Гопник на льду

Тигр и его добыча

С левым вращением плавно скольжу на правой ноге, мышцы максимально напряглись, отдавая давящей болью в икрах, лицом внутрь круга, левая нога вперёд-накрест. Все мое сознание, все мысли, даже те ничтожные крупицы здравого смысла, что остались при мне, полностью испарились из головы, вылетев дымчатым маревом за борт катка.

Тройной риттбергер — нечто нереальное, далекое и непостижимое, но меня всегда привлекало то, чего постичь почти невозможно. Запретный плод сладок, как говорят, но иногда поедание запрещенных фруктов может кончиться несварением желудка. Вот и сейчас… Всем телом, за исключением опорной ноги, разворачиваюсь против часовой стрелки, одновременно делаю толчок правой ногой. Не докрутила… Поняла еще в полете. Тело словно перестало слушаться, его кинуло штормовым ветром куда-то в сторону, развернуло, словно тряпичную куклу и бросило плашмя на лед — надоело забавляться с гравитацией.

Сжимаю пальцы в кулак, до одури, до белых костяшек, зажимаю его зубами, дабы не разразиться отчаянным криком. Алые капли заменяют слезы, растекаясь по льду кровавыми дорожками — ладонь стесала. Странно, за унизительным падением и уничижающим самокопанием, совсем не заметила боли, но стоило только рассмотреть рану поближе, стоило только увидеть содранную кожу и неглубокий, кровоточащий порез, как боль предательски накрыла с головой, захлестнула волнами отчаяния, страха, паники. Черт бы побрал эту психосоматику! Болит-то ведь совсем не ладонь, а левое плечо, начиная от ключицы и теряясь где-то на сгибе локтя.

Тяжело опускаю голову между колен и стараюсь дышать как можно глубже, наполняя легкие сухим воздухом стадиона. Когда голова перестает кружиться, с удивлением обнаруживаю, что бьюсь в конвульсиях, распластавшись на льду, словно карась, пойманный рыбаком. Не понимаю, как так получилось? Липкие пальцы страха проникают в мою голову, обволакивают мозг и беспощадно сдавливают серое вещество, будто пытаясь выжать из него все соки.

Никого нет… На катке сейчас никого нет: Яков заказывает новые коньки. Именно сейчас, именно в этот день ему приспичило побаловать себя парой новеньких коньков, черт бы его побрал! Мои мысли вертелись вокруг мастера, который на данный момент, я уверена, снимает мерки со ступни Якова. Иначе нельзя, вдруг нога изменилась, даже самые маленькие, на первый взгляд незначительные деформации, могут сказаться на мастерстве фигуриста — тут ошибок быть не должно.

Мое тело продолжало биться в припадке, тогда как внутренне я была полностью спокойна. Я умела подавлять страх в такие минуты, ибо он и являлся той самой опасностью, которой стоило избегать. Тело разгорячено после тренировки, давление повышено, адреналин бушует в крови, и если примешать к этому паническую атаку, то получится невеселый коктейль из тахикардии и гипертонического криза. Подавлять панику меня научили сразу же — это первое, что я постигла, встав с больничной койки, в череде множеств и множеств правил и запретов.

— Какого дьявола?! — громкий возглас раздается эхом в пустом помещении, разбиваясь о бетонные стены.

Слышу стук лезвий об лед, непристойные матюки и шуршание спортивной куртки. Перед носом возникают пара коньков: белоснежные, с лакированными мысками, лезвия позолочены, а на голени красуется нашивка в виде тигра, ощетинившегося в грозном оскале — Юрий Плисецкий.

Он поднимает меня за руку и усаживает на зад. Обеспокоенно заглядывает в глаза, водит ладонью перед лицом и что-то кричит мне в самое ухо. Не слышу, кровь отлила от головы и в ушах теперь стоит гулкий звон, набатом отдающийся от стенок моей черепной коробки. Пронзительные сине-зеленые глаза восходящей звезды русского спорта мелькают передо мной, сливаясь в причудливый танец ледяных кристалликов, будто кто-то пригоршнями разбрасывает снег перед моим носом.

Забавно, почему-то именно сейчас вспомнилось его прозвище «Ледяной тигр». Ну как прозвище, так он только сам себя и называет, но ему чертовски подходит данное определение. Глупая улыбка озаряет мое лицо, больше похожая на потуги ребенка произнести первое слово. Плисецкий в омерзении кривит рот и разжимает ладонь, резко отстраняясь от меня, как от высококалорийного куска бисквитного торта. Снова падаю на лед, но не чувствую удара, хотя, по сути, моя черепушка уже давно должна была треснуть, как арбуз, окатив этого брезгливого типа ошметками мозговой каши. Неужели он успел подхватить меня? Трясущейся рукой нащупываю изящные тонкие пальцы на своем затылке. Тепло и умиротворение разливается по всему телу, даря покой напряженным мышцам. Юрий что-то говорит, но я не могу разобрать слов, ощущаю только его горячее дыхание на своей щеке и шелковые нити волос, что приятно щекочут лоб.

— Господи, какая же ты страшная… — Долетает до моего затуманенного сознания обрывок его фразы, и я полностью погружаюсь в сладостную негу небытия, удобно устроившись в объятьях «русской феи» фигурного катания.

Сливочный рожок

— Какого черта тут делает эта корова?

Согласитесь, что эти слова вы бы хотели слышать с утра в самую последнюю очередь. Да и почему только с утра? В любое время дня и ночи, такая грубость в вашу сторону режет похлеще кинжала.

Фельцман закрывает своей могучей спиной обзор, но я и так представляю себе происходящее на катке. Вот Юрий злобно скалит пасть в порыве гнева и тычет тощим пальцем куда-то в сторону туалетов, наглядно показывая, где должно быть мое место. Яков молча потирает виски от усталости: утро только началось, а он уже был измотан ультразвуковым верещанием нашей феечки. Юрий обиженно топает ножкой и из его глотки вырывается нечленораздельные ругательства. Почему-то меня пробирает на смех. Стою и лыбу давлю, хотя, по сути, плакать надо. Чтобы не заметили меня с катка, прижимаюсь всем телом к стене и, навострив уши, пытаюсь разобрать словесный поток Плисецкого. Что-то говорит про отбросов и биомусор — явно камень в мой огород. В порыве гнева зло сжимаю кулаки, готовая вот-вот взорваться на атомы и унести с собой в могилу наглого и мерзкого гопника. Но потом передумываю — Якова жалко, я буквально спиной ощущаю исходящие от него волны бешенства. Этот белобрысый тип кого угодно достанет! Зла на него не напасешься!

— Послушай, — каким-то чудом Якову удалось прервать трели нашей соловушки. Он тяжело вздохнул, будто хотел насытиться тишиной по уши, пока была такая возможность. — Эта девочка раньше тренировалась у Николая Громова…

— Да хоть у самого Плющ… — На миг перекошенное ненавистью лицо Плисецкого преобразилось. Черты лица сгладились, глаза округлились от удивления. Он мотнул головой, убирая выбившиеся пряди со лба и неловко прокашлялся, поняв свою оплошность.

Меня же как током шарахнуло. Я сильнее вжалась в стену, пытаясь слиться с ней в одно целое. Я буквально представила, как мою кожу всасывает в бетонное ограждение, как она растворяется, сливаясь в единое с молекулами цемента, а мое тело погружается глубоко в стену, словно в желе.

Визг тормозов и скрежет металла. Мир перевернулся, закружил-завертел в круговерти и выплюнул на обочину. Представьте, что вас избивает толпа злых горилл, и в это время вы решили сделать сальто назад. Не знаю почему: может, вы хотели поразить приматов своими акробатическими способностями, дабы показать им кто тут главный? Или просто моя фантазия пошла не по тому руслу и теперь вы думаете, что у меня в голове каша, но чувство на тот момент у меня было именно такое. Адреналин заглушил боль. Я смогла подняться с земли, отряхнуть осколки с волос и подойти к машине, чтобы увидеть страшное. Дальше все как в тумане: какие-то люди, пытающиеся увести меня в теплое место, мигалки скорой и ГАИ. Дальше тьма… Как мне показалось всего на несколько секунд, в реальности же прошли две недели, прежде чем я снова смогла увидеть свет.

Слезы? Вытираю ладонью глаза и не верю оным. Я слишком часто стала выпадать из реальности. Всегда кажется, что ты отключилась на несколько секунд, но время — штука беспощадная. Я пропустила конец разговора Якова и нашей истерички, только успела заметить скрывающуюся в дверях спину последнего. Не знаю, что на меня нашло. Может, осознание того, что за Плисецким стоит мое будущее, а, может, я просто безвольная барашка, но пуститься за ним в погоню показалось удачной затеей.

Выбегаю из дворца спорта, на ходу застегиваю рюкзак и пытаюсь нагнать белобрысого. Но это сделать не так уж и просто: длиннющие ноги Плисецкого несут его в неизвестном направлении гораздо быстрее, чем мои искалеченные культяпки. Вдруг я резко натыкаюсь носом на спину в леопардовой толстовке. Опять задумалась и совсем не заметила, как наша феечка искушать мороженного возжелала и, раззявив рот, потерялся в ассортименте ларька.

Мой девичий носик был явно не готов к такой внезапной атаке. Противно хрустнув хрящиком, он брызнул потоками алого фонтана, оставив багровые пятна на любимой толстовке Плисецкого. Стараясь скрыться с места происшествия, я, зажав нос рукой, резко рванула в противоположную сторону, но плюхнулась на зад, резко получив отдачу.

Поднимаю свою скорбную головушку и вижу разъяренное лицо Юрия, играющее всеми оттенками красного. В руках у него сливочный рожок за пятьдесят рублей. Что? К чему это я сейчас думаю о цене мороженого, а не о гаденькой усмешке нашей феечки? Так, зачем он поднимает руку? «Стой,» — хочу крикнуть я, но не успеваю: холодное лакомство впечатывается в мой покалеченный нос, угрюмо плюхаясь на новые джинсы.

— На, приложи холодненького, — Плисецкий делает снимок на телефон моего Epic Fail"а и гордо удаляется под размеренное щебетание певчих птиц.

Деньги, Отабек и новые вопросы

— Что это? — удивленно смотрю на протянутый смущенной Ольгой листок.

— Это тебе Юра велел передать, — томно вещает она, закатывая глаза на звуках его имени.

Тьфу, тоже мне, было бы в кого влюбляться, а-то тощий гопник с падика — смех, да и только. Осторожно беру лист бумаги двумя пальцами, замерев в ожидании взрыва. А что? С этого станется… Он, может, только притворяется дурачком, а на деле гениальный физик, способный изобрести нано-бомбу, только чтобы насолить мне. Вроде пока руки-ноги целы, да и Ольгу не размазало взрывной волной по стене. Аккуратно разворачиваю листок и впадаю в ступор. Счет? Этот идиот прислал мне счет за испорченную толстовку и рожок мороженого не поленился приписать! Вот гад! Да сам же мне мороженое по лицу и размазал! Не веря своим глазам шарю взглядом по огромному числу, что стоит напротив пункта: «Толстовка леопардовой расцветки фирмы «Adidas». Сколько-сколько, простите? Нет, это уже не в какие ворота! Хочет разжиться на бедной студентке, когда я сама на ужин лапшу из пакета ела?! Немыслимо!

— Где комната этого поганца? — Звук моего голоса приводит девушку в чувство. Она вздрагивает и оглядывает помещение, будто не веря, что все еще находится здесь, а не в костлявых объятьях Плисецкого.

— Что? — Ольга смотрит на меня взглядом затравленной лани. Боже, за что мне такое наказание?

— Госпожа Немирова, не соблаговолите ли вы поведать мне о том, в какой из покоев почивает граф Плисецкий после променада по набережной? — фу, как пафосно получилось, но на тормозную барышню это подействовало. Окинув меня оценивающим взглядом и поняв, что я не составляю ей никакой конкуренции, она назвала номер блока.

Как только за мной захлопнулась дверь, я помчалась со всех ног бить наглую морду плешивого тигра, сбивая по пути зазевавшихся спортсменов. Некоторые, особо прыткие, все же успевали отскакивать в сторону и осыпали мою спину проклятьями — гимнасты, наверное, у этих пластика ого-го и до Китая в позе «зю» допёхать могут. Не обращая внимания на проклятья добегаю до лифта и принимаюсь максимально быстро вдавливать кнопку вызова, будто от этого он прилетит со скоростью ракеты. Ничего с собой поделать не могу, всегда кажется, что если сильно нажимать на эту злосчастную кнопку, то передо мной откроются не двери в обоссанный лифт, а, как минимум, врата в райские кущи.

Еле доехав на нужный этаж, покидаю этот пережиток советского прошлого, который, наверное, еще моего деда по этажам общаги катал. Быстро отыскиваю глазами номер нужного блока и без стука врываюсь в обитель Плисецкого. Первое, что я заметила — это грозный испепеляющий взгляд, обращенный на мою скромную персону. Резко торможу пятками о линолеум, дабы не очутиться в объятиях этого типа. Оглядываю его с головы до пят: темные волосы густыми прядями уложены на затылке, черные глаза мечут молнии, а в кустистых густых бровях можно затеряться, как в Тайге — Отабек Алтын.

Ступор приковал мои ноги к полу, залив каждую пятью литрами раскаленного свинца. Что он тут делает? Резонный вопрос, не правда ли? Вот и я так подумала и задала его герою Казахстана, но он решил проигнорировать меня молчанием. Понятно все, ведь великий фигурист не станет общаться с мелкой сошкой, вроде меня! У-у-у, позорище! Тихонечко пячусь задом к двери, стараясь улизнуть как можно быстрее и уйти с головой в одеяло, раз за разом прокручивая в голове свою оплошность. Вот почему я такая косячная? Почему именно на мою скорбную головушку сваливаются все беды?

Перебираю осторожно ногами, под полный ненависти взгляд Отабека. Да что я ему сделала такого, что он буквально хочет изрешетить меня, а потом через мое тело макароны промывать? Странный какой-то, не двигается совсем и даже кажется, что не дышит.

— Надеюсь, что ты пришла расплатиться со мной. В противном случае я напишу на тебя заяву за вторжение на частную территорию! — раздался в комнате гневный голос.

Сердце гулко ухнуло в груди, проваливаясь куда-то в пятки. Какого чёрта тут творится? Затравленным взглядом бегло оглядываю помещение — никого! Отабек Алтын как стоял в позе возмущенной барышни, так и стоит. Его губы не шевелились, он сам не шевелился, только моя душа заартачилась где-то в грудине, силясь смотаться подальше от этой чертовщины. И я была полностью с ней солидарна. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, подавляя в себе крик ужаса и нос к носу сталкиваюсь с Плисецким.

— Оп, здравствуйте! — гаденькая усмешка нашей феечки начисто стерла весь мой боевой настрой.

Он резко схватил меня за ворот футболки, одним движением руки отправил мое тощее тело в полет и припечатал к дивану, ногой перекрыв все пути отступления. Я сидела и не смела шелохнуться, Плисецкий наклонился к моему лицу и сквозь зубы зашептал:

— Где деньги, моль?

Его теплое дыхание обожгло щеку волной клубничного потока. Вот сволочь, ему-то хватает денег на сладости, а с меня последние копейки стрясти хочет! Видя мое замешательство, он решает, что его угрозы недостаточно сильно подействовали на меня, поэтому он припечатал подошву ботинка в сантиметре от моего лица. Грозно рыкнув, Плисецкий разразился волной непечатного текста, осыпая мою голову проклятьями. Я больше не могла выдерживать такое давление со стороны этого гопника. Да, он был тощий и ростом не вышел, но все же он был, каким-никаким, а парнем, что уже играло в его пользу. Справиться с человеком противоположного пола представлялось мне задачей невыполнимой, поэтому я тихонько заскулила от унижения, сжавшись калачиком на диване.

— Господин Алтын, будьте же вы человеком! Пожалуйста, помогите мне! — прессинг со стороны Юрца не прекращался, поэтому я решила взмолиться высшим силам. Авторитет этого парня должен был хоть как-то повлиять на Плисецкого, и я полностью положилась на героя Казахстана, вверяю свою жизнь в его сильные руки. Вдруг, потоки словесного поноса резко прекратились. Я несмело подняла глаза и уставилась на красную, как вареный рак, морду Юрца. Он сдерживал, как мог, потоки вырывающегося хохота, но не сдержался и раздался звонким смехом. Что смешного я сказала? Неужели он подумал, что его друг не придет мне на выручку? Это его так развеселило? Да у них тут целая банда, криминальная группировка, где каждый прикрывает задницу другого!

— Какая же ты дура! — сквозь слезы выдавил из себя Плисецкий.

Вот те на! Аргументируй, козлина! Что, собственно, он и сделал: неспешно, чтобы показать всю нелепость момента, он подошел к Отабеку и отвесил ему щелбан. Под мой удивленный возглас, герой Казахстана плюхнулся на пол, издав легкий шелест картона. Моя челюсть упала вместе с ним. Зачем? Зачем Юрию Плисецкому понадобилось тащить с Гран-при рекламный фанатский макет другого фигуриста?

— А зачем, собственно… — я не успела задать резонный вопрос. Юрец посерел, позеленел, быстренько смахнул ногой под кровать картонного Отабека, и грозно воздел указующий перст в небо.

— Не тебе меня судить, понятно?! Убирайся отсюда, и без бабла не возвращайся!

Все произошло слишком быстро: Плисецкий за ворот поднял меня с дивана, в два прыжка преодолел расстояние до двери и грубо вытолкнул меня за оную. В коридоре раздался глухой удар, словно далекая гроза в мае, со стен посыпалась штукатурка, а я просто стояла посреди всего это хаоса, переваривая только что увиденное.

Поражение или победа?

— Тройками надо раскручиваться, тройками! — от стен стадиона набатом отдавались указания тренера. — С кораблика заходи, мать твою! Да что же это за наказание-то такое?! — после моей сотой провальной попытки крутануть тройной риттбергер, Яков схватился за сердце и грузно опустился на скамью.

— Схемы, мать вашу! Для кого я пишу эти дурацкие схемы? — вещал он, грозно размахивая в воздухе альбомом с каракулями. — Дорожка шагов должна быть, а не просто перебежка от одного элемента к другому!

Я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, несмело подъехала к левому борту и уставилась на схемы, которые Яков со злостью ткнул мне в лицо. <b>RBO → тройка назад-наружу, RFI →моухок, LBI → смена ноги, RBO. </b>Так, понятно, что ничего не понятно. Заискивающе заглядываю тренеру в глаза, надеясь на поблажку с его стороны, но натыкаюсь на неприступную стену.

— Что такое риттбергер? Матчасть ты обязана знать на зубок! — Вопрошает меня Яков, под презрительное фырканье Плисецкого. — Это прыжок петлей, — видя мой полный провал продолжает тренер. — Один из трех реберных прыжков. Отталкиваться и приземляться нужно с правой ноги. С правой, ясно тебе? — быстро-быстро киваю, желая показать всю серьезность своих намерений встать снова на лед. Яков потирает виски от усталости и продолжает уже более спокойным тоном:

— Просто перед прыжком старайся развернуть свое тело по часовой стрелке до упора, потом сделаешь толчок правой ногой, раскручиваешься против часовой стрелки и приземляешься. Это все. Все! Неужели так сложно запомнить? — ему валерьяночки попить не помешало бы, а-то раскраснелся, как барышня после комплимента, слюной брызжет — страшно смотреть.

— Яков, ты в пустую тратишь время на эту бестолочь!

Ну конечно, как же тут можно устоять и не вякнуть непотребство в мою сторону?! Плисецкий стоит у борта и делает растяжку. Спину выгнул, шпалы свои раскорячил, руками ведёт, будто прима-балерина Большого театра. Голубчик, вы не в том положении, чтобы смеяться надо мной! Но, что это? Я просто не могу отвести глаз от великолепной грации Юрца. Он, словно изящная фарфоровая фигурка, за которую коллекционеры готовы вывалить огромную сумму денег.

Плисецкий подтянул правую ногу к голове, зафиксировав ступню рукой и начал делать приседания. Из моей глотки невольно вырвался вздох восхищения. Тут же осознаю свою оплошность и стараюсь придать себе максимально непринужденный вид. Я — не я, корова не моя. Пока Юрец окидывает меня подозрительным взглядом, пытаясь выявить источник звука, я изучаю схемы, ругая себя за максимальную неуклюжесть. Да я, по сравнению с этим гуттаперчевым пацаном, кажусь просто оглоблей, слоном на коньках. Черт, надо попросить мадам Барановскую и мне уроки балета преподавать. Хотя, вряд ли она согласится, это же Плисецкий у нас надежда русского фигурного катания, а не я.

— Кстати, твои фото я уже разместил в своем инстаграме. Можешь полюбоваться, на досуге, — весело продолжает поливать меня грязью Плисецкий, сменив правую ногу на левую.

Что? Какие еще фото? Со скоростью звука лечу в раздевалку, забыв даже надеть на лезвия коньков пластиковые накладки. Сейчас это не важно… Не важно то, что я буквально высекаю искры из бетонного пола, не важно, что рву лезвиями ковролин, который на кой-то черт постелили возле раздевалок. Все это сейчас не имеет значения…

Пулей влетаю в помещение и бегу к своему шкафчику. Руки трясутся так, что попасть мизерным ключиком в скважину замка не представляется возможным. В сердцах швыряю подставивший меня ключ куда-то в сторону, плюхаюсь задом на низкую скамью и стараюсь успокоиться. Вдох… Еще один… Наполняю воздухом легкие и медленно выдыхаю через нос. Сердечный ритм в мгновение ока приходит в норму, в голове проясняется. Беру в руки рюкзак и шарю в его недрах в поисках запасного ключа. Как только я перевелась сюда, то мне сразу выдали их целую связку. Видать, администрации дворца спорта надоело каждый раз выдавать рассеянным спортсменам ключи, вот они и решили перестраховаться.

Открываю шкафчик, трясущимися руками беру телефон и открываю соцсеть. Быстро нахожу Плисецкого в потоке однофамильцев. Сколько-сколько у него подписчиков? Более десяти тысяч! Первый, точнее последний пост от него как раз обо мне. Я, с разбитым носом, сижу на заплеванном асфальте. Кровь, вперемешку с мороженым, размазаны по моему лицу, на голове птичье гнездо. И надпись под фото: «Сумасшедшая фанатка».

Медленно сползаю на трясущихся ногах по стеночке. За что он так со мной? Почему просто не может принять как данное факт моего существования? Чем ему помешала обычная девчонка, которая и двух слов-то ему не сказала за все время знакомства? Слезы градом катятся по щекам. В груди защемило от невыносимой душевной боли.

<i>Мне двенадцать лет. Я сижу в школе за партой и рисую глупые сердечки на полях тетрадки. Недавно мне стал нравиться один парень, которому до меня не было абсолютно никакого дела. Распространенная ситуация, не правда ли? Вот и я, в свои годы, уже прекрасно понимала это и не лезла со своими чувствами к нему. Хранила в тайне, закрыла сердце на замок и выбросила ключ в Лету. С остальными детьми я ладила нормально, можно даже сказать, что хорошо, но все изменилось в тот злополучный школьный день. Одна девочка, староста нашего класса, вырвала у меня из рук тетрадь и показала ее всем. Столько насмешек и презрения я не слышала еще никогда. Все вмиг перевернулось. Каждый считал своим долгом ткнуть в меня пальцем и как-то унизить, но хуже всего было то, что тот мальчик стал меня ненавидеть. Да, он меня возненавидел, потому что и в него начали тыкать пальцем и обзывать женихом очкастой дуры. Он старался как мог отмыться от этого клейма: громче всех кричал маты мне в спину, больнее всех лупил за школой после уроков, яростнее остальных дергал за волосы и плевал в лицо. Я терпела, все оставшиеся пять лет я, стиснув зубы, терпела издевательства. Терпела побои и насмешки. Выпускной день стал для меня благословением небесным. Все плакали, покидая стены родной школы, я же наоборот, просто не верила своему счастью и ревела не от печали, а от переполняющего меня облегчения. </i>

Неужели все продолжается? Неужели я не избавилась от них, а только приобрела нового ненавистника? Страх липкими пальцами проник в мое тело и сжал сердце в ледяных объятьях. Я свернулась на полу в позе эмбриона и издала рев умирающего животного. В груди не осталось больше ничего, кроме щемящего душу, всепоглощающего ужаса.

Почему он поступает так со мной? Зачем Господь снова мучает меня, подвергая психику очередным испытаниям? Счетчик комментариев пополняется с каждой минутой. Когда я только увидела пост,

там не было их и пятидесяти, сейчас они перевалили уже за сотню. Мне даже не надо было открывать их, чтобы узнать мнение комментаторов о собственной персоне. Я и так знала все, что там написано. Ничего нового я от них не услышала бы — все и так давно было сказано моими «милыми» одноклассниками.

Плисецкий начал травлю на меня, сам того не подозревая. А может он намеренно добивался именно этого? Страшно было заходить в свой аккаунт. По нескончаемому потоку уведомлений было понятно, что почитатели Юрца уже вычислили меня. Вычислили, и вылили на мою голову потоки своего гнева.

Нет! Словно обухом по голове ударило внезапное решение. Больше я не смогу выдержать новую волну издевательств. В прошлый раз я молча терпела травлю, стиснув зубы выслушивала гневные речи, без единого звука принимала побои, но сейчас я стала старше. Я пережила куда более серьезный момент в своей жизни и простая травля хейтеров мне уже была побоку.

Я выжила в страшной аварии, две недели провела в коме, смогла встать на ноги и пройти курс реабилитации. Вы думаете, что простыми оскорблениями после всего этого можно запугать меня? Как бы не так! Всегда все считали меня ничтожеством, зря коптящим небо. Все видели во мне лишь моль, которую каждый намеревался прихлопнуть! Но я не такая! И сегодня, твари, я докажу вам это!

В порыве гнева не заметила, что ору на ни в чем не повинный телефон. Господи, да они же меня не слышат. Доказывать что-то надо не подписчикам Плисецкого, а самому виновнику всего этого балагана. Решительно направляюсь в сторону катка. Да, придется заплатить из своего кармана за испорченный ковролин, за толстовку этого дегенерата и даже, за злостный рожок мороженого, но эту проблему я буду решать позже, сейчас же все мои мысли настроены только на одно…

— А, приперлась? Ну как… — Я не дала ему договорить.

Грозно рыкнув проклятье в сторону Юрца, я, с намеренностью не меньше чем покорить весь мир, выхожу на лед. В голове пульсирует адреналин, отдавая в виски волнами тупой боли. Все звуки резко стихли, словно кто-то убавил звуки мира до минимума. Передо мной сейчас стояла только одна цель: доказать, что я чего-то стою прежде всего самой себе. Резко отталкиваюсь ногой от катка и стремительно лечу на встречу своему триумфу или поражению. Время покажет.

Отвожу руку назад, привожу лезвия коньков в как можно более устойчивое положение, выбрасываю свободную ногу вперед, всем телом разворачиваюсь в противоположную сторону вращения. Вот оно, вот тот самый миг, которого я так долго ждала, которого так долго ждал мой тренер. Резкий толчок. Один, два, три, четыре разворота. Приземляюсь идеально на ногу, даже не пошатнувшись. 12 баллов. Мой собственный рекорд.

В шоковом состоянии оглядываюсь, ища глазами Якова: Плисецкий смотрит на меня с открытой пастью сквозь экран смартфона. Наверное он надеялся на мое поражение, и захотел заснять очередной, высмеивающий меня кадр. Выкуси, идиота кусок, да смотри не подавись!

Срочно продам почку!

— В смысле вы этим не занимаетесь? Ведь кому-то же из ваших пациентов нужна почка? Алло? Алло! — в порыве гнева швыряю телефон на кровать. Хотела об стену, так выглядело бы намного эффектнее, а потом подумала, что еще и траты на новый смартфон я точно не потяну.

Яков в тот злополучный день так и не увидел моего триумфа на льду. Он пошел разбираться с администратором дворца спорта из-за испорченного ковролина. Черт бы их все побрал! Вот почему именно в ту минуту, когда я, превозмогая себя, крутила финты на льду, администраторше понадобился Яков? Потерпеть что ли не могла? Как бы я не пыталась доказать тренеру праведность своих слов, он не верил мне, а только тыкал мордой в огромнейший счет за причиненный ущерб. Плисецкий молчал, словно разведчик на допросе. Оно и понятно: разве он захочет признавать мою победу? Да ни за что в жизни! Он проще вены себе коньком вскроет, чем признает то, что я смогла повторить его прыжок на Гран-При. Видео он тоже, скорее всего, удалил. Зачем ему доказательство моего триумфа? Он только мои косяки постить будет, но никак не победы.

Повторить прыжок мне не удалось, ни с пятого раза, ни с десятого. Поэтому я просто плюнула на все это, взяла счет из рук Якова и удалилась в свою комнату плакать в подушку.

На балансе моей банковской карточки не оказалось и половины заявленной суммы. А ведь еще нужно расплатиться и с Плисецким. Да, он полнейший козел, сволочь и эгоист, но я и правда испортила ему дорогую вещь, и он вправе требовать за нее компенсацию. Кредит мне никто в банке не выдаст: я нигде не работаю, моей стипендии не хватит, чтобы погасить долг вовремя, да и такую сумму одобрят далеко не каждому, что уж говорить об инвалиде третьей группы, пытающейся казаться дееспособной. Поэтому я не придумала ничего лучше, как только продать почку местному госпиталю. Но там меня послали в пешее-эротическое, пригрозив заявлением в полицию. Присесть на бутылочку в ближайшее время не входило в мои планы, и я полностью растеряла весь свой боевой настрой. Неужели ни у кого нет знакомых, имеющих выход на черный рынок? Плисецкий тот еще бандит, но просить у него помощи я считала ниже своего достоинства.

Заявленная сумма в счете, больше похожая на номер телефона, приводила меня в ужас. Они что, за мой счет решили все полы перестелить? Другого объяснения этой огромной цифре я не находила. Почку мою никто не хотел покупать, да и продать мне больше было нечего: ноутбук, смартфон и спортинвентарь, не покроют и одной трети части долга. Тяжело вздохнув, я плашмя упала на кровать, раскинув руки в стороны и завыла от безнадежности.

— Чего ревешь, будто тебя насильно заставляют смотреть сериалы по НТВ? — сквозь сон пробурчала Ольга, накрывая голову подушкой, дабы не слышать больше моих причитаний. — Если тебе настолько нужны деньги, что ты даже готова кусок от себя отрезать, то сходи к Ахмеду и не парься.

Ольга нашарила вялой рукой на тумбочке пачку сигарет, высунула лицо из одеяльного кокона и без зазрения совести задымила прямо в кровати. Хороша гимнастка, ничего не скажешь! Да и о правилах пожарной безопасности ей в детстве явно не рассказывали.

— Кто такой этот Ахмед? — больше чем курение в постели меня смутило то, что Ольга знает каких-то подозрительных типов, явно не дружащих с буквой закона.

— Тебе-то какая разница? — потушив окурок в жестяной банке из-под кофе, спросила она. — Самое главное, что этот чувак сможет одолжить денег, а большего тебе и не надо.

— Слушай, — смягчила тон Оля, видя мои глаза полные ужаса, — ты сейчас находишься в безвыходной ситуации. Админ дворца спорта дышит в спину, угрожая больше никогда не пустить тебя на каток. В твоем положении, я бы забила на все правила и довольствовалась тем, что предлагают. Знаешь шашлычную на Первой Алексеевской?

Девушка встала с кровати и натянула на нагое тело белую футболку. Я коротко кивнула, хотя смутно представляла себе местоположение данной улицы.

— Так вот, — продолжила она. — Идешь в шашлычную, находишь владельца Ахмеда, говоришь, что ты от Петра Сергеевича и получаешь наличку. Все! Минимум телодвижений — максимум выгоды.

Ольга смахнула в карман халата, что надела на футболку, сигареты с зажигалкой и отправилась в буфет.

— Надеюсь ты понимаешь, что там тебе не государственный банк и нянчиться там с тобой никто не будет?

Девушка остановилась в дверях и окинула меня подозрительным взглядом, будто выискивая признаки слабоумия. После моего утвердительного кивка, она скрылась в дверном проеме, оставив после себя лишь слабый запах табака.

Непристойное предложение

— Раздевайся!

Ахмед вальяжно возлежал на куче потертых ковров, словно лоснящийся жиром тюлень на морском берегу. Маленькие глазки похотливо осматривали мое бренное тело с макушки до пят, и презрительно складывались в щелочку от недовольства увиденным. Казалось, что глаза этого борова живут собственной жизнью, и никак не зависят от жирной туши хозяина: пока его взгляд блуждал по моим скромным выпуклостям, руки были заняты тонкой нарезкой сырого мяса.

— Заманчивое предложение, но я лучше воздержусь. — Вот, как назло, совершенно вылетело из головы кодовое имя. Стою, и лыбу давлю, как пациент психдиспансера, хотя коленки дрожат так, что в Таиланде из-за меня может произойти землетрясение. Как же это называется? Что-то такое мы в школе проходили…

— Слушай, да, видали мы таких недотрог. Сначала все говорят: «Ахмед-джан, стесняемся-шмесняемся голый грудь показать», а потом сами из трусов выпрыгивают, когда денег заплатишь. Вах, бабочки мои высший сорт: сладкие, как спелый персик, нежные, как первая любовь… А ты что? Э-э-э, посмотри на себя: грудь нету, ноги тощие, волос на голове жидкий очень — тьфу!

Точно! Теория хаоса: Взмах крыла бабочки на одном континенте может вызвать землетрясение на другом. Почему? Почему именно сейчас вспомнила давно прошедший школьный материал, а самое простое русское имя вылетело из моей скорбной головушки со скоростью пули?! А еще у меня очень сильно зачесался кулак. Захотелось впечатать нос борова в его затылок, чтобы больше не смел девушек с фруктами сравнивать! Сам ты овощ — хрен обыкновенный, родом из семейства капустных!

— Зачем с ней разговоры вести, уважаемый? — подал голос из угла приспешник дьявола Ахмеда. — Раз пришла, значит деньги нужны, а если деньги нужны, то и от работы не откажется. Давайте ее к Маринэ отправим, она и не из таких лошадей прекрасный лань делал.

Мои мысли о высоком сгорели в один момент, резко перейдя к хаотичному, почти истерическому перебиранию всех возможных мужских имен. Нет, меня совершенно не задели оскорбления почитателя красных мокасин и тонированных тазов отечественного автопрома — это все я уже слышала от Юрца, и его прихвостней-подписчиков. Меня больше разозлило другое…

— Вы так всех ваших гостей встречаете? — сказала, и сама удивилась твердости и решимости собственного голоса. — Или только женщин? Я, вообще-то, по делу к вам пришла! Меня Василий Степанович к вам прислал! Ну, вы знаете для чего… — Смело подмигиваю борову левым глазом, молясь всем святым, чтобы имя оказалось верным.

Уж если и строить из себя крутую мафиози, то делать это нужно с достоинством. Гордо выпячиваю грудь колесом, бросаю дерзкий, как пуля резкий, взгляд на приспешника, чтобы знал свое место, собака, и… Густо заливаюсь пунцовой краской под дружный ржач властителей гор.

— У-у-у, какая грозная пися! Ты посмотри, Фарух! — король всея шашлычных поддел огромным ножом кусок сырого мяса и резво засунул его в бездонную пасть.

Рвотный позыв дал о себе знать незамедлительно. С трудом вернув обратно в желудок свой скромный завтрак, я приготовилась дать деру. Миссия провалена! Отбой операции! Повторяю: отбой!

Пячусь назад к спасительному выходу из обители бандюганов. Ахмед с подпевалой не замечают моего пассажа, заливаясь слезами от громогласного хохота. Ну и славненько! Попытка не пытка! Хоть сохранили жизнь, и на том спасибо. На сей оптимистичной ноте натыкаюсь спиной на преграду. Преграда хватает меня одной рукой за шкирку, словно обоссавшегося котенка, и вертает на законное место.

С диким возмущением бросаю осуждающий взгляд на мужика, посмевшего прервать мой акт сбегания из лап верной смерти. Если вы натянете на бельевой шкаф деловой черный костюм, и присобачите наверх шар для боулинга, то вас сочтут сумасшедшим, зато вы в полной мере насладитесь открывшимся мне видом.

— Босс, я принес товар, и это, — грязный палец бугая уперся в мой покалеченный нос. — Какие будут указания?

— Отдай товар этой смелой мышке, Рустам, раз так хочет денег, то пусть заработает. За оплатой завтра приходи, смешная женщина. — Последняя фраза Ахмеда предназначалась мне.

Бугай сунул мне в руки черный сверток, размером со школьную энциклопедию, и одним пинком вышвырнул за дверь.

— Адрес на обороте. Отдашь это человеку в синей куртке, — пробасил Рустам, захлопывая перед моим многострадальным носом дверь в пристанище местного сутенера. Ни до свидания тебе! Ни заходите к нам еще! Стыдно должно быть, какие невоспитанные бандиты!

***

Место встречи находилось в опасной близости от нашей общаги. Не хватало только быть замеченной кем-то из наших, с подозрительным типом: вмиг ментам стуканут, меня не очень-то жалуют местные обитатели. Пока я накручивала себя, представляя все ужасы тюремного заключения, не заметила, как оказалась в пункте назначения. Никаких синих курток пока не наблюдается. Что же в свертке? Пачки денег? Нет, слишком уж он легкий для такого количества бумаги. Может наркотики? Глупости, они бы не стали рисковать, отправляя на задание непроверенного новичка.

Руки предательски задрожали. Чем дольше я находилась в неведении, тем больше хотелось все бросить и сбежать. Останавливало только чувство страха, что на каток меня больше не пустят, а значит и попрут из общежития, а значит, что придется возвращаться к НЕЙ. Этого я допустить не могла!

Сегодня Питер радовал нетипичной для него солнечной погодой. Я подставила лицо ласковому апрельскому солнышку, зажмурившись от удовольствия. Красота! Даже нервное напряжение постепенно отошло на второй план, дав волю радостному мгновению мимолетного счастья. Птички весело напевают трели на ветках, в воздухе витает терпкий аромат пробудившейся от зимней спячки земли, влюбленные парочки сладко воркуют на скамейках и…

— Э, Маня, закурить не найдется?

Гопники! Совсем забыла о чудесных питерских гопниках. Их изысканная манера речи достойна дойти до слуха английской королевы. Этот неповторимый стиль одежды достоин блистать на лучших подиумах Парижа. Стоп! Да на нем же синяя спортивная куртка известной, на всех рынках страны, фирмы «Abibas». Явился, голубчик, на свидание с пакетом наркоты, жаль, что без цветов.

То, что в свертке наркотики, теперь не оставляло никаких сомнений. Тощее тело питерского Голлума, его блуждающий расфокусированный взгляд, мелкий тремор рук и огромные синяки под глазами говорили сами за себя. Паника вновь накрыла меня с головой. Надо быстрее сбыть товар, пока никто не видит. А вдруг этот нарик — мент под прикрытием? Сейчас я отдам ему посылку, а он защелкнет браслеты наручников на моих запястьях — сколько раз такое в фильмах видела.

— Вы знаете Ахмеда? — глупый вопрос сорвался с языка прежде, чем я успела его обдумать. Ну, конечно же, знает! Будучи под прикрытием, он разнюхал про всех барыг в городе, это же очевидно!

— Че? Парнем своим угрожаешь? Да я таких Ахмедов пачками на кую вертел!

Так, либо он специально косит под дурака, чтобы не скомпрометировать себя, либо же он реально не знает Ахмеда, и тогда это не тот человек, которому я должна отдать товар. А-а-а-а… Мысли в голове смешались в гречневую кашку. И пока мой разум ложкой ее разгребал, я решила действовать по наитию:

— На, — быстро сую сверток ошалевшему нарику в руки. Может надо сказать что-то еще? Господи, мы же не на похоронах, чтобы речи толкать.

— Э, слышь, я больше из-за этой дряни сидеть не собираюсь! — гнусаво заявил гопник, отнекиваясь от посылки, как его печень от простой воды.

— Бери, говорю! — начиная терять терпение приказала я. Да что же за день-то сегодня такой? Значит сидеть за эту протокольную морду я должна, так что ли? А хи-хи не хо-хо? Со злости кидаю сверток в пропитую рожу Голлума, попутно уклоняясь от будущего удара. Но его не последовало.

— Ты че, курва, ты че? Повесить на меня свое дерьмо решила? Дикая стерва! Да все на районе знают, что Жора-Утюг уже год как не барыжит! Ясно тебе? — местный авторитет Жорик презрительно сплюнул на мои ботинки сквозь зубы, и удалился прочь гордой походкой вокзального голубя.

Вот тебе и культурно пообщались… Значит не он заказчик. Тогда кто? Больше не вижу никого в… Поток моих мыслей ударной волной разбился об одинокую фигуру, стоящую чуть в отдалении, за углом кондитерского магазина. Рука сама поднялась ко рту, и захлопнула раскрывшуюся от удивления челюсть. Плисецкий в нервном возбуждении чертил ногой иероглифы на грязевой жиже, и каждые секунд пятнадцать хмуро поглядывал на часы.

Я медленно опустилась на трясущихся ногах прямо в цветочную клумбу, не смея произнести ни звука.

Все, приплыли! Сушите весла!

Добро пожаловать отсюда

Додуматься до того, чтобы выбросить посылку в урну ума у меня хватило, а на внятную отмазку перед Ахмедом — нет. Протаптываю дорожки в ковролине, нервно мечась из одного угла комнаты в другой. Ольга на соревнованиях в Баку. Даже МегаФон говнится и посылает меня в пешее-эротическое, при всех моих попытках дозвониться ей. Вот от него я такой подставы точно не ожидала! Интересно, что первым оторвет мне головорез Рустам? Ноги, за то, что я посмела сбежать от них? Руки, за то, что скинула товар? Или же голову, просто потому, что ему нравится это делать? Нет, мысли о том, чтобы отдать сверток Плисецкому даже не возникло в моей голове. И срать мне было с высокой колокольни на его здоровье, физические показатели или угрозу карьере. Меня не волновало то, что он делал со своей жизнью, я пеклась только о своей пятой точке. Да, можете назвать меня эгоисткой, но что, по сути, Юрец сделал мне хорошего? Ни-че-го! А если бы его накрыли, то, чтобы прикрыть задницу Ахмеда, он сдал бы фараонам меня. Вот и вся любовь!

— Карпанина, собирайся поживее, мне через два часа новую студентку заселять! — комендантша никогда не церемонилась с выселенцами. Она фурией влетела в наш блок, и принялась яростно стягивать с кровати мой матрас. Господи, женщина, да что он тебе такого сделал, что ты его так ненавидишь?

Прошла неделя после визита в шашлычную. Плисецкий ходил с кислой рожей на все тренировки, запарывал даже самые элементарные фигуры и был полностью дезориентирован в пространстве. Что, утырок, без дозы и белый свет не мил? Все его достижения и победы были фикцией. Все, чего он добился на Гран-при, можно смело выбрасывать на дно социальной ямы. Это был не он, а стимуляторы, что разгоняли адреналин в крови. В моих глазах Плисецкий и так не был эталоном нравственности, но теперь я его воспринимала не иначе, как топливо для биореактора. Вот она, обратная сторона славы, любуйтесь! Жаль было только Якова, который безумно гордился своим любимцем, не подозревая о том, какая крыса прячется за его тощим тельцем.

— Сдаем ключи от блока, — прогнусавила над моим ухом комендантша.

Топчусь в коридоре, пытаясь снять медный ключ с кольца брелка. Для себя я кое-что давно заприметила: у одиноких людей всегда один единственный ключ. Я мало знала семейных пар, но все они таскали с собой тяжелую ключницу, которая растягивала карман: от машины, квартиры, гаража, дачи, от офиса и подвала — выбирай любой. У меня же, Якова, Плисецкого и Ольги всего один. Конечно же бывают исключения, но редко.

Лифт медленно ползет по этажам, скрипя давно несмазанными тросами. Вот и все, осталась пара пролетов до моего безвозвратного ухода. Будет ли кто скучать по мне? Вряд ли! Ольга быстро найдет общий язык с новой соседкой, она всегда легко сходится с людьми. Я часто раздражала ее, потому что была замкнута и малообщительна. Меня же, в свою очередь, бесили ее восторженные вопли о Плисецком. Но она была хорошим другом, даже денег одолжила.

Кстати об этом… Нажимаю на кнопку третьего этажа. Лифт распахивает двери в гиену огненную — мужские блоки. Вонь нестиранных носков, прогорклый запах старого масла, сбивающий с ног перегар. Ах, эта чудесная композиция ароматов истинных альфа-самцов. Душ для них что-то из ряда фантастики, а прачечную в подвале они видели только один раз — во время экскурсии по общаге. Девушки на мужских этажах не редкость, но каждую, кто приходит сюда без противогаза, парни воспринимают как потенциальную любовь всей жизни. Со мной такого никогда не случалось, а если я еще и натягивала капюшон на глаза, то меня и вовсе за своего принимали. Задевало ли это? Определенно нет! Уж как-нибудь обойдусь без похотливых взглядов и сальных шуточек в сторону своей персоны.

Перед дверью Юрца задержалась на несколько секунд, набираясь храбрости постучать. Мне стыдно! Что бы я там не говорила, но совесть свою пропить еще не успела, и она настырно лезет в душу, подталкивая на такие вот дурацкие поступки. Нерешительно стучу костяшками пальцев в белую дверь, всеми фибрами души надеясь, что нашей феечки нет в блоке. Но мои надежды рассыпались прахом, когда Плисецкий высунул свой клюв в узкую щель.

— Че надо?

Фу, как некультурно! Мог бы хоть чаю на дорожку предложить, или переночевать — мы люди не гордые, и на диванчике поспим. Видок у Юрца был так себе… Если прищурить один глаз, второй закрыть ладонью, отойти от двери метров на пять, то Плисецкий выглядел был как обычно. Но проделывать все эти манипуляции мне было лень, поэтому я решила довольствоваться тем, что было.

— Вот, — пропихиваю в щелку пухлый белый конверт. — Тут за твою кофту и мороженое. Я ухожу, так что…

— Скатертью дорога! — Плисецкий вырывает из моих рук конверт, и хлопает дверью.

Вот же гад мелкописечный! Надо было в рожу ему эти деньги кинуть, а для лучшего полета в купюры камни завернуть!

***

Идти мне было совершенно некуда, даже бомжей знакомых за девятнадцать лет жизни не завела. Вот такая я вот недальновидная. Поэтому ничего не оставалось делать, как тащить свою обездоленную тушку в метро, и разъезжать на всех поездах до закрытия. Все плюсы такого выбора были на лицо: во-первых, там тепло, во-вторых, эта была отличная дешевая альтернатива хостелам. Вот только чем заняться после часа ночи идей не было. Еще я где-то читала, что в аэропорту можно жить сколько душе угодно, если не ссориться с персоналом и не нарушать спокойствие граждан.

Перспектива ночевать на холодном полу воздушной гавани совсем подорвала мое, и так не самое лучшее настроение. Перебегая с одной ветки на другую, я старалась думать как можно меньше. Толпа народа несла меня живым потоком в неизвестном направлении. Я безвольно позволяла им швырять меня из одного потока в другое, затягивать в приходящие поезда, уносить за собой в круговерти незнакомых лиц. Удалось даже хорошенько выспаться. Только одно на данный момент омрачало мое существование — голод.

На мамонтов охотиться меня не учили, ибо я родилась женского пола, а девичья доля только готовить их с картофаном. Вот ничему полезному в этих ваших школах не учат! Скажите на милость: прокормит ли меня на данный момент теорема Пифагора? Нет! А вот знания, как ставить птичьи силки пригодились бы. Хотя на кого я тут вообще собралась силки ставить? На голубей? Да они на Фонтанке и так жирные, аж еле передвигаются, хоть целый мешок не спеша насобирай. А если я притворюсь голубем, то меня накормят хлебушком? Курлык…

Надо пойти, и сдаться полиции. Хата лет на пять мне будет обеспечена, да еще и с трехразовым питанием. Но вместо поста полиции я выползла наружу, под противный моросящий дождь. Отлично, блин, только этого до полноты картины и не хватало! Забегаю в первую попавшуюся по пути дверь. Да, я бомж, но чувство собственного достоинства все еще при мне, и до пьяного бульканья в луже еще не докатилась. Помещение встретило меня полумраком, затхлым запахом старых тряпок и… медведем.

Ковбой местного розлива

Медведь грозно рыкнул мне в макушку, ощетинившись в белозубом оскале. Я едва доставала ему до середины могучей, волосатой, как у Ахмеда груди. Что ж, я прожила достойную жизнь! Обидно короткую, но достойную! Никогда бы не подумала, что умру вот так: от когтей медведя, в тёмном, сыром помещении на самой окраине Питера. От страха скрючилась в лапах Михаила Потаповича, ожидая старуху с косой, но почувствовать себя героем фильма «Выживший» мне так и не удалось — медведь не двинулся с места. Стоял на задних лапах, рычал во всю свою медвежью глотку, но на меня не обращал ровным счётом никакого внимания. Да что ж это такое-то? Всю жизнь провела в тени более успешных людей: мама, что в свои восемнадцать уже была обладательницей олимпийского золота; брат, который успешно смог реализоваться в своей бизнес стезе и умотать за бугор; лучшая подруга, которая была всегда на три ступени выше меня во всём, чем я хоть изредка увлекалась; да тот же Плисецкий, будь он трижды неладен — все они затмевали собой мою скромную персону.

Чёртов медведь, будь на моём месте кто-то из вышеперечисленных, то ты, наверное, схомячил их, причмокивая от удовольствия?! Как несправедлив и жесток реальный мир! Кафельные плитки пола обжигали могильным холодом. Чёрно-белое покрытие всегда казалось мне ужасным дизайнерским решением: бездонная, поглощающая свет чернота создавала иллюзию пропасти, что с детства пугало до колик. Почти каждый человек, переходя во взрослую жизнь, переносит с собой из детства тот или иной ритуал, который соблюдает на протяжении жизни неосознанно, на инстинктивном уровне. Кто-то переступает через трещины в асфальте; иной же не свистит в доме, страшась пустого кошелька, а некоторые любят в пустую переводить сахарный песок, обильно посыпая им просыпавшуюся соль. Моё же подсознание просто кричало о том, что наступать на дурацкие чёрные плиты каралось самой страшной смертью, поэтому я, кряхтя, переползла на белый квадрат, устав ожидать от медведя реакции.

— Ты кто такая? Я тебя не звал! Иди на хрен! — в мой бок упёрся мысок ботинка почитателя русского Ютуба.

— Да мне, собственно, и некуда идти. — Поднимаю глаза, привыкшие к полумраку, пытаясь разглядеть владельца остроносых ботинок: чёрные кожаные штаны, расклешённые к низу, были отделаны крупной бахромой по шву; стёганое пончо полностью закрывало руки, оставляя для простора воображения только кончики узких пальцев; широкополая шляпа-ковбойка натянута на глаза — лица не разглядеть. И довершали сию эпичную картину сапоги из телячьей кожи, с острыми шпорами на каблуках.

— Я уже указал тебе направление! — парень явно был не в восторге от неожиданного вторжения в частную собственность. По голосу ему около двадцати пяти — тридцати лет, что никак не объясняет странный наряд, но я всячески старалась найти этому оправдание.

— Ваш медведь совсем не разбирается в еде, — решила вставить последнее слово. Уходить, так под фанфары! — Чем я плоха в роли закуски? И вообще, Гринписа на вас нет — это же издевательство над бедным животным!

— Да никто над тобой не издевается! Сдалась ты нам… — Хмыкнул парень, протягивая клешню.

Я отмахнулась от его руки, всем видом показывая обиду на острого языком ковбоя. Я даже как тролль ничего из себя не представляю — неудачница! Резко вскакиваю на ноги и падаю обратно — косолапый дал отпор. Паника тяжёлым маревом обволакивает сознание, лишая меня логики и здравого смысла. В попытке удрать из лохматых лап смерти трижды проделываю тот же трюк, и трижды получаю болезненного леща.

— А-а-а-а-а! — мой дикий визг оглушил странного парня, медведя-убийцу и ещё половину района, но больше, как только орать, ничего придумать не могу. Медведь рычит, я ору, ковбой устало потирает пальцами переносицу — идиллия.

— Да заткнись ты, ради всех святых! — звеня шпорами парень подошёл к своему питомцу и одним ударом ноги отправил того в полёт. — Это чучело, понимаешь? Прям как ты, но соломой набитое. Хотя, насчёт тебя я ещё не до конца уверен… — Чучело впечаталось мохнатой спиной в книжную полку и затихло, получив по соломенной голове увесистым фолиантом. — Ты так глупо выглядишь!

Возмущение накатило волной, перекрывая доступ кислорода. Да как он посмел вообще что-то вякать в мою сторону?! Сам сбежал из психушки, судя по прикиду, и теперь нормального из себя корчит, повышая свою самооценку за мой счёт!

— Это я для сходки косплееров вырядился, — сказал он, никак не реагируя на мой испепеляющий взгляд. Ага, оправдывай свои фетиши, извращенец чертов — Comic-con прошёл ещё месяц назад. — Мы с друзьями решили устроить собственный фестиваль в моём магазине. — Он что, мысли читает?

Оглядываю то, что этот парень называет своим магазином: в замызганное окно под потолком дневной свет пробивается еле-еле, освещая лишь небольшой пятачок с кофейным столиком; светло-коричневые стены нагоняют тоску от одного только взгляда на них; вся задняя стена переделана под стеллаж для старых книг, которые годами никто не открывал; барная стойка из красного дерева имитировала кассовую, и все это «великолепие» украшали слои белёсой пыли. Ни ценников, ни товара — здесь можно приобрести разве что депрессию.

— Твои друзья такие же чудики, как и ты! — констатирую факт, разворачиваясь корпусом к двери. Ну уж нет, тут я точно не останусь, ещё не хватало быть завербованной в их секту имени Билла Буффало. Везёт мне на странных личностей, я как магнит для них, и даже думать не хочу о том, что подобное притягивает подобное. Походкой гордой птицы направляюсь к двери мимо ошарашенного парня, но мой триумфальный уход прерывает трель телефона. Вот как всегда, в самое неподходящее время! Копаюсь в недрах глубокого бокового кармана чемодана. Ковбой сверлит меня убивающим взглядом — спиной чувствую. Достаю простую «звонилку» (смартфон давно продан перекупщикам за мизерную цену) и нажимаю на кнопку приёма вызова.

— Где ты есть, чёрт бы тебя побрал? — звонкий голос Юрца ввинтился острым штопором в мозг. Убираю телефон подальше от уха, дабы избежать разрыва барабанной перепонки.

— И тебе не хворать…

— Ахмед ищет тебя, и будь уверена — найдет! — прерывает мою приветственную речь Плисецкий. — Ты попала, моль! Молись, чтобы я был первый, кто обнаружит твою никчемную тушку! — гневная речь нашей феечки сменилась короткими гудками.

Ком в горле образовался за считанные секунды, мешая кислороду проникнуть в лёгкие. Левая рука безвольно опустилась, повиснув плетью вдоль туловища. Я ожидала такого исхода, но не думала, что возмездие настигнет так быстро.

— Хотя, знаешь, Теодор Рузвельт всегда был моим кумиром, — я решила, что секта не такое уж и плохое место. — Обожаю мир Дикого Запада! — челюсть ковбоя отвисла от неожиданности, но останавливать он меня не стал, только тупо пялился из-под полов шляпы. — Ладно, уговорил: я остаюсь!

Принц для косячной барышни

Дружки Тимура (именно так представился хозяин магазина) являлись все, как на подбор, полными задротами. Не сказать, что я по жизни всегда была душой компании, так же никогда не претендовала на лидерство, но с этими ботанами нас разделяла целая пропасть. Знаю-знаю, внешность не выбирают, и всё такое, но хотя бы элементарных правил гигиены можно же придерживаться?! Сбрить мерзкие жиденькие усики под носом, намазать прыщавую рожу «Клерасилом», отрезать, к чертям собачьим, «забор» из сальной чёлки… Им самим-то приятно смотреть на себя в зеркало?

Тимур как-то не вписывался во всю эту шайку-лейку, хотя был их предводителем. Под его шляпой оказалась густая копна кудрей, цвета кофейной гущи; тёмные, почти что чёрные глаза, в обрамлении густых ресниц; высокие точёные скулы, на молочно-белом лице, и бледные, обескровленные губы. Ухты ж, ёпт, вызывайте Ван Хельсинга — древнее зло пробудилось!

— Анемия не есть гуд, чувак. Тебе печёночки с гречей не помешало бы навернуть.

— Чего? — Тимур поставил передо мной антикварный фарфоровый чайник без крышечки, расплескав половину заварки на кофейный столик. Матюкнулся, узрев дело своих корявых рук, и смахнул жидкость на пол подолом пончо, забрызгав мои светлые джинсы. Вот палец на отсечение даю, что когда этот свинтус подметает пол, то мусор под ковёр закидывает. Глубоко вздыхаю, стараясь не отвесить ему леща.

— Блейда на тебя нет! Все штаны заляпал… Ты уже придумал, как расплачиваться будешь? — мой праведный гнев обрушился на кудрявую голову Тимура. Его дружки загоготали из другого конца магазина, одаривая нас мерзкими сальными шуточками. Да-да, дибилоиды, то, о чем вы так весело шутите, реализовывать с ладонью своей будете, ибо вам большего не светит.

— Могу натурой, — вторит им ковбой. — Но мои услуги стоят слишком дорого, так что тебе придётся ещё и доплачивать. — Сказал и шпалы раскорячил, принимая перед моим носом позу прожжённого альфа-самца, призывно виляя бедрами под одобрительный хохот ботаников.

Только я замахнулась ногой, желая отвесить шуту гороховому смачного пинка, как мой телефон снова ожил, оповещая, что барин Плисецкий соизволили-с снизойти до простолюдинки. Так и замерла с отведённой назад ногой, обдумывая план дальнейших действий. Помирать не хотелось нисколечко, и неважно от чьих рук. Рустам, конечно, представлял для меня большую опасность, нежели тощий дрищ Плисецкий, но все они одинаково сильно хотели меня убить. Рукой нашарила на столике мобильник и нажала на кнопку отбоя. Нет уж, дудки, пусть побегают — поищут. Кардионагрузки вообще для здоровья полезны.

— Слушай, мне проблемы не нужны, — изменился в лице Тимур. Он подозрительно взглянул на телефон в руке, перевёл взгляд на мой тревожный фейс и спиной попятился к старому дисковому аппарату, который тяжёлой оглоблей висел на стене. — Признавайся: ты в бегах? Из тюрьмы сбежала? Из психушки? — его голос сорвался на крик. Дружки резко притихли, столпившись в кучку возле пожарного выхода. Ага, ссыте, очкозавры?!

— Конечно! Чемодан собрала, через забор перекинула и побежала. Всё так! — сарказма мне было не занимать. Мельком глянула на посеревшую рожу Тимура, которого вот-вот хватит удар. Эх, жаль, с собой нет таблички с надписью «Sarcasm». Кто же знал, что я в реальности встречу прототип Шелдона Купера. — Это мой парень, — решила смягчить напор, дабы успокоить паникёра. — Мы с ним крупно поссорились, и я решила съехать. Теперь он трезвонит, хочет вернуть отношения, но я пока не готова пойти на мировую.

— Оу, у тебя есть парень? — Тимурка посерел ещё больше, что практически невозможно с точки зрения физиологии. Он нервно накрутил провод телефона на палец, потупив взор.

— А, что, яйца ко мне решил подкатить? Не для тебя Коля ягодку растил! — сначала сказала, а потом поняла, что ляпнула лишнего. Сейчас на мою голову посыпятся вопросы, на которые было физически больно отвечать. Вот ковбой и его свита недоуменно переглянулись между собой и раззявили рты, чтобы прояснить услышанное, но я их опередила: — Есть хочу. Может накормишь беглянку?

— Э-э-э… На кухне есть продукты, но я не умею готовить. — Тимур понял, что его провели вокруг пальца. Не сразу, конечно, ибо его мозг был размером с грецкий орех, но все же… — А кто, собственно, такой…

— Где кухня? — резко перебила его, желая поскорее отделаться от любопытной Варвары.

— Там, — парень мотнул головой в сторону занавеса из бус, который скрывался за барной стойкой.

Пластиковые шарики, отполированные до зеркального блеска, переливались всеми цветами радуги в свете потолочной лампы. Разноцветные бусины складывались в цвета флага ЛГБТ сообщества, если смотреть на штору под углом — это явно была ручная работа. Интересно, и кто же из этих трёх задротов является любовью нашего комнатного ковбоя? Миша, который чуть не упал в обморок, обнаружив в помещении девушку? Димон, который ковыряется в носу, когда думает, что его никто не видит? Или же Павлуша, у которого были явные проблемы со стулом (иначе его постоянные набеги на туалет я объяснить не могла)? Эх, а ведь Тимур — красавчик! И зачем я только представила его, страстно лобызающего сопливого Димона? Б-р-р…

— Это не моё, — попытался оправдаться парень, видя недоумение на моём лице.

— Ага, тебе подкинули. — Сама пошутила, сама посмеялась, глядя на заливающиеся пунцовой краской лица анальных дружков хозяина магазина. Так он со всеми разом мутит, что ли?

— Не веришь? — Тимур сжал кулаки в приступе гнева. В этот момент я сильно пожалела, что вообще открыла рот.

— Да я не гомофобка, — постаралась разрулить ситуацию, предрасположив разъярённого парня к себе. — Яой forever, все дела… Ябитесь на здоровье!

В этот момент произошли две вещи, которые навсегда изменили мою судьбу: первая — Тимур с грозным рыком норвежского викинга подскочил ко мне в три прыжка, грубо припечатал спиной к стене и впился яростным поцелуем в мои губы. Его дружки в унисон вздохнули, наблюдая сию непристойную картину. Я бы тоже была рада вздохнуть, да только боялась вообще подавать признаки жизни, пока язык ковбоя терроризировал мой рот. А ведь это же, чёрт возьми, мой первый поцелуй! И почему он такой мокрый и ужасно противный? Всё совсем не так, как рассказывал Николай. Нет, желание не разлилось водопадом в моих трусиках. Никаких пресловутых бабочек в животе, подкашивающихся ног и приступа эйфории — только боль в лопатках от удара об стену и чувство стыда.

— Видишь, — промямлил Тимур отрываясь от меня, как нажравшаяся крови пиявка, — я не гей! — в его фразе было слишком много самомнения. Так много, что резко захотелось вмазать по его довольной роже.

— А по твоему прикиду так сразу и не скажешь. — По магазину пронёсся грозный голос Плисецкого, от которого я вздрогнула, как от удара током.

Собственно, это и была та вторая вещь, о которой говорилось ранее. Братки Ахмеда, во главе с Рустамом, окружили плотной стеной барную стойку, перекрывая выходы. Путь был только один — вверх по лестнице, что скрывалась за гейской шторой. Я постаралась замять конфликт, воззвав к их совести, но душегубы только ухмыльнулись, перекидывая из руки в руку укороченные биты.

— Убить! — донёсся до моего затуманенного ужасом сознания приказ Рустама.

Головорезы стали медленно обходить с двух концов стойку, замахиваясь битами над нашими головами. Я бросила умоляющий взгляд на Плисецкого, в надежде на то, что он одумается, но наткнулась на голубые глаза полные ужаса. Юра и сам не понимал, что происходит. Он метнулся в сторону Рустама, схватив того за подол пиджака.

— Ты же обещал, что не тронешь её! Мы пришли просто напугать! Просто напугать… — Но лысый только отмахнулся, словно от надоедливого щенка, одной рукой отправив Плисецкого в полёт. Последнее, что я увидела: безжизненное тело Юрия, распластавшееся возле книжных полок и быстро растущая лужица крови под его головой.

— Беги же, мать твою за ногу! — заорал в ухо Тимур, за руку таща моё неподвижное тело вверх по лестнице.

Я долго сопротивлялась, рыдая и отбрыкиваясь в истерике, пытаясь с боем пробиться к Плисецкому. Да, он полнейший козёл и эгоист, но совершенно не заслуживает такой участи. Не заслуживает скончаться от лап головорезов Ахмеда, в пыльном антикварном магазине. Не заслуживает быть посмертно затопленным в волне хейта и позора, когда журналюги пронюхают о его делах. Он достоин всего, чего добился собственными силами! Прости, Юра, я была такой глупой, когда мысленно поливала тебя помоями. Я этого никогда себе не прощу! Ты лучше меня: как человек, как личность, как спортсмен — я осознала это слишком поздно.

— Помоги! — Тимур схватил меня за плечи и с силой потряс, приводя в чувство.

Сама не заметила, как оказалась в тесной тёмной кухоньке. На лестнице раздался топот нескольких пар ног и оглушающий грохот. Головорезы пустились за нами в погоню, долбя битами по перилам — такая техника запугивания была ещё у древних викингов. Тоже мне, бесстрашные сыны Эрика Рыжего. Ха-ха два раза по три подхода… От викингов у них только запах, разве что…

Тимур пытался сдвинуть огромный советский холодильник, который стоял прямо у входа. Я поняла задумку, и со всей своей мышиной силой навалилась на него спиной, упираясь пятками в потёртый паркет. Старенький «Зенит» гулко затарахтел мотором, словно возмущаясь такому с ним обращению и, накренившись на левый бок, с грохотом покатился по ступеням, обращая бандитов в бегство.

Ну, вот и всё, больше дать отпор нам было нечем. Массивный дубовый стол в проём не влезет, а кидаться тарелками в убийц, все равно, что идти с булавкой на медведя. Тимур запустил с лестницы стул, метя в голову Рустаму, но промахнулся. Головорезы слишком быстро оклемались от удара героически погибшего холодильника, и лезли через него наверх, словно саранча. Я буду помнить тебя, «Зенит», ты пал смертью храброго воина!

Бежать было некуда. Тимур достал из ящика пару кухонных ножей, один протянул мне и принял боевую стойку. Мне пришлось последовать его примеру, ибо рассчитывать на чудо не приходилось, но оно произошло. Да, в самый последний момент, как в американских фильмах: когда надежда на спасение уже потеряна, когда от безысходности ты решаешься на отчаянный шаг, появляется он — принц, и разруливает все твои косяки. Я даже не сразу поняла, что произошло. Вот, довольная рожа Рустама показалась в дверном проёме; вот, я покрепче перехватила рукоять ножа, прицеливаясь лысому в глаз, и в ту же секунду взлетела вверх, болтая ногами в воздухе.

Все, померла! И сама не заметила как… Прощай сей жестокий мир! Боженька, я уже возношусь к тебе на небо, пожалуйста, прости мне все грехи.

— Отожралась, хрен поднимешь! — раздался над головой грозный глас.

— О, Боже, за что ты так со мной? Ведь это ты ниспослал на землю грешную дары свои: чизбургеры и пиццу. — Не, такой предъявы я от создателя не ожидала. Подумаешь, набрала пару кило за неделю безделья. На каток-то меня не пускали, а вот в «Макдональдс» — пожалуйста.

— За комплимент, конечно, спасибо, но ты ещё раз доказала мне свою беспросветную тупость.

Когда я услышала в свой адрес сей нелицеприятный эпитет, то сразу поняла, кто же спас меня из лап бандитов. Как только мои ноги коснулись твёрдой поверхности, я импульсивно бросилась в объятья Плисецкого, поддавшись нахлынувшим на меня эмоциям. Юрий опешил от такого напора, застыв каменной статуей в нелепой позе. Я была безумно благодарна ему за то, что пришёл на помощь, за то, что остался в живых. Как заведённая гладила его окровавленную голову, шепча слова утешения в пунцовое от смущения ухо. Приобняла за шею, прижимаясь пылающей щекой к его бешено пульсирующему виску. От обуявших меня чувств не смогла сдержать протяжный стон, жарким дыханием вылетевший из уст.

Юра вспыхнул, словно спичка и мелко задрожал всем телом. Адреналин резко подскочил, когда я почувствовала его руки на своей талии. Он не старался вырваться из моих объятий, а, наоборот, крепче прижал к груди, припав сухими губами к бьющейся жилке на шее. Я ахнула, тяжело переведя дыхание. Внизу живота разлилось приятное тепло, которое скопилось где-то в районе паха. Непроизвольно скрестила дрожащие ноги, сжимая бедра, дабы усилить возбуждение, от которого и так задыхаюсь.

Все, чувствую, что сил терпеть больше нет. На подкосившихся ногах падаю на решётчатый пролёт пожарной лестницы, за шкирку утаскивая за собой Юрия. Всё тело пылает от разрывающего желания, но Плисецкий не торопится удовлетворить его. «Пожалуйста, прошу тебя, сними эти чёртовы джинсы!» — безмолвно, одним лишь взглядом умоляю, стаскивая с его тела чёрный свитшот с патчем в виде тигра. Но он резко отстраняется, давясь подступающим к горлу хохотом.

— Вот ты старше меня всего на три года, а ниже на целую ступень эволюции, — бессердечно вещает Плисецкий, поднимаясь с колен. — Любовника твоего спасать надо, а не предаваться сраму на людях.

Птица ОБЛОМинго пролетела мимо, с ехидной рожей показывая факушки. Мой вздох разочарования штормовым ветром снес половину Китая.

Идея на миллион! Записывайте...

— …и тут мы, в полосатых костюмах, начинаем спариваться на льду, наглядно показывая проблему популяции амурских тигров. — Закончил свою вдохновенную речь Плисецкий, под наши с Тимуром жиденькие аплодисменты. Яков окинул нашу троицу подозрительным взглядом. Консьержка подавилась чаем, заходясь в приступе кашля.

— Долбанные наркоманы! — Яков медленно отпил остывший кофе из кружки и захлопнул перед носом Юрия дверь. В парадной воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдавленным квохтаньем старой консьержки.

— Это образно! Мы же не будем трахаться по-настоящему… — Плисецкий задолбил кулаками по железной двери, желая достучаться до тренера, донести до него всю гениальность нашего плана, но был послан на три веселых буквы.

— Ой, а что, не будем, да? — слишком уж опечалилась я. Вообще согласилась на эту дурацкую затею только ради этого, и тут такой облом. А, впрочем, ничего нового…

Юрец, после сцены на пожарной лестнице, больше не обращал на меня совершенно никакого внимания, что бесило. Говорить об этом он отказывался, ссылаясь на более важные дела и бегом, чуть ли не вприпрыжку, бежал от меня, как от разъяренной росомахи, в кою я готова была превратиться со дня на день.

— Я… я даже комментировать это не буду… — Замялся Юрий, наливаясь по самую макушку пунцовой краской. Что же вы, синьор Помидор, за поступки свои ответа не хотите нести? — Яков, послушай, — Плисецкий вернул свое внимание куску железяки с глазком, даже не одарив мою скромную персону взглядом холодных глаз, — если ты всего один раз проспонсируешь вечер, то все последующие будешь проводить в компании красоток. Все девушки любят щедрых мужчин… — Аргументы кончились. Да, собственно, у нас их и не было. Мы понадеялись на русский «авось» и потерпели неудачу. Все, финита ля комедия!

Выходили из парадного под аккомпанемент заставки «Битвы экстрасенсов», коей охранница детских колясок и велосипедов пыталась заглушить наши мольбы. Тимур потер разбитый нос корявым пальцем, тяжело оседая на кованую скамейку. Почему-то никто не стал уходить восвояси, мы просто последовали его примеру. Неужели парни не хотели признавать поражение и сели выжидать чуда-чудного? Раньше я и сама так делала, просто ждала, что ситуация разрулится сама собой, но именно в данный момент времени ныть в подушку не было.

— А если обратиться к самому директору дворца спорта напрямую? — Тимур почесал репу, уставившись в окно на первом этаже, где мелькнула тень Фельцмана. Плисецкий подорвался с места, вскинул вверх правую руку с оттопыренным средним пальцем и совсем по-детски высунул язык.

— Нет, он даже слушать нас не станет. Нам нужен доверенный посредник, который сто процентов сможет договориться с ним. Жаль, что такой человек — бездушная еврейская задница! — занавешенное окно Якова было одарено еще одним факом разгневанного Юрца.

— Эй, давайте без расизма, окей? Я, вообще-то, наполовину ирландец. — Тимурка знал, как разрядить обстановку. Плисецкий заржал, аки жеребец в стойле, лупя тонкой ладонью ковбоя по плечу.

— Что ж, давайте нажремся виски и пойдем в бар месить блядских англичан!

— Баян! — взревел Тимур, скидывая со своего плеча руку блондина.

— Вся твоя жизнь сплошной баян, — Юрий припечатал подошву кроссовка в сантиметре от бледного лица хозяина магазина, грозно прорычав: — Что, соскучился по моему кулаку?

Я тяжело вздохнула, со стороны наблюдая за этими брачными игрищами двух бабуинов. Юрец сразу обозначил себя, как альфа-самца в импровизированной стае, вытащив Тимура из кухонного окна на свет божий. Парень знатно так офигел, когда это самое окно увидел. Оно было под потолком и заклеено обоями, поэтому заметить раму было практически невозможно. Ковбой еще долго орал и сокрушался, пуская слезы над разрушенным магазином. Рустам с компашкой не пощадили даже антикварные книги. Конечно, ведь в своей жизни они только букварь в руках и держали, а его не оказалось в ассортименте. Теперь я осталась должна еще и Тимуру. Видать, это мое жизненное кредо: торчать бабло всем, кого встречаю на своем пути. Плисецкий только поржал и отправил ковбоя в конец очереди. Гад белобрысый…

В общагу возвращаться было нельзя, ибо Ахмед знал, где живет его курьер. Оставаться же в магазине также было опасно, поэтому я не нашла ничего лучше, чем привести всех домой. Дом… Как же долго я не произносила этого слова. Приближаясь к до боли знакомой парадной, я еле сдерживала волну эмоций, которая накатила на меня ледяным потоком. Все осталось так, как я помнила с десяти лет: кошка Маруся, которую подкармливал все соседи; размашистый фикус в горшке; грязно-желтые стены и сколотые бетонные ступени с пандусом для колясок — изменилась только я, и далеко не в лучшую сторону.

Соседка, тетя Нюра, встретила меня тепло и по-доброму, как родная бабушка, которой у меня никогда не было. Из ее квартиры всегда пахло сладкой выпечкой, валерьянкой и старостью. Она искоса глянула на окровавленного Плисецкого, но не сказала ни слова, за что я была ей очень благодарна. Тетя Нюра отдала начавший уже ржаветь ключ, ласково погладив шершавой ладонью по голове. Дамба прорвалась… Я заревела в голос, уткнувшись в ее мягкое, родное плечо, бессвязно повествуя о своих злоключениях. Она внимательно слушала, иногда качая головой на особо жестоких моментах, и тихонечко всхлипывала в носовой платок. Когда дождь из слез сошел на нет, старушка всучила нам тарелку пирожков с яблочным повидлом, перекрестив наши удаляющиеся силуэты.

В квартире стаял затхлый запах плесени, поэтому первое, что я сделала переступив порог — настежь распахнула огромное двустворчатое окно. Весенний свежий воздух ворвался в помещение сладким ароматом сырой земли и первой зелени. Тимур протяжно присвистнул, окидывая взглядом антикварную мебель и потолочную лепнину.

— Чья эта хата? — он задал вполне закономерный вопрос, ведь меня сложно было представить владелицей недвижимости почти в самом центре Санкт-Петербурга.

— Николая Громова, — опередил с ответом Плисецкий, который с шокированным фейсом разглядывал наш с Колей совместный портрет. — У тебя же совершенно другая фамилия. Что-то связанное с рыбой… Окунева? Карасева? Китова?

— Киты — млекопитающие, а я Карпанина. — Ясности мой ответ не принес, только больше вызвал вопросов и… я готова была на них ответить, но совершенно не готова была к тому, что произошло далее:

— Что, папаша свинтил, обрюхатив твою маман?

Я почти уверена, что Тимур сказал это не со зла, но в тот момент я об этом не подумала. Плисецкий разъярённой рысью кинулся на ковбоя, молотя кулаками по всему, до чего они доставали. Промахивался, ударялся костяшками в лакированный паркет, но боли не чувствовал из-за адреналина, продолжая месить скулящего на полу Тимура. Я же наоборот, превратилась в один сплошной оголенный нерв, который душил приступами боли мое тело, душу, сердце. Я повалилась на колени и, с ревом раненного животного, исторгла из себя остатки чая на пыльный пол. Драка вмиг прекратилась.

***

— Прости, я не подумал, — полушепотом произнес Тимур, прикладывая к разбитому носу кружку с ледяной водой.

— А ты, что, думать умеешь? — Плисецкий снял с огня свистящий чайник, разливая кипяток по фарфоровым чашкам в мелкий красный горошек. — Странно, я был уверен, что данная функция в твоих настройках отсутствует.

Ковбой скривил побитое лицо, но пререкаться не стал — еще свежи были воспоминания о кулаках Юрца. Я же сидела, тупо пялясь в коричневую жижу на дне, прогоняя в голове воспоминания, как кассетную пленку памяти. Здесь абсолютно все напоминало былые времена, каждая мелочь, каждая трещинка на посуде, каждое пятнышко на стене — это все элементы мозаики моей жизни.

— Красивый сервиз, правда? — голос дрогнул, комом застревая где-то в глотке. Парни перестали собачиться, с удивлением глядя на мою поникшую голову. — Мы его купили в Китае, когда летали на соревнования. — Продолжила я, так и не дождавшись ответа. — Между прочим, я серебряную медаль там отхватила! — воскликнула так, будто кто-то осмелился сей факт оспорить. Но все молчали…

Открываю кухонный нижний ящик, достаю оттуда ворох металла, разноцветных ленточек и цветных картонок, не глядя, кидаю на стол, стараясь не разреветься. Господи, да почему я такая рёва-корова? Сырость только развожу, хотя на улице ее и без меня хватает. Курс «Глицина» что ли пропить? Глядишь, и нормальным человеком стану…

— Ты хранишь свои награды возле мусорного ведра? — Плисецкий потянул за синюю ленту, ворох распался, словно гордиев узел.

— Не я, она. — Указала подбородком на небольшое фото в деревянной раме, прикрепленное магнитом к дверце холодильника.

Тимур взял снимок в руки и долго его разглядывал, слепо щуря глаза. Я прекрасно знала, что он там увидел: женщина, лет сорока пяти, с ужасной химией на голове; на остром носу круглые очки в черепаховой оправе; черный балахон скрывает телеса, в руке красная лакированная сумочка от известного модельера. На фоне переливается яркими огнями Эйфелева башня, изумрудная гладь Марсового поля простирается до горизонта, влюбленные парочки наблюдают красоту вечернего Парижа, удобно разместившись на флисовых пледах — красота… Да только все портит холодный, безжизненный взгляд зеленых глаз и тонкие, поджатые в немом укоре губы. Тимур вздрогнул, и быстро передал фотографию Юре, желая как можно быстрее забыть ее, как страшный сон.

— Это Громова Елена Маркияновна — досточтимая матушка покойного тренера. — Представила даму парням, но, почему-то, они были не в восторге от такого знакомства. — Она никогда меня не любила… Да, что уж там — она никогда не любила и собственного сына! Считала меня мошенницей, бродяжкой из детдома, которая позарилась на квартиру Николая. Всегда говорила ему, что когда-нибудь я решусь на убийство…

Звон разбитого стекла прервал поток слов. Плисецкий ойкнул, глядя на разбитую раму. Извинился за неуклюжесть, вдарил пяткой по снимку, еще раз извинился и, наконец, опустился на табурет, под столом пиная остатки фото. Я невольно улыбнулась. Почему он столь яростно защищает меня, тогда как несколько часов назад буквально был готов порвать мою жопу на британский флаг? А теперь готов порвать за меня, и пусть это будет даже старая фотография. В груди защемило уже не от печали, а от другого, более светлого и доброго чувства.

— Так она сюда-то не припрется? Не хотел бы я встретить эту мегеру вживую. — Ковбой отодвинулся подальше от снимка, будто тот плевался ядом.

— Нет, она живет в Москве, — Юрий встрепенулся от упоминания родного города, — поэтому не думаю, что в ближайшее время с ней пересечемся. У нас больше шансов наткнуться на риелторов, потому что после аварии Елена Маркияновна выставила квартиру на продажу.

— Аварии?

Я успела перехватить руку Плисецкого, в миллиметре от лица Тимура. Ковбой вжался в стену, закрыв голову руками, и ждал звездюлей. Господи, да он теперь за каждый вопрос будет лупить по голове? Опускаю Юрца на табурет, взглядом давая понять, что готова ответить на все вопросы, и совершенно не обязательно кидаться на людей, словно бешеный енот. На удивление он быстро успокаивается, накрывая мою ладонь своей. Удивительно, таким умиротворенным я его еще никогда не видела. Даже странно, будто это и не он вовсе, а роботизированная копия, присланная на Землю инопланетянами. Вот вообще не удивительно бы было… Только я об этом подумала, как Плисецкий опять подорвался с места, развеяв образ спокойного рассудительного гуманоида. Эх, а ведь так понадеялась!

— Тихо! — рявкнул Юрий, создавая намного больше шума, чем мы с Тимуром вместе взятые. Где твоя логика, чувак?!

Мы замерли, прислушиваясь к тихому бормотанию, доносящемуся откуда-то из угла. Звуки мужского голоса прерывались щелчками, помехами и белым шумом. Страх проник липкой ладонью в грудину, сжав сердце ледяными пальцами. Жуткая обстановка накалялась с каждой минутой. Ступор сковал тело, не давая пошевелить даже головой. Как вдруг…

Бом! Подлетаю с табурета, с визгом запрыгивая на руки Плисецкому.

Бом! Юрий не выдерживает такой нагрузки, валясь с ног под стол.

Бом! Тимур в истерике заталкивает наши туши к стене, протискиваясь в убежище.

Бом! Мы валяемся, сцепив пальцы в предсмертном рукопожатии.

Бом! Я начинаю ржать, выбираясь из-под Плисецкого.

Бом!

— Чего ты ржешь? Мы все умрем! — верещит Тимур, телом преграждая мне путь.

Бом!

— У тебя аллергия на часы? — вопрошаю я, пинком под ребра тыкая нашу истеричку.

— Нет, — ошалело отвечает он, ладонью потирая ушибленное место.

Бом! Бом!

— Тогда ничего с тобой не случится! Да дай ты пролезть, господи… — Кряхтя выползаю на свет божий, подавая руку Юрию. — Это фиаско, братан! Мы испугались боя напольных часов.

— Фиаско? Может быть, ты еще кукарекнешь «эщкере» и полетишь клевать зерно, рассыпая перья?

— Да заткнитесь вы! Слышите? Голос стал громче. — Плисецкий накрыл наши рты сухими ладонями, прислушиваясь к загадочному говоруну.

» Известная московская художница Ярослава Краскофф на этих выходных устроила благотворительный вечер в помощь бамбуковым медведям. По официальным данным ее картины и инсталляции были распроданы за рекордные пять миллионов рублей, которые Ярослава передала в фонд помощи «Большая панда». Сама художница отказывается давать интервью журналистам, ссылаясь на фразу из мультфильма «Чебурашка и крокодил Гена». Цитируем: «Хорошими делами похвастаться нельзя». Конец цитаты. Что ж, мы можем только восхититься добротой молодого дарования, пожелав ей успехов во всех дальнейших начинаниях. А с вами был Сергей Марков, информационное агентство ИТАР-ТАСС. До встречи в утреннем эфире».

— А, так это же приёмник. Он автоматически включается в семь утра и девять вечера. Батарейки просто сели, вот он и… — Но никто меня не слушал. Тимур с Юрцом хитро переглядывались меж собой, в голове прокручивая детали коварного плана.

И вот мы здесь, стоим под окнами единственного человека, которой может нам помочь реализовать его. Да, идея с подставной благотворительностью не самая морально этическая, но другого выхода у нас просто не было. Мы сошлись на том, что возьмем столько денег, сколько потребуется на погашение долгов, а остальные переведем на счет спасателей амурских тигров. И за этим я прослежу лично. Возня на скамейке готова была уже перерасти в настоящую драку, как ко мне снизошла мыслЯ. Не все же Плисецкому ими сыпать… Я набрала в легкие побольше воздуха и что есть сил крикнула:

— Яков, если согласитесь, то мы пригласим на вечер мадам Барановскую. Нам она не откажет!

С пару минут не было никакой реакции, но, как только мы собрались уходить, створка окна приоткрылась, и волосатая мужская рука жестом пригласила нас войти.

Темнота - друг молодежи

— Ахмед, посади псов на цепь, и тогда мы сможем расплатиться с тобой. — Миниатюрная фигура Плисецкого двоилась в глазах, мелькая в свете потолочной лампы. Он метался из одного конца комнаты в другой, нервно наматывая круги по истертому ковролину. На соседнем диване мирно храпел Тимур. Похоже, что вся эта нервотрепка мало его интересовала, его вообще мало что интересовало в этой жизни, сей печальный факт нагнал на меня еще большую тоску. После заключительного «договорились», Юра нажал на кнопку отбоя и тяжело опустился на софу рядом со мной.

— Что ж, три дня не такой уж и маленький срок. За это время Бог создал сушу, а мы с тобой нашли общий язык, что, согласись, не менее эпично. — Мой подбадривающий тычок в бок был встречен без должного энтузиазма. Юра закатил ясны глазоньки к потолку и повалился на бок с софы, тяжело вздыхая.

Помнится в детстве, Коля водил меня в контактный зоопарк, приобщиться к миру дикой фауны, так сказать. Но из дикого там был, разве что, енот, стащивший сахарную вату прямо из липких рук пухлощекого малыша. Сей вопиюще наглый факт кражи на несколько минут взбудоражил сонных посетителей. Скандалы, интриги, расследования, и вот уже воришку вели в кандалах на казнь. Ну, по крайней мере, мой детский мозг обыграл ту ситуацию именно так, хотя, на самом деле, енота просто посадили в закрытый вольер и дали печеньку, дабы хоть как-то скрасить его пребывание в одиночке. Больше всего меня привлекли кролики: большие, раза в три превосходящие размером собратов в зоомагазинах; с серой, в белую крапинку, шерстью и длиннющими ушами-локаторами. Они мирно копошились в деревянном загоне, доверчиво принимая из рук посетителей сено, забавно дергали носиком, когда чуяли очередную вкусняшку, да ластились у ног малышни.

Но вы ведь здесь не для того, чтобы читать милости-пряности, от которых тошнит радугой на блестящего единорога? Поэтому сворачиваю в памяти вкладку с розовой ностальгией и приступаю к трешнячку: когда кролям надоела царящая вокруг идиллия, они решили развлечься менее банальным способом, чем поедание сырых овощей. Все произошло буквально за несколько секунд: более крупный кролик неожиданно замер, так и не дожевав свой обед, потом резво запрыгнул на ближайшего собрата и весело забился в приступе эпилепсии. Пока детишки с визгом разбегались в разные стороны, я с любопытством наблюдала сию непристойную картину, искренне жалея больного кролика, а еще больше его друга, которому не посчастливилось оказаться рядом во время приступа. Все закончилось криком: «Какой долбоящер пустил самца в вольер?». Кроль парочку раз еще трепыхнулся и повалился набок, словно стреноженный конь. Конечно потом я узнала правду из уроков биологии, но мозг активно пытался опровергнуть тему потрахушек, выдавая за аргумент несчастную морду «болевшего» кролика.

Сейчас я наблюдала похожую картину: в глазах Плисецкого отображалась та опустошенность, то осознание бренности бытия, которые я уже видела в далеком прошлом у бедного животного. Юрец валялся на полу в позе эмбриона, вяло реагируя на мои тычки пяткой и уговоры подняться. И тут мои нервишки начали сдавать. Нет, ну вы посмотрите какой важный курица! Лежит он тут, вздыхает, как чеховская барышня с похмелья, а все вокруг него должны прыгать как сайгаки, дабы у нашей феечки настрой на увеселительные утехи появился. Только я собралась высказать ему все, что думаю, как во всей квартире погас свет. На несколько секунд воцарилась тишина, прерываемая лишь сдавленным храпом ковбоя. Что первым делом приходит на ум русскому человеку, когда гаснет свет? Правильно: выглянуть в окно, чтобы посмотреть горит ли свет у соседей. Что, собственно, я и сделала. Он горел, у всех, только наши окна зияли пугающей чернотой.

— Юрочка, я, конечно, не хочу тебя отвлекать от прокрастинации, но электричество, кажись, кинуло на нас обидульку и гордо сделало ручкой.

Со стороны софы раздался тяжелый вздох, потом еще один и еще…

— А платил ли за него кто? Вот в чем вопрос. — Юрец жалобно шмыгнул носом, придавая своему образу больше трагичности.

Тьфу, тоже мне Гамлет. Этот захудалый театр одного актера порядком мне поднадоел, но сил на споры не осталось. Проблемы, словно снежные комья, постепенно накатывали на меня ледяными сферами, придавливали тяжестью непосильной ноши. Каждый раз я откапывалась из сугробов, небрежно оттряхивала израненную душу и продолжала взбираться по склону наверх. Но в данный момент я достигла точки невозврата, с ужасом увидела надвигающуюся лавину, протянула руку в надежде на помощь, но ответом мне стало только лишь наигранное стенание Плисецкого. Спасибо, это капец как помогло, конечно! В бессилии сползаю по холодной стене вниз, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу слезы. Поднимаю глаза на окно, чтобы соленые слезинки не смели скатываться по щекам, пока я того не возжелаю, и натыкаюсь взглядом на немую сцену соседского семейного быта. Молодая мама ставит на стол блюдо с чем-то, отдаленно напоминающим картофельную запеканку, глава семейства в блаженстве проводит носом, вдыхая аромат специй и мяса, двое маленьких сыновей вторят ему, желая во всем походить на отца. Мужчина аккуратно разрезает запеканку на равные части, накладывает каждому в тарелку по порции и, поблагодарив жену за столь чудный ужин, приступает к трапезе.

От созерцания чьей-то счастливой жизни меня бесцеремонно отвлекают ледяные объятья. Задумалась, на минуту представив возню малышни, наперебой хвастающихся оценками перед отцом, мелодичный смех матери, мурчание пушистого кота под столом, выпрашивающего кусочек лакомства, одобрительные похвалы главы семейства… Все это на миг перекрыло душную реальность, в которой я рыдала, сидя на полу, в объятьях Юрца, проклиная тот день, когда появилась на свет.

Инстинктивно я попыталась отстраниться от Юры, но цепкие пальцы Плисецкого крепко переплелись с моими, будто впитывая тепло моих ладоней, как губка. Холодная рука коснулась на миг плеча, неуверенно проскользнула по пульсирующей яремной вене и остановилась на пылающей пунцовой краской щеке. Все постепенно превратилось в размытый сон: секунду назад я чувствовала обжигающие поцелуи, сбитое дыхание, тяжелым потоком проносящиеся возле уха, видела Юрино лицо, на которое падали блики фар проезжающих мимо машин. Потом провал… и вот уже мой рот закрывают рукой, пытаясь сдержать сдавленные стоны, дабы они не разбудили Тимура. Все происходило, словно в замедленной киносъемке. Трепещущие ресницы полузакрытых глаз, выдавали возбуждение Плисецкого с головой, хотя, даже в такой ситуации, он пытался сохранить невозмутимый вид. Я улыбнулась, пытаясь представить его лицо во время оргазма, но чувства постепенно стали завладевать разумом. Я видела комнату, софу, парня. Потом все начало сжиматься, и в фокусе моего зрения остался только он. По венам побежала горячая кровь. Тихо простонав, я прогнулась навстречу его ласкам. Юра вздрогнул от моего стона, я чувствовала, как мелкая дрожь пронзала его тело с каждой ответной реакцией, с каждым моим поцелуем и горячим вздохом. Я и сама хотела его больше всего на свете. Желание пульсировало во всем теле, и я не стала противиться ему. Снова почувствовала, как перехватило дыхание, когда его губы начали спускаться к животу. Он остановился, чтобы провести языком линию вдоль тела, потом медленно опустился к бедрам. Не успела я подумать о том, что ощущения сильнее быть не могут, как меня накрыла новая чувственная волна.

Сквозь шум стучащего в ушах адреналина, я услышала звяканье пряжки ремня и расстегнувшейся молнии. Внезапно руки Юрия оказались у меня на талии. Он сел, распрямив ноги, а потом лег на пол, увлекая меня за собой. Мои бедра оказались зажаты его коленями, и он подтянул меня повыше, так, чтобы я оказалась на его груди. На миг Плисецкий замер, немой вопрос застыл на его лице. Взгляд метался по моему жаждущему телу. Я была уверенна, что посмотреть мне прямо в глаза он не мог, боясь увидеть в них отказ, поэтому сама решила сделать первый шаг. Уперлась ладонями ему в плечи и приподнялась, затем, не сводя глаз с его лица, стала осторожно и медленно опускаться. Только так я могла выразить свое согласие, ибо слова застревали комом в горле, порождая лишь тихие стоны. И Юра, со страстным вздохом наслаждения, безропотно принял его. Он жадно впивался взглядом в мое тело, видел, как движется грудь, как горят желанием глаза, то, как его плоть входит в меня, делая нас единым целым. Наше дыхание начинает сбиваться, уступая сладостным стонам. Зажав мои ягодицы ладонями, Юра вильнул бедрами мне навстречу, задавая свой ритм. Огонь страсти в единении взглядов, бешеном биении сердец, и наши тела содрогнулись в момент достижения апогея блаженства. Одаренная негой, я прильнула к его груди, наслаждаясь близостью, наслаждаясь тем, что теперь он мой.

Так мы лежали без движения несколько минут, переваривая только что случившееся, пытались как можно дольше сохранить тепло доселе неизвестного обуявшего нас чувства, пока не услышали хруст… Затем последовал удушающий кашель, легкий свист судорожного дыхания и звук падения тела. Плисецкий подпрыгнул на месте, скидывая меня с груди, нашарил потной ладонью на софе телефон и включил камеру. В свете фонарика сначала появилась пачка сырных чипсов, просыпанные картофельные кругляшки устилали пол вокруг вельветового кресла. Затем показалась скрюченная фигура ковбоя на полу, заходящаяся в приступе кашля.

— Не обращайте внимания, со мной все в порядке. Продолжайте. — Тимур утер выступившие слезы тыльной стороной ладони, проглотил застрявшую в горле чипсину и уселся на кресло. — С вами, ребят, и никакой подписки на Pornhub не надо.

А был ли нарик?

— В этом костюме я выгляжу как идиот! — Плисецкий подкатил к борту катка, устало навалившись на него всем телом. Гурьба ребятни, с визгами восторга, тут же облепили его со всех сторон, требуя продолжения развлекательной программы. Ну не могу я сдержать язвительный выпад в сторону Юрца. Слова: «Да ты и без него по жизни так выглядишь» так и просятся наружу. Быстро надеваю на голову маску ростовой куклы, дабы заглушить саркастический комментарий, но поролоновая башка тигра не звуконепроницаемое стекло, как бы мне этого не хотелось, поэтому обрывок фразы все же дошел до ушек нашей феечки.

— Смешно тебе, моль? — лапа плюшевого тигра со всей дури впечаталась в бортик, тонкий пластик заколыхался, оглушая людей скрежетом металлических соединений. Малышня притихла, испуганно глядя на озверевшего Юрца. — Да мы тут только по твоей вине! Кто профукал данную Николаем Громовым возможность обучаться фигурному катанию? Ты! Кто наворотил делов с Ахмедом, задолжав ему бабло? Ты! Из-за кого нам всем приходится класть голову на плаху, отсчитывая минуты до казни? Из-за тебя! Посмотри на меня, — Юрий, резким движением руки, сбросил на лед маску тигра, открывая взору пунцовое от злости лицо и прилипшие к потному лбу светлые пряди волос, — я, олимпийский чемпион, выставляю себя на посмешище в общественном месте, напялив этот дурацкий костюм, гори он трижды в аду, только ради того, чтобы тебя, дуру, на мясо для шашлыка не пустили!

— Ах ради меня? — плевать на вылупившийся на нас народ, плевать на чужое неодобрение, на уши, что услышат слишком многое из того, чего им слышать не нужно. Я все выскажу этому оборзевшему идиоту: какую боль внутри я ощущала от каждого его едкого подкола, как плакала ночами, пытаясь придумать у кого бы еще занять денег, чтобы расплатиться с ним, как рвала волосы понимая, что выход из этой ситуации только один — работа на наркоторговца. — А не свою ли ты задницу прикрыть стараешься? Вы только посмотрите-ка на эту мать Терезу, обо мне заботится он… Будто бы не ты тут чертов наркоман! Будто бы не тебе предназначалась та гребаная партия! Ты просто боишься, что если меня упекут в каталажку, то я тебя с потрохами сдам, «доза» сказать не успеешь, вот и носишься со мной, словно курица с яйцом. Я для тебя всего лишь свидетель, которого нужно заткнуть любыми способами, а секс в качестве кляпа сойдет. Если нет мозгов, лопатой не накидаешь. Знаешь, хотела послать тебя на куй, да вижу ты оттуда, поэтому просто прогуляйся в сракотан.

Разворачиваюсь и даю деру под взорвавший стадион детский рев. Уму не постижимо, как я могла повестись на эту срань? Чувства? Любовь? Нежность? Ну что, наелась с лопаты блинов, которые он выдавал за изысканный французский десерт? Хорошего понемножку, теперь — строгая диета.

***

Я с самого начала знала, что никакой любовной лирики между нами быть не может. Цветы, конфеты, да серенады под окном — атрибутика развития отношений между нормальными людьми. Нас же назвать нормальными могли, разве что, соседи по палате в психушке. Я — беглая бомжиха, с огромным долгом за плечами. Он — наркоман, чудом сумевший реализоваться в спортивной среде. А посреди — невинная жертва нашего безумия, оказавшаяся под рукой в неподходящее время. Тимур просто хотел поступить как джентльмен, приютив под своим крылом барышню в беде. И вот чем я ему за это отплатила. Понятно теперь, почему джентльменов сравнивают с инопланетянами: просто ни тех, ни других, никто никогда не видел. Они стараются не высовываться, чтобы не оказаться на хромированном столе хирурга, копошащегося по локоть в их мозгах. Странно все это: любви между нами как бы и нет, зато какие разворачиваются шекспировские драмы на ровном месте. Тащите Роберта Земекиса*, кино снимать будем.

Далеко убежать в костюме ростовой куклы у меня не получилось. Наматывая сопли на кулак, примостила зад на остановке общественного транспорта, уже после вспомнив, что деньгами на билет не богата. Прохожие таращились на ревущего во всю глотку тигра, ускоряли шаг, когда мой скулеж перерастал в вой раненного козодоя, и не один из них не предложил помощи. Я накручивала себя мыслью, что Плисецкий был прав насчет Николая. Он вырвал меня из лап неизбежной алкогольной зависимости, дал билет в светлое будущее, который я так нелепо просрала, пытаясь прыгнуть выше головы. Да, если уж говорить на частоту, именно из-за меня мы оказались в таком нелепом виде на общественном катке, ведь во дворец спорта путь мне был заказан, а репетировать программу где-то было надо. Нет уж, дудки, из-за парочки правдивых словечек я не забуду то ведро помоев, что Юрец вылил на меня, я не рыбка Дори. Признавать свои ошибки могут только умные люди, а Плисецкий в эту касту не входит.

— Ой, как интересно, — раздался знакомый голос в паре метров позади. — А что вы продаете?

Ольга. Конечно она не узнала меня в костюме тигра. Он полностью скрывал лицо и тело, но голос скрыть был не в состоянии, недавно лично в этом убедилась. Приняла за маскота очередного супермаркета, которые, как грибы после дождя, разрослись по всему Питеру в огромных количествах. Интересно, вышел ли на нее Ахмед? Этот тип кого угодно подкупить в состоянии, тем более, что Ольга и раньше была с ним знакома. Надо срочно от нее избавиться. Времени на обдумывание плана не было. Бывшая соседка по блоку стремительно приближалась, цокая каблуками по мокрому асфальту. Вместе с ней наступала и паника. С каждым ее шагом мое сердце заходилось приступом тахикардии. Горло сдавил удушливый спазм, руки задрожали, как у заправского алкаша, покрылась потом спина. Еще чуть-чуть, еще мгновение и…

— Билеты в ад. Могу подогнать один бесплатно. — Этот голос пьяного Джигурды и правда принадлежит мне?

Ольга шарахнулась в сторону от неожиданности. Да что там она, я сама себя перепугала до нервной икоты. Девушка выпучила зеленые глаза от страха, медленно пятясь задом прочь от сатанинской хрени, с успехом мной отыгранной, а потом пустилась уносить ноги вдоль по тротуару. Я с грустью смотрела на быстро удаляющийся силуэт некогда не безразличного мне человека. На ее худую жилистую спину, затянутую в синее кашемировое пальто. На ее короткие светлые волосы, растрепавшиеся от бега. Я вычеркнула из своей жизни еще одного человека, впрочем, ничего нового — давно уже привыкла.

— Не, я конечно знал, что ты не от мира сего, но не думал, что тебя реально черти из ада поперли.

Если бы взглядом можно было убивать, то Юрец бы сейчас напоминал изрешеченное сито, через которое я, с превеликим удовольствием, наблюдала за чистым апрельским небом. К сожалению, когда раздавали супер силу, на мою долю хватило только способности притягивать неприятности, как магнит. Поэтому, и только поэтому тощая тушка нашей феечки все еще маячила перед носом. Я хмыкнула и демонстративно отвернулась от него, скрестив плюшевые лапы на груди. Вот, скажите на милость, чего он приперся? Мало на меня повесил? Решил еще и во всех бедах человечества обвинить? Вон, дети в Африке голодают, это потому, что Карпанина последний бич-пакет с утра сожрала, не иначе.

— Мой дедушка серьезно болен, — Плисецкий опустился на скамейку рядом со мной, понурив голову от тяжелых воспоминаний. — Моих наградных хватило на три месяца. Его попросту вышвырнули из больницы когда кончились деньги. Я старался, понимаешь? Изо всех сил экономил каждую копейку, каждый заработанный грош, чтобы в итоге продлить ему жизнь еще на несколько недель. Ты, наверное, думаешь, что я мелочный меркантильный гад, раз заставил тебя заплатить за кофту? — я резко закивала головой, словно китайский болванчик, подтверждая праведность его слов. — В свое оправдание могу только лишь сказать, что это была последняя приличная одежда, которую я мог себе позволить, поэтому так взбесился. — Я попыталась вспомнить, видела ли его в другой одежде, кроме толстовки с нашивкой тигра и синей спортивной куртки, но на ум приходил лишь тренировочный эластичный костюм. А ведь и правда его гардероб не отличался особым разнообразием. И тут мне стало жутко стыдно.

— Я пошел в курьеры к Ахмеду не от лучшей жизни, — продолжил Юра. — Деньги буквально являлись для меня жизненно необходимым ресурсом. Известный на весь мир олимпийский призер, гордость России, надежда русского фигурного катания: кто заподозрит его в провозе запрещенных веществ через границу? Разве будет он рисковать карьерой ради пары лишних долларов? У толпы коллективный разум, они создают в своих головах образ идеального кумира, примера для подражания, и так же дружно закрывают глаза на правду, не желая разрушать иллюзорные замки. — Что я могла ответить на это? Мои соболезнования, в данной ситуации, показались бы неискренними, а больше слов я не находила. Просто сидела и пялилась на его посеревшее от горя лицо, на вздрагивающие от немого рыдания плечи. Так сильно хотелось их обнять, но я не смела шелохнуться.

— Я не употреблял! Ни разу! Я всего лишь курьер, в силу обстоятельств решившийся пойти ва-банк. Я не знал, что тем доставщиком, сбросившим товар, была именно ты. Даже не подозревал до этого дня, что ты знаешь про меня всю правду. Ну почти всю… В тот момент я вообще ни о чем думать не мог. Я не получил товар, а значит и денег на лекарства. Подходил к концу срок оплаты госпиталя, а Ахмед отказался выдать аванс, ссылаясь на мою долю вины в потере товара.

— Нет тут никакой твоей вины. Я осознано выкинула сверток в помойку, когда увидела тебя. Хотела намеренно сделать больно. Хотела, чтобы у тебя возникли неприятности. Вот такой я ужасный человек. Просто тварь! Ты вправе винить меня. Вправе разозлиться, сдать Ахмеду или полиции. Если бы я знала, что тот чертов сверток был настолько важен, я бы никогда… никогда… — Сухие губы дрогнули от нахлынувших чувств. Хотела сказать что-то еще, но разве можно говорить, если горло сжимают рыдания? Уже не телесные, так как иссякли они, а душевные, заполняющие горечью каждый миллиметр тела. Юра только отмахнулся, словно учитель истории от нерадивого ученика, рассказывающего про битву немцев с Наполеоном на Чудском озере.

— В последний момент очухалась моя маман, решившая все же поучаствовать в жизни собственного свекра. Так что все обошлось хорошо. Не вини себя. По отношению к тебя я был последней мразью. Неудивительно, что ты захотела ответить той же монетой. Я изменил свое отношение к тебе, когда увидел, как Рустам разглядывает фото щуплой мелкой девчушки с камер видеонаблюдения. Тут же узнал эти веснушки, на чуть вздернутом носу. Эти кудри медных волос, рыжим коконом укутывающие острые плечи. Глаза, цвета багряного лесного пожарища осенней листвы. И понял, что всеми силами должен защитить эту глупышку, попавшую в неприятности. Знаешь, кто сдал тебя тогда Рустаму? Дружки нашего скорбного головушкой вуайериста Тимура. Один из них ответил на звонок, пока вы предавались любовным утехам за кассовой стойкой.

— Вот же гады очколупые! — с первого взгляда подозревала, что от этих задротов нужно ждать неприятностей. Сами же первые и свалили, когда головорезы начали штурмовать антикварную лавку. Бросили любовничка своего в беде, на прощание даже ручкой не взмахнув, а он еще и переживал за них после нападения. Вот что ревность с людьми делает. Есть же поговорка: «Коль муж начал ревновать, так беды не миновать». Да не нужен мне был ваш дружок анальный! Сам со слюнями лобызаться полез, а вы кипишу навели, будто я перед ним на столе голая танцевала.

— Как ни крути, как не сокрушайся по прошлому, теперь мы втроем варимся в одном котле. Мы должны держаться друг за друга, а не собачиться у всех на виду. Не важно кто виноват в том, что мы оказались на тонущей лодке посреди океана. Главное как можно быстрее залатать течь, чтобы штормовая пучина не поглотила нас, а вместе это сделать гораздо проще, чем порознь. Вставай, — Юра резко подскочил с места, протягивая мне лапу. — Завтра у нас важный день. Нечего сидеть сырость разводить, не на Титанике.

Я улыбнулась. Впервые, за эту ужасную неделю, я искренне чему-то радовалась. В далеке, в непроглядной темени, спасительным маяком вспыхнул луч надежды на светлое будущее. И мой экстаз продлился бы подольше, если бы не урчание возмущенного желудка, требующего чего-то более существенного, чем один несчастный бич-пакет. Юрий сначала хотел подколоть меня. Я четко наблюдала, как его уголки губ приподнимаются в язвительной усмешке, как открывается рот, чтобы гаденько так меня обсеренить, но тут же захлопывается. Вместо этого он решил действовать по-другому.

— Народ, сегодня ваш самый счастливый день! — Плисецкий встал посреди тротуара, разведя в сторону плюшевые лапы, словно пытаясь обнять весь мир. — Только сейчас, не упустите возможность сфотографироваться со звездой фигурного катания. Всего за сто рублей вы получите селфи с самым знаменитым фигуристом России…

— Батюшки, никак Сурайкин воскрес? — выкрикнула сухонькая старушка из толпы собравшихся зевак. Я подавилась слюной, пытаясь не заржать в голосину.

— Э-э-э, нет, я говорил про себя, — замялся Юрец. Толпа разочарованно выдохнула, что поставило нашего стартапера еще в больший тупик.

— Тьфу, нехристь осатанелый. Бабушку зачем обманываешь?

— Я… я не обманывал. Мы действуем в рамках благотворительной акции «Сотню подарил — амурского тигра накормил».

— Да на кой он нам сдался-то, тигра этот ваш?! Ты лучше расскажи, что там по пенсиям. — По толпе пронесся одобрительный гул. Плисецкий пару раз попытался повернуть разговор в нужное для него русло, но потом плюнул на эту затею и просто поддался влиянию толпы.

— Основания для ухода на заслуженный отдых у всех разные. Человек может выходить на пенсию по выслуге лет…

Эх, чую, не поесть нам сегодня пельмешей с хлебушком. Никудышный из Юрца получился индивидуальный предприниматель.

Шоу "Холостяк. Битва за любовь"

— Нет, нет, нет, я запорю все дело! Просто не смогу открыть рта при таком количестве народа. — Тимур нервно теребил в пальцах микрофон, безостановочно щелкая кнопкой включения. Я выглянула в зал, полный собравшихся гостей, дабы оценить масштаб трагедии. По периметру катка разместились фуршетные столы, радующие изобилием изысканных блюд и напитков. А Яков знатно так потратился, дабы не упасть в грязь лицом. Модно разодетые инвесторы бесцельно шатались по стадиону, то и дело подзывая официантов с шампанским. Народу и правда собралось многовато для такого незначительного события. Не знаю кто был пиар-менеджер нашего импровизированного благотворительного вечера, но бить челом ему в ноги мы должны всей честной гоп-компашкой.

Прямо у входа на каток гостей встречал прилизанный хостес, белозубо улыбался и помогал дамам снять верхнюю одежду. Из какого стрип-бара Яков вытащил на свет божий этого Тарзана на минималках? Казалось, что его фрак сейчас лопнет по швам, стоит только посильнее напрячь мышцы. Я так за Хатико не переживала, как за его штаны, когда хостес присел, чтобы поднять упавшую дамскую сумочку. Зал был увешан плакатами, повествующими о нелегкой судьбинушке амурских тигров. Свисая полотнами с потолка, они, словно проснувшаяся совесть, нависали над душами людей, призывая немедленно расплатиться по счетам. «А что сделал ты, чтобы сохранить жизнь амурских тигров?» — вещал один из них, порицая собравшихся за их былое бездействие. Второй бил прямо в кокоро, заставляя впечатлительных барышень промокать глаза уголком платочка: двое маленьких тигрят испуганно жались друг к другу, сквозь прицел ружья на них смотрел охотник. А надпись: «Мы не хотим умирать. Пожалуйста, сохрани нам жизнь», являлась просто изюминкой на торте, заставляя раскошелиться даже самых апатичных личностей.

По скучающим лицам светского бомонда я поняла, что пора открывать развлекательную программу вечера, да вот только открывашка в последний момент сломалась пополам. Тимур стоял белее мела, раскачиваясь из стороны в сторону, словно неваляшка.

— Слушай, мы вместе заварили эту кашу, вместе нам ее и расхлебывать. Сейчас не самое подходящее время для панической атаки. Именно вы с Плисецким придумали этот план. Так почему же именно сейчас ты решил пойти на попятную? Назвался груздем — полезай в кузов, — с видом умудренной жизнью женщины произнесла я, поднимая палец к потолку для пущего эффекта.

— Что вообще такое этот груздь? — Тимур непонимающе взглянул на мой указующий вверх перст. Не, я конечно знала, что содержимое его черепной коробки представляет из себя блёвань единорога, но чтобы настолько все плохо…

— Это гриб такой…

— Ты чё мне лечишь? Грибы в корзинку кладут, а не в кузов, — перебил ковбой с таким видом, словно уделал в сухую тупую девку в интеллектуальном споре.

Ах ты пёс сутулый…

— Ты прав: я решила тебя обмануть, чтобы словить лулзов. На самом деле — это магистр игры «Что? Где? Когда?» Александр Абрамович Груздь. У него была фишка: когда он правильно отвечал на заданный ведущим вопрос, то депал с фразой: «Е-е-е, mazafaka bitch», прыгал в золотой внедорожник и пафосно уезжал в закат. Оттуда и пошла фраза: «Назвался Груздем — полезай в кузов Гелендвагена».

— Ну чего вы там еле тащитесь, словно хер по стекловате? — Яков пулей влетел за кулисы, на ходу отвешивая ковбою леща. Тимур ойкнул, потер ладонью ушибленное место, но сдавать позиции не собирался. Вот же баран упертый! Всю неделю репетировал перед зеркалом свои коронные фразочки, которыми он собирался очаровывать барышень наповал. Всю неделю бесил и так психически нестабильно Юрца, отыгрывая на нем прожженного альфа-самца. Да нам пришлось костюм для него у фигуристов спереть, чтобы ведущий блистал на сцене не только чувством юмора, но и бардовым пиджаком, расшитым пайетками. А он, гад неблагодарный…

— Значит так: либо ты сейчас подбираешь свои сопли и выходишь уже на сцену, либо расскажу Ахмеду из-за кого тот не получил причитающиеся ему бабло. У нас времени до восхода, после него Рустам, с бандой амбалов, засунут тебе биту в задницу без вазелина, да два раза прокрутят для оргазмУ, — яростно зашептала на ухо Тимура, забрызгивая его пунцовое лицо слюной. Потом схватила ковбоя за грудки, да хорошенько так тряхнула, вправляя ему мозги на место. — Так что выбираешь, Ваня Ургант?

Сверкающие пятки Тимура были ответом на вопрос. За кулисами раздалась вступительная музыка, зашлись в круговерти лучи прожекторов — клоун вышел на растерзание скучающему народу.

— Ты так выросла с последней нашей встречи, — умиленно произнес Яков, положив теплую сухую ладонь мне на плечо. — Я запомнил тебя плаксивой девочкой, вечно попадающей в неприятности. Раньше ты и слова сказать Юрию не могла, а теперь, ты ж посмотри, раздаешь звездюля нерадивым оболтусам, как старлеи духам.

Эх, Яков, знал бы ты как ошибаешься… Я все еще та самая рева-корова из недалекого прошлого. На меня все так же сваливаются неприятности, словно манна небесная. Но теперь я заручилась поддержкой друзей, теперь мне было за кого по-настоящему переживать, теперь от моих действий зависит не только собственная жизнь, поэтому мне пришлось стать тверже, обрасти защитной броней. Кстати о броне… Кажется я увидела среди гостей пуленепробиваемую мадам Барановскую, стойко держащую свою неприступную крепость в вечной обороне. Мы обещали Якову осадить замок примы-балерины любыми способами, и мы захватим его штурмом, чего бы это не стоило.

Распланировка вечера заняла чуть ли не больше половины времени, отведенного на приготовления. Мы никак не могли придумать способ свести тренера с Барановской, а ведь весь этот балаган был организован только ради нее. Поэтому мы сосредоточились на романтической составляющей, не обделив при этом себя, естественно. Чем больше будет аукционов — тем лучше, решили мы, и первую половину вечера отвели под парад женихов. Суть проста: аукционист по очереди выводит на сцену холостяков, назначая стартовую цену, дальше идет описание «лота"(кем работает, каков доход, хобби, и далее по списку), а после уже в игру вступают незамужние барышни, пытающиеся устроить свое личное счастье. Придумать-то мы придумали, но как заставить бывшую жену тренера сражаться на торгах за возможность сходить на свидание с ним? Она и прийти-то согласилась только потому, что соскучилась по Плисецкому, а не из жалости к амурским тиграм. Так ничего и не решив, парни свалили это задание на меня, аргументируя женской солидарностью.

Пока я пробиралась сквозь толпу до примы Большого театра, в голове прокручивая сценарий сводничества по методике Ларисы Гузеевой, то не заметила черную тень, стремительным коршунов налетевшую сзади.

— Это же ты! — хриплым басом произнесла тень, за локоть утаскивая меня в безлюдный коридор.

Да что вообще происходит? Кто этот странный тип в кожаной куртке, темных очках и мордой, которая будто кирпича просит? Неужели приспешник Ахмеда за данью явился? Если это так, то прикупить часы ему не помешало бы — приперся за десять часов до назначенного срока. На всякий случай решаю сделать вид, что это не я, но мои потуги в актерское мастерство провалились в самом начале.

— Я узнал тебя. Ты — сталкер Юрия Плисецкого. — Вот те на-а-а… И когда это я успела возглавить его фан-клуб визжащих от восторга барышень? Хотела задать тот же вопрос странному типку, да только он меня опередил, ткнув в нос то самое фото в инстаграме Юрца. «Сумасшедшая фанатка», то бишь я, сидела на грязном асфальте, раскорячив культяпки, по разбитому носу стекали остатки мороженного — эх, ностальгия.

— Да, было дело… — с какой-то непонятной теплотой в душе произнесла я. А ведь именно в тот момент началась наша с Плисецким история. Пусть не самая добрая, не самая ванильно-приторная, но все же история… любви? Возможно, что и так. Хоть заветные три слова так никто и не произнес, я все же была уверена, что этот этап нас ожидает в недалеком светлом будущем. — Слушай, это всего лишь прикол. Да тупой, впрочем, как и сам автор поста, но просто прикол.

— Ты считаешь смешным преследование человека? Таких людей надо…

Но я уже не слушала, ибо мое внимание привлек происходящий на сцене перфоманс Тимурки. В одной руке у него был зажат травмат, примотанный за дуло скотчем к виску игрушечного тигра, в другой микрофон, в который он зловещим шепотом требовал выкупа:

— Уссурийские тигры, их осталось всего 30! Пожалуйста, перечислите деньги в фонд защиты диких кошек! — в зале повисла гробовая тишина. Господи, отнимите кто-нибудь у него микрофон! — Уссурийские тигры, их осталось уже 29! — прогремел выстрел. Первые ряды зрителей обдало хлопьями синтепона и ошметками полосатой ткани. — Мы будем убивать по одному каждый день, пока вы не начнёте перечислять деньги в фонд диких кошек! — женщина во втором ряду грохнулась в обморок. Толпа возмущенно вздохнула, на секунду затихла и раздалась взрывом истеричного хохота.

Не, ну что за дебил? Этого не было в сценарии. Допустим, что сейчас он выкрутился, во многом благодаря убогому чувству юмора зрителей.Но не факт, что следующая его импровизация так гладко сойдет с рук.

— А теперь аукцион женихов, — радостно объявил окрыленный собственным успехом Тимур. Что, уже? Но я даже не успела поговорить с мадам Барановской. — Всех холостых мужчин попрошу подняться на сцену.

Первым, естественно, предложить свою кандидатуру вызвался Фельцман. Пока он в красках описывал свою насыщенную жизнь тренера молодежной сборной по фигурному катанию, я рванула с низкого старта искать приму-балерину. В спину что-то неразборчиво кричали, но мне было до фени. Как потом оказалось, что зря, ой как зря, я тогда не остановилась, не прислушалась внимательно к воплям странного типка, явившимся из ниоткуда. Как говорится: «Знал бы, где упасть — соломки бы подстелил», но на тот момент меня заботил только этот чертов аукцион, некогда было сено по полу раскидывать.

— И так, дамы, начальная ставка за свидание с организатором сегодняшнего благотворительного вечера — пять тысяч. Кто даст больше?

Черт, черт, черт! Битва оголодавших по любви женщин среднего возраста за сердце Якова началась, а я все никак не могла выцепить глазами в толпе высокую сухопарую фигуру Барановской. В мгновение ока цена поднялась до двадцати тысяч рублей, но Тимур не спешил переходить к новому «лоту». Он нервно смеялся в микрофон, тем самым давая мне понять, чтобы шевелила булками. Разгоряченный алкоголем народ требовал нового кандидата на растерзание, а прима как сквозь землю провалилась. Все, умываю руки. Я три раза оббежала стадион, то и дело натыкаясь носом на спины гостей, но мой марш-бросок не дал ровным счетом никаких результатов. Зато их, с огромным успехом, принесла она — ревность-матушка. В последний момент, когда ковбой готов был уже вдарить молотком по трибуне, в толпе раздалось гнусавое: «Тридцать тысяч». Гости, с удивленным ропотом расступились, пропуская в первый ряд низенькую жилистую женщину. Шапокляк. Именно этот персонаж советской мультипликации сразу же пришел на ум, как только я ее увидела. Длинный узкий нос с горбинкой прикрывали полы черной шляпы-федоры; из серой твидовой сумки выглядывала морда собачьего недоразумения, которое было принято называть чихуа-хуа; дополняли картину шелковое черное платье с отливом, и боа из страусиных перьев. В следующий раз нужно будет открыть благотворительный фонд в поддержку бедных страусов. Смотреть без слез на это безобразие было невозможно. Она бы еще шубу из тигриного меха напялила, да пришла: чего мелочиться-то?!

— Не смеши мои пуанты, Софья, ты такие деньги в руках держала, только когда кредит на пылесос брала. Тридцать пять. — Да откуда она взялась-то? Выскочила, словно черт из табакерки, не успела Шапокляк цену назвать.

— Я уже было решила, что кто-то забыл смазать ржавые дверные петли, а это всего лишь ты суставами скрипишь, Лиля. Сорок тысяч.

— И с каждым твоим словом я всё больше убеждаюсь в том, что твой внутренний мир также богат на недоразумения как и внешний. Мы обе знаем, чем все закончится. Поэтому давай покончим с этим без промедления. Пятьдесят тысяч. — Тимур крякнул в микрофон, не ожидая такого развития событий. Словесная перепалка двух интеллигентных женщин явно была не прописана в его сценарии, поэтому ковбой растерял весь свой боевой запал, беззвучно хлопая ртом в попытке вставить хоть слово. Кто по-настоящему был рад происходящему, так это Яков. С нескрываемым удовольствием он любовался бывшей женой, в голос смеясь от каждого ее едкого подкола оппонентки.

— Мало обладать остроумием, нужно еще уметь избегать его последствий. Смотрю развод тебя этой простой истине так и не научил. Семьдесят тысяч. — Чую, что Шапокляк не сдобровать. Она открыла ящик Пандоры, и по глазам мадам Барановской, прищуренным в яростном гневе, я поняла, что он сейчас бомбанет. Ложись!

— Ах, милочка, твой ум затмить способен свет торшера. Право на собственное мнение еще не обязывает меня слушать бред. Я развелась — это правда, но, в отличии от тебя, мне хватило совести не свести мужа в могилу. Бедный Вольдемар, если бы он видел тебя сейчас, то умер бы во второй раз, от стыда. Сто тысяч. Последняя цена. — Зал взорвался аплодисментами. Последние слова Шапокляк потонули в море оваций. Тимур среагировал мгновенно: три раза ударил по трибуне молотком, заглушая возмущенные выкрики проигравшей торги Софьи, и тут же представил новый «лот», пока никто не заметил подвоха.

После всего этого спектакля, я искренне собиралась выразить свое восхищение остроумию волевой женщины, но прима-балерина резко осадила меня, подняв изящную ладонь вверх:

— Где Юрий? Он пригласил меня на этот безвкусный фарс, а сам даже не удосужился поздороваться.

— Он на детском катке, репетирует заключительную часть вечера, — промямлила я, зарекаясь впредь так бездумно бросаться с комплиментами на эту черствую женщину.

— Вздор. Я была там несколько минут назад, каток закрыт.

— Где Плисецкий? Ваш выход через десять минут, — уведомил со сцены Тимур, отдавая последнего холостяка в заботливые добрые руки.

Тут же ему вторил Яков, заставляя мое сердце пропустить удар:

— Если он сейчас же не явится, я его задницу на британский флаг порву, да возле кровати, словно коврик постелю!

Нет, нет, нет! Не может быть, да это же… клише, с исчезновением главного героя в самый ответственный момент.

Казахский укротитель тигров

Всего на секунду мысль о предательстве Плисецкого посетила мою голову, но я тут же вымела ее ссаным веником. Юрец личность одиозная конечно, но знаменитая на всю Россию. Не стал бы он так рисковать жизнью своих родных и близких, пускаясь в бега. Могла ли я причислять себя к ним? Именно этот вопрос посеял зерно сомнения в душе. Какое-то гаденькое, липкое и удушающее чувство обволокло мое сознание туманом недоверия. Называйте это паранойей, шизофазией — как хотите, но мыслишки о побеге Юрца настойчиво долбились в черепную коробку, требуя обратить на себя внимание. Здравый смысл в итоге победил, когда Тимур неожиданно вспомнил, что последний раз видел Плисецкого в обществе какого-то типа в кожаной куртке. Со сцены он смог разглядеть только полосатый костюм Юрца, да странный прикид его сопровождающего, явно не вписывающегося в антураж благотворительного вечера.

Долбанный Ахмед! Иногда на меня снисходит озарение. На тот момент сложить дважды два особого труда не представляло: есть должники, есть деньги, которые они собираются вернуть под страхом смерти. Но как обезопасить себя от побега этих самых должников с кучей налички в тряпичном кулёчке? Правильно: взять одного из них в заложники, дабы другие спрятали загранпаспорта обратно на антресоли. Ведь логично же, что данной ситуации я подумала именно так, совершенно позабыв о разговоре с тем самым похитителем, в лице никому неизвестного парня в темных очках?!

После третьего гудка в трубке послышался хриплый голос Рустама, недовольного, что его разбудили в столь поздний час.

— Я, конечно, понимаю, что твой уровень IQ равен интеллекту табуретки, но, в отличии от тебя, от нее хотя бы есть толк. — Лучшая защита — нападение. Не дай оппоненту возможности привести аргументы в собственную пользу, задави его морально напором словесного поноса.

— Чё?

— Через плечо… Вы хоть понимаете, что похитив Плисецкого лишились возможности на успешный исход вечера?

— Но… — Рустам явно растерялся от прессинга с моей стороны, мыча в трубку что-то нечленораздельное. Хм, а тактика работает. И пусть потом меня найдут грибники по осени в канаве, но поставить на место охреневших от своей безнаказанности бандитов было ой как приятно.

— Не нокай, не запрягали! Верните Юру, иначе сделка накроется медным тазом, — пафосно закончила я, не менее пафосно кидая телефонную трубку на аппарат. Как хорошо, что у Якова в кабинете все еще пылился старый дисковый телефон, над которым он ностальгировал по былым денькам. Ну не бесплатки же похитителям кидать с просьбой перезвонить, потому что мы нищие бомжи без гроша в кармане.

Дело было дрянь. Яков вызвался сгонять за пленником на Первую Алексеевскую, даже не осыпая наши головы проклятьями, как он обычно делал в любой непонятной ситуации. И это единственное хорошее, что случилось за этот длинный вечер стыда и позора. А худшее было припасено для меня на десерт, чтобы не зазнавалась особо. До шашлычной ехать предстояло часа полтора, и то только в одну сторону, а бухой народ требовал хлеба и зрелищ. Закрывать вечер мы должны были с Юрием вдвоем, устроив для инвесторов представление на льду. Именно появление Плисецкого было гвоздем программы. Многие собрались только, чтобы воочию узреть выступление легендарного Ледяного тигра, и без дозы зрелища раскошеливаться не собирались. Поборы на холостяках составили лишь ничтожную сумму от требующейся, что приводило Якова в состояние, близкое с инфарктом миокарда.

— Придется тебе, Карпанина, тянуть эту лямку в одиночку, — сказал тренер, швыряя в меня костюм из другого конца кабинета. Эх, вот жопой чуяла, что вся эта свистопляска с Юрцом мне аукнется.

— Но это парная программа, я в одиночку не смогу…

— Просто откатай партию Плисецкого, никто и не заметит подвоха.

Заметят. По бездарно сделанным фигурам заметят. По плохо отрепетированным вращениям, по запоротым прыжкам, по убогим пируэтам. Я не Юрий. Даже и близко с ним не стояла, а мне на серьезных щщах предлагается не только за миг стать профессионалом, но и с успехом закрепить за собой это звание, дабы не посрамить олимпийского чемпиона.

— Прекрати уже постоянно себя жалеть! Меня достало твое вечное нытье! — Яков взорвался. Все к этому шло уже давно, еще с тех пор, как я постоянно отлынивала от тренировок, ссылаясь на реабилитацию. Я пользовалась своим положением, чтобы не выкладываться в полную силу, а тренер молча все проглатывал, не желая бередить еще незажившие раны. — Все ты можешь, просто тебе страшно самой себе в этом признаться. Страшно от осознания того, что придется конкурировать с более опытными соперниками, больше сил вкладывать в дело. Я смотрел то видео… Видел, как ты идеально точно исполнила четверной риттбергер, даже глазом не моргнув. А теперь иди туда и отбей мои деньги.

Меня же как гвоздями к полу прибило после этих слов. Все едкие замечания Якова отошли на второй план, выдвигая вперед изумление, радость и… Гордость? Гордость за собственные старания, за одобрение Юрия Плисецкого, который не побоялся признать мастерство соперника, за веру тренера в мои способности. Тогда я действовала на эмоциях, подпитываясь адреналином, злостью, чувством несправедливости. Но именно так и свершаются великие победы. За каждой из них стоит эмоциональный подъем, который придает сил двигаться только вперед. Не важно чем он был вызван: воодушевляющей речью тренера, ненавистью к сопернику или же поддержкой родных — это двигатель прогресса, без которого невозможно добиться результатов. Вот в чем была моя проблема, я попросту не чувствовала до встречи с Плисецким абсолютно ничего. Мне не за что было бороться, неоткуда было брать сил на новый рывок, а он пинками заставил выбраться из недр небытия, погружая в каскад забытых давно чувств. И я испугалась. Встала в боевую позу, обнажив иголки, не желая покидать свой уютный манямирок. А он просто прошел сквозь тернии, раздирая кожу до крови, ломая иглы лезвием конька, взял меня за руку и показал дорогу в реальность, не отпуская ладони.

Зал взревел сотнями голосов, когда Тимур объявил финальный номер. Когда я успела надеть костюм? Секунду назад Яков крыл меня мужскими детородными органами в кабинете, и вот я уже стою на катке под светом софитов. Последние несколько минут жизни буквально вылетели из головы, словно кто-то стер ластиком неугодный ему кусок воспоминаний. Раздались первые аккорды песни «Eye of the Tiger», а я все еще приходила в себя после внезапной телепортации. Тимур неуверенно вещал в микрофон что-то про легенду русского фигурного катания, но его хвалебные оды тонули в гомоне пьяной толпы. Двигаться в костюме ростовой куклы было тяжеловато. Первые мои неуверенные шаги были встречены овациями, словно я сальто, прыгая с пятого этажа, в воздухе крутанула. Они так уверенны в мастерстве Плисецкого, что закрывают глаза на явные косяки. Это придало мне сил. Солист группы " Survivor» пробасил: «Now I'm back on my feet…», я настроилась на лад песни, сделала переднюю подсечку, поворачиваясь всем корпусом в углу катка. Поднимаю левую ногу до прямого угла, идеально выполняя «ласточку» на радость возбужденной публике, после резво меняю ногу, крутя в воздухе «сальхов». Сухой воздух стадиона забивается в легкие наждачной бумагой. Несмотря на минусовую температуру, пот крупными каплями скатывается со лба, застилая обзор. Мышцы начали болеть еще на тридцатой секунде номера, ведь я не тренировалась для таких нагрузок. Должно открыться второе дыхание… Дорожка шагов, складываю плюшевые лапы на груди, подгибаю ногу, теряя ориентацию в пространстве при вращении. Нога опускается, выпрямляется, вращение становится все быстрее, заставляя зрителей замереть от восхищения. Вот сейчас оно откроется, как у бегунов на длинные дистанции… Еще чуть-чуть…

<center>***</center>

Последним в мой разбитый нос прилетел пластиковый стаканчик с пуншем. Бордовая жидкость растеклась липкими ручейками по волосам, разбиваясь об лед кровавой капелью. Тимур, нелепо растопырив руки, чтобы удержать равновесие, медленно выкатился на середину катка. Каждое его неловкое движение отдавалось гулким стуком от пластиковых бортиков, разлетаясь по всему опустевшему стадиону. Ковбой протянул мне пакетик со льдом и неуклюже плюхнулся рядом. Звон монет в копилке, что он так бережно хранил за пазухой, на минуту вывел меня из транса.

— Сколько? — киваю подбородком на копилку, прикладывая лед к носу.

— Сто восемьдесят три тысячи двадцать пять рублей.

Все, вот и настал день нашей смерти, который мы провели так до ужаса глупо. Ахмед требует в четыре раза больше, и без этих денег Плисецкого нам не видать. Что я скажу Якову? Что завалила номер, споткнувшись на ровном месте? Что эта треклятая маска слетела с головы, раскрывая обман почти в самом конце программы? Что инвесторы обещали подать на нас в суд за мошенничество? Не самые хорошие новости для того, кто по уши влез в долги, чтобы организовать эту чертову благотворительность. Что тут придумаешь в такой ситуации, когда сил даже на мыслительный процесс не осталось? Мы в полной заднице — это единственное, что известно наверняка, а дальше надежда только на русский «авось». Я даже представить боялась весь ужас заточения в лапах наркоторговцев. Юра надеется на меня, ждет, когда я войду в обитель Ахмеда, гордо неся сумку с деньгами. Брошу ее к ногам бандита и потребую отпустить заложника. Все, как в голливудских боевиках со Сталлоне. На деле же меня за шкирку приволокут к Ахмеду, кланяться в ножки, да вымаливать прощение. Я даже слышу голос Юры, злобно матюкающего шашлычника на чем свет стоит. «Отпусти меня, — говорит он, — мне на сцену надо! Отабек, прошу…» — Стоп. Отабек? Это Алтын который?

— Ты слышишь? — по всей видимости голос звучал не только у меня в голове, как это обычно бывало. Тимур резко поднялся на ноги, глазами выискивая источник шума. Я последовала его примеру. Коньки, которые я сняла, дабы размять затекшие ноги, звонко ударились лезвиями об лед, заглушая невнятную речь. Ковбой шикнул, приложив палец к губам.

Звук доносился со стороны пожарного выхода. Возню разбавляли глухие удары и мужской грозный шепот. Черт побери, да Плисецкого не увозили никуда: вон, его полосатый костюм на миг промелькнул в дверном проеме, там же показалась и уже знакомая кожаная куртка. Всего несколько шагов мне хватило, чтобы оказаться перед пожарным выходом. Медленный доводчик, скрипя несмазанными петлями, тихонько закрывал дверь, за которой скрылась парочка беглецов. На улице картина мне предстала не самая радужная: Плисецкий лежал ничком на сидении итальянской Веспы, свешиваясь через сидушку, как мешок с песком. Мутный тип уже перекинул ногу, усаживаясь на водительское сидение скутера. Юрец что-то невнятно мычал, пытаясь донести свои речи через кляп во рту. Его руки за спиной были связаны пластиковой стяжкой, а сам он представлял из себя батон вязанки докторской колбасы. Да этот похититель — извращенец! Прежде чем передать жертву в лапы нанимателя, попрактиковал на нем технику шибари*. Да еще так умело, что бедный Юрец не мог и пальцем пошевелить без того, чтобы веревка не впивалась в самые нежные чувствительные места.

Не, ну это уже перебор! Ты можешь похитить моего парня. Можешь пытать его самым страшным способом, но только я имею право касаться его там, где заканчивается зона комфорта и начинается интимная. Я чувствовала только жгучую ревность, когда схватила лопату дворника и приложила ее бандиту вдоль хребта. Тот завис на долю секунды, а потом медленно сполз со скутера на землю. Плисецкий замычал еще энергичнее, извиваясь на сидении Веспы. С каждым его движением веревка сильнее натягивалась, сжимая в хлопковых объятьях эрогенные зоны. Юрий в блаженстве закатил глаза, тяжело дыша носом. Хриплое рычание прорвалось откуда-то из недр глотки и вылетело наружу постыдным доказательством неконтролируемого удовольствия. По его телу прошла волна, ещё одна, волны участились и перешли в крупную дрожь. Он еще пару раз дернулся в экстазе и обмяк, стыдливо опустив пунцовое лицо вниз.

Ничего, Юрочка, ты не виноват. Противный злобный дядька сделал это с тобой. Если выберемся живыми, то обязательно сходим к психологу, а лучше к двум.