренировки. В руках она держала поднос с раменом — от него поднимался пар, вкусно пахло бульоном и специями.

— Повязка, — сказал Тороби, убирая ткань в карман.

Хаяме села напротив. Поставила поднос. Взяла палочки. Но есть не спешила — смотрела на него, чуть прищурившись. Он знал этот взгляд. Так она смотрела, когда пыталась понять, что у него на уме. И обычно ей это удавалось.

— Коноха? — спросила она.

— Ну да. А что?

— Ты никогда не говорил, что был в Конохе.

— Я и не был, — он пожал плечами и отхлебнул чай. Чай был горячим, чуть горьковатым — зелёный, его любимый. — Просто вещь. Коллекционирую.

— Тороби, — она нахмурилась, и между бровей появилась тонкая морщинка. — Ты держишь её так, будто это самое ценное, что у тебя есть. Я знаю тебя. Ты никогда не «просто коллекционируешь». Когда ты коллекционируешь, ты складываешь вещи в ящик и забываешь о них. А эту ты носишь с собой.

Он опустил взгляд. Рука сама потянулась к карману, нащупала ткань. Пальцы сжали её, чувствуя текстуру — грубую, выцветшую, но почему-то успокаивающую.

— Это напоминание, — сказал он наконец. — О том, что есть мир за пределами пустыни. Что есть люди, которые сражаются за другое. Что я не один такой.

Хаяме долго смотрела на него. Её палочки замерли над миской. Свет фонарей отражался в её глазах — тёмных, почти чёрных, с редкими золотыми искорками, которые появлялись, только когда она была спокойна. Сейчас она не была спокойна. Она была встревожена — и пыталась это скрыть.

— Ты странный, Тороби, — сказала она наконец и принялась за еду.

— Знаю, — он усмехнулся и взял данго. Сладкий вкус растёкся по языку. — Но ты всё равно со мной возишься.

— Потому что ты мой друг, — сказала она с набитым ртом. — И потому что без меня ты пропадёшь.

— Возможно, — он откусил ещё кусочек. — Спасибо.

— Ешь давай. Рамен стынет.

Он ел и думал о повязке. О том, как она оказалась у него. Может быть, он подобрал её на одной из миссий. Может быть, её обронил кто-то из шиноби Конохи, проходивший через Суну. А может — и эта мысль была самой странной, самой невероятной, — она была связана с ним. С его прошлым. С тем, о чём он не помнил.

Он не знал. И, наверное, не узнает.

Но это было не важно.

Важно было то, что она у него есть. И пока он её носит, он помнит. Помнит, что мир большой. Что есть куда идти. Что одиночество — не навсегда.

Глава 20. Одиночество на крыше

Бывают дни, когда одиночество накатывает без причины.

Просто просыпаешься утром — и уже чувствуешь его. Оно лежит на груди, как тяжёлый камень. Оно смотрит на тебя из зеркала. Оно звучит в тишине пустого дома.

В тот день Тороби проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату ярким, почти белым светом. За окном кричали птицы — редкие для Суны, они прилетали только к оазису. Пылинки танцевали в солнечных лучах, медленно оседая на подоконник.

Он лежал и слушал тишину. Родителей не было дома — мать ушла на рынок, отец в мастерскую. Дом был пуст. Не просто пуст — звеняще пуст, так, что каждый звук отдавался эхом. Тикали часы на стене — старые, с потрескавшимся циферблатом, отцовское наследство. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана. В остальном — ничего.

Он встал. Простыни сбились в комок, подушка валялась на полу — он опять ворочался во сне. Прошёл в ванную. Умылся холодной водой, глядя в зеркало на своё отражение. Тёмные круги под глазами. Взъерошенные волосы. Тонкая линия губ. Человек в зеркале смотрел на него и молчал.

Оделся. Ветровка — та самая, с выцветшим знаком на плече. Штаны. Сандалии. Проверил снаряжение на поясе — кунаи на месте, свитки в подсумке, боевой коготь в чехле. Всё как всегда.

Вышел на улицу.

Солнце ударило в глаза. Он зажмурился, натянул капюшон и пошёл — сам не зная куда. Ноги сами несли его по знакомым улицам. Вот булочная, где он покупал хлеб по утрам. Вот лавка оружейника, где он заказывал сенбоны. Вот переулок, где он однажды дрался с тремя хулиганами и победил — кажется, в прошлой жизни.

Он забрался на крышу.

Это было его место. Старый дом на окраине, с плоской крышей, на которую легко было взобраться по приставной лестнице. Отсюда открывался вид на барханы — бесконечные, уходящие за горизонт. Отсюда было видно закат — такой красивый, что захватывало дух. Отсюда можно было смотреть на звёзды и думать, что где-то там, далеко, есть другие миры.

Он сел у края, свесил ноги. Достал наушники. Вставил в уши. Нажал «play».

Музыка наполнила голову, отгородила от мира. Ритм, басы, чей-то голос — он не вслушивался в слова, просто позволял звукам течь сквозь него. Они смывали мысли. Оставляли только ощущения: ветер на лице, тепло нагретой черепицы, ритм сердца.

Внизу шла жизнь.

Шиноби спешили по делам — генины с миссиями, чунины с донесениями, джонины с учениками. Их тени скользили по песку, длинные и тонкие в закатном свете. Торговец катил тележку с фруктами, выкрикивая цены. Дети играли в догонялки у фонтана. Девушка в светлом платье несла корзину с цветами — откуда здесь цветы? Наверное, из оазиса. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись.

А он сидел и смотрел. И чувствовал себя стеклом. Прозрачным. Невидимым. Люди проходили мимо, не замечая. Или делали вид, что не замечают.

«Интересно, — думал он, — видят ли они меня вообще? Или я уже стал частью пейзажа?»

Солнце клонилось к закату. Тени удлинялись. Песок из золотого становился алым, потом фиолетовым. Зажглись фонари — масляные лампы на столбах, разбрасывающие по песку дрожащие круги света. Улицы опустели. Дети ушли домой. Торговец увёз тележку. Девушка с цветами скрылась за углом.

А он всё сидел.

Потом встал. Ноги затекли, колени хрустнули. Он спустился с крыши, стараясь не шуметь, — и пошёл домой.

У двери его встретила мать. Руки в муке — она готовила ужин, и белая пыль осела на её переднике, на лице, на волосах. Лицо сердитое, но глаза тёплые — он унаследовал её глаза.

— Где ты шлялся?! — закричала она, размахивая половником. Капли соуса разлетелись по стенам. — Я ужин приготовила, а тебя нет! Я уже три раза разогревала! Думала, случилось что!

— Гулял, — ответил он, стягивая сандалии.

— Гулял он! — она всплеснула руками. — Садись немедленно! Ешь! Ты посмотри на себя — кожа да кости! Когда ты в последний раз нормально ел?!

Он сел. Перед ним поставили тарелку с горой еды — риса, мяса, овощей. Мать всегда готовила слишком много, будто кормила целую армию. Он взял палочки и начал есть. Мясо было жёстким — она опять передержала его на огне, — но вкусным. Домашним.

Отец сидел напротив. Он не говорил ни слова — просто смотрел. Но в этом взгляде было что-то такое, от чего Тороби становилось теплее. Будто отец хотел что-то сказать, но не знал как. Или знал, но считал, что слова не нужны.

После ужина Тороби пошёл в свою комнату. Сел за стол. Достал свиток — тот самый, с начатой книгой. Развернул. Перечитал первые строки. «Сказка о трёх Шиноби». Садида, Кробито, Акури. Три героя, которые отправились в путь, чтобы найти… что? Он ещё не придумал. Может быть, себя. Может быть, дом. Может быть, друг друга.

Он взял кисть. Обмакнул в чернила. И начал писать. Строчка за строчкой, слово за словом. Герои шли через пустыню, сражались с врагами, спасали друг друга. Они ещё не знали, чем кончится их история. Как и он.

В дверь постучали.

— Да?

Вошел отец. Он двигался тихо для такого крупного человека — ступал мягко, по-кошачьи. Сел на стул у двери. Сложил руки на коленях. Долго молчал, глядя в окно. За стеклом темнело — ночь вступала в свои права, зажигая первые звёзды.

— Ты сегодня был на крыше, — сказал он наконец. — Я видел.

— Был, — Тороби отложил кисть. — Давно?

— Давно. Я следил за тобой от самого дома.

Молчание. Часы на стене тикали, отсчитывая секунды. Вода всё так же капала на кухне — монотонно, убаюкивающе. Где-то на улице прокричал ночной патруль — смена караула у ворот.

— Когда я был молодым, — сказал отец, не глядя на него, — я тоже сидел на крышах. Часами. Думал, что никому не нужен. Что мир огромный, а я — песчинка. Меня никто не замечает. Никто не ждёт. Никто не любит.

Тороби молчал. Он никогда не слышал от отца таких слов.

— А потом встретил твою мать, — отец чуть улыбнулся, и его лицо на мгновение стало молодым. — Она была как ураган. Ворвалась в мою жизнь и всё перевернула. Сначала я злился. Потом привык. Потом понял, что не могу без неё.

Он повернулся к Тороби, и его глаза — тёмные, как у сына, — смотрели серьёзно.

— Я рассказываю это не для того, чтобы тебя утешить. Я хочу, чтобы ты знал: одиночество — это не навсегда. Оно приходит и уходит. Как дождь в пустыне. Но пока оно здесь, не прячься от него. Проживи его. Пойми, чему оно тебя учит.

— Чему? — спросил Тороби.

— Себе, — отец встал. — Одиночество учит тебя тому, кто ты есть на самом деле. Без масок, без ролей, без чужих ожиданий. Когда ты один — ты настоящий.

Он похлопал сына по плечу. Ладонь была тяжёлой и тёплой.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Тороби.

Отец вышел. Дверь тихо закрылась. Тороби остался один.

Он смотрел на свиток перед собой — на недописанные строчки. Потом взял кисть и дописал ещё одну:

«Иногда одиночество — это не наказание. Иногда это подарок. Время, чтобы услышать себя».

Он отложил кисть. Лёг на кровать. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Завтра будут друзья, тренировки, миссии. Завтра он снова будет шутить, рифмовать, делать вид, что всё в порядке. Но сегодня — сегодня он был собой.

И этого было достаточно.

Глава 21. Миссия в Стране Рек

Вызов пришёл ранним утром.

Тороби ещё спал, когда в дверь постучали — три коротких удара, пауза, ещё один. Код, который использовали шиноби для срочных сообщений. Он открыл глаза, сбросил остатки сна и уже через минуту стоял на пороге. Посыльный — молодой генин с протектором Суны на лбу — протянул ему свиток с печатью Каге.

— Вам и Хаяме-сан. Срочно. Сбор у резиденции через час.

Тороби кивнул, развернул свиток. Приказ был кратким: миссия ранга A, сопровождение торгового каравана через Страну Рек, возможное столкновение с вражескими шиноби. Вторым участником значилась Хаяме.

Через час он уже стоял у ворот Суны. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в бледно-розовый. Песок искрился, как рассыпанные алмазы. Ветер, ещё прохладный после ночи, шевелил полы его ветровки.

Хаяме появилась из-за угла — быстрая, собранная, с неизменными клинками за спиной и небольшим рюкзаком на плече. Её тёмно-фиолетовые волосы были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо. На поясе, рядом с подсумками, висел новый кунай с меткой телепортации — ярко-красная рукоять выделялась на фоне остального снаряжения.

— Ты рано, — сказала она вместо приветствия.

— Ты тоже, — он поправил боевой коготь на поясе. — Что думаешь о миссии?

— Обычная, — она пожала плечами. — Если бы не ранг A. Значит, ожидают проблемы.

— Значит, не соскучимся.

— Никогда с тобой не скучаю.

Караван ждал их у восточных ворот. Пять повозок, гружёных тканями, специями и какими-то закрытыми ящиками с печатями. Купцы — четверо мужчин в пыльных халатах — выглядели встревоженными. Старший, седой и морщинистый, с руками, узловатыми от многолетней работы с товаром, подошёл к шиноби и коротко поклонился.

— Слава пескам, вы здесь. Дорога через ущелье Змей опасна. Говорят, там видели шиноби Дождя.

— Мы справимся, — сказала Хаяме спокойно.

— Выдвигаемся, — добавил Тороби.

Караван тронулся. Повозки заскрипели, поднимая колёсами облака пыли. Верблюды, запряжённые в первую и третью, недовольно фыркали. Солнце поднималось выше, жара нарастала.

Они шли весь день, делая короткие остановки только для того, чтобы напоить животных. Тороби и Хаяме менялись: один шёл в авангарде, другая замыкала колонну. К вечеру добрались до границы Страны Ветра — песок начал сменяться каменистой почвой, появились первые кустарники. Где-то вдалеке замаячили скалы — ущелье Змей, мрачное и узкое, прорезающее горный массив как шрам.

— Там, — сказала Хаяме, кивая на ущелье. — Завтра утром войдём.

— Почему не сейчас?

— Потому что ночью в ущелье не видно ни зги. И потому что я хочу есть.

Тороби усмехнулся и пошёл разбивать лагерь.

Ущелье Змей встретило их тишиной. Скалы поднимались с двух сторон — высокие, почти отвесные, покрытые лишайником и трещинами. Солнечный свет едва пробивался сквозь узкую щель между ними. Воздух был холодным и влажным — совсем не таким, как в пустыне. Где-то капала вода, и этот звук, многократно отражённый от стен, звучал как монотонный барабан.

Караван двигался медленно. Повозки скрипели, колёса цеплялись за камни. Купцы молчали — напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое. Тороби и Хаяме шли впереди, на расстоянии десяти метров друг от друга, чтобы в случае засады не попасть под одну атаку.

— Чувствуешь? — спросила Хаяме одними губами.

Тороби кивнул. Он чувствовал. Чакра. Чужая. Где-то впереди, за поворотом. Несколько источников — пять, может, шесть. Они ждали.

Он поднял руку, и караван остановился.

— Оставайтесь здесь, — приказал он купцам. — Если услышите взрывы — поворачивайте назад.

— Но товар… — начал старший.

— Товар не стоит ваших жизней.

Они с Хаяме двинулись вперёд. Ступали бесшумно, прижимаясь к скале, сливаясь с тенями. Тороби достал боевой коготь, пропитал чакрой. Хаяме вытащила оба клинка.

Поворот. И они увидели их.

Шестеро шиноби в плащах с капюшонами. Протекторы Деревни Дождя на лбу — четыре вертикальные линии, символ бесконечного дождя. Они стояли полукругом, перегораживая проход. Оружие наголо — катаны, кунаи, у одного за спиной виднелся огромный сюрикен.

— Караван? — спросил тот, что стоял в центре. Видимо, лидер. Высокий, с длинными руками и лицом, изрезанным шрамами. — Вы шиноби Песка. Мы не хотим крови. Отдайте товар и уходите.

— Не можем, — ответил Тороби, выходя вперёд. — Контракт.

— Жаль, — лидер вздохнул почти искренне. — Тогда умрите.

Он махнул рукой, и шиноби Дождя атаковали.

Трое бросились на Тороби. Первый — с катаной, занёс её для удара сверху. Тороби ушёл в сторону, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в сантиметре от плеча. Удар боевым когтем — и катана отлетела в сторону, выбитая из рук. Второй удар — в грудь, и противник отлетел к скале, сполз по камню, затих.

Двое других напали одновременно — кунаи в обеих руках. Тороби блокировал один когтем, от второго ушёл, перекатился через плечо. Вскочил. Сложил печать.

— Джуха Шо!

Волна сжатого воздуха ударила в ближайшего, отбросила его, впечатала в камень. Третий попытался зайти со спины, но Тороби уже развернулся, встречая его ударом ноги в живот. Противник согнулся, захрипел. Тороби добил его рукоятью когтя в затылок.

Хаяме тем временем разбиралась с остальными. Она двигалась как вода — текучая, непредсказуемая, смертоносная. Один шиноби попытался атаковать её катаной, но её уже не было на месте — только лёгкое колебание воздуха. Она появилась за его спиной, и удар клинком рассёк ему плечо. Противник вскрикнул, выронил оружие, упал на колени.

Второй метнул в неё сюрикены — четыре штуки, веером. Она отбила два клинком, от третьего уклонилась, четвёртый задела рукой, оставив неглубокий порез. Даже не поморщилась. Телепортация — и она уже перед метателем. Удар локтём в лицо. Коленом в живот. Он рухнул.

Лидер — тот, что со шрамами, — отступил на несколько шагов. Его руки сложились в печати, и воздух вокруг него задрожал. Водяная техника — из ниоткуда возникли струи воды, закрутились в спираль, понеслись на Тороби.

— Хаяме!

— Вижу!

Она метнула кунай с меткой телепортации. Кунай вонзился в скалу над лидером. Хаяме исчезла и появилась рядом с ним, на лету занося клинок для удара. Лидер попытался развернуться, но не успел. Клинок рассёк ему бок. Он пошатнулся, потерял концентрацию, и водяная техника рассеялась, обрушившись на землю бессильным дождём.

Тороби не терял времени. Он уже был рядом. Прыжок, удар ногой в грудь — лидер отлетел к скале, ударился спиной о камень. Тороби прижал коготь к его горлу.

— Сдавайся.

Лидер посмотрел на него — в глазах не было страха, только усталость.

— Вы сильны, — прохрипел он. — Сильнее, чем мы думали. Убей. Я проиграл.

— Нет, — Тороби убрал коготь. — Мы не убиваем побеждённых. Уходите. И передайте своим: караваны Песка трогать не стоит.

Лидер долго смотрел на него. Потом кивнул, поднялся, прижимая руку к раненому боку. Его люди — те, кто ещё мог идти, — подобрали раненых и двинулись прочь, исчезая в тенях ущелья.

— Ты мог убить его, — сказала Хаяме, убирая клинки.

— Мог, — Тороби вытер коготь о штанину. — Но не хотел.

— Почему?

— Потому что они такие же, как мы. Просто выполняют приказы.

Хаяме ничего не ответила. Но в её молчании было уважение.

Караван прошёл через ущелье без дальнейших происшествий. К вечеру они добрались до границы Страны Рек — впереди расстилалась зелёная равнина, разрезанная серебристой лентой реки. Купцы рассыпались в благодарностях. Старший даже пытался всучить Тороби дополнительную плату — несколько золотых монет, — но он отказался.

Обратный путь занял три дня. Они шли через пустыню — два шиноби, прошедших через очередное испытание. Солнце палило, песок скрипел под ногами, ветер гнал по барханам волны. Когда вдалеке показались стены Суны, Тороби остановился и посмотрел на закат.

— О чём думаешь? — спросила Хаяме.

— О том, что мы справились, — он улыбнулся. — И о том, что я хочу есть.

— Ичираку?

— Ичираку.

Они вошли в ворота, и город встретил их шумом, светом, запахами. Дом. Они были дома.

Глава 22. Исчезновение

Ему было семнадцать, когда он ушёл.

Не погиб на миссии, не пал от рук врага, не исчез при загадочных обстоятельствах. Просто однажды утром Тороби Пустынный перестал появляться на тренировочном поле. Перестал заходить в закусочную, где подавали данго. Перестал отвечать на вызовы и сообщения.

Хаяме искала его первой. Она проснулась рано — раньше обычного, — будто что-то толкнуло её в грудь. Накинула тунику, схватила клинки и вышла на улицу. Солнце ещё только поднималось, окрашивая песок в бледно-розовый. Улицы были пусты. Она обошла все места, где он обычно бывал: тренировочное поле, скалу, закусочную, библиотеку. Забралась на крышу его дома — пусто. Заглянула в переулок, где он когда-то подобрал ту самую повязку Конохи, — никого. К полудню она обыскала весь город, от восточных ворот до западных, от рынка до горячих источников. Ничего. Только ветер гонял песок по пустым улицам, да где-то лаяла собака — монотонно, безнадёжно.

Акито подключился на следующий день. Он не спал всю ночь — сидел в своей комнате, смотрел на стену и думал. Утром, молчаливый и встревоженный, он прочесал окраины деревни: заглянул в каждую лавку, в каждую мастерскую, опросил стражников у ворот. Те сказали, что парень в ветровке вышел на рассвете, предъявил пропуск и направился на северо-восток. Один. С рюкзаком. Акито дошёл до границы с Землёй Ветра, всматриваясь в следы на песке, но ветер давно замёл их. Он стоял на бархане, глядя в бесконечную пустыню, и впервые за долгое время не знал, что делать.

Ята опросил всех, кто видел Тороби в последние дни. Продавец из оружейной лавки вспомнил, что парень купил дополнительный комплект кунаев и моток верёвки. Повар из закусочной — что он заходил вечером, заказал данго, но почти не ел, просто сидел и смотрел в окно. Старый шиноби, ночевавший у ворот, сказал, что видел, как кто-то в капюшоне вышел из города перед рассветом, но не придал значения — мало ли кто уходит на миссии до восхода.

Ёма, узнав о его исчезновении, не сказала ни слова. Она пришла на тренировочное поле — туда, где когда-то они сидели вдвоём, — забралась на валун и долго смотрела на закат. Солнце опускалось за барханы, и небо горело алым, оранжевым, пурпурным. Она вспоминала его руки, пахнущие мазью. Его голос: «Чакра должна течь, а не бить». Его улыбку — редкую, но настоящую. Когда стемнело, она спустилась с валуна и пошла домой. И никто не видел, как по её щекам текли слёзы — молча, без всхлипов, без жалоб. Как она всегда плакала.

Оками не поверила. Просто не могла поверить. «Он бы не ушёл, не попрощавшись», — повторяла она, и Зеро скулил, тыкался носом в её ладонь. Каждый вечер она приходила к резиденции Каге — туда, где когда-то они встречались перед миссиями. Садилась на каменные ступени, клала рядом зачарованный кунай — тот самый, с меткой телепортации, который он подарил ей, — и ждала. Солнце садилось, зажигались фонари, улицы пустели. Она всё ждала. Зеро сворачивался клубком у её ног и тихо поскуливал. Через месяц она перестала приходить каждый день. Но кунай с меткой остался на поясе. На всякий случай.

Родители Тороби хранили молчание. Отец сидел за столом, положив руки на столешницу, и смотрел на дверь — так, как смотрел всегда, когда ждал сына. Но теперь в его глазах было что-то ещё. Не упрёк. Не боль. Скорее — понимание. Он знал: когда-нибудь этот день настанет. Мать — впервые в жизни — не кричала. Она молча перебирала его старые вещи: детские рисунки, сломанный кунай, который он не выбросил, свиток с начатой книгой. Пальцы дрожали, но лицо оставалось спокойным. Она тоже знала. Матери всегда знают.

Хикару-сенсей получил короткое письмо через три недели после исчезновения. Его принесла старая почтовая сова — она опустилась на подоконник его кабинета и ухала до тех пор, пока он не открыл окно. К её лапке был привязан свёрток. Хикару развернул его. Бумага была грубой, купленной в первой попавшейся лавке. Чернила — дешёвыми, расплывающимися. Почерк — торопливый, но узнаваемый. Тороби всегда писал с наклоном влево, и буквы у него были неровными, будто он не поспевал за собственными мыслями.

«Сенсею Хикару.

Я ухожу. Не ищите.

Скажи Хаяме, что её клинки — лучшая защита, которую я видел. Скажи Акито, что он был братом, которого у меня никогда не было. Скажи Яте — пусть бережёт Хаяме. Скажи Ёме… просто скажи, что я помню.

Скажи Оками, что её чакры достаточно. Всегда было достаточно. Пусть тренируется.

И не говорите никому про повязку Конохи в моём кармане. Это просто трофей. Ничего больше.

Т.»

Хикару прочитал письмо дважды. Потом сложил его, убрал в ящик стола и долго сидел, глядя в окно. За окном Суна жила своей обычной жизнью — шиноби спешили по делам, дети играли в пыли, солнце палило. А он думал о том, что ученики иногда уходят. Это часть пути. И лучший подарок, который может сделать наставник, — отпустить.

Куда он ушёл — не знал никто.

Одни говорили, что Тороби отправился в Коноху — разобраться с прошлым, найти могилы погибших друзей или просто увидеть деревню, чей знак он носил в кармане. Другие считали, что он пошёл по следу Аи-сенсея — что где-то в теневом мире нукенинов бывший сенсей и бывший ученик встретились, и что из этого вышло, неведомо. Третьи шептались, что он просто устал. Что груз двух кланов, мёртвых друзей и живых ожиданий стал слишком тяжёл. Что он ушёл не куда-то, а откуда-то — и это «откуда-то» было его собственной жизнью.

Но те, кто знал его по-настоящему, верили в другое. Они верили, что он ищет. Что он идёт вперёд, как шёл всегда. Что однажды — пусть через год, пусть через десять лет — он найдёт то, что искал. Или то, что искало его.

Глава 23. Дорога

Дорога через Страну Рек была долгой. Тороби шёл уже вторую неделю — сначала через пустыню, где песок сменялся камнем, потом через предгорья, где воздух становился влажнее, а небо — ближе. Он не торопился. Он вообще теперь редко торопился — куда спешить тому, у кого нет пункта назначения?

Он останавливался в маленьких деревушках, названия которых не помнил уже через час после ухода. Ночевал в придорожных гостиницах, где пахло старой древесиной и сушёными травами, или просто под открытым небом, когда погода позволяла. Ел что придётся — иногда рамен в закусочных, иногда сухой паёк, иногда ягоды, собранные в лесу. У него не было карты. Не было плана. Было только смутное чувство, что нужно идти. Что где-то там, впереди, есть что-то важное. Что-то, чего он пока не понимал.

Он пересёк границу Страны Огня в середине осени. Леса здесь были густыми, деревья — высокими, с кронами, уходящими в самое небо. Листья меняли цвет — зелёный уступал место жёлтому, оранжевому, красному. Они шуршали под ногами, пахли сыростью и увяданием. Воздух был прохладным, влажным, совершенно не похожим на сухой жар пустыни. Тороби вдыхал его полной грудью и думал, что, наверное, вот так пахнет свобода.

Он не искал Аи-сенсей. Не потому, что не хотел её видеть, — наоборот, он часто думал о ней. Но письмо, которое она прислала, не было призывом. Оно было приглашением — мягким, ненавязчивым. «Приходи, если захочешь узнать правду». Он хотел. Но сначала ему нужно было узнать себя. Понять, кто он без команды, без клана, без деревни. Просто Тороби. Просто человек, идущий по дороге.

Глава 24. Встреча

Это случилось на третий месяц его пути.

Он шёл через горный перевал — узкую тропу, вьющуюся между скал. Слева была отвесная стена, справа — обрыв, на дне которого шумела река. Ветер здесь был сильным, порывистым, он бил в спину, толкал вперёд, будто подгоняя. Тороби кутался в ветровку, но холод всё равно пробирался под одежду. Он уже подумывал о том, чтобы остановиться и развести костёр, когда увидел впереди свет.

Это был маленький дом. Скорее даже хижина — деревянная, с покосившейся трубой, из которой поднимался дымок. Окна светились тёплым, жёлтым светом. У двери висел пучок сушёных трав, которые тихо позвякивали на ветру. Тропинка, ведущая к дому, была расчищена от снега — значит, здесь кто-то жил.

Тороби подошёл. Постучал. Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Высокая, худая, с коротко стриженными тёмными волосами, в которых проглядывала седина. Лицо, покрытое сеткой морщин, но глаза — живые, острые, цепкие. Руки, покрытые шрамами, держали старую книгу. Она была в простом домашнем платье, поверх которого был накинут тёплый платок. От неё пахло травами и чем-то ещё — может быть, мазью, той самой, которую она когда-то дала ему.

Тороби замер. Сердце пропустило удар.

— Здравствуй, Тороби, — сказала Аи-сенсей. — Заходи.

Внутри было тепло и уютно. В камине горел огонь, потрескивая дровами. На стенах висели пучки сушёных растений, на полках стояли банки с мазями и настойками. Пахло хвоей, дымом и чем-то сладким — может быть, мёдом. Большой деревянный стол у окна был завален свитками и книгами. Старое кресло, обитое вытертой тканью, стояло у камина.

Они сидели за столом. Аи разливала чай — зелёный, с мятой. Её движения были спокойными, уверенными, какими он их помнил. Чашка в её руках даже не дрогнула. Она протянула ему чашку, и он принял её двумя руками, чувствуя тепло, проникающее сквозь глиняные стенки.

— Как ты меня нашёл? — спросила она, садясь напротив.

— Случайно, — ответил он. — Я не искал. Просто шёл.

— Случайности не случайны, — Аи улыбнулась уголками губ — та самая улыбка, которую он помнил. — Ты всегда был упрямым. Шёл, даже когда не знал, куда. Это твой дар.

Они говорили всю ночь. О том, что случилось после её изгнания. О Совете, который скрыл правду. О махинациях, которых на самом деле не было — её подставили, потому что она знала слишком много. О том, как она жила эти годы — сначала в бегах, потом здесь, в горах, вдали от всех. О том, как стала целительницей для окрестных деревень. О том, что не держит зла — «злость разрушает изнутри, Тороби, она не стоит того».

— Я думал, вы захотите вернуться, — сказал он, глядя в огонь.

— Куда? В Суну? К Совету, который меня изгнал? — она покачала головой. — Мой дом теперь здесь. У меня нет званий, нет техник, нет учеников. Но у меня есть покой. Это больше, чем я когда-либо имела.

— Вы не скучаете?

— Скучаю, — она посмотрела на него, и в её глазах отразился огонь. — Но скучать — это нормально. Это значит, что было что-то важное. Что-то, ради чего стоило жить.

Она сделала глоток чая.

— Расскажи о себе. О команде. О Хаяме. О том парне с жабами — Мизуро, кажется.

И Тороби рассказал. Обо всём. О том, как распалась команда. Как он вернулся в клан Пустынных. Как учился у Кьякурамы. Как появились новые друзья — Акито, Ята, Оками. О том, как он ушёл — просто встал однажды утром и пошёл. Он говорил долго, и Аи слушала, не перебивая. Только иногда кивала или задавала уточняющий вопрос. Огонь в камине догорал, и она подбросила ещё полено.

Когда он закончил, за окном уже светало. Небо из чёрного становилось серым, потом розовым. Снег на вершинах гор загорелся алым. Где-то вдалеке запела птица — первая вестница утра.

— Ты вырос, — сказала Аи. — Не просто стал старше. Вырос. Я горжусь тобой.

Тороби опустил глаза. Слова застряли в горле. Он хотел сказать «спасибо», но это было слишком мало. Он хотел сказать «я скучал», но это было слишком очевидно. Вместо этого он просто кивнул.

Утром он собрался в путь. Аи вышла проводить его. Ветер трепал её волосы, платок на плечах. Утреннее солнце освещало её лицо, и Тороби вдруг увидел, как она постарела — не телом, а чем-то другим, глубинным. Но глаза остались прежними. Цепкими. Живыми.

— Куда теперь? — спросила она.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, домой.

— Дом — это хорошее направление, — она коснулась его щеки — легко, как делала когда-то, когда он был генином. — Но не торопись. У тебя ещё есть время.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Он повернулся и пошёл по тропе. Снег скрипел под ногами. Ветер дул в спину. Аи стояла у двери и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом.

Глава 25. Годы спустя

Десять лет — это много. Достаточно, чтобы забыть. Достаточно, чтобы измениться. Достаточно, чтобы стать другим человеком.

Дождь шёл третий день подряд. Мелкий, моросящий — такой, какой бывает только на севере, у границы Страны Огня и Страны Воды. Он барабанил по крышам, стекал по водосточным трубам, собирался в лужи на мощёной дороге. Камни блестели от влаги. Воздух был холодным, пах прелой листвой, дымом и далёким морем. Деревья, окружавшие деревушку, стояли голыми — поздняя осень сорвала с них последние листья.

В таверне на краю деревни горел свет. Старое здание с покосившейся вывеской, на которой едва читалось: «Приют путника». Окна запотели изнутри, и сквозь них пробивался жёлтый, уютный свет масляных ламп. Внутри было тепло. Пахло жареным мясом, пряностями и элем. У камина, в котором потрескивали дрова, дремал старый пёс — большой, лохматый, с седой мордой. За дальним столиком сидел человек.

Ему было около тридцати. Одет он был в старую ветровку с выцветшим знаком на плече — знак Суны, почти неразличимый теперь, только контур песка и полумесяца угадывался. Лицо наполовину скрывала маска. На висках серебрилась седина — ранняя, но заметная. На поясе висели кунаи и старый потёртый подсумок. За спиной, пристёгнутый ремнями, виднелся металлический веер — его края были исцарапаны, но лезвия всё ещё блестели.

Он заказал данго.

Хозяин таверны — пожилой мужчина с добрыми глазами и руками, покрытыми ожогами от горячего масла, — принёс заказ. Тарелку с тремя рисовыми шариками на палочке и чашку зелёного чая. Поставил на стол. Посмотрел на посетителя. Такие, как этот, редко заходили в его заведение — слишком много оружия, слишком спокойный взгляд. Так смотрят люди, которые много видели и мало говорят. Которые не нуждаются в чужом внимании.

— Издалека идёте? — спросил хозяин, протирая соседний стол.

— Издалека, — кивнул человек. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой — видимо, он давно молчал.

— Куда путь держите?

Человек помолчал. Пальцы рассеянно коснулись кармана. Он достал старую, потёртую повязку с выцветшим знаком Деревни Листа. Металлическая пластина была исцарапана, ткань выцвела, но спираль всё ещё угадывалась. Он посмотрел на неё. Пальцы пробежались по выгравированному листу — привычным, давно заученным движением. Потом убрал обратно.

— Домой, — сказал он. — Наверное.

Хозяин хотел спросить что-то ещё, но передумал. Было в этом путнике что-то такое, что не располагало к расспросам. Не угроза. Скорее — тихая печаль, которая не нуждается в словах. Такая печаль бывает у тех, кто многое потерял, но ещё больше приобрёл. У тех, кто прошёл долгий путь и теперь возвращается.

— Счастливого пути, — сказал хозяин и отошёл к стойке. Старый пёс у камина поднял голову, зевнул и снова заснул.

Человек съел данго. Медленно, смакуя каждый кусочек. Сладкий вкус напомнил ему о другом данго — том, что он ел в закусочной в Суне, когда напротив сидела Хаяме и говорила: «Ты странный, Тороби, но я всё равно с тобой вожусь». О данго, которое он делил с Акито на крыше под звёздами, а тот рассказывал о новой книге, которую прочитал. О данго, которое ему приносила Оками после тренировок — она всегда покупала лишнюю порцию, «на всякий случай», и её шаринган светился в темноте, как уголёк.

Он допил чай. Положил на стол монеты — ровно столько, сколько стоил заказ, плюс немного сверху. Встал. Закинул рюкзак на плечо. У двери остановился, накинул капюшон и поправил веер за спиной.

Вышел под дождь.

Вода забарабанила по капюшону, потекла по плечам, заструилась по старой ветровке. Дорога размокла, превратилась в грязь. Сапоги чавкали по лужам. Но ему было всё равно. Он шёл — не спеша, размеренным шагом, как человек, который знает, куда идёт. Как человек, который больше не боится опоздать.

На запад. В пустыню. Домой.

За его спиной остались десять лет скитаний. Чужие деревни, чужие лица, чужие битвы. Он побывал в Конохе — стоял у ворот, смотрел на гору Хокаге с высеченными в камне лицами, но так и не вошёл. Понял, что не за этим шёл. Побывал в Стране Молний, где горы упирались в небо, а грозы сверкали каждую ночь. В Стране Воды, где туманы скрывали горизонт, а море пахло солью и свободой. В десятках маленьких поселений, названий которых он не запомнил. Он помогал — где советом, где кунаем, где просто присутствием. И шёл дальше.

Он встретил Аи-сенсей в горной хижине, случайно, на перевале. Они проговорили всю ночь. Она рассказала ему правду о Совете, о махинациях, о том, что её подставили. Он рассказал ей о своей жизни. Она назвала его взрослым. Он впервые в это поверил.

Он писал письма. Редко, раз в год. Хаяме, Акито, Оками. Короткие строчки о том, что жив, что идёт, что помнит. Он не ждал ответов — да и как ответить тому, у кого нет адреса? Но он знал, что они читают. Знал, что ждут.

Теперь он возвращался.

Не потому, что устал — хотя устал, конечно. Не потому, что закончил дела — дела никогда не заканчиваются. А потому, что дом — это место, куда возвращаются. Даже через десять лет. Даже если ты не уверен, что тебя там ждут. Особенно если не уверен.

Он шёл под дождём, и дорога вела его через леса, через поля, через деревни. Постепенно воздух становился суше. Листва редела. Дождь прекратился. Впереди показалась пустыня.

Солнце палило нещадно. Песок искрился, как рассыпанное стекло. Ветер гнал по барханам волны — золотые, бесконечные, живые. Тороби снял капюшон, подставил лицо теплу и улыбнулся. Он почти забыл этот запах — сухой, горячий, пахнущий пылью и вечностью. Почти — но не совсем.

Вдалеке показались стены Суны. Они поднимались из песка, как мираж, — высокие, округлые, цвета охры. Над ними развевался флаг с эмблемой Песка. У ворот стояли стражники — двое, с копьями, в familiar форме.

Тороби остановился. Снял рюкзак. Достал из кармана повязку — ту самую, старую, с выцветшим знаком Листа. Посмотрел на неё. Пальцы пробежались по спирали. Потом убрал обратно — туда, где она лежала всегда.

— Я дома, — сказал он.

Голос прозвучал тихо, но ветер подхватил его и понёс над барханами. Может быть, долетел до города. Может быть, кто-то услышал.

Он поправил веер за спиной и пошёл вперёд. Песок скрипел под ногами. Ворота приближались. Стражники, заметив одинокую фигуру, насторожились — мало ли кто подходит к деревне из пустыни. Но, разглядев протектор Суны на плече незнакомца, расслабились.

— Назовите себя, — сказал один из них.

— Тороби Пустынный, — ответил он. — Я вернулся.

Эпилог: Сказка о трёх шиноби

Где-то в Суне, в маленькой закусочной на окраине, Акито заваривал чай. За десять лет его заведение выросло — теперь это было не просто закусочная, а целая раменная, известная на весь квартал. На стенах висели фотографии посетителей, на полках стояли книги — он так и не перестал их собирать. Он стал чунином, потом джонином, но закусочная оставалась его главным проектом. В меню всегда было данго — точно такое же, какое любил Тороби. Акито никогда не говорил посетителям, почему именно этот десерт здесь подают горячим даже в самую жару. Но иногда, глядя на очередную тарелку, он улыбался и говорил себе под нос: «Наверное, он скоро вернётся».

Где-то на тренировочном поле Хаяме стояла с клинками в руках. Она отошла от жизни шиноби — слишком много потерь, слишком много битв. Теперь она тренировала молодых генинов, передавая им то, чему когда-то научилась сама. И иногда, показывая удар слева, она делала движение правой рукой — будто ждала, что кто-то подхватит атаку справа. Никто не подхватывал. Но она всё равно делала. По привычке. По памяти.

Где-то в горах Ёма, ставшая Саннином, выводила сложнейшую печать на каменной плите. Её руки двигались уверенно, быстро — она была лучшей в фуиндзюцу, быстрее даже Кьякурамы. Ученики смотрели на неё с благоговением. Она никогда не признавалась, что когда-то её научил терпению один парень с боевым когтем и вечными рифмами. Но иногда, когда кто-то из учеников ошибался и готов был всё бросить, она говорила: «Не дави. Чакра должна течь, а не бить». И улыбалась своим мыслям.

Где-то у резиденции Каге стояла Оками. Ей было уже за двадцать. Она стала чунином — сильным, уважаемым. Её шаринган видел всё: каждое движение, каждую слабость, каждую ложь. На поясе висел старый зачарованный кунай — потёртый, с меткой телепортации. Она носила его всегда. И никогда не использовала. Просто носила — как напоминание. Как обещание.

Где-то в горах, на своей излюбленной тропе, Мизуро остановился, заметив свежий след. Он наклонился, всмотрелся в отпечаток на песке. Змея Кируби, обвивавшая его плечи, высунула раздвоенный язык, пробуя воздух. «Ну наконец-то», — сказал Мизуро и улыбнулся.

Где-то в доме с окнами на барханы двое стариков сидели за столом. Отец, как всегда, молчал, положив руки на столешницу. Мать гремела кастрюлями на кухне. Но сегодня она готовила на одну порцию больше. Сама не зная почему.

А по дороге, ведущей к воротам Суны, шёл человек. Он не был героем. Не был легендой. Он был просто Тороби Пустынным — бывшим Чийо, бывшим скитальцем, бывшим одиночкой. Тем, кто однажды ушёл, чтобы найти себя. Тем, кто возвращался, чтобы рассказать об этом.

Он подошёл к воротам. Стражник, молодой парень, который его не узнал, спросил:

— Имя?

— Тороби Пустынный.

— Цель визита?

Он посмотрел на стены, на флаг, на небо над городом. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую когда-то так редко видели его друзья.

— Домой.

На столе в его старой комнате, под слоем пыли, лежал свиток. Оками сохранила его — она заходила в дом раз в месяц, смахивала пыль, проветривала комнату. Ждала.

На первой странице было выведено — уже выцветшими чернилами, но всё ещё разборчиво:

«Сказка о трёх Шиноби»

Садида, Кробито, Акури

Под этими именами, в самом низу страницы, дрожащей рукой было приписано — не его почерком, а её:

«Они вернулись».

Книга так и не была дописана.

Но, может быть, это и не важно. Потому что самая важная история — не та, что на бумаге. А та, что продолжается.

Где-то там, на пороге родного дома. Где-то там, в улыбке старого друга. Где-то там, в данго, которое всё ещё подают горячим.