Горизонт событий

Старые добрые времена. Джокер

Пока Джокер который раз на своём веку выводил Нормандию из дока, Шепард задумчиво рассматривала звёзды через панорамные окна кабины пилотов. Космос, пустой и равнодушный, молча глядел на неё в ответ.

— Прямо как в старые добрые времена, да, коммандер?

Шепард сдержанно улыбнулась и промолчала, но вовсе не из страха потревожить густую сеть шрамов, опутавшую всё её тело. Эти фразы — про «старые добрые времена» — не вызывали у неё ровным счётом никаких эмоций, несмотря на то, что она сама довольно часто произносила их вслух.

Время, как и космос, как и любой корабль — не может само по себе быть старым или молодым, добрым или злым; таковым его делают люди, турианцы, азари, кварианцы, кроганы — словом, живые существа.

В её же случае это были те, чьих имен больше не значилось в списке экипажа.

…И всё-таки Шепард ошибалась; видимо, из уст Джокера это выражение прозвучало немного иначе. Что-то предательски кольнуло в горле, тоскливо заныло сердце. Списывать это на своё недавнее «перерождение» было бы нечестно, поэтому она снова отвернулась к окну.

Искрящаяся далёкими мирами бездна больше не дарила иллюзию надежды, как это было целых два с лишним года назад. Два с лишним года назад всё было по-другому — хотя для самой Шепард это было вчера. От прежней, настоящей Нормандии не осталось и следа: последнее воспоминание о ней было немым, как сгустившаяся за бортом темнота. Что и говорить, от самой Шепард не осталось и следа — она больше не была уверена в том, кто она такая.

Она больше ни в чём не была уверена.

…Пока Джокер впервые выводил Нормандию SR-2 с орбиты, Шепард задумчиво рассматривала звёзды через панорамные окна кабины пилотов.

А космос, пустой и равнодушный, молча глядел на неё в ответ.

Второй шанс. Нормандия

Шепард слишком много молчала. И, возможно, ей это нравилось.

Непривычно тихая Нормандия как будто отражала моральное состояние своего капитана. Гул нового двигателя был почти не слышен, отсутствие личного состава на борту напоминало о себе многочисленными опечатанными отсеками. На палубах стало просторнее и светлее — прямо как в лабораториях «Цербера». В глаза бросалась пустота, которую требовалось заполнить как можно скорее, но… Шепард не торопилась.

Несмотря на очевидность обратного, Шепард жила и служила на старой Нормандии. Между ней и судном установилась новая, более глубокая связь, при этом прежняя никуда не делась — наверное, сработал какой-то защитный механизм человеческой психики, связавший её воскрешение с перерождением корабля. Шепард хотела расспросить об этом Келли ровно до того момента, пока не вспомнила об уникальности своего опыта.

Вскоре она перестала искать глубинные причины. Непрерывные размышления стали чем-то вроде медитации, словно кто-то запустил в её мозге фоновый процесс. Шепард находила аналогии, сходства, общие черты — всё, что объединяло её с боевым фрегатом, несущимся по бескрайнему космосу. Запертые отсеки напоминали ей омертвевшие участки нервного волокна, застывшие сосуды и артерии или отложенные на время воспоминания; пустые стерильные палубы служили точнейшей метафорой для её неестественно стабильного состояния; тишина в коридорах иногда была громче, чем её мысли.

Но постепенно корабль оживал, а вместе с ней оживала и коммандер Шепард. Ускорялось течение времени на борту. Открывались незанятые прежде помещения, заселялись пустые каюты, монотонный шум голосов заглушал гудение ядра двигателя… Похоже, это и правда было вторым шансом для них обеих: собранной по кусочкам легенды и воссозданной с нуля Нормандии.

На вопрос о том, каково это — получить такой второй шанс — Шепард бы ответила «Неправильно». А потом бы подумала и добавила: «Как и всё в этой сумасшедшей Галактике».

Но до сих пор никто его не задал.

Шрамы на лице. Гаррус

— Прямо как в старые добрые времена, Шепард.

Шепард невыразительно усмехнулась. То же самое она слышала от Джокера, полуразвалившегося в удобном кожаном кресле на борту Нормандии, а сейчас это повторил Архангел, отчаянный каратель, загнанный в угол тремя могущественнейшими бандами Омеги. К тому же, в этом карателе с трудом можно было разглядеть её старого друга Гарруса.

Помимо общего прошлого их теперь объединяла лишь опустошающая усталость. К счастью для обоих, пустоту быстро заполнял адреналин — Шепард не знала, что привело сюда напарника, но прекрасно помнила, как всаживать пули промеж глаз.

Она буквально восстала из мёртвых и отомстила за каждую царапину, за каждую пролитую им каплю голубоватой турианской крови. После такого он не имел права на смерть.

***

— Я слышал, что женщинам нравятся шрамы на лице.

В переговорной Нормандии повисла тишина. Шепард еле удержалась от язвительного комментария на тему собственных и пристально оглядела вошедшего напарника с ног до головы. Небрежное «приятель, да ты и до этого был безнадёжен» вырвалось само по себе, прежде, чем она успела ему обрадоваться.

Несколько мгновений спустя Шепард опомнилась. Ей было не всё равно. Ей было чертовски приятно узнавать знакомые черты, пусть и искажённые потерями. Ей было чертовски больно видеть разбитую броню, повязку на полголовы и разорванную в клочья челюсть.

А Гаррусу было больно смеяться.

***

— Прямо за тобой, Шепард.

Термозаряд с щелчком выскочил из снайперской винтовки где-то позади Шепард. Та удивлённо покосилась в сторону укрытия, за которым Гаррус занимал позицию. Сегодня он был, мягко говоря, немногословен, так что эта обыденная фраза стала единственным его высказыванием, не касавшимся текущей задачи.

Вспомнив о причине их визита на Цитадель, Шепард стиснула зубы. По её мышцам будто прошёл ток — настолько осязаемой была ледяная ярость напарника, отчасти передавшаяся и ей. Теперь у них была общая цель, хотя Шепард сомневалась, что смерть Сидониса была способна принести кому-нибудь покой.

В тот день криминальные сводки жилых отсеков так и не пополнились заметкой об убитом из снайперской винтовки турианце.

***

— Итак, Шепард… Как ты? Я имею в виду, подавляющему большинству живых существ достаточно и одной смерти, а тебя воскресили, чтобы тут же выдать билет в один конец. Каково получить такой второй шанс?

Шепард улыбнулась дну своего стакана и со стуком опустила его на барную стойку. Обернулась она чуть более резко, чем рассчитывала — вероятно, вино успело ударить ей в голову.

— Сам как думаешь? Только не прикидывайся, будто я сейчас полечу спасать Галактику, а ты останешься за столиком в «Загробной жизни» потягивать местное пойло.

Гремящая музыка почти заглушила её слова. Потеплевшие глаза Гарруса светились и блестели в полумраке, но влияние внушительного количества шотов на его организм осталось практически незаметным.

— Не беспокойтесь, коммандер. А название у этого клуба что надо. В следующий раз выпьем в «Вечности», будет символично.

Коммандер кивнула и подозвала бармена. Помимо общего прошлого, усталости, шрамов на лице и алкогольного опьянения их с Гаррусом теперь объединяло многое.

Эта мысль странным образом успокаивала.

Между прошлым и будущим. Кайден

После миссии в колонии под символическим названием «Горизонт» Шепард не чувствовала ничего — ни усталости, ни злости, ни зверского желания напиться. Эти порывы с безумной силой захлестнули её там, в момент, когда всё прояснилось, а затем сошли на нет окончательно.

Однако это были чистые эмоции — верный признак того, что она жива не только в формальном смысле. Конечно, предательство друга было не лучшим способом диагностики, но иного выбора не представилось.

Да и было ли это предательством?.. Шепард не могла ответить.

Пожалуй, самым странным итогом дня было полное принятие ситуации. Шепард ожидала от себя большего: гнева, отрицания, тихой истерики на худой конец. Она бы поставила несколько тысяч кредитов на то, что к вечеру степень её алкогольного опьянения не смогла бы определить даже СУЗИ. А вместо этого…

Она приглушила свет, оставив только подсветку стенного аквариума, добрела до кровати и упала в неё навзничь.

Наверху, за бронированной прозрачной панелью, парили в пустоте чужие и чуждые ей миры. Многоокая Вселенная смотрела в упор на свою спасительницу, защитницу и единственную надежду в лице слабой, до смешного малозначительной человеческой особи. Смотрела задумчиво, мигая и мерцая миллиардами холодных звёзд. Будто оценивая шансы всех, кто рождается, страдает и умирает под её молчаливым надзором.

Шепард вдруг ощутила неразрывные узы, которыми связано всё живое; с каждой минутой она всё сильнее осознавала принадлежность, общность, на которую до этого не обращала внимания. На пороге неминуемой гибели это проявлялось особенно остро — даже по отношению к тем, кто причинил ей боль.

Кайден теперь входил в число последних, но отказываться от него Шепард не решалась. Наоборот, она смирилась со своей болью и отыскала то общее, что не разрушилось, а только укрепилось после Горизонта.

Потерянность.

Одиночество.

Отчаяние.

Страх.

Вот что осталось после их дружбы и перед их враждой. Вот что осталось у тех, чья надежда угасла, а время ещё не прошло. Вот то единственное, что существует между прошедшим и предстоящим, между прошлым и будущим.

Они с Кайденом стали ближе, чем во времена самой искренней привязанности. Ближе, чем знакомые, напарники, друзья и любовники. Экипаж Нормандии давно был единым целым — самой потерянной, одинокой и отчаянной семьёй во Вселенной, ведомой страхом за ближних. И если бы Кайдену наряду с прочими выпал шанс вернуться, Шепард приняла бы его.

Потому что дружба и любовь сближают.

А страх — привязывает намертво.