Гарри Поттер. Рассказы

Глава 1. Утреннее объяснение

«Наверное, я почувствую счастье после», — думал Гарри, сейчас же усталость затмевала все; и только боль от утраты Фреда, Люпина и Тонкс пронзала его время от времени. И все-таки сильнее всего он чувствовал колоссальное облегчение и желание спать. Но прежде нужно было объяснить все Рону и Гермионе — они так долго были его верными соратниками и заслужили полную правду.

— Сюда, — сказал Гарри, открывая дверь пустой классной комнаты.

Они зашли внутрь. Все вокруг было вверх дном — парты перевернуты, стулья сломаны, в дальнем углу виднелся огромный книжный шкаф, лежавший на боку посреди груды разбросанных книг и битого стекла.

Гарри снял, наконец, мантию-невидимку и, найдя себе целый стул, поставил его на ножки и сел. Друзья, не говоря ни слова, сделали то же самое.

— Вот и все, — вдруг полушепотом выдохнула Гермиона и подняла глаза на Гарри.

— Да, — так же тихо ответил он. И, бросив быстрый взгляд на нее, потом на Рона, опустил голову и уставился на свои грязные ботинки.

Снова воцарилась тишина.

— Я должен вам все объяснить, — наконец заговорил Гарри, собравшись с мыслями. — И думаю, что лучше всего сделать это сейчас. Не откладывая.

— Мы искали тебя, — глухо бросил Рон. — Мы везде тебя искали. И в конце концов наткнулись на Невилла, который сказал, что видел, как ты куда-то ушел под мантией-невидимкой…

Гермиона издала сдавленный писк и, отвернувшись, вцепилась в ладонь Рона. Он понимающе погладил ее по руке.

— Так было нужно, — устало сказал Гарри, у которого сжалось сердце. — Это Снегг… Он все показал мне. В Омуте памяти. Как они в детстве познакомились с моей мамой, как подружились, как вместе поехали в Хогвартс. Как потом поссорились… И потом, когда они погибли, он поклялся защищать меня. В память о маме.

— Хорошенькая защита, — проворчал Рон сердито. — Шесть лет только и делал, что издевался…

Гарри тяжело вздохнул.

— Это все из-за отца, — объяснил он. — Теперь я понимаю. Они встретились в поезде в Хогвартс и уже там успели поцапаться. И с первого дня возненавидели друг дружку. Вечно делали пакости… А потом моя мама стала встречаться с папой, и Снегг… В общем, он, видимо, так и не смог забыть все это. Неудивительно, что он так невзлюбил меня с первой встречи. Я ведь и правда очень похож на папу. Но он столько раз рисковал, чтобы помочь Дамблдору и сохранить мне жизнь… Не любил, но все равно защищал...

— Почему он вдруг решил тебе показать все это в самый последний момент? — спросила Гермиона. — За минуту до смерти вспоминать какие-то древние обиды…

— Потому что он обязательно должен был открыть мне правду, — ответил Гарри. — Это было самое важное в плане. Дамблдор приказал ему сделать это как можно позже, когда Реддл станет переживать за сохранность своей змеи. А тот решил убить Снегга. Из-за этого все едва не пошло прахом.

— Что такого важного-то? — спросил Рон.

Гарри набрал в грудь воздуха и, преодолевая чудовищную усталость и неловкость, произнес:

— Дело в том, что… Тогда, в Годриковой впадине. Когда он убил моих родителей, а потом попытался убить меня, заклятие отскочило. Из-за защиты, которую дала мне мать. И… В общем, так получилось, что осколок его души попал в меня. Я стал крестражем, который Реддл не собирался создавать, о котором он не подозревал. Именно поэтому я понимал, что он чувствует, мог проникать в его мысли. И именно поэтому умел разговаривать со змеями. Из-за того, что часть его была во мне.

Гермиона ахнула, зажав рукой рот.

— Гарри… — выдохнула она, потрясенно глядя на него. — Это значит, что… О, великий Мерлин.

Гарри кивнул, старательно разглядывая свои ботинки.

— Да, ты все поняла правильно, Гермиона, — полушепотом ответил он. — Другого выхода не было.

— Мы думали… — сдавленно произнес Рон, нервно вцепившись себе в волосы. — Что ты просто сдался. Из-за этого его ультиматума. Господи, Гарри…

Гарри судорожно перевел дух и продолжил.

— Мне нужно было оставить кого-то вместо себя, чтобы про Нагайну знали не только вы, но и еще кто-то третий. Поэтому, когда во дворе я встретил Невилла, я сказал ему про змею. Он, молодчина, не подвел… Но Невилл не знает, что это был крестраж. Про это вообще никто не знает, кроме нас троих, и я не знаю, стоит ли вообще распространяться об этом…

-Ты прав, Гарри, — кивнула Гермиона, — пусть это так и останется тайной. Чем меньше люди слышат о подобной магии, тем меньше будет соблазна… Скажешь что-нибудь про темные артефакты, они проглотят это без вопросов.

— Даже если Гарри расскажет им наизусть таблицу умножения, это напечатают все волшебные газеты Великобритании, — усмехнулся Рон.

Гарри прыснул.

— Боюсь, дружище, что я сейчас не в состоянии совершить такой подвиг, — ответил он. — Помню что-то про дважды два четыре, дальше смутно.

— Почему ты остался жив? — вдруг тихо спросила Гермиона, сверля Гарри пронзительным взглядом. — Если я правильно понимаю, он должен был убить тебя. Сам. Своей рукой. Только тогда крестраж…

Тот кивнул и снова опустил голову.

— Так и было, — еле слышно прошептал он. — Я пошел в лес и отыскал его. И…

Голос у него сорвался. Гарри закрыл глаза и отвернулся.

Рон порывисто прижал его к себе.

— Это чудо, — прошептал он потрясенно. — То, что ты сейчас здесь, что я вижу тебя. Это какое-то чудо, Гарри… Небеса святые.

— Он просто набитый дурак, — сдавленно выдохнул тот, стараясь снова собраться с силами. — Когда во время Турнира он сделал тот ритуал, на кладбище, он взял мою кровь. Решил, что так он обойдет защиту, которую дала мне моя мать, и после этого без труда расправится со мной. А вместо этого…

— Боже мой, — воскликнула Гермиона. — Но ведь… Но как это вообще возможно?! Часть его души была в тебе, а в его теле — часть твоей крови! Но ведь это...

Гарри снова закивал, разжал руки, освобождаясь из объятий Рона, и снова принялся рассматривать пыльные ботинки.

— Да. Он просто дал мне шанс вернуться, — сказал он. — Сам стал для меня таким своеобразным крестражем, сохраняя в своем теле защитные чары моей матери. Поэтому когда… В общем, он уничтожил осколок своей души, а у меня появилась возможность…

— То есть, когда он… — начал Рон и, метнув быстрый взгляд на друга, осекся. — Заклятие не просто отскочило, как тогда, в детстве…

Гарри помотал головой и машинально потер грудь ладонью. Место, куда попало убивающее заклятие, все еще сильно болело.

— Мерлин великий… — выдохнул Рон, потрясенно глядя на него.

— В общем, в какой-то момент я очухался на земле. А потом услышал, как кого-то послали проверить, — проговорил Гарри. — Нарцисса, конечно же, сразу поняла, что я жив. Но она солгала им. Спросила у меня про Драко, а потом крикнула всем, что я убит. И они двинулись к замку. Остальное вы видели.

— И эта тварь орала что-то про попытку бегства, — прошипел Рон. — Убил бы...

— Поздно, — усмехнулся Гарри. — Я слегка тебя опередил.

Они засмеялись, Рон снова обнял друга, взъерошив ему волосы.

Гермиона еще несколько мгновений молча смотрела на него, не в силах произнести ни слова. А потом вдруг встрепенулась.

— Гарри… Снитч. Что все-таки Дамблдор оставил тебе? — спросила она осторожно.

— Воскрешающий камень, — чуть помявшись, ответил он.

— И он?..

Гарри кивнул.

— Да. Сработал.

Гермиона снова ахнула. Потрясенный Рон пробормотал какое-то ругательство.

— Погоди…

Гермиона лихорадочно соображала, потом подняла на Гарри изумленный взгляд.

— Но ведь тогда получается, что ты… Гарри! Мантия, камень, палочка. Это что? Это всё твоё, да?

Гарри снова кивнул.

— Задери меня гиппогриф, — воскликнул Рон. — Выходит, что ты это… повелитель смерти, что ли?

— Выходит, что так, — устало сказал Гарри и поднялся с места. — Пойдемте. Мне нужно сделать еще кое-что. И покончить уже со всем этим.

Они тоже встали и вышли из классной комнаты в полном молчании.

Рон и Гермиона еще не успели выразить свое потрясение и изумление, как они уже дошли до места, куда, не сговариваясь, дружно направлялись.

Глава 2. Брат

Рон с топотом спустился по лестнице, миновал заполненную людьми кухню, вышел во двор. Гарри не отставал от него, и испуганная Гермиона тоже семенила следом. Достигнув пустой, недавно подстриженной лужайки, Рон круто повернулся к Гарри:

— Ты же бросил ее! И что ты делаешь теперь — мозги ей пудришь?

— Я не пудрю ей мозги, — ответил Гарри, и тут их наконец нагнала Гермиона.

— Рон…

Однако Рон поднял ладонь, заставив ее замолчать.

— Она разваливалась на куски, когда ты порвал с ней…

— Я тоже. И ты знаешь, почему я так поступил, — не потому, что мне захотелось.

— Да, но теперь ты милуешься с ней, и у нее опять возникнут надежды…

— Джинни не дура, она знает, что я могу не вернуться, не ждет, что мы безусловно поженимся или…

И едва он это сказал, как в голове его образовалась картина: Джинни, одетая в белое платье, венчается с высоким, безликим, но очень неприятным незнакомцем. Казалось, в один головокружительный миг Гарри понял все: ее будущее полно свободы и не обременено ничем, а у него… он видит впереди одного лишь Волдеморта.

— Ты обжимаешься с ней при всяком удобном случае…

— Больше этого не случится, — резко сказал Гарри. День стоял безоблачный, однако ему казалось, что солнце уже село. — Тебя это устроит?

Рон выглядел наполовину возмущенным, наполовину робеющим, он покачался немного взад-вперед на каблуках, а потом сказал:

— Ну тогда ладно, в общем, как его… да.

Гарри молча развернулся и ушел обратно в дом. Рон и Гермиона остались стоять посреди непривычно аккуратного двора.

— Напрасно ты на него набросился, — с горечью произнесла Гермиона. — Только подумай, каково ему сейчас.

— Я хорошо представляю, каково ей, — хмуро бросил Рон. — Ты не видела Джинни после того, как мы вернулись домой. А я видел. И Гарри меня понял, между прочим.

Рон сжал губы. Ему вспомнилось бледное, совершенно потухшее лицо сестры, когда они приехали из Хогвартса после похорон Дамблдора. Из Джинни будто выкачали всю радость. Нет, она не плакала, как можно было бы ожидать. Она почти перестала разговаривать и совершенно угасла — так очевидно и осязаемо, как будто солнечная, цветная картинка вдруг стала черно-белой вырезкой из старой газеты…

Фред и Джордж всячески пытались развлечь сестру, но выходило у них так же неважно, как и у отца с матерью. Хотели затеять игру в квиддич — Джинни лишь помотала головой и заперлась у себя наверху до самого ужина, на который спустилась все с тем же бледным, ничего не выражающим лицом. Послушно съела все, что было в тарелке, вежливо поблагодарила мать и так же тихо ушла обратно.

В этой мрачной, меланхолической атмосфере прошло несколько дней. Пока однажды поздним вечером, когда в доме уже все утихло, Рон не обнаружил Джинни, сидящую на полу ванной комнаты. Она беззвучно дрожала от рыданий, уткнувшись лбом в бортик ванны. Услышав, как открывается дверь, она вздрогнула от неожиданности, подняла на брата отчаянный взгляд, а потом снова опустила голову.

Рон зашел, закрыл дверь и сел рядом с сестрой. Джинни плакала, вздрагивая, смотреть на это не было никаких сил. Он тихонько погладил ее по голове.

— Ну, Джинни, чего ты… — буркнул он тихо.

Она всхлипнула, подняла залитое слезами лицо и принялась вытирать щеки.

— Я не знаю, что делать, Ронни, — проговорила она сдавленно. — Ты же знаешь, я всегда думала только о нем. А сейчас… О, Мерлин великий.

— Джинни, это ведь не потому, что Гарри больше тебя не любит, — заговорил Рон. — А потому, что вокруг война. И ты слишком много для него значишь. Он правильно все сделал, я бы на его месте поступил точно так же. Ему хватает неприятностей, знаешь. Хотя бы тебя вывести из-под удара. И хотя бы за тебя не бояться... Джинни, то, чем мы собираемся заниматься… Это слишком опасно.

Она взглянула на него с болью.

— Думаешь, я не понимаю? — прошептала она. — Думаешь мне от этого легче? Через месяц ему семнадцать. Он пойдет опять спасать всех на свете, как всегда, наплевав на самого себя. А я? Что мне прикажешь делать? Каждый день ждать новостей о том, что вас убили или схватили пожиратели? Трястись от каждой совиной почты?

— Не надо ничего ждать, Джинни, — ответил Рон. — Просто живи как живешь. Не хорони нас раньше времени, хорошо? Может, нам повезет и…

Он спохватился, вспомнив, что сестре ничего не известно об их миссии по поиску крестражей. Расчувствовался так, что почти забыл о бдительности.

— А если не повезет? — выдохнула Джинни с отчаяньем. — Ты действительно думаешь, что я смогу с этим жить? Я… Я....

Она снова всхлипнула, так беспомощно и горько, что сердце у Рона сжалось. Он обнял безутешную сестру и тяжело вздохнул.

— Я люблю его, Ронни, — прошептала она, уткнувшись носом ему в плечо. — И если Гарри умрет, я этого не вынесу.

— Джинни, ты всегда была сильной, — сказал он. — И сейчас как раз самое время вспомнить об этом. Никто не знает, что будет дальше. Если нам повезет, и мы выживем... Что ж, осенью ты спокойно поедешь в Хогвартс, будешь учиться и дождешься его. И потом вы снова будете вместе. А если мы не вернемся… Война есть война. Гарри наверняка хотелось бы, чтобы ты была сильной и не сдавалась. Ни за что не сдавалась, Джинни. До самого конца. Чтобы ты всегда делала так же, как делает он сам. Жила несмотря ни на что. Назло врагам.

— Если бы не этот чертов Надзор, я бы просто бросила школу и тоже пошла с вами, — пробормотала Джинни. — И не смотри на меня так, Ронни. Я знаю, что это невозможно.

Она сердито вздохнула, поднялась на ноги. Рон встал следом. Джинни включила воду и принялась старательно умываться.

— Ты прав, — сказала она, вытирая лицо и руки. — Нельзя взваливать на него еще и это. Пусть думает, что у меня все нормально.

Она взглянула в глаза брату.

— Спасибо тебе, Ронни, — произнесла Джинни и тряхнула головой. — Ты… В общем, пожалуйста, береги себя, хорошо?

Она с чувством обняла брата и вышла.

Утром Джинни была уже почти прежней. Только чуть бледнее и чуть тише, чем обычно. Рон видел, как она старается взять себя в руки, как мужественно борется с тревогой и болью, которые терзают сердце. Видел и гордился ею. Совсем еще девчонка, она проявляла такую силу духа, какой не могут похвастаться и многие взрослые…

Брат и сестра очень сблизились после этого ночного происшествия. И Рону еще не раз случалось оказывать сестре поддержку в те редкие мгновения, когда силы изменяли ей.

Гермиона, стоявшая рядом, тяжело вздохнула. Рон вернулся из своих мыслей в реальности.

— Вообще это ужасно, — проговорила девушка. — Они только-только во всем разобрались, у Гарри даже глаза изменились и… А теперь они вынуждены делать вид, что едва знакомы.

— Он был прав, Гермиона, — проговорил Рон. — Впереди неизвестно что. И впутывать в это Джинни… Нет, пусть она лучше сейчас перетерпит, зато потом легче будет, если…

Он умолк, не в силах закончить фразу.

— И ты думаешь, ее это сильно утешит? — с ноткой сарказма спросила Гермиона. — Если Гарри не вернется, уверяю тебя, ей будет совершенно без разницы.

— Но она будет свободна, — жестко парировал Рон. — Бывший парень, который погиб на войне, это не то же самое, что муж или жених. Думаю, что Гарри надеется, что это поможет ей выстоять.

Гермиона покачала головой.

— Не думаю, что Джинни хоть на минуту почувствует себя свободной, — сказала она тихо. — И сегодняшнее происшествие это подтверждает.

— Просто поддались порыву вот и все, — бросил Рон. — Но Гарри пообещал, что это больше не повторится. Нам совсем скоро уходить, так что, думаю, проблем не будет.

— Нет, Ронни, — возразила Гермиона. — Джинни специально позвала его к себе. Чтобы ему было что вспоминать, когда мы уйдем. И, боюсь, своим вмешательством ты испортил ему подарок на совершеннолетие.

— Она моя сестра, — буркнул Рон то ли сердито, то ли робко. — Я не хочу, чтобы она страдала. Мне, знаешь, хватило этих недель...

— Да, понимаю, — вздохнула Гермиона. — Но ты же сам прекрасно знаешь, что она все равно будет переживать. Только представь, чтобы ты чувствовал, если бы я сейчас должна была уйти, а ты — остаться.

— Не представляю, — твердо сказал Рон. — Совершенно исключено. Я бы трупом лег, но никуда бы тебя не пустил. Или вместе, или никак.

— Вот видишь! — воскликнула Гермиона, немного покраснев. — А она не может сделать, как ты.

— Маленькая еще, — снова буркнул Рон. — На войне детям нечего делать.

— Взрослый нашелся! Ты всего на год старше, — улыбнулась Гермиона. — Если честно, мы немногим отличаемся от Джинни.

— Да, но ведь отличаемся! На нас хотя бы нет Надзора, — возразил он.

— Единственное наше преимущество, — вздохнула девушка.

Рон приобнял ее за плечи и они молча пошли к входной двери.

До конца этого дня Джинни больше не пыталась встретиться с Гарри наедине и не давала понять — ни словом, ни жестом, — что у них случился в ее комнате не просто учтивый разговор...

Глава 3. Рон сожалеет

— Оставь крестраж, — сказал Гарри.

Рон через голову сорвал с шеи цепочку и швырнул медальон в ближайшее кресло. А потом взглянул на Гермиону:

— Что будешь делать?

— О чем ты?

— Ты остаешься — или как?

— Я… — страдальчески произнесла Гермиона. — Да… да, остаюсь. Рон, мы обещали пойти с Гарри, обещали помочь…

— Я понял. Ты выбираешь его.

— Нет, Рон… прошу тебя… не уходи, не уходи!

Однако Гермионе помешали ее же Щитовые чары, а когда она сняла их, Рон уже выскочил в темноту. Гарри стоял неподвижно, молча, слушая, как она рыдает, выкрикивая среди деревьев имя Рона.

Через несколько минут Гермиона вернулась с мокрыми, липнувшими к лицу волосами.

— Он у-у-ушел! Трансгрессировал!

Она рухнула в кресло, сжалась в комок и заплакала. Гарри охватило странное оцепенение. Он наклонился, поднял крестраж, повесил его себе на шею. Стянул с койки Рона одеяла, накрыл ими Гермиону. А потом забрался на свою и, вслушиваясь в стук дождя, уставился в темную брезентовую крышу.

Рон, выскочив из трансгрессионной петли, судорожно втянул воздух, расправляя сжатые легкие. Он снова был в том лесу, в котором они оказались после налета на министерство. Здесь было сухо и холодно. Он прислонился к ближайшему дереву лбом, потом со всей силы шарахнул по нему кулаком и негромко взвыл от боли — от гнева он ударил слишком сильно и до крови рассек себе костяшки пальцев.

— Проклятье, — прошипел он, поднося руку к глазам. — Черт!

Вокруг была почти непроглядная тьма, поэтому он даже не успел отреагировать, когда на него с двух сторон неожиданно навалились двое неизвестных. Через мгновение он уже лежал на земле со связанными сзади руками, ругаясь и отплевываясь от грязи и мокрых веточек, попавших в рот при падении. Он сощурил глаза, пытаясь понять, что происходит. И увидел пять пар ног. Черт. Вот я влип. Их слишком много, подумалось ему.

— Кто это у нас тут бродит в неурочный час? — услышал он язвительное замечание. Над ним склонился жилистый мужичок среднего роста. От него пахло огненным виски и еще чем-то отвратительным. Рон снова с яростью выругался.

— У, как невежливо, — проговорил второй низким хриплым голосом.

Раздался громкий щелчок, Рон вскрикнул от боли и вдруг понял, что не может больше произнести ни звука. Схватившие его люди больно дернули пленника за связанные руки, поднимая на ноги, подхватили его рюкзак и слегка толкнули в спину.

— Шагай, умник. Пойдем выясним, что ты за птица.

Они вышли на небольшую поляну. Жилистый крепко схватил Рона за плечи и трансгрессировал. Второй через мгновение последовал за ним. И через полминуты все уже стояли у входа в какой-то потрепанный деревенский трактир. На вывеске красовалась голова черной лошади.

Они затащили Рона внутрь, в тесный полутемный угол между двумя массивными столами. Народу в трактире было немного. А те присутствующие, кто увидел толпу, ввалившуюся в заведение и тащившую с собой связанного пленника, постарались исчезнуть как можно быстрее и незаметнее. Трактирщик, мрачно взглянув в сторону прибывших, с досадой покачал головой, бросил на прилавок полотенце, которое держал в руках, и ушел куда-то вглубь помещения за стойкой.

Рона толкнули на скамью, обшарили карманы, вытащили волшебную палочку. Снова щелкнуло заклятие. Веревка исчезла с рук и Рон снова обрел способность говорить.

— Ну, парень, расскажи нам, кто ты, — ехидно заговорил жилистый, наклоняясь к его лицу и снова обдавая Рона отвратительной смесью запахов алкоголя и какой-то тухлятины. — Сейчас не самое удачное время для прогулок по лесу. И сдается мне, ты не просто так боксировал с деревом.

Раздался громкий смех. Кто-то из компании громко заорал трактирщику, чтобы принес выпить.

Рон оглядел всех по очереди. Его окружали хмельные и неопрятные физиономии людей, которым явно не помешала пара лишних галлеонов…

— Кто вы вообще такие? Чего вам от меня надо? — рявкнул он с яростью. — Какого черта вы вообще приволокли меня сюда?

Жилистый хохотнул и бухнулся рядом, по-прежнему покачиваясь и время от времени наклоняясь к лицу пленника.

— Мы честно зарабатываем себе на пинту пива, приятель, — пояснил он. — Ловим беглецов и сдаем их Министерству. Получаем законное вознаграждение за тяжкие труды. Сейчас у вольных егерей, вроде нас, много работы. Иногда удается отхватить приличный куш, когда попадается редкая птичка. Посмотрим, сколько нам заплатят за тебя. Как, бишь, тебя зовут?

— Стэн, — бухнул Рон сердито. — Стэн Шанпайк. И за меня никто не даст вам ломаного гроша. Так что советую вам отдать мне мою палочку и шмотки. А я, в свою очередь, не стану на вас жаловаться.

Они дружно загоготали, однако уже не так уверенно, как раньше.

— А откуда нам знать, что ты не врешь? — снова наклонился жилистый. — Сдается мне, парень, что ты обычный грязнокровка, пустившийся в бега...

— Чем быстрее поверите, тем меньше неприятностей у вас будет, — нахально бросил Рон, с отвращением глядя на его желтые кривоватые зубы.

В голове крутился вихрь мыслей, грудь теснила смесь самых разнообразных чувств. И отголоски недавнего гнева, и ярость от нелепости ловушки, в которую он попался. И страх, что не удастся выбраться… Плохо дело. Если его сдадут Министерству, всему конец. Там его мгновенно опознают. Пытками и сывороткой правды вырвут всю правду — и о Гарри, и о его местонахождении, и о том, чем он занимается… При мысли о покинутом друге его полоснуло сожаление — раскаленное и острое, как бритва. Рон тяжело перевел дух и снова уставился на кончик носа егеря.

— Если ты Стэн, какого черта ты делал в лесу в такое время? — ехидно спросил жилистый.

— Проветриться хотел, — ядовито бросил Рон. — С девушкой своей поругался и решил — к черту все. Надоело. Хоть вешайся. Бросился в лес, кулак в кровь разбил. И только мне маленько полегчало, вы налетели.

— А рюкзак тебе зачем? — спросил егерь, ухмыляясь.

— Домой ехал потому что, — продолжал сочинять Рон. — Мы уже неделю с этой дурой путешествуем. Ужинали в «Перстне Уорбека», когда поругались. Ну, я похватал шмотки и ушел, хлопнув дверью. Она наверняка там сидит до сих пор. Ждет, пока я приползу просить прощения.

— Складно звонишь, — бросил второй егерь, с низким голосом. — Почем нам знать, что ты говоришь правду?

— А с чего мне врать-то? — нахально заявил Рон. — Мне бояться нечего, я ничего плохого не сделал.

В этот момент трактирщик принес пять кружек пива. Бросил внимательный взгляд в сторону Рона, сжал губы и отошел. Жилистый смерил пленника взглядом, потом подвинул ему кружку.

— На, глотни, — заявил он. — А мы пока с парнями пошепчемся.

— Спасибо, не нужно, — ответил Рон. — У меня с детства аллергия на пиво. От одного глотка может приступ случиться.

— Как же ты живешь, бедолага, — искренне посочувствовал жилистый, подвигая к себе кружку и отпивая глоток. — Я бы не смог.

— Да, тяжело, — вздохнул Рон. — Но что поделаешь…

Егеря сгрудились за соседним столом, стукнулись кружками, выпили и принялись вполголоса обсуждать дальнейшие действия. Рон со скучающим видом наблюдал за ними, стараясь делать это незаметно. На некоторое время его болтовня ослабила их бдительность, и этим нужно было воспользоваться, нужно выбрать удобный момент…

Он среагировал мгновенно. Одного со всей дури шарахнул головой в живот, выхватил у него волшебную палочку, а потом сбил с ног второго и выхватил у него свою палочку, потом свободной рукой вцепился в свой рюкзак, лежавший на полу, и трансгрессировал.

Боль в руке была ужасная. Он вышел из трансгрессионной петли и, не удержавшись на ногах, рухнул на мокрую землю. Здесь неистово хлестал дождь. Обе палочки выпали у него из пальцев, он схватился за руку и поднес с глазам, стараясь понять, что же причиняет ему такую боль.

Причина нашлась сразу: с двух пальцев сорвало ногти. Опять расщеп… Рон зашипел от боли, потом подул на пальцы, подобрал волшебные палочки и сел, оглядываясь. Было темно, хоть глаза выколи. А включать свет он опасался — две встречи с егерями за один вечер все-таки многовато… Когда глаза немного привыкли к мраку, он увидел, что находится на берегу реки. Это явно была та самая река, у которой стояла их палатка. Но он явно промахнулся с трансгрессией. Он не знал, насколько. Трансгрессировать после расщепа было бы слишком рискованно… «Тогда мы пойдем пешком» — услышал Рон в голове голос Гарри. И его снова полоснуло сожаление.

С помощью заклинания компаса сориентировавшись, в какую сторону идти, Рон медленно побрел вперед, время от времени вытирая лицо мокрым рукавом. Через некоторое время ему стало понятно, что разумнее всего будет остановиться и найти укрытие. Он устал, промерз до костей и до смерти проголодался. Кое-как найдя щель среди огромных валунов, куда не проникала ледяная вода, он соорудил небольшой костер, с трудом подпалив намокшие ветки. От него было больше дыма, чем тепла, но все же это было лучше, чем ничего. Рон просидел так половину ночи, пытаясь немного обсохнуть и согреться. Он тихо надеялся, что дождь прекратится или хотя бы немного утихнет. Но поток не уменьшался. Проглотив очередную кружку кипятка, чтобы заглушить голод, Рон встал, с сожалением покинул свое крохотное убежище и отправился в путь.

Когда он подошел к знакомому месту, уже совсем рассвело. Палатки на месте не было. Он обошел все вокруг, выкрикивая имена друзей, потом нашел след от костра и с глухим стоном бухнулся на землю. Они ушли. Он потерял их. Потерял…

Отчаянье захлестнуло Рона с головой. Он сидел, заливаемый дождем, глядя, как в реке прибывает вода, и никак не мог осознать, вместить произошедшее. Они ушли. И не было ни единого способа найти их. Все было кончено. У Рона внутри будто лопнула натянутая до предела струна, он с глухим возгласом сжал голову руками (пальцы без ногтей прострелила острая боль, но сейчас это не имело никакого значения). Потом встал и побрел прочь, пытаясь найти какое-нибудь укрытие от ледяных струй.

Упиваться своими глупыми, запоздалыми сожалениями не имело никакого смысла. На конкурсе кретинов он с легкостью взял бы первый приз, это было очевидно. Он сам, собственноручно разрушил свою жизнь. Сам вручил любимую девушку в руки соперника. И какого соперника… Как бы Рон ни злился на Гарри еще несколько часов назад, сейчас его гнев угас. И он с полной ясностью осознал весь ужас сложившегося положения. Гарри — лучший из всех, кого он знал. Это был объективный факт. Нет парня отважнее, великодушнее и честнее. И сейчас они остались там вдвоем. Он самолично предоставил им эту возможность… И кто устоит, если рядом он? Никакая девушка в здравом уме его не отвергнет. И уж точно не вспомнит о существовании такого идиотского недоразумения, как Рональд Уизли с его нервами и капризами... Он вдруг представил, как Гарри обнимает плачущую Гермиону, как гладит ее по голове, как с нежностью вытирает ее мокрое лицо, как она улыбается ему и… Ему стало нечем дышать. Он остановился, прижавшись к большому дереву со спутанными толстыми ветвями. Туда, где он стоял, почти не проникала вода, и можно было хоть немного перевести дух.

На него впервые в жизни нахлынуло одиночество такой силы. В один момент он потерял двух самых дорогих ему людей. Один-единственный раз поддавшись порыву, не совладав со своими эмоциями, разрушил все самое лучшее, что было у него в жизни. Какая чудовищная цена может быть у одной ошибки…

Он стоял, уткнувшись лбом в ствол старого дерева и закрыв глаза. В эту минуту ему хотелось просто умереть. Чтоб больше не чувствовать эту разрывающую изнутри вину, это острое сожаление, эту злость на самого себя, эту лютую безысходность. Перед его внутренним взором снова возникла картина обнявшихся Гарри и Гермионы. Он просто физически ощутил, как у него разрывается сердце. Но в этой боли уже не было гнева. Он ощутил какое-то неведомое доселе смирение. Если это все-таки случится, поделом ему. Он сам сотворил все это. Так ему и надо… Гарри никого не обманет. Он свободен, он расстался с Джинни несколько месяцев назад. Гермиона знает его с детства, они всегда прекрасно ладили. И если сейчас они найдут утешение друг в друге, в этом не будет ничего удивительного. Если кто-то и заслуживает такую девушку, как Гермиона, то это Гарри. Если кто-то и достоин быть рядом с Избранным, то это она…

На него снова накатило вязкое, удушающее одиночество. Предал друга, потерял любовь всей своей жизни… Взялся за важное и опасное дело, распсиховался и бросил на полдороги. Что теперь делать, куда идти… Домой? Исключено. Что он скажет? Мать, конечно, промолчит, но будет так смотреть… Но Фред и Джордж точно не оставят от него мокрого места. Про Джинни и говорить нечего — она никогда его не простит. Хогвартс? Это еще хуже. Соврать он не сможет, а если скажет правду, гриффиндорцы просто сживут его со свету. Проще сразу броситься с Астрономической башни… Рон всхлипнул от отчаянья, стукнув головой о шершавую кору. Решение пришло внезапно. Перед глазами вдруг возникло спокойное лицо Билла и на сердце стало немного легче. Да, это был единственный выход…

Он вытер лицо, несколько раз глубоко вздохнул и, сделав несколько шагов в сторону, трансгрессировал.

— Ронни! Бога ради!

Потрясенный и встревоженный Билл яростно тряс брата за плечо. Рон, смертельно замерзший и уставший, с трудом открыл глаза. Он сидел у входной двери, привалившись головой к косяку. Подойдя к маленькому коттеджу на окраине Тимворта, Рон вдруг понял, что не может заставить себя постучать в дверь. Он сел, чтобы собраться с духом и...

— Ну-ка, вставай!

Билл поднял его и, поддерживая за плечи, завел в дом. Потом подобрал валявшийся на пороге рюкзак и тоже затащил внутрь.

— Флёр! — громко крикнул он внутрь коттеджа. На его зов прибежала жена. Увидела бледного, как смерть, Рона с посиневшими губами, всплеснула руками.

— Mon Dieu! Билл! Что происходит?

— Я не знаю! Я нашел его только что, на пороге, — объяснил Билл, усаживая брата в кресле у пылающего камина.

Рон, едва живой от холода, голода и переживаний, говорить не мог. Он только дрожал, позволяя Биллу и Флёр снять с него насквозь промокшую куртку, послушно проглотил обжигающее бодроперцовое зелье, которое заботливо принесла Флер. Еще через четверть часа Билл уложил его в постель и Рон, благодарный за эту безмолвную заботу, провалился в спасительное забытье.

Только на следующее утро, выспавшись и жадно проглотив самый желанный и самый вкусный завтрак в своей жизни, Рон наконец нашел в себе силы поговорить с братом. То и дело давясь от набегающих слез, от презрения к самому себе, он рассказал ему обо всем, что с ним случилось. Билл молча хмурился, крутя в руках кофейную чашку, терпеливо ожидая конца этой горькой исповеди.

— В общем, если ты меня выгонишь, и будет презирать до конца жизни, я не удивлюсь и пойму, — горько выдохнул Рон. — Я вполне это заслужил.

— Ты, конечно, наворотил дел, Ронни, — тихо резюмировал старший брат. — Но раз уж так вышло… Я не позволю тебе скитаться по болотам и сгинуть в какой-нибудь канаве. Оставайся и поживи пока у нас. А дальше видно будет.

Рон закрыл лицо руками. Билл похлопал его по плечу.

— Не казнись так, братишка, — сказал он. — Может, еще удастся что-то исправить.

— Они никогда меня не простят, — глухо произнес Рон. — Я и сам себе этого не прощу. А если с ними что-нибудь случится… Билл, я не смогу жить с этим. Просто не смогу.

— Не накручивай себя, Ронни, — ответил Билл. — Пока Гарри удавалось скрываться, и никто из вас за много месяцев не попался в лапы Министерства. Все живы, здоровы и на свободе. Это главное. Поживем увидим.

Рон поднял на него взгляд, полный страдания и отчаянья.

— Я останусь... Ты не сможешь презирать меня больше, чем я презираю сам себя, — проговорил он.

— Ты мой брат, — ответил ему Билл. — Что бы ты ни наворотил, ты все равно останешься моим братом. Так что не говори глупостей.

Рон, не в силах больше произнести ни слова, сжал его руку. Билл похлопал брата по плечу и обнял.

— Иди лучше разбери свои вещи и постарайся отвлечься. Ты дома, Ронни.

Глава 4. Рон возвращается

В коттедже «Ракушка» было хорошо. Здесь было тепло и безопасно, здесь была вкусная еда и царил покой. Но Рон, отогревшись, насытившись и немного придя в себя, по-прежнему изнывал от тревоги и угрызений совести. Целыми днями он сидел наверху, в крошечной спальне, крутя ручку настройки волшебного радио и слушая новости. Каждый раз, когда диктор произносил фразу: «Последние новости о Гарри Поттере, нежелательном лице номер один», у Рона обрывалось сердце. Больше всего на свете он боялся услышать, что их обнаружили, поймали… Он сразу решил, что если это произойдет, он тоже сдастся. И пусть его убьют вместе с ними — все равно это лучше, чем жить с таким грузом вины. Если не смог быть рядом с Гарри в его скитаниях и поисках, то хотя бы умереть вместе с ним он сумеет. Жизнь после такого все равно станет совершенно невозможной.

Однако, страшных новостей не было. По радио целыми днями мусолили самые разнообразные версии (одна была отвратительнее другой), строили предположения. Рон уже притерпелся к этому словесному мусору и почти не реагировал. Он слушал, слушал, как завороженный. Страшась новостей и не находя в себе сил выключить радиоприемник. Днем на пару часов он отвлекался, чтобы помочь Флёр по хозяйству, а потом снова запирался наверху.

Молчаливая поддержка уравновешенного и мудрого Билла была для бедняги Рона, словно глоток воздуха. Снедаемый раскаяньем и тревогой, он был безмерно благодарен старшему брату за то, что тот принял его, выслушал, не стал осуждать и сохранил его позорную тайну от остальных членов семьи. Билл, в свою очередь, видя на лице Рона всю внутреннюю борьбу и боль, понимал, что добавлять ему страданий было бы слишком жестоко. Никто не мог бы наказать беднягу больше, чем он казнил сам себя… Чтобы как-то приободрить брата, Билл научил его ловить «Поттеровский дозор» — единственную радиопередачу, где не боялись говорить правду. Рон с ликованием услышал знакомый голос Ли Джордана, потом — голоса Люпина и Джорджа. И теперь Рон ждал каждого выпуска, как подарки на Рождество.

Однажды Билл вернулся домой, взволнованный и мрачный. Рассказал, что пожиратели смерти чудом не схватили Кингсли. Ему в последнюю секунду удалось вырваться и теперь он тоже в бегах… Ситуация ухудшалась с каждым днем. Люди пропадали и погибали, их списки Ли Джордан читал в «Поттеровском дозоре», а Рон слушал, сжав зубы. И в груди у него понемногу зрела решимость…

Тем временем, приближалось Рождество.

— Билл, вы можете отметить вместе со всеми, это не проблема, — сказал Рон тихо. — У меня совершенно нет настроения что-то праздновать, так что я побуду тут.

Билл покачал головой.

— Ты не сирота, Ронни, чтобы сидеть в Рождество в полном одиночестве, — твердо ответил он. — У тебя есть семья.

— Я ни за что не покажусь им на глаза, даже не уговаривай, — запротестовал Рон, краснея.

— Да, понимаю, — вздохнул Билл. — Поэтому мы с Флёр останемся здесь. Скажем маме, что это наше первое семейное Рождество и что мы хотим побыть вдвоем.

— Если это из-за меня… — начал Рон, но Билл, улыбнувшись, махнул рукой.

— Ерунда, Ронни. Флёр не против того, чтобы остаться здесь. Она терпеть не может Селестину Уорлок, а ты сам понимаешь, этого никак нельзя будет избежать, если мы будем в «Норе».

Рон улыбнулся, вспомнив лицо матери, которая подпевает громыхающему приемнику. Он скучал, неистово скучал по родителям, по своему дому, по своей маленькой комнатке наверху. Но никакая сила в мире не могла заставить его вернуться туда сейчас. Вернуться и признаться им в том, что он натворил…

— Спасибо, Билл, — выговорил он, пряча глаза. — Ты не представляешь…

— Ронни, ты мой брат, — ответил тот, вздохнув.

Рон помолчал, потом судорожно перевел дух и снова заговорил.

— Знаешь, я наверное скоро уйду отсюда. Нет, не перебивай меня, пожалуйста. Билл, мне нужно найти их, понимаешь? Даже если придется полжизни потратить на это, я буду искать, пока не найду. Я не могу больше сидеть здесь, в тепле и безопасности, пока Гарри где-то мерзнет и голодает. Мне нужно найти его.

— Но как ты собираешься это делать? — воскликнул Билл. — Где? Каким образом?

— Не знаю, — вздохнул Рон. — Сначала проверю все наши старые стоянки. Может, они пойдут по кругу и вернутся на одну из них… Оставлю там что-нибудь, что поймут только Гарри и Гермиона. А дальше видно будет. Все равно я больше не могу оставаться здесь. Это невыносимо.

— Не могу сказать, что я удивлен, — ответил Билл. — Если ты уже все решил. Что ж. Надо собрать все необходимое. На улице зима, нужно подготовиться. Я не хочу, чтобы ты замерз насмерть где-нибудь в лесу.

— Мне уже все равно, если честно, — с отчаяньем буркнул Рон.

— Зато мне — нет, — отрезал Билл. — И твои самоистязания никому ничем не помогут.

— Что верно, то верно, — согласился тот.

За пару дней Рон снова собрал свой огромный рюкзак. Флер помогла ему перестирать и сложить все вещи, Билл раздобыл ему отличный спальный мешок и что-то типа легкого непромокаемого шалаша, в котором можно было укрыться от дождя и ветра. Небольшой запас леденцов и сухарей, еще какие-то мелочи — и вот уже рюкзак был почти сложен — оставалось только сунуть в него приемник и пижаму, в которой он сейчас спал.

Рон решил, что двинется в путь сразу после Рождества, а пока по-прежнему сидел наверху, снова и снова размышляя о том, с чего начать свои поиски. Это было странно: Гарри и Гермиона искали крестражи, а Рон теперь искал Гарри и Гермиону. И никто из них не представлял себе, куда идти и что делать. Дамблдор не оставил им фактически никаких зацепок. Ничего, что помогло бы им выполнить свою задачу. Его нелепое завещание — старый снитч, старая детская книжка и зажигалка-гасилка… Рон порылся в рюкзаке и достал деллюминатор. Симпатичная вещица, очень удобно включать и выключать свет. Почему Дамблдор оставил ему именно эту безделушку? Вряд ли ради баловства. Рон задумчиво повертел его в руках, а потом решительно запихнул в карман. Сейчас это была единственная вещь, которая связывала его с друзьями. Будто невидимая волшебная нить, протянутая через пространство…

Он почему-то совсем не думал о том, что скажет им, когда найдет. Откладывал, отодвигал эту мысль как можно дальше. А если, вернувшись, он обнаружит, что Гарри и Гермиона держатся за руки и смотрят друг на дружку влюбленными глазами? От этой мысли сердце будто разбухло и затвердело и теперь бухало в груди, словно тяжеленное пушечное ядро. Что ж, Рон Уизли, ты сам в этом виноват. И ты не посмеешь обвинять их. Они заслуживают счастья, а что сделал ты, чтобы удержать любимую девушку? Ты бросил ее. Так что не жалуйся теперь. Если теперь они вместе, ты вырвешь из груди свое сердце и выбросишь его вон. И никогда ни словом, ни взглядом не подашь вида, что это причиняет тебе боль… Гарри всегда был великодушным, подумал он. И не станет при мне обниматься с ней. Он не станет меня мучить...

Все эти тяжелые размышления надрывали сердце и вызывали физическую усталость. Рон никогда не думал, что от душевных переживаний можно утомиться так, будто полдня колол дрова. Но сожаления и боль порой настолько выматывали, что вечером ему едва хватало сил выключить приемник.

Вечером в Сочельник они тихо посидели втроем в гостиной и Рон почти сразу поднялся наверх, бухнулся лицом в подушку и заснул. Ему снилось что-то темное, тягучее и мучительное. Серые потертые камни, огромные пауки и блестящие огромные змеи. Все это шуршало вокруг него и стискивало, мешая вздохнуть. Потом он услышал звон разбитого стекла, чей-то истошный вопль…

Он подскочил и сел, судорожно переводя дух и озираясь. На улице уже светало. Пакость какая-то в голову лезет, подумал Рон и снова лег. И вдруг понял, что вполне выспался. Валяться в постели не имело смысла. Он снова сел, спустил ноги с кровати. Неторопливо снял пижаму и переоделся. В кармане толстовки нащупал деллюминатор, задумчиво повертел его в руках и снова сунул в карман. В доме было тихо, Билл и Флер еще не вставали, а шуметь и скрипеть половицами ему не хотелось. Рон посидел в нерешительности, потом привычным жестом покрутил ручку приемника, сделав громкость на минимум. Радио забулькало и заскрипело, оттуда послышалась какая-то рождественская песня...

«Рон», — где-то в комнате произнесла Гермиона.

От неожиданности он подскочил и огляделся. Неужели померещилось? Нет, он снова явственно услышал голос любимой. Она опять произнесла его имя и что-то неразборчивое — о волшебной палочке, которую нужно было починить…

Рон с изумлением обнаружил, что голос шел не из приемника, а из его собственного кармана. Он достал деллюминатор и повертел его в руках. Машинально щелкнул. Лампа, горящая на тумбочке, тут же погасла, а за окном…

Он почувствовал, как сердце подпрыгнуло и застряло в горле. Почему-то сразу пришло понимание, что нужно делать. Это был он — тот ответ, которого он ждал, о котором он так отчаянно взывал в пространство столько дней… Никогда в жизни он не одевался и не собирал вещи так быстро. Затолкал в рюкзак недавно снятую пижаму, выключил и убрал радиоприемник, проверил, на месте ли палочка. Все это он старался делать как можно быстрее и постоянно оглядывался — не исчезнет ли этот голубоватый шар света. Нет, он спокойно висел за окном и словно терпеливо дожидался, пока Рон закончит свои сборы. Надо бы предупредить Билла, подумал он, выходя из комнаты.

Он столкнулся с братом на узкой лестнице. Рон торопливо обнял его:

— Все! Ухожу! Спасибо вам за все!

— Ронни, куда? — начал Билл, но тот уже бежал вниз, к входной двери.

— Мне пора! — крикнул он в ответ. — Не поминайте лихом!

— Поосторожнее там, Ронни! Береги себя!

Голубоватый шарик света привел его за сарай, а потом горячим угольком провалился куда-то за ребра. Рон, не размышляя ни секунды, трансгрессировал.

Глава 5. Зеркало мира

Он распахнул глаза, потом резко сел и сразу же инстинктивно поднес руку к горлу. Все было в порядке. У него ничего не болело, на пальцах не осталось ни единого пятна крови. Одежда, которая была на нем, тоже оказалась совершенно чистой — ни пятнышка, ни пылинки.

Все было странно. Он сидел на полу какого-то странного лабиринта. Было очень тихо. Такой глубокой, обволакивающей тишины он никогда прежде не знал. Здесь царил душный, тягучий полумрак. Сводчатые стены то мерцали голубыми и оранжевыми огоньками, то гасли, и тогда в этом непонятном пространстве наступала кромешная темнота. Потом по стенам снова бесшумно бежали цветные всполохи, и в тогда можно было разглядеть какие-то детали…

Низкий сводчатый туннель плавно уходил вправо, устремляясь вниз. Вверху, прямо над ним, тоже зияло отверстие. Видимо, он попал сюда именно через него. Тусклый голубой свет, исходивший из него, медленно гас, а само отверстие, словно рана, постепенно затягивалось у него на глазах, и вскоре полностью исчезло.

Он, понаблюдав за тем, как уменьшается голубое пятно над его головой, наконец поднялся на ноги. Еще раз ощупал лицо, горло, потом отряхнулся и медленно подошел к стене, разглядывая ее с осторожным любопытством. Чуть помедлив, поднес пальцы к мерцающей поверхности…

Все вокруг стремительно завертелось, подхватив его и унося куда-то в глубину запутанного лабиринта. Вспышки цветных огней на стенах в какой-то момент слились в сверкающий поток, соединились, как нити в полотне, в замысловатый узор…

Вся прожитая жизнь стремительно разворачивались перед его глазами, день за днем, неделя за неделей, воскрешая в памяти все подробности и вынуждая его рассмотреть и прочувствовать все детали. Безрадостное нищее детство. Знакомство с Лили. Первая поездка в «Хогвартс-экспрессе», первый конфликт с Поттером… Худшее из воспоминаний. Подслушанное пророчество. Решение Темного лорда расправиться с сыном Лили. Самый жуткий, самый худший день его жизни…

Перед ним возник черноволосый 11-летний мальчик, пришедший на первый урок зельеварения. Устроился за партой и глядит по сторонам, то и дело поправляя очки и теребя новенький учебник…

— Гарри Поттер, наша новая знаменитость…

Он услышал свой собственный голос.

Это было неописуемо, невероятно и совершенно непонятно. В этот момент он словно был сразу в двух ипостасях, переживая и все чувства мальчика, сидящего перед ним, и заново вспоминая все собственные мысли и ощущения, когда увидел до боли знакомое, ненавистное лицо. Поттер-младший. Их сходство с отцом было почти полным, но…

Ученик вдруг поднял голову и через стекла очков сверкнули ярко-изумрудные глаза. Мальчик глядел на него без страха, с интересом и даже с каким-то вызовом. Его глаза… Ее глаза… Лили…

Он опять слышал собственный голос и одновременно словно был этим учеником, у которого внутри всё закипает от язвительности реплик, от несправедливо отнятых баллов…

Снова Гарри, их сложные, запутанные и мучительные взаимоотношения… Черноволосый парнишка в ужасе мчится от дверей кабинета, растерянный, подавленный, снедаемый острым состраданием. Жалостью к нему, Северусу Снеггу. Гарри только что видел в омуте памяти, как его отец, Джеймс Поттер, жестоко глумился над Северусом, как тот в гневе бросил в лицо его матери непростительное ругательство…

Искреннее, горячее сочувствие мальчика вдруг больно обожгло душу, как раскаленное золото. Северус передернулся, попытался закрыть глаза, отвернуться, но поток, который полностью поглотил его в данное мгновение, был неумолим, неостановим и бесстрастен. Это не было каким-то воздействием извне, которое ему навязывали против его воли. Это был он сам — впервые встретившийся лицом к лицу с самим собой. С тем, кто он есть на самом деле. И не было никакой возможности отвести взгляд, отступить…

Ослепительный свет полностью заполнил сердце. Это было немного похоже на омут памяти, однако нельзя было ни вынырнуть, ни остановить. Только пережить всё заново. От начала и до конца. Увидеть себя самого глазами других людей. В том числе и глазами Гарри. Вспомнить собственные слова, переживания, поступки… Прочувствовать все, что чувствовал он, слышать собственный голос его ушами…

Сколько длилось это неторопливое, тщательное выворачивание наизнанку под пронизывающим светом, он не знал. Такую вещь, как время, здесь трудно было уловить. То ли несколько минут, то ли несколько лет… Он понимал только одно: насколько это невыносимо… Хотелось спрятаться, но это было невозможно. И когда, наконец, он снова увидел ярко-зеленые глаза, которые, казалось, всматривались ему прямо в душу, вдруг стало легче. И сияющий поток, окруживший его со всех сторон и прошивающий его мучительными лучами чистейшего света, наконец осыпался волной сверкающих брызг.

Стало совсем темно. Всхлипнув от облегчения, он рухнул куда-то вниз, совершенно выжатый, обессиленный и опустошенный после этой долгой, тягостной встречи с самим собой. Его долго крутило и сжимало в чернильной, горячей пустоте, пока, наконец он снова не влетел головой в какой-то темный тоннель и, пролетев несколько сот ярдов, не приземлился в полном мраке.

Тьма расступилась. Он снова открыл глаза и увидел мягкую зеленую траву, на которой лежал ничком.

— Северус…

Ее мягкий голос был где-то совсем рядом. Он резко поднял голову и сел.

Лили сидела на корточках рядом с ним. Ее изумрудные глаза сияли и излучали невероятную силу и покой.

— Пойдем со мной.

Он был так ошеломлен и растерян, что все мысли мгновенно рассыпались и исчезли, а слова застряли в горле. Лили помогла ему подняться на ноги, и он, не произнеся ни звука, покорно зашагал следом за ней, оглядываясь по сторонам. Над ними сияло ослепительное синее небо, под ногами была сочная трава и эта изумительная зелень уходила куда-то далеко-далеко, к самой линии горизонта. Лили взяла его за руку и перевела через широкую асфальтовую дорогу и снова устремилась вперед, к большому дереву…

Он вдруг встал, как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от того, что увидел. Да, это был он...

Джеймс был такого же роста, как сейчас Гарри. Те же непослушные черные волосы. Одежда, в какой он, видимо, был в момент смерти… Сириус и Люпин стояли чуть поодаль. Значительно моложе и свежее, чем были в тот момент, когда они виделись последний раз.

Джеймс медленно приблизился к нему, тоже не отводя взгляда. Карие глаза наконец встретились с черными.

— Прости меня.

Поттер проговорил это тихо и печально, не отворачиваясь, не пытаясь уклониться. В этом новом мире каждое движение души, каждая мысль словно передавалась напрямую, от сердца к сердцу. Невозможно сфальшивить или солгать. Или скрыться с помощью окклюменции… Северус мгновенно ощутил глубокую печаль, которая передалась ему от заклятого врага через произнесенные им слова. В нем не было ни капли притворства или ненависти, лишь смиренная готовность и тягучее сожаление...

Северус замер, не издавая ни звука.

— Я был просто отвратительным, избалованным мальчишкой, — снова заговорил Джеймс. — Мне не хватило ума понять, какой вред я причиняю… Я очень сожалею… Пожалуйста, прости меня.

Северус молчал. Слишком многое изменилось внутри, пока он падал, продирался и шел сюда, на эту огромную зеленую поляну. Только что он, словно в зеркале, увидел самого себя. Все ошибки и грехи, всю свою слепоту, глупость... Хуже всего было то, что он обнаружил в себе ту же самую бессмысленную жестокость, которую в детстве испытал на себе и которую потом всю жизнь не мог простить Поттеру…

— Я хочу уйти отсюда, — глухо проговорил он, отворачиваясь.

— Северус, пожалуйста.

Голос Джеймса стал чуть громче.

— Пожалуйста. Я готов на все, чтобы получить твоё прощение. Я очень перед тобой виноват и целиком признаю это. Я снова и снова переживаю все это и… Прости. Слышишь? Я прошу тебя.

Тот продолжал молчать, отвернувшись в сторону. Потом их глаза снова встретились. Снегг смотрел на Джеймса, и в это мгновение его снова настигла та же блистающая, мучительная волна света, срывающая все маски, уносящая все, что было ненастоящим, сжигающая все, что было придуманным и иллюзорным…

Сейчас он смотрел на Поттера-старшего, но видел не его. Перед его внутренним взором возникло лицо Гарри. Упрямый мальчишка, порой доводивший его до белого каления своей непокорностью. Мальчик, который по его вине стал сиротой. Которому он доставил столько ненужных страданий. Мальчик, который, несмотря на ту страшную, черную ненависть, навсегда разделившую их, все-таки был с ним в последние мгновения жизни. Не отвернулся, не перешагнул со злорадством через умирающего врага, истекавшего кровью. Гарри был с ним рядом в минуту его смерти. А сейчас, именно в эти мгновения он наверное делал последние шаги навстречу собственному концу…

— Гарри…

Снегг выдохнул это едва слышно, вложив в свой возглас всю тревогу и горечь, все свое раскаянье. Джеймс, услышав его, сделал шаг навстречу.

— Ты пытался ему помочь. Хотя… Мой сын. Это всё из-за меня… Я благодарен тебе, Северус. Даже за попытки. Пожалуйста, прости.

Снегг вздохнул. И, помолчав несколько мгновений, произнес:

— Все это теперь не имеет значения, Поттер. Я… Я только сейчас понял, что… Все неважно.

— Прости. Мне нужно это услышать, Северус. Это, словно кандалы… И для меня, и для тебя. Давай оставим все это там, где это случилось. Сбросим этот груз, ты и я. Прошу.

— Да, это уже неважно. Но...

Лили все это время стояла чуть поодаль, не вмешиваясь в их мучительный диалог. Услышав имя сына, она тоже подошла и встала рядом с мужем.

— Северус, ты столько времени провел в этой тюрьме, закрывшись изнутри, — мягко проговорила она. — Ты всю жизнь… С такой тяжестью. Освободись, наконец. Позволь нам тебе помочь.

Он молча смотрел на них обоих. Какую боль, какую злость он испытывал раньше, когда видел их вместе! Когда Поттер наконец добился своего и мисс Эванс обратила на него внимание. Проявила интерес к упрямцу, который так долго добивался ее расположения. А потом и сама пропала в омуте первой настоящей любви… Как мучительно и сокрушительно было известие об их помолвке и свадьбе… Как он ненавидел его тогда, считая виновным во всех смертных грехах, во всех своих несчастьях…

Лицо Джеймса было полно печали и искреннего сожаления. А удивительные глаза Лили излучали покой…

Чудовищная волна накрыла его с головой.

— Гарри, — снова хрипло заговорил Снегг. — Я… Что же я сделал… Черт возьми, что я…

Он вдруг отшатнулся от Джеймса и Лили и стремглав бросился прочь, не разбирая дороги. Они, обнявшись, смотрели ему вслед.

— Он еще не готов, — тихо проговорила Лили. — О, милый, мне так жаль. Сколько еще тебе придется это нести…

— Что ж, я буду нести все, что заслужил, — ответил Джеймс. — И ждать столько, сколько потребуется. Но сейчас все это не имеет значения, Снегг прав. Наш Гарри… Лили. Наш сын…

Они взялись за руки и подошли к большому дереву, где, прислонившись к огромному морщинистому стволу, стояли Сириус и Люпин.

Лили наклонилась. У кривых корней, торчащих из земли шершавыми буграми, она подобрала небольшой черный камушек. Сириус положил руку на плечо Джеймса, Люпин взял за руку Лили.

— Совсем скоро, — тихо произнес он. — Мы должны помочь ему.

— Ох, Гарри, — горько проговорила Лили. — Солнышко мое…

— Осталось совсем немного, милая. И мы больше никогда с ним не расстанемся, — сказал Джеймс.

— Только бы он выдержал, — едва выдохнула Лили, зажмурившись от боли. — То, что выпало на его долю, это немыслимо. Разве может 17-летний мальчик вынести такое...

— Гарри очень сильный, — ответил ей Сириус. — Он пройдет свой путь до конца, я уверен в этом. Я никогда не встречал таких, как он. Это настоящее чудо.

Лили снова вздохнула, спрятав лицо на плече мужа. Потом вытянула руку и посмотрела на подобранный ею камушек. Он задрожал, а потом трижды повернулся у нее на ладони.

Пространство мгновенно свернулось непроницаемым рулоном и осыпалось.

Была глубокая, тихая ночь. Вокруг черной массой высились огромные деревья Запретного леса. Гарри, измотанный и обессилевший, сжимал в кулаке воскрешающий камень и смотрел на них с невыразимой мукой на лице…

* * *

— Северус!

В очередной раз темнота бесшумно рассеялась. Он открыл глаза, тряхнул головой и сел. Над ним склонился Альбус Дамблдор, и его лицо излучало тепло и живейшее дружеское участие. Они были в старинной каменной часовне. Через витражные окна струился свет, темные потертые скамьи были усыпаны цветными бликами, как блестящими фантиками. Каменный резной алтарь, закрытый золотым полотном, сиял и переливался в лучах солнца. Альбус молча указал Снеггу на скамью, приглашая его сесть.

— На данный момент мне вполне достаточно впечатлений, Альбус, — проговорил Снегг, поднимаясь на ноги и садясь с ним рядом. — И если вы намерены читать мне какую-нибудь проповедь…

— Кто я, чтобы в чем-то упрекать или поучать тебя, Северус, — вздохнул Дамблдор. — Нет. Я только хочу помочь тебе. Помочь освободиться. Чтобы ты, наконец, сделал следующий шаг и отправился дальше. Я не хочу, чтобы твои самоистязания продлились целую вечность.

— Дальше? — переспросил Снегг. — Куда это — дальше?

Альбус неопределенно покачал головой.

— Твой путь известен только тебе, Северус, — ответил он. — Но ты не сможешь сделать ни шагу, пока не обретешь себя заново. Позволь помочь тебе.

— Прости, Альбус, но я не хочу, чтобы кто-то копался у меня во внутренностях, — резко парировал Снегг. — Это моя жизнь, мои чувства и…

— Тебе нечего бояться. Все, что ты видел в зеркале мира, доступно только тебе, — мягко произнес Дамблдор. — Все тайны души остаются тайной. Остальные увидят только то, что ты сам будешь готов открыть. Это часть пути, Северус. Однако, ты должен понять, что пока есть хотя бы одна темная тень, ты не сдвинешься с места. И чем более прозрачным станет твое сердце, тем больше света наполнит тебя. Тем легче будет следующий шаг.

— Света? — снова переспросил Снегг.

— Ты же только что видел его, не так ли? Пока он только причиняет боль, — ответил Дамблдор. — Но так будет не всегда.

— Я… Потом я видел Поттера… — медленно проговорил Снегг.

— Да, разумеется, ты его видел, — кивнул Дамблдор. — Он ждет тебя с тех самых пор. Ты — последняя темная тень, мешающая ему следовать дальше. И он терпеливо ждет освобождения.

— Все это время? Ждет? — ошеломленно спросил Снегг.

Дамблдор кивнул.

— Он смотрит на все свои ошибки точно так же, как ты сейчас смотрел на свои. Снова и снова возвращаясь к этому. К тому, что произошло между вами. Это держит его здесь. А Лили, хотя и могла бы пойти вперед, остается рядом с ним. Чтобы помочь ему. Чтобы помочь тебе. Справиться с этим, преодолеть эту ненависть. Но ведь ты уже понял, да? Дело ведь было совсем не в Джеймсе…

Снегг издал сдавленный возглас и отвернулся.

— Ты всегда это знал. Да, Альбус?

— Признаться честно, да. Ты знаешь, что я неоднократно пытался все исправить, но к сожалению, у меня не получилось. Я надеялся, что в зеленых глазах Гарри ты увидишь сердце его матери. Что этот удивительный мальчик даст тебе новое дыхание… Но увы.

Снегг снова издал глухое восклицание.

— В его глазах я видел только то, что натворил. Что сделал с ней… Ведь это из-за меня… А его лицо… Он так похож на отца...

— Только внешне, — вставил Дамблдор. — Гарри совсем другой. Джеймс был единственным сыном и наследником почтенной семьи. Поздний ребенок, обожаемый своими родителями. Избалованный, самоуверенный, ни в чем не знавший отказа или нужды... А у Гарри нелегкая судьба. Он десять лет прожил с родственниками-маглами, не получив от них ни капли тепла, понимания, нежности или заботы. Все, что у него было в детстве — это крохотный чулан под лестницей, несколько поломанных игрушек и паук Барри, с которым он шептался, чтобы справиться со своим страхом, когда его в наказание запирали на много часов в его тесной кладовке. Но несмотря на все невзгоды он не утратил ни способность любить, ни способность радоваться. Едва он приехал в Хогвартс, мне стало очевидно, какой это славный и добрый ребенок.

— Он постоянно дерзил мне, — подал голос Снегг. — И я всегда слышал голос Поттера, его смешки и издевки, как он…

— Это даже хорошо, что Гарри все-таки научился давать тебе отпор, Северус, — улыбнулся Дамблдор. — Было бы гораздо хуже, если бы наш Избранный оказался слабохарактерным и пугливым. Так что даже ваши конфликты в конце концов пошли ему только на пользу и закалили его дух. Однако, не буду скрывать, что я надеялся на совершенно иное…

— В конце он был… Он был со мной… — едва слышно произнес Снегг. — Я отлично знаю, насколько он меня ненавидел. Все эти годы я видел это, чувствовал, но… Он остался со мной, Альбус. Не засмеялся, не ушел. И на его лице была такая боль, что… Почему он остался?

Дамблдор вздохнул.

— Потому что Гарри — сын своей матери, — ответил он тихо. — Он горяч, упрям, неудержим, как большинство мальчишек в его возрасте. Но у него великое сердце, Северус. Признаться, когда я попросил тебя заняться с ним окклюменцией, я рассчитывал, что, проникая в его мысли, ты все же увидишь это. Поймешь, с какой чистой душой ты имеешь дело. Но… Увы, и здесь меня ожидало полное фиаско.

— Я был уверен, что ему просто нравится геройствовать и выделяться, — проговорил Снегг, глядя в каменный пол. — Все эти статьи, интервью, фотографии… Он был таким же, как его отец. Жадным до славы. Я был уверен, что ему доставляет удовольствие быть в центре внимания. И считает, что раз он Избранный, то ему всё дозволено.

— О, Северус, — вздохнул Дамблдор. — Однажды самое заветное желание его сердца отразилось в зеркале Еиналеж. И, уверяю тебя, там не было ни славы, ни всеобщего поклонения, ни геройства. Гарри жаждет любви. Он неистово хочет иметь семью, дом, родных, которые его любят. И он, не глядя, отдал бы всю свою знаменитость за одно мгновение с папой и мамой...

— Однако, Альбус, при этом он никогда не мог просто спокойно усидеть на месте. Поттер зачем-то вечно совал нос в дела, которые его не касаются…

— Будь справедлив, Северус, — улыбнулся Дамблдор. — Давай признаем, что эти дела имели к нему как раз самое прямое и непосредственное отношение. И Гарри имел полное право, как ты выражаешься, совать в них свой нос. Здесь мы с тобой совершили, пожалуй, самую серьезную ошибку. Следовало рассказать ему правду уже тогда, после Турнира трех волшебников, когда он чудом ускользнул от Волдеморта. Нельзя было откладывать этот разговор. Ему нужна была правда, а не моя слезливая сентиментальность… Он был готов выслушать ее. Он уже тогда был силен духом, как взрослый мужчина, и выдержал бы этот груз... Вообще нельзя требовать от такого умного и горячего парня слепого послушания. Нельзя было ожидать, что он будет лишь покорно слушаться и без вопросов делать то, что ему велят. С моей стороны это было непростительно. А тебе, Северус… Тебе следовало…

— Мне следовало хорошенько треснуть по голове, чтобы я, наконец, прозрел, — с тяжелой яростью проскрипел Снегг. — Почему? Почему я ничего не понял? Я столько лет видел его каждый день. И ничего не понял!

— Ты видел только то, что хотел увидеть, — похлопав его по плечу, ответил Дамблдор. — Только не воображай, пожалуйста, что ты единственный человек на свете, совершивший эту ошибку. Мы все грешим этим в той или иной степени. А у тебя для этого были вполне понятные причины…

— Да, были, — снова жестко вставил Снегг. — Я был полным, непроходимым болваном, который вообще ничего не видел, кроме собственных болячек. Вот единственная причина. Однажды я поклялся защищать сына Лили, но разве я выполнил свою клятву? Разве я хотя бы раз увидел в нем сына Лили? Я видел только Поттера. Не ее... О, Альбус…

— Сейчас все это уже не имеет значения, — мягко ответил старый директор. — Все кончено. Джеймс ждет твоего освобождения. Я более всего хочу, чтобы после всего, что тебе довелось вынести в жизни, ты наконец обрел мир с собой и нашел свой новый путь, свое новое предназначение.

— Альбус, а вы почему здесь? — вдруг поднял голову Снегг. — Тоже темные тени прошлого?

— Несколько незаконченных дел, — ответил Дамблдор. — Думаю, что это ненадолго…

— Гарри? — Снегг выдохнул имя, и гримаса острой боли на мгновение исказило его лицо.

Дамблдор кивнул.

— Я должен ему многое объяснить.

— Вряд ли он надолго застрянет в «зеркале мира», — задумчиво проговорил Снегг. — Слишком короткая жизнь…

— О, я думаю, что до этого вообще не дойдет, — вдруг улыбнулся Дамблдор. — Северус, помилуй! Что может увидеть этот чистый, отважный ребенок в «зеркале мира» после такого великого самопожертвования, которое он сейчас готовится совершить? Милые детские шалости? Или злосчастную историю с этим вашим заклинанием от врагов? Он искупил ее полностью. Вы же помните, в каком ужасе Гарри был от содеянного, как покорно отбывал все наложенные на него наказания… И потом — сегодня ночью он спас жизнь Драко Малфою. Так что этот счет полностью оплачен и закрыт. Нет, для Гарри все будет иначе. Впрочем… Не будем сейчас об этом. С ним я встречусь позже. Сейчас мне нужно помочь тебе, Северус.

— Вы ничем не можете мне помочь, — глухо и жестко ответил ему Снегг. — Есть лишь два человека, которые могут снять с меня этот груз. И ни один из них этого не сделает… И первый из них — это я сам.

— У Гарри великое сердце, — снова повторил Дамблдор. — То, что он разделил с тобой последнюю минуту, дает тебе полную свободу. Понимаешь? Он простил тебя. Он не бросил, хотя имел для этого все основания... Он простил, я уверен в этом.

Снегг только покачал головой.

— Вы поручили мне рассказать ему правду. И мне только чудом удалось сделать это. Что было бы если бы он отвернулся? Не подошел? Не попытался понять?

Дамблдор вздохнул.

— Да, это тоже было моей серьезной ошибкой. Но мы не могли предугадать, что Темный лорд решит убить тебя, Северус. Однако, я полагаю, исход дела все равно не стал бы иным. Гарри не уклонится от встречи с Волдемортом. Он вышел бы к нему навстречу в любом случае — даже просто для того, чтобы защитить других от полного истребления…

— Но тогда он ничего бы не узнал о крестраже.

Дамблдор снова вздохнул.

— Но ты успел, Северус. Ты сделал всё, что нужно. Теперь пора обрести покой и свободу.

— Снегг только покачал головой.

— Пока я не услышу это от него самого, все ваши слова будут бесполезны, Альбус. Осталось недолго…

Дамблдор покачал головой.

— Не все так просто… Впрочем, если мои догадки верны, то исход дела будет зависеть только от самого Гарри. Вполне возможно, что ваша встреча будет отложена на неопределённый срок. Но я совершенно уверен, что мальчик, который способен поддержать в минуту смерти самого ненавистного ему человека, узнав полную правду, ни за что не станет обвинять тебя, Северус…

Снегг снова покачал головой, всем своим видом показывая, что никакие увещевания не имеют для него значения.

Дамблдор снова вздохнул и поднялся с места. Снегг сделал то же самое.

— Что ж, Северус, — произнес седовласый директор. — Я и правда вижу, что ты еще не готов к новому пути. Тогда сейчас нам нужно проститься. Ты умный человек, ты быстро поймешь, что к чему. Где сейчас твое место и что ты сможешь сделать, что будет тебе под силу… Позови меня, если я тебе понадоблюсь, хорошо? Лили и Джеймс тоже будут рады помочь, но пока, как я вижу, ты не слишком жаждешь их общества…

— После всего, что я… Что Гарри пришлось из-за меня… Нет. Я не могу смотреть им в глаза, Альбус. Я не готов.

— Как скажешь, — ответил Дамблдор. — Однако, здесь никто не бывает абсолютно один, если сам того не захочет. Мы неплохо ладили с тобой, Северус. И я надеюсь, что еще смогу быть тебе полезен. Ты не одинок, помни об этом, хорошо? А сейчас мне пора.

Дамблдор снова похлопал его по плечу и устремился к выходу.

Снегг, совершенно растерянный, молча смотрел ему вслед.

Глава 6. На краю

Гарри никак не мог унять дрожь. Привалившись к каменной стене на самом верху Астрономической башни, он сидел, прижимая колени к груди, и пытался совладать с собой. И хотя мартовский воздух был холодный, а промозглая сырость пробирала буквально до костей, он дрожал вовсе не от того, что замерз.

В нем кипела чудовищная ярость, скручивая все внутренности в тугой узел и застилая глаза багровой пеленой. Время от времени он поднимал голову, чтобы сделать глубокий вдох, а потом снова утыкался лбом в колени и крепко сжимал пальцы.

В эту минуту он даже не мог вспомнить, что именно сказал Снейп. За пять лет он уже привык к его ядовитым репликам, но сегодня что-то пошло не так. Всего пара слов. Что он, как и его отец, совершенно не заслуживает того почитания, которым его окружают некоторые экзальтированные личности… Вероятно, сказалась чудовищная усталость, скопившаяся за последние две недели, хроническое недосыпание, постоянные головные боли. Замечание Снейпа стало последней каплей. Гарри вскочил и, вцепившись в край стола так, что пальцы побелели от напряжения, произнес с глухим рычанием:

— Вы не смеете говорить так о моем отце! Не смеете! НЕ СМЕЕТЕ!

Еще мгновение и он прямо при всех набросился бы на профессора зельеварения с кулаками. Из последних сил удерживая себя, Гарри уставился на булькающий котел, рядом с которым стоял ухмыляющийся Снейп. Гарри вдруг заколотило. Столешница, в которую он вцепился, затряслась, и в этот момент из того котла, который он сверлил взглядом, взметнулась мутная волна — кипящее зелье выплеснулось прямо на профессорскую мантию. Класс ахнул, Снейп с возгласом инстинктивно отшатнулся назад, а по его одежде тут же поползло нечто похожее на бурую плесень. Еще мгновение Гарри просто смотрел на происходящее, замерев, а потом стремглав метнулся к выходу. С силой захлопнув за собой дверь, он вложил в это всю ярость, которая в эту минуту разрывала его изнутри, и помчался прочь от ненавистного кабинета, ненавистного профессора. За закрывшейся дверью кабинета с грохотом что-то обрушилось, но Гарри этого уже не услышал — он бежал, бежал, перелетая через две ступеньки, врезаясь в стены коридоров, сам не зная, куда и зачем несется. В голове будто грохотал барабан, было трудно дышать, но он все равно бежал, поднимался все выше. Чтобы только оказаться как можно дальше…

В лицо ударил влажный холодный воздух — это немного отрезвило его. Гарри вдруг обнаружил себя стоящим у самого края наверху Астрономической башни. Еще немного — и он бы просто сорвался вниз…

«Покончить со всем этим, — мелькнула безумная мысль в пылающей голове. — Одно мгновение и все закончится…»

Дурсли испытают только облегчение. Рон и Гермиона… Да, они, конечно, будут очень горевать. Но пройдет немного времени и все утихнет. Они смогут, наконец, утешить друг дружку. А он навсегда избавится от этого кошмара, от этого беспросветного существования. От этих унижений, издевок, от чудовищной усталости, от которой постоянно раскалывается голова. От этого ужаса, который притаился где-то внутри и иногда поднимает голову, подобно крошечной змее. Один шаг — и все прекратится. Все закончится. Он встретится, наконец, с папой и мамой…

«Твои родители пожертвовали своими жизнями, чтобы защитить тебя», — услышал Гарри в голове голос Люпина. Да, за его спасение была заплачена слишком большая цена. Он не имеет права швырнуть свою жизнь, как ненужную тряпку, в лицо тем, кто пожертвовал собой ради него. Это значило бы предать их… А еще — Сириус. Будто мало ему горя в жизни… Гарри в тот же миг остро устыдился своих мыслей.

Словно очнувшись от горячки, он наконец отошел от края, отступил внутрь башни и, найдя себе угол, где не было сквозняка, сел на пол, прислонившись к стене. Гарри по-прежнему дрожал, как осиновый лист. Ярость то и дело сменялась отчаяньем и растерянностью, а потом снова возвращалась, подобно кипящей лаве.

Теперь его точно исключат и лишат палочки. Снейп не упустит такую возможность, а Амбридж только и ждет предлога… Все кончено, это очевидно. Но они сильно ошибаются, если полагают, что он станет покорно выполнять их приказы. Пусть только сунутся… Надо как-то добраться до Лондона, к Сириусу. И они вместе придумают, как быть дальше. Только бы его не перехватили до того. Не отняли палочку… Сначала нужно дождаться темноты и как-то дать знать Рону и Гермионе. Они помогут выбраться из Хогвартса незамеченным. Они помогут… Да, а что потом? Если Амбридж допросит их с веритасерумом и узнает всю правду? Нет, нельзя их впутывать в это дело. Хватит им неприятностей. Решено. До темноты нужно оставаться здесь. И действовать одному…

Гарри опустил голову на колени, закрыл глаза и плотнее закутался в мантию. От переполнявших его ярости, горечи, отчаянья, он совершенно не чувствовал холода. Когда гнев стал остывать, голова отяжелела. Гарри сам не заметил, как погрузился в сон.

Он пошевелился и вздохнул.

— Гермиона! Гляди! Вроде очухался, — раздался рядом приглушенный голос Рона. — Эй, Гарри! Ты меня слышишь?

Гарри открыл глаза. Гермиона с тревогой склонилась над ним.

— Гарри! Как ты себя чувствуешь?

Он протер глаза, сел и огляделся. Это было больничное крыло. Он был в пижаме, в кровати. Рядом на тумбочке стояла большая глиняная бутыль, лежали его очки и волшебная палочка. Значит, еще не забрали…

— Вроде нормально, — проговорил он с облегчением. — Как я сюда попал? Что вы здесь делаете?

Рон нервно усмехнулся.

— Мы искали тебя несколько часов. Пока совсем не стемнело. Потом Гермионе пришло в голову попросить о помощи Почти Безголового Ника, а тот подключил нескольких других привидений и… В общем, они-то тебя и нашли в Астрономической башне. Ты едва насмерть не замерз. О чем ты только думал!

— Мне надо убраться отсюда, — Гарри решительно спустил ноги с кровати. — И чем скорее, тем лучше.

— Почему? — удивился Рон. — Да погоди ты! Сядь, не суетись и объясни толком!

— А разве непонятно? — рявкнул Гарри. — Они теперь исключат меня. И лишат палочки. Если вы думаете, что я буду сидеть и ждать…

— Гарри, никто тебя не исключит, — мягко проговорила Гермиона. — О случившемся знает только Снейп и наш класс. Он велел всем держать язык за зубами и…

— Он — что?! — Гарри потрясенно вытаращился на Гермиону.

Он был уверен, что Снейп первым же делом помчится докладывать Амбридж и тогда его исключение будет свершившимся фактом.

— Гарри, все в порядке, — снова заговорила Гермиона. — Амбридж ничего не знает. Снейп ничего ей не сказал. И даже очки не снял с Гриффиндора. Он не отпустил нас до конца урока, хотя Рон просил… А потом велел всем молчать и не отвлекать директора, как он выразился, по таким пустякам.

Гарри снова забрался под одеяло и откинулся на подушку. В это мгновение с него будто свалился десятитонный валун. Только сейчас он осознал, насколько устал и опустошен. Насколько чудовищным было напряжение и утомление последних нескольких недель. Последних часов…

— Если честно, все это не выглядело таким уж пустяковым, — бросил Рон. — Сначала котел треснул пополам, а потом… Когда с потолка грохнулась люстра и разнесла в щепки учительский стол — это было очень круто.

— Рон! — зашипела на него Гермиона. — Мадам Помфри запретила…

Она снова повернулась к Гарри быстро затараторила:

— Постарайся не думать об этом, ладно? Тебе нужно отдыхать. Мадам Помфри пустила нас ненадолго и велела ничем тебя не тревожить. Говорит, что только полный покой…

— Я в порядке, Гермиона, — откликнулся Гарри.

Однако по его измученному лицу было видно, насколько он лукавит.

— Мы еще придем, чуть позже, — извиняющимся тоном сказал Рон, поднимаясь. — Ты… это… Не раскисай, дружище. И не пугай нас так больше, пожалуйста.

— Спасибо, Рон, — Гарри выдохнул это, чувствуя прилив благодарности и стыда. Хорошо, что Рон не знает, о чем он думал, стоя на самом краю Астрономической башни и глядя вниз…

Потом пришла мадам Помфри, принесла ему большой поднос еды, заставила выпить какой-то порошок, потом глоток какой-то тягучей зеленой настойки со вкусом и запахом хвои. И он снова вытянулся под одеялом, закрыв глаза. Засыпая, он пытался понять, почему Снейп, который так ненавидел его, промолчал. «Я никому не рассказал о том, что увидел в Омуте памяти, — догадался Гарри. — А он решил не докладывать Амбридж о том, что случилось на уроке. Он не любить быть в долгу у врагов. Поэтому теперь мы квиты…»

Засыпая, он с нежностью думал о своих друзьях. Посреди обступившего его кошмара у него все-таки есть, на кого опереться и ради кого бороться.

Он был не один. Ему есть ради кого жить.

Глава 7. Чертенок с бирюзовой шевелюрой

— Бабуль, а где мой хвост?

Тедди свесил бирюзовую голову через деревянные перила узкой лестницы и вопросительно смотрел на бабушку, подошедшую из гостиной на его голос.

— Он здесь, — ответила она с улыбкой. — Ты же сам вчера его оставил в кресле.

Мальчик издал радостный возглас и, грохоча босыми пятками по деревянным ступенькам, сбежал вниз. На нем был блестящий костюм чертенка, на бирюзовой голове — шелковый беретик с аккуратными витыми рожками. Он подбежал к бабушке, она быстро прикрепила хвост к штанишкам и снова улыбнулась.

— Превосходно! — похвалила она внука, оглядывая его со всех сторон. Тедди важно покрутился на месте, потом подошел к большому зеркалу в прихожей. Увиденное ему явно понравилось, мальчик засмеялся и принялся строить рожи своему отражению.

— Ну, вылитый чертенок, — рассмеялась Андромеда. — Если будешь так гримасничать, то завтра в «Дуглас-хаусе» ты распугаешь всех гостей! Иди сюда, снимай костюм. Мне нужно еще проверить все пуговицы. Чтоб завтра не было никаких неожиданностей.

— Ну бабууууля, — заныл Тедди. — Еще немножко…

Она подошла к нему, присела рядом.

— Еще пять минут, хорошо? А потом переодеваться.

Тедди кивнул и помчался по лестнице наверх. Из детской раздались устрашающие крики очаровательной нечистой силы, потом грохот — мальчик, играя, опрокинул стул и стоявшую на нем коробку с кубиками. Андромеда, подняв голову, вздохнула и поднялась в комнату внука.

— Ох, Тедди… — воскликнула она, оглядывая окружающий хаос. — Ты совсем как твоя мама… Давай-ка, переодевайся, а потом мы немного приберемся. А то придет Гарри и испугается.

Тедди стянул с себя беретик с рожками и выставив вперед ногу, топнул и заявил:

— А вот и нет! Мой папа ничего не боится!

— О да, в этом ты прав, — согласилась Андромеда, притягивая внука к себе и помогая снять черно-красную курточку. — Гарри самый храбрый человек на свете. Но все равно! Нам нужно все привести в порядок.

— А зачем? — спросил Тедди. — Ведь я все равно завтра буду играть… Опять все доставать…

Андромеда рассмеялась.

— Ну, раз ты завтра все равно будешь есть кашу, зачем тогда сегодня мыть тарелки? Нет-нет, друг мой. Так думают только лентяи, у которых нет друзей. И которые никого не любят. Но мы с тобой не такие, правда?

Тедди поднял на нее удивленный взгляд. Она улыбнулась.

— Сам посуди, что подумает Гарри, если придет к нам, а мы поставим перед ним немытую тарелку и скажем, что нам просто неохота было ее мыть?

Тедди задумчиво почесал голову.

— Вот именно. Он подумает, что мы ему совсем не рады, — продолжила Андромеда. — Что мы совсем его не любим, раз мы пожалели для него даже чистой тарелки...

Тедди вздохнул, снова задумчиво почесал голову.

— А что нужно сделать, чтобы папа остался жить с нами? — вдруг тихо и серьезно спросил он. — Я каждый день буду мыть посуду. И убирать игрушки. Честное слово!

Андромеда взяла его за плечи и посадила рядом с собой.

— Ты же знаешь, Тедди, — проговорила она. — У Гарри есть свой дом. Он живет там вместе с Джинни и Джеймсом. А мы — здесь, вдвоем. Он с радостью взял бы тебя к себе. Ты же знаешь, как они все тебя любят. Но… Тедди, что же я буду делать без тебя? Неужели ты оставишь меня здесь совсем одну?

Он вскинул на бабушку быстрый взгляд, потом отрицательно помотал головой и тяжело вздохнул.

— Ну, вот. Ты у меня молодец и все понимаешь, правда? Давай, переоденься, собери кубики, убери коробку и сложи свои рисунки. Гарри скоро придет, а у нас тут такой хаос...

Мальчик, чуть помедлив, отдал бабушке блестящие черные штаны от карнавального костюма, быстро натянул домашнюю одежду и принялся приводить комнату в порядок. Андромеда аккуратно расправила костюм на вешалке и повесила на крючок на стене.

— Бабуль, ты не знаешь, какой костюм будет завтра у папы? — вдруг спросил Тедди, запихивая коробку под кровать и вытаскивая из-под нее два карандаша и смятый лист бумаги.

— Наверное, у Гарри совсем не будет костюма, — ответила внуку Андромеда. — Знаешь, он не очень любит этот день и…

Она осеклась и умолкла. Тедди удивился:

— А почему?

Бабушка вздохнула.

— Как тебе сказать, дорогой… Это очень печальная история. Гарри не любит Хэллоуин, потому что именно в этот день один злодей убил его папу и маму. Это было давно, много лет назад, Гарри был тогда совсем маленьким, примерно как сейчас Джеймс. Но ему все равно немного грустно в этот день.

— А почему? Зачем он их убил? — тихо спросил Тедди.

Андромеда взяла его за руку, притянула к себе и усадила рядом.

— Ох, милый… Вообще этот злодей пришел, чтобы убить маленького Гарри. А его родители, конечно же, стали защищать сына. И злодей их убил. Но после этого не смог причинить Гарри никакого вреда. И в конце концов твой крёстный одолел злодея. И победил.

— Он самый сильный волшебник на свете, да? — с любовью и восхищением выдохнул Тедди.

— Да, дорогой, — кивнула ему бабушка. — Но даже самым сильным волшебникам иногда бывает грустно. Понимаешь?

— Ага…

Он запихнул собранные листки в ящик стола, задвинул и потом снова сел рядом с бабушкой.

— Ба… Расскажи про маму, — тихо проговорил мальчик.

Андромеда прижала его к себе.

— Тедди… Ну, что тебе рассказать? Моя дорогая Дора… Она всегда сердилась, когда я называла ее по имени. Предпочитала, чтобы все звали ее Тонкс, по фамилии. На свете не было человека добрее, чем моя девочка. Она, как и ты, была немножко неуклюжей и постоянно все роняла. В детстве на Хэллоуин Дора обычно наряжалась привидением. У нее получалось такое замечательное привидение! До сих пор помню, как она однажды напугала отца… Потом Тед всегда хохотал, вспоминая тот случай, но в тот момент ему было не до смеха... Ну, а когда Дора стала чуть постарше, любила изображать Хельгу Пуффендуй.

— А кто это? — спросил Тедди.

— Хельга Пуффендуй была великой волшебницей, — ответила Андромеда. — Она жила тысячу лет назад и вместе со своими друзьями основала школу чародейства и волшебства Хогвартс. Все волшебники Великобритании учатся в Хогвартсе. Ты тоже совсем скоро поедешь туда учиться. Именем Хельги Пуффендуй называется один из факультетов. Там училась твоя мама.

— А папа?

Андромеда улыбнулась.

— Твой папа Римус учился на Гриффиндоре. Папа Гарри, его звали Джеймс, был лучшим другом Римуса. Поддерживал его и помогал в трудные времена. У них была такая школьная компания, четверо неразлучных мальчишек… Они были, как братья…

Она умолкла, потом снова прижала внука к себе, поцеловала бирюзовую макушку. Сердечная боль, поднявшаяся из глубины вместе с воспоминаниями о прошлом, не давала ей продолжить. Тедди, почувствовав ее волнение, обнял бабушку и произнес решительно:

— Папа велел, чтобы я не давал тебе грустить.

— Я не буду, солнышко, — улыбнулась ему бабушка, сглатывая и стараясь овладеть собой. — Уже все хорошо. Разве я могу грустить, пока ты рядом? Конечно, нет! Отлично, пойдем поставим чайник, скоро придет Гарри.

Еще через четверть часа Тедди сидел рядом с Гарри и, не сводя с него глаз, уплетал вкуснейшие корзиночки с кремом, которые принес крестный.

— Начало завтра в три, — произнес Гарри, — но, я думаю, стоит прийти чуть пораньше. Вы же знаете…

— Да, разумеется, — кивнула Андромеда. — Не знаю, как тебе хватает терпения…

— Я уже привык, — вздохнул Гарри. — Что мне еще остается? Всем нужно уделить немного времени. А народу много…

— Пап, а что это за знак у тебя? — вдруг спросил Тедди, ткнув пальцем на рукав серой форменной мантии.

— Это эмблема мракоборцев, — объяснил Гарри. — Это обозначает, что я работаю в аврорате.

— А что делают мракоборцы?

Гарри улыбнулся.

— Защищают людей от злых сил и темных волшебников.

Тедди доел свою корзиночку, вытер липкие губы рукавом и заявил:

— Я тоже буду мракоборцем, когда вырасту.

Гарри улыбнулся, встрепал темные волосы (Тедди становился брюнетом каждый раз, как они проводили время вместе, и Гарри это всегда трогало до глубины души).

— Это сложная работа, — ответил он. — Нужно очень многому научиться… Но у тебя получится, я уверен! Твоя мама была прекрасным мракоборцем. А ты очень на нее похож. Ну что, Тедди, покажешь мне свой костюм? Только давай сначала вымоем руки...

Мальчик с готовностью вылез из-за стола, торопливо ополоснул липкие пальцы и рот, а потом зашагал к лестнице вслед за Гарри. Через минуту они уже вместе разглядывали черно-красный костюм чертенка. Гарри надел на него беретик с рожками.

— Просто отлично! Ты самый чудесный чертенок на свете, — воскликнул он, смеясь и прижимая к сердцу.

— Пап, а какие бывают злые силы? — вдруг спросил Тедди.

Гарри убрал забавный берет обратно на вешалку и, сразу став серьезным, сел, посадив мальчика себе на колени.

— Разные бывают, — вздохнул Гарри. — Есть странные силы природы, которые творят много бед. Есть злые духи и призраки. Но больше всего зла творят люди. Темные волшебники, которым нравится мучить других и властвовать на ними. Они радуются, только когда другим плохо. Да и простые люди, маглы, тоже творят много ужасных вещей.

— А ты с ними сражаешься, да? — тихо спросил Тедди.

Гарри снова вздохнул.

— Да, приходится, — кивнул он. — Некоторых приходится всю жизнь держать под замком в крепости Азкабан. Чтобы они больше никому не могли навредить.

— И тебе не страшно, пап? — снова спросил мальчик.

— Всяко бывает, — ответил Гарри. — Просто нельзя поддаваться. Даже если очень-очень страшно, нельзя поддаваться этому страху.

— А если их много, а ты один? — переспросил Тедди.

— Тем более. Чем их больше, тем тверже должна быть твоя решимость. Никогда нельзя сдаваться. Понимаешь?

— А помнишь, мы читали сказку? — начал Тедди неуверенно. — Там тоже был злой призрак и колдунья, которая дружила с чертом…

Гарри улыбнулся, встрепал темные волосы.

— Знаю-знаю, ты хочешь спросить про праздник, так ведь, Тедди? — мягко проговорил он.

Тедди вздохнул и кивнул.

— Слушай, когда мы наряжаемся в разных ужасных существ, а потом просто едим конфеты, танцуем, веселимся с друзьями, мы же не становимся ими по-настоящему! — ответил Гарри, улыбнувшись. — Ну, этими ужасными привидениями и злодеями. Ты все равно остаешься мальчиком Тедди. А я все равно просто Гарри.

— Ну, вообще да. Мы же просто так играем, — продолжил его мысль Тедди.

— Да, правильно, — снова заговорил Гарри. — Но знаешь, вот так играя, мы будто смеемся над ними. Поверь мне, Тедди, я видел много настоящих злодеев. Они очень разные. Но есть кое-что, что объединяет их всех. Знаешь, что это? Они не умеют радоваться. Не умеют улыбаться. Они совсем не умеют, например, посмеяться над собой. У тебя же так бывает — когда сделаешь что-нибудь такое. Глупое. А потом самому смешно. У меня так точно бывает… Так вот, им очень хочется, чтобы все вокруг считали, что они никогда не ошибаются. Чтобы их все боялись. Чтобы все им подчинялись. Они все такие надутые, серьезные. Так важничают... А когда над этим смеешься… Это будто лишает их силы, понимаешь? Они терпеть не могут, когда кто-то смеется над их глупостью и высокомерием. Вот поэтому с давних времен люди и отмечают Хэллоуин. Чтобы посмеяться над злом. Показать, что мы им не подчиняемся. Что не собираемся им сдаваться и покорно трястись от страха. Ты понимаешь меня?

— Вроде да. Значит, ты не будешь меня ловить, если я завтра буду чертенком? — спросил Тедди, улыбнувшись.

— Обязательно буду! — воскликнул Гарри. — Слушай, а это прекрасная мысль! Завтра я буду мракоборцем! Буду ловить разную нечисть… И мы поиграем в одну игру… Каждый раз, как я буду тебя ловить, ты будешь отгадывать загадку. И если ответ будет правильный, получишь от меня кое-что в награду. Идет?

— Идет! — заулыбался Тедди. — Только не задавай мне слишком сложные вопросы! Я еще не все знаю!

Гарри рассмеялся.

— Договорились, чертенок! Все будет по-честному! А теперь чистить зубы и отдыхать!

— Хорошо, — согласился мальчик. А потом, чуть помедлив, произнес:

— Пап!

— Что?

— Бабушка сказала, что ты не любишь этот день, потому что… Что тебе грустно.

Гарри поцеловал его в макушку и снова прижал к себе.

— Да, бывает иногда. Но у меня же есть ты! А ты же не дашь мне грустить, правда, Тедди?

— Правда, — выдохнул он. — Мы будем играть и веселиться весь день!

— Спасибо тебе, дорогой. Отличный план!

И они дружно отправились в ванную.

Даже Римус и Тонкс не могли бы любить своего сына больше, чем Гарри, наблюдавший за своим крестником, пока тот чистил зубы и переодевался в свою пеструю пижаму. Гарри думал о них и словно наяву видел их лица. Римус и Тонкс, с ее неизменно розовой шевелюрой и доброй улыбкой. И следом за ними — светлые, сияющие нежностью лица Джеймса и Лили. Им было всего 21 год, когда они погибли. И сейчас, когда он уже на три года старше своих родителей, они казались ему такими юными… Он чувствовал острую смесь нежности, боли и благодарности, которая тихо наполняла его сердце пронзительным теплом.

И все же, несмотря на боль, на душе было легко.

Любовь по-прежнему была сильнее всего на свете.

Даже сильнее смерти.

Глава 8. Мальчик в чулане под лестницей

Дом на площади Гриммо наконец затих.

Тедди, помахав ладошкой, лихо юркнул в камин и исчез в зеленом пламени, выкрикнув адрес бабушки Андромеды. Джеймс, немного поскандалив с отцом из-за необходимости мыться, через полчаса уже лежал в кровати и глядел на успокаивающие огоньки ночника. Впрочем, глядел недолго — очень скоро черноволосый непоседа засопел, засунув кулачки под подушку. Джинни дремала в большой спальне, обнимая маленького Альбуса, а Гарри, приведя в порядок детскую и ванную, наконец, включил желтую потертую лампу в углу гостиной и, удобно устроившись в ушастом кресле, принялся перелистывать бумаги в объёмистой кожаной папке, которые нужно было захватить с собой на работу на следующее утро. Дел у него всегда было много, а сейчас, когда он возглавлял Отдел мракоборцев, и подавно…

«Мистер Тьюннит, работник охранного агентства, был найден мертвым, имеются признаки применения темной магии. Семилетний Бруно Тьюннит найден в чулане под лестницей живым, но в состоянии глубокого душевного потрясения…». Гарри прочитал первые строки протокола и поежился. Дело было запутанное и скверное. Беднягу Бруно отвезли в Дуглас-хаус и старались заботиться о нем, но мальчик очень медленно приходил в себя. Совершенно не переносил замкнутых пространств и почти не разговаривал…

Гарри вздохнул, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. В этой глубокой тишине, в уютном вечернем полумраке, освещаемом теплым золотым светом старой лампы, на него частенько накатывали волны воспоминаний. То, что казалось уже давно забытым, вдруг яркой вспышкой появлялось перед внутренним взором и все пережитое вновь поднималось из глубины…

Маленький мальчик.

Чулан под лестницей.

Гарри, как наяву, увидел свое старое обиталище. Узкая складная кровать, несколько полок, сломанные игрушки, деревянные кубики, пыльная тусклая лампочка над головой. Паутина в углу… Он вздрогнул, вспомнив сухой громкий стук захлопывающейся дверцы и щелчок задвигаемой щеколды. Дядя Вернон частенько прибегал к такому наказанию. Когда присутствие Гарри начинало его раздражать особенно сильно, дядя Вернон всегда находил повод придраться и отправить мальчишку в чулан... Бывало, что про запертого Гарри забывали до позднего вечера… Однажды, когда Гарри было шесть, его оставили под замком до самого утра, и когда тетя Петунья пришла его будить, обнаружила большое мокрое пятно на смятой постели. Она тогда здорово на него накричала. Однако, вспомнил Гарри, после этого хотя бы убрали щеколду… Впрочем, впоследствии приказ дяди Вернона, отданный тихим ледяным тоном, действовал гораздо эффективнее всяких замков — Гарри прятался в свой чулан и старался стать, по возможности, незаметным. Не издавал громких звуков и терпел нужду, пока мог. И когда становилось совсем невмоготу, тихо выбирался наружу, стараясь, чтобы никто не обратил внимание, не увидел… Впрочем, Дадли и в туалете его запирал, приговаривая со смехом, что «тут хотя бы ты в штаны не наделаешь…»

Гарри снова поежился. С одной стороны, ему следовало просто сбросить это наваждение. Стряхнуть с себя пыль далеких, полузабытых лет, закрыть папку с бумагами и пойти спать. Но с другой стороны, он прекрасно понимал, что бежать, словно заяц, от своего прошлого — дело бессмысленное и неблагодарное. Что самый лучший способ справиться со стыдными, тяжелыми воспоминаниями — это просто позволить им приходить. Не избегая, не пугаясь, не поддаваясь их мрачной власти. Тягучий, мучительный поток накатывает внезапно, но потом всегда уходит в темноту. И если не поддаваться страху, заново пережитая боль из уязвимости и слабости может превратиться в источник силы…

Жаль, что он не знал этого тогда, в те долгие тягостные часы в чулане, когда смотрел на тусклую лампочку и, прижимая подушку к животу, тщетно пытался найти свою вину в происходящем… «Может, я сам виноват? Может, если бы я был другим, меня бы любили? Я какой-то неправильный, плохой, раз тетя Петунья так сурова...» Снова и снова, по замкнутому кругу…

Тетя Петунья… Гарри вдруг ярко, в мельчайших подробностях вспомнил тот ужасный день, когда он единственный раз в жизни попытался назвать ее мамой. На тетке был передник с цветочным узором, она возилась на кухне. Кажется, ждали гостей, поэтому по всему дому распространялась странная смесь запахов… Жареного мяса и мяты. В окно, сквозь кружевные занавески, бил яркий свет.

«Я тебе не мать, — резко рявкнула Петунья. — Никогда не смей называть меня так, понял? И не ной, как девчонка, противно смотреть. А теперь иди и собери свои вещи и вещи Дадли в стирку, и поживее!»…

Гарри резануло по сердцу так, будто это случилось вчера. Свет сразу стал тусклым и неживым, а внутри будто образовалась ужасная пустота. Именно в тот момент между ним и обитателями чистенького дома на Тисовой улице выросла несокрушимая, невидимая стена. Он понял, что несмотря на все свои старания кому-то понравиться, всегда будет здесь чужим… Прошло много лет прежде, чем запах мяты перестал вызывать у него раздражение, прежде, чем он понял подлинную причину своей странной реакции...

После той сцены с тетей Петуньей на Гарри тогда впервые навалилось настоящее, взрослое одиночество. Он был один в огромном холодном мире. Маленький мальчик, который никому не был нужен… Но именно с этого дня больше никто из Дурслей никогда не видел его слез. Что толку? Можно задыхаться от плача, это вызывало лишь насмешки… Чтобы справиться с навалившейся пугающей реальностью, он решил завести себе друга. Это был довольно крупный паук с красивой узорчатой спинкой, который жил вместе с ним в чулане. Гарри решил, что у друга должно быть имя. «Я буду звать тебя Барри, — как-то раз прошептал он, глядя на паука. — Гарри и Барри. Два друга. Хорошее имя. Надеюсь, ты не против». Барри пошевелил лапкой, будто в знак согласия… Потом Гарри много времени провел, еле слышным шепотом рассказывая Барри о своих горестях. Это помогало справиться со страхом, с обидой, с гневом. С одиночеством. Иногда он оставлял для Барри крошки в углу полки, чтобы показать свою симпатию и благодарность. Иногда Барри приползал не один и приводил других пауков…

«Интересно, где сейчас старина Барри, — вдруг подумал Гарри. — Сколько вообще живут обычные пауки? Кто знает… Эх, где бы ты сейчас ни был, знай, что я очень тебе благодарен, дружище. Ты был очень терпеливым и верным другом. Ты мне очень помог…»

Он вздохнул, улыбнулся и закрыл потрепанную папку с документами. Сегодня все равно уже не получится сосредоточиться на работе. Раз уж нахлынули воспоминания и поднялись забытые чувства, нужно пережить их тягостную атаку. Тетя Петунья с ее цветастым фартуком, паук, пыльные полки…

В чулане под лестницей было одиноко. Там пахло пылью и сыростью. Иногда Гарри слышал, как наверху смеются Дадли и его друзья, как тётя Петуния зовёт их к столу… Его будто вовсе не существовало. В такие моменты Гарри просто лежал на и смотрел в крашеную стену, покрытую тонкой сеткой трещинок. Он знал эти трещины наизусть...

Гарри много мечтал. Представлял, что он живет не на Тисовой улице, а где-то в другом месте — в маленьком домике на опушке леса, в палатке на берегу моря, в огромном сказочном замке. Иногда, когда было совсем невмоготу и не помогали даже сказки, он тихо плакал, зарывшись лицом в подушку, но старался делать это беззвучно — если Дадли услышит, будет только хуже...

Бывало, что он засыпал, устав от слез и тоски. И ему снились зеленые вспышки и чьи-то голоса. Иногда в сон почему-то забиралась полосатая кошка, и чья-то огромная теплая ладонь… Он много раз пытался вспомнить маму и папу, хотя понимал, что это невозможно. Представлял, как бы всё было, если бы они были живы. В особенно горькие минуты Гарри неистово мечтал о том, что однажды найдется какой-то добрый родственник, который придёт к Дурслям, увидит его и навсегда заберёт его из этого чулана. Но никто не приходил…

Когда Гарри стал чуть постарше, настоящим сокровищем стали несколько потрепанных книжек. Ему повезло: тете Петунье не пришлось тратить время на то, чтобы научить его читать и считать. Он очень быстро выучил буквы, когда его оставляли у Арабеллы Фигг. Странная старушка, слегка помешанная на котах, буквально за пару дней объяснила ему, что к чему... С тех пор Гарри читал упаковки от хлопьев, заголовки газет… Потом его отдали в школу и там он, к удивлению и досаде тетки, ни в чем не уступал своим сверстникам и сильно опережал их драгоценного Дадли… В доме Дурслей было мало книг, — в основном, кулинарные рецепты тети Петуньи и брошюры про садоводство. Но иногда ему удавалось утащить пару потрепанных книжек с картинками, которую выбросил Дадли. Гарри перечитывал их много-много раз, пока не выучивал наизусть каждую страницу.

Самой большой удачей было припрятать под матрасом сборник сказок, пусть даже совсем простых. Гарри полностью погружался в другой мир, где всё возможно, где есть волшебство, семья, настоящие друзья… Когда книжка была зачитана до дыр, он сам начинал придумывать продолжение, где у любимых героев были новые приключения.

Вечерами, притворившись спящим, Гарри замирал и слушал, как тётя Петуния, сидя в гостиной, читает Дадли книжки перед тем, как пойти спать. Слушал и мечтал тоже стать героем этих историй. Пусть даже не самым главным героем, даже самым незаметным... Иногда он представлял, как мама гладит его по голове и целует в макушку, а потом, прижав к себе, читает ему перед сном… Это было так сладко и так горько, что Гарри снова засыпал в слезах...

А чем только ни становились разноцветные деревянные кубики, давно позабытые кузеном! Дадли предпочитал новенькие машинки, велосипеды, приставки, бесконечно ломая и выбрасывая все купленные ему игрушки. Гарри выбирать не приходилось, поэтому одни и те же кубики могли быть и таинственным городом, где жили папа и мама, и мотоциклом, который знает дорогу и может привезти Гарри домой. И неведомым чудовищем, которого убивал храбрый сказочный герой…

«Герой, — снова с печалью улыбнулся Гарри, — Кому расскажи — засмеют. Великий избранный Гарри Поттер, который несколько лет дружил с пауком и до сих пор не выносит маленькие запертые комнаты…»

Однажды в минуту откровенности он, усмехнувшись от неловкости, рассказал Рону про своего многоногого друга детства. Рон не улыбнулся — Гарри видел, как у него дрогнули губы, но лишь от волнения, от сильной боли. Рон шевельнул челюстью и сжал губы.

— Черт возьми, Гарри, — вздохнул он, потирая нос ладонью, — Я впервые в жизни чувствую уважение к пауку. И… Очень хочется врезать твоему дяде Вернону чем-нибудь тяжелым. Пару раз.

Гарри усмехнулся и вздохнул.

— Если б в этом был хоть какой-то прок, я бы и сам ему врезал, — ответил он. — Это безнадежно… Хорошо, что мне больше никогда не придется иметь с ним дела. Теперь у меня есть настоящая семья.

Да. Теперь он по-настоящему понимал значение этого слова. Прошло много лет прежде, чем чья-то забота перестала вызывать настороженное удивление, а каждая мелочь — прилив такой благодарности, будто ему только что спасли жизнь. Джинни, во время их первой встречи больше похожая на трогательного птенца с огромными глазами… Постепенно застенчивая птаха выросла и стала такой прекрасной, сильной птицей, что он, однажды встретившись с ней взглядом, пропал навеки… Конечно же, Гермиона со всеми ее поучениями, неиссякаемым потоком полезных сведений, с ее острой, резкой честностью и стремлением к справедливости. И Рон.

«Ох, Ронни, — с нежностью подумал Гарри. — Мое ворчливое рыжее чудо… Если бы не ты, меня давным-давно не было бы на свете…» Невозможно представить себе мир, в котором не было бы Рона. Такой ужасный пустой мир просто не имеет смысла…

Гарри с невыразимым теплом подумал о Молли, ее вечные старания его накормить, как она всегда оставляла для него добавку десерта, как нежно и горячо обнимала… Потом перед внутренним взором возникли веселые и неутомимые Фред и Джордж, которые сразу же взялись его опекать, едва он впервые оказался в гриффиндорской гостиной… Артур и его ненавязчивая забота. Как однажды Артур починил ему сломанные очки…

Тёте Петунии не было никакого дела, что там со зрением у нелюбимого племянника. Гарри понял, что действительно плохо видит, когда на уроках в начальной школе его просили читать вслух то, что написано на доске, но буквы расплывались. Дадли, конечно, сразу стал издеваться и обзывать Гарри «кротом». Но тётя Петуния продолжала отмахиваться от него до тех пор, пока учительница не настояла, чтобы Гарри показали окулисту. Дурслям больше всего хотелось избежать лишних расспросов и пересудов, поэтому они сделали то, что положено и после визита к врачу, наконец, купили Гарри очки. Видимо, самые дешёвые, какие только нашли. Во всяком случае, очки были не новые — на оправе были царапины, а на стекле — маленькая трещинка. Но Гарри был рад и этому, потому что наконец-то стал видеть нормально...

Он снова вздохнул, снял очки и положил их в футляр. Убрал футляр и папку в ящик столика. Немного постоял, глядя на фотографии, стоявшие на полке как раз на уровне глаз — Сириус, мама и папа, Люпин. Все такие юные, смеющиеся. Мама поправляет прядь волос и машет ладонью…

Да, у него была настоящая семья. Мама, которая не колеблясь, отдала за него свою жизнь и своей жертвой сокрушила самого ужасного волшебника. Папа, который за свою короткую жизнь успел узнать, что такое настоящая дружба и настоящая любовь, сделать выбор между добром и злом. Заботился о больном друге до последнего дня своей жизни и отважно сражался за то, во что верил. И погиб, пытаясь остановить Волдеморта, хоть на минуту задержать его, дать жене и сыну шанс спастись… Был Сириус, любимый крестный, сломленный страданиями и страшными утратами, но все-таки не сдавшийся, для которого Гарри был главным сокровищем в жизни…

Гарри как-то особенно остро ощутил свою связь с умершими родными, их любовь, которая продолжала жить в его сердце, согревать несмотря на то, что много лет между ними и Гарри была непреодолимая преграда…

Что ж, когда Дамблдор говорил, что любовь это самая величайшая тайна в мире, и единственная сила, способная одолеть смерть, вовсе не преувеличивал.

Гарри, как никто другой, знал, что старый директор был абсолютно прав.

Глава 9. Важное дело Рона Уизли

— Бога ради, Гарри! Что ты здесь делаешь?!

Рон, услышав дверной звонок и открыв дверь, отбросил в сторону волшебную палочку и втащил друга внутрь.

Это был ненастный весенний вечер, когда даже бродячие собаки прячутся по углам, а прохожие, шагающие по своим делам, скрываются под разноцветными зонтами и, проклиная дождь, стараются поскорее добраться до ближайшего укрытия.

Гарри вымок насквозь, совершенно замерз и поэтому дрожал, как осиновый лист.

— М-м-можно, я… — глухо пробормотал он и не успел закончить фразу, потому что на их суету в прихожей примчалась Гермиона и, издав вопль удивления и тревоги, сняла с него очки и тут же принялась стаскивать с него мокрую одежду. Рон принялся ей помогать.

— Надеюсь, я никого не разбудил… — снова проговорил Гарри.

Гермиона возмущенно пискнула.

— Роуз сегодня в «Норе», а Хьюго спит крепко, — ответила она, бросая в сторону мантию, толстовку и вынимая из воздуха табурет, чтобы усадить Гарри и помочь ему снять обувь. — Ронни, найди, пожалуйста, свой банный халат и принеси сюда. А ты, братец, живо раздевайся и иди в гостиную. Я сейчас принесу бодроперцовое зелье.

Она метнулась в сторону кухни, Рон послушно пошел в спальню, а Гарри, вздохнув, снял с себя оставшиеся холодные мокрые тряпки, оставшись в одних трусах и майке. Чуть неуверенно потоптался, потом сунул ноги в тапочки и поплелся в гостиную. На пороге его настиг Рон, на ходу набросив на плечи толстый халат.

— Спасибо, — благодарно буркнул Гарри, сунув руки в рукава и с явным удовольствием завернувшись в мохнатую ткань.

— Что случилось? — с тревогой спросил Рон, бухнувшись на диван рядом с другом. — Я думал, что ты в Хогвартсе…

— Да, так и было, — вздохнул Гарри. — Уроки кончились, вечером я дошел до Хогсмида и… В общем, можно, я у вас посижу немного, согреюсь?

— Гарри, не тяни жмыра за хвост, что случилось? — рассердился Рон. — И давай оставим уже эти глупости — здесь твой дом, тебе не нужно каждый раз спрашивать о такой ерунде…

Пришла Гермиона, держа в руках дымящуюся кружку.

— Держи, — она протянула Гарри целебное питье. — Выпей. Лучше сразу, залпом, так легче.

Зелье обожгло нёбо, Гарри едва не поперхнулся, но опустошил кружку и перевел дух.

— Спасибо, — сказал он, вздохнув.

— Не за что, — ответила Гермиона. — Хотелось бы только понять, что вообще происходит. Ты же должен быть в Хогвартсе, на традиционных уроках… Тебя что, опять объявили в розыск?

— Нет-нет, — помотал головой Гарри, — Дело не в этом… Просто…

Он снова вздохнул.

— Тедди, — наконец произнес он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы здорово поругались с ним пару часов назад. И…

Он снова вздохнул, махнул рукой и, отвернувшись в сторону, принялся старательно разглядывать книжный шкаф, стоявший в другом углу гостиной.

Рон издал удивленный возглас. Гермиона с изумлением вытаращила глаза.

— Тедди? — спросил Рон ошарашенно. — Да ладно! Не может быть! Он же в тебе души не чает! Какая кошка между вами пробежала?

Гарри оторвал взгляд от потрепанного корешка «Истории магии», снова вздохнул и принялся изучать свои ноги.

— В общем, они с друзьями натворили кое-что. И были наказаны. Тедди пожаловался мне на несправедливый штраф для Пуффендуя, но я не согласился, попытался объяснить, что профессор был прав… Он надулся, потом разозлился. Слово за слово… Долго рассказывать. В общем, Тедди удрал от меня, заявив, что ему плевать на мое мнение, что он рад, что я ему не родной отец и…

Он снова не договорил, тряхнул головой, провел ладонью по мокрым волосам.

— Так, понятно, — тихо произнес Рон. — Слушай, милая, сходи-ка проверь, как там Хьюго. Пожалуйста. Пять минут блэкаута, хорошо?

Гермиона вздохнула и поднялась с места. Она не испытывала ни досады, ни обиды, сразу поняв, что Рон имеет в виду.

— Нужно еще одежду собрать и высушить, — ответила она, погладила Гарри по голове и вышла из комнаты.

— Что еще за блэкаут? — поднял голову Гарри.

— Это у нас такое условное слово, — улыбнулся Рон. — Знаешь, когда нужно поговорить о чем-то серьезном, но не хватает духу, мы обычно закрываемся в темной комнате, садимся рядом и говорим. И пока кто-то из нас не готов, потом, при свете дня, эту тему вообще не поднимаем. Все остается в тени.

— Здорово придумано, — восхитился Гарри. — Надо взять себе на заметку…

— Да, нам это очень помогает, — кивнул Рон. — Сам знаешь, что у Ми характер, что у меня… Это мне Билл как-то посоветовал.

— Билл — просто чудо, — вздохнул Гарри. — Всегда где-то в тени, ни лишних слов, ни лишних эмоций…

— Да, он лучший из нас всех, — с нежностью проговорил Рон. — Ну, что? Я выключаю свет?

— С тобой это необязательно, — улыбнулся Гарри. — Мне давным-давно нечего от тебя скрывать, ты же знаешь...

— Ну, да… Дружище, — осторожно начал Рон, — Тедди всего лишь ребенок. Чего ты?.. Так близко к сердцу принимать каждую глупость… Все образуется, вот увидишь.

— Да, наверное, — вздохнул Гарри. — Но я явно не был к этому готов…

— И поэтому опять болтался под проливным дождем, разгрызая на кусочки самого себя, — проворчал Рон, — Ох, Гарри. Начало мая — явно не лучшее время в твоей жизни…

Рон прижал его к себе. Гарри неопределенно хмыкнул и уронил голову ему на плечо.

— Ронни, я чувствую себя последней свиньей, — еле слышно проговорил он. — Просто скотиной. Римус и Тонкс… Они доверили его мне. А я…

— А ты любишь его, как родного, и пытаешься вырастить из него нормального человека, а не избалованного эгоиста, — твердо закончил Рон. — Гарри, тебе не в чем себя винить! Каждому отцу иногда приходится проявлять твердость и терпеть такие бури… Вообрази, что было бы, если бы папа всегда был милым с Фредом и Джорджем!

— Не знаю, — снова вздохнул Гарри. — Я всегда стараюсь, чтобы… Чтобы он ни в чем не нуждался Чтобы не чувствовал себя лишним.

— И он отлично это знает, — вставил Рон. — Слушай, Тедди неглупый парень, он поймет, что виноват. Вот увидишь. Он сам осознает. Я уверен, что сейчас он мучается угрызениями совести и тоже не находит себе места. Гарри, ты зря себя изводишь. Ты просто снова вспоминаешь Дурслей и всю эту жуть, которую они делали с тобой в детстве. Ты совсем не такой, как они!

— Тогда почему всё так? — с горечью выдохнул Гарри. — Откуда такая ярость… Значит, я что-то… Не так. Что-то не сделал. Я что-то испортил. Я — взрослый мужик, а Тедди ребенок. И если ему плохо, значит, виноват я, а не он…

— Знаешь, Гарри, бывает и так, что никто не виноват, — ответил ему Рон. — Просто сейчас явно не лучшее время для конфликтов. Ты слишком уязвим и не можешь мыслить здраво.

— Да, наверное ты прав. Хотя 12 лет прошло… Давно пора оставить все это позади, но...

— Такие вещи не забываются, — тихо проговорил Рон. — Возможно, тебе до конца жизни придется тянуть это. И тебе, и другим… Поэтому и Роуз сегодня у бабушки, как и Джейми. И малышка Молли… И Джордж сегодня тоже в «Норе». И знаешь, я даже рад, что ты пришел к нам. Хотя и повод такой… Но мне так спокойнее. Удобнее приглядывать за тобой, если что.

— Да все нормально, Ронни, — начал Гарри.

— Конечно! — с явной нотой сарказма буркнул Рон. — Нормальнее некуда. Вот что, утро вечера мудренее. Давай-ка разложим тебе диван. Когда у тебя завтра уроки?

— Во второй половине дня, — откликнулся Гарри. — Да, пожалуй, ты прав. Надо выспаться. Только не говори ничего Джинни, хорошо? Она думает, что я в Хогвартсе. Не надо ее дергать…

— Я только пошлю весточку Невиллу, что ты у нас, — кивнул Рон.

В комнату заглянула Гермиона.

— Я… О, прекрасно, милый, я как раз принесла постельное белье, — проговорила она, протягивая стопку. — Гарри, может, тебе что-нибудь нужно? Ужин мы съели, но у меня есть еще несколько яиц, и бекон…

— Спасибо, сестрица, — улыбнулся Гарри. — Нет, я не голоден. Рон прав: нужно просто выспаться.

Рон, спохватившись, сходил за волшебной палочкой, которую оставил в прихожей. Потом красивым жестом застелил постель. Гарри стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел высказать какую-то мысль, но никак не мог решиться.

— Лихо у тебя выходит, — снова улыбнулся он, кивнув на постель.

Рон усмехнулся:

— Теперь застилать кровати — моя обязанность. Я долго тренировался, прежде чем Ми выразила какое-то одобрение…

— Я выражу еще больше одобрения, если ты не станет болтать и дашь Гарри спокойно отдохнуть, — с улыбкой бросила Гермиона. — Гарри, я знаю, что ты будешь ворчать, но я настаиваю, чтобы ты выпил сонный отвар и немедленно лег.

— Не переживай так, со мной все нормально, — тут же отозвался Гарри. — Я… Я хотел… Не знаю, как…

Он поднял взгляд, в котором была огромная усталость и печаль.

— Вы побудете со мной немного? — едва слышно произнес он. — Недолго. Просто…

Гермиона, не говоря ни слова, подошла к нему и обняла. Рон сгреб в охапку их обоих, уткнувшись носом в пышную шевелюру жены. Какое-то время они просто стояли, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Не нужно было говорить и объяснять. Ему просто нужны были эти двое. Их сила. Их любовь и тепло. Как и всегда, в самые темные минуты Гарри спасало только это...

— Все хорошо, дружище, — проговорил Рон еле слышно. — Мы здесь, с тобой.

Наконец, они разжали руки, Гарри послушно залез под одеяло, и Гермиона проследила, чтобы он выпил снотворное. Потом погасила весь свет, кроме маленькой лампы в углу, у книжного шкафа.

Рон сел на краешек постели и затих, глядя на друга.

— Спасибо, — сказал Гарри, вытягиваясь и закрывая глаза. — Спасибо тебе…

На душе у него скребли кошки. Мучительная смесь усталости, страха, вины, бессилия и какого-то холодного, огромного одиночества теснилась внутри. И только присутствие Рона и Гермионы, их забота, их руки возвращали ему надежду, что не все еще сломалось и рассыпалось. Что завтра снова встанет солнце, будет новый день и, возможно, понемногу все наладится...

* * *

Рон поднялся на рассвете, когда даже маленький сынишка еще сладко спал. Гермиона бесшумно встала следом за ним и принялась тихонько возиться на кухне. Через минуту под кофеваркой вспыхнуло голубоватое пламя...

— Я хочу повидаться с Тедди, — буркнул он, целуя ее в висок. — Не отпускай Гарри, пока я не вернусь, хорошо?

— Беги, он проспит до полудня, — откликнулась жена. — Я дала ему сильный отвар. Чтобы точно без дурных снов и прочего…

Рон, сжевав бутерброд, залпом выпил чашку кофе, еще раз поцеловал жену, быстро собрался и юркнул за дверь.

Выскочив из трансгрессионной петли на окраине Хогсмида, Рон шумно фыркнул, расправляя зажатые легкие, поправил мантию и зашагал по знакомой тропе к Хогвартсу, который высился над окрестностями, подобно огромному драгоценному камню.

2 мая 2010 года было таким же ослепительно ясным, как и 12 лет назад, когда разноцветные струи утреннего света играли на дымящихся руинах старинного волшебного замка, а люди, смертельно измученные, израненные, покрытые копотью и пылью, сидели в Большом зале, прижавшись друг к другу, пытаясь осознать все случившееся. Война закончилась. Страшный монстр был повержен. Гарри, которого все присутствующие видели мертвым на руках у рыдающего Хагрида, вдруг оказался живым. И одним ударом закончил кошмар, который длился десятки лет… Это было чудо, которое не умещалось в голове. И мозг отказывался верить тому, что видели глаза. Все было кончено. И только те, кто так и не увидел победный рассвет, лежали, навсегда закрыв глаза, безучастные и безмятежные…

Рон дернул плечами, отгоняя дурные мысли, и зашагал еще быстрее.

Через несколько минут он достиг знакомой каменной ограды, за которой шелестели листвой деревья Аллеи павших, заметно выросшие за 12 лет. Рон подошел к запертой калитке, дернул, потом просто сжал в кулаке холодный металл и замер.

Ему вспомнилось мраморное, застывшее лицо Фреда. Слезы матери и дрожащие губы отца, который обнимал Молли за плечи, то и дело пряча лицо в ее волосах… Черного от горя, потерянного Джорджа. Он и теперь, спустя много лет, тяжело переносил все памятные даты, но несмотря ни на что он все-таки не сдался…

— О, Фредди, — выдохнул он одними губами, глядя на могильную плиту в конце ряда. — Я скучаю, брат… Если бы ты только знал, как я скучаю…

Губы чуть дрогнули, но Рон сжал их и решительно тряхнул головой, разжал кулак и, переведя дух, снова зашагал в сторону замка.

И вот он уже открывает большую дверь в вестибюль, вдыхает знакомый запах… Родные стены, каждое возвращение сюда так похоже на дружеское объятие, на возвращение домой…

В Большом зале уже потихоньку собирались школьники. Рон скользнул взглядом по столу Пуффендуя в поисках Тедди, однако его не было — только несколько девчонок, щебетавших о чем-то, подобно стайке птичек. Рон прошел к столу преподавателей, откуда к нему навстречу уже поднялся Невилл.

— Рон, вот это да! — воскликнул он, сначала пожимая руку, а потом обнимая друга и хлопая его по плечу. — Какими судьбами?

— Здорово, дружище! Да, есть тут одно дельце, — уклончиво ответил он, улыбаясь. — Надо сказать пару слов младшему Люпину…

— Все в порядке, надеюсь? — встревожился Невилл.

— Да, в полном, — снова улыбнулся Рон. — Не бери в голову. Гарри у нас, думаю, проспит до полудня. Но на уроки придет, как положено. Просто… Сам понимаешь, он не всегда может справиться с этим сам.

— Конечно, — кивнул Невилл. — Он уже вчера… Явно не в своей тарелке. О! Рон, вот и Люпин!

Рон повернул голову — вдоль стола Пуффендуя медленно брел невысокий мальчик с тусклыми мышиного цвета волосами, на ходу поправляя форменную мантию. Рон кивнул Невиллу и быстрыми шагами направился прямо к мальчику. Тедди, увидев Рона, резко остановился и замер, не сводя с него больших темных глаз. В глазах читался легкий испуг и растерянность.

— Привет, Тедди, — спокойно произнес Рон, протянув ему руку в знак приветствия. — На пару слов. Не возражаешь? Пойдем-ка.

Рон, не оглядываясь, зашагал к выходу, не обращая ни малейшего внимания на многочисленные взгляды, обращенные в его сторону. За спиной неслось перешептывание. «Уизли… Да, тот самый. Друг Гарри… Точно тебе говорю, я на карточках видел…»

Тедди покорно шел следом, пересекая вестибюль, спускаясь по ступеням во двор. Рон вышел на зеленую поляну, где в густой траве петляла широкая тропинка к воротам с крылатыми вепрями, оглянулся и, кивнув Тедди, показал на большой плоский камень. Мальчик, помедлив и неуверенно помявшись, сел рядом с ним.

— Слушай, я знаю, что случилось вчера. Не бойся, я не стану тебя воспитывать, — начал Рон тихим и спокойным голосом. — Я просто хочу рассказать тебе кое-что. Именно сегодня, именно здесь. А ты уж сам решай, что тебе дальше делать, хорошо?

— Хорошо, — выдохнул Тедди, ерзая от волнения и глядя на свои ботинки.

Рон посмотрел вокруг себя и глубоко вздохнул.

— Я помню то утро в мельчайших подробностях, — начал он глухо. — Как твои папа и мама лежали рядом. Будто они просто заснули, держась за руки. Мой брат Фред лежал в двух шагах от них… А потом пришел Хагрид и принес Гарри. И, знаешь, в ту минуту мне... Не было смысла двигаться и дышать, если его нет. Ни в чем больше не было смысла… Я надеюсь, что больше никогда в жизни не испытаю ничего подобного…

Он перевел дух и, чуть помолчав, продолжил.

— Когда тебе было полтора годика, на дом твоей бабушки напали трое негодяев, которые хотели тебя похитить. Гарри узнал об этом буквально за несколько минут до нападения. Он успел… Я больше никогда не видел его таким. Из него чудовищными струями била ярость. Магия такой силы, что он уложил бы там и дюжину негодяев, если бы потребовалось. Только потому, что он смертельно боялся, что тебе причинят вред. А потом, несколько лет спустя… Тедди, ты помнишь, когда Гарри очень долго болел. Ты даже несколько раз навещал его в больнице св.Мунго.

— Помню, — еле слышно ответил мальчик. — Он… Он тогда был странный…

— Да, верно, — кивнул Рон. — Тогда Гарри чудом выжил и почти год приходил в себя. Ему прислали письмо. Что тебя взяли в заложники и отпустят только если он лично придет за тобой. Обменяет себя на тебя. Он ринулся мгновенно, не раздумывая. Оставил несколько небольших писем и… Мы стараемся никогда не вспоминать случившееся. Из-за того, что с ним сделали эти выродки, он почти лишился рассудка. Понадобилось два месяца, чтобы Гарри заново научился узнавать своих родных, говорить… Я могу показать тебе его прощальное письмо, если хочешь.

— Не надо, — прошептал Тедди.

— Последний абзац — только о тебе, — продолжил Рон. — Не о Джеймсе, не о Джинни, а о тебе. Он понимал, что может никогда не вернуться домой и поручил мне заботиться о тебе, вырастить тебя хорошим человеком и обеспечить твое будущее. Первый, о ком он заволновался, когда к нему начала возвращаться память, был ты, Тедди. Гарри метался по комнате и кричал до тех пор, пока я не дал ему клятву, что с тобой все хорошо и что я приведу тебя к нему… И что было вчера… Я не знаю всех подробностей, Тедди, но мне это и не требуется. Я слишком хорошо знаю Гарри. Лучше, чем вообще кто-либо. И я точно знаю, что больше всего на свете он хочет, чтобы ты вырос достойным сыном своих родителей. Чтобы они, глядя на тебя с небес, радовались за тебя и гордились тобой. Они погибли 12 лет назад. Погибли за то, чтобы мир был немного лучше. Немного справедливее, добрее, честнее, чище. Гарри сам едва…

Рон снова умолк и вздохнул.

— Мы рядом уже почти 20 лет. И после вчерашней ссоры он в конце концов пришел ко мне. И сейчас я хочу, чтобы ты просто запомнил, Тедди. Гарри — самое дорогое, что у меня есть. Он мой брат. И самый лучший человек на свете. Я стараюсь быть спокойным, но, задери меня горгулья, внутри у меня все кипит… Я не могу больше видеть его таким, понимаешь? Он любит тебя, Тедди. Любит, как родного сына. Так было всегда, с первого дня, когда твой отец Римус предложил ему стать крестным. И будет до тех пор, пока он жив. Постарайся больше никогда не делать ему больно, пожалуйста.

Тедди, до этого момента опускавший голову все ниже и ниже, наконец не выдержал. Всхлипнул, вздрогнул и начал торопливо вытирать кулаком намокшие щеки.

— Тебе обязательно нужно поговорить с Гарри, — тихо сказал Рон, чуть тронув мальчика за плечо.

Мальчик снова всхлипнул.

— Я… Я вчера… Сказал такое… Он никогда меня не простит.

Рон улыбнулся, притянул мальчика к себе.

— Ох, Тедди, — ответил он, — не бойся. У Гарри сердце размером с Хогвартс. Он, рискуя жизнью, вытащил из адского огня даже своего заклятого врага. Да что там говорить, он даже Волдеморту пытался дать последний шанс на раскаянье… Это слышали все, кто был в то утро в Большом зале. Сотни свидетелей, можешь любого спросить. Хоть профессора Лонгботтома, хоть директора Макгонагалл… А столько раз Гарри прощал мне мои выходки… Как вспомнишь...

Тедди поднял на него изумленный взгляд. Рон вздохнул и снова кивнул.

— Да, приятель. Я в свое время тоже наворотил дел… Стыдно сказать. Ушел, потом несколько недель мучился, искал дорогу назад. И в конце концов вернулся. Знаешь, что сделал Гарри? Ничего! Он меня просто обнял. И все. Я был готов ко всему. К тому, что Гарри будет кричать на меня, что даст мне по морде и сбросит в ручей. А он… Нет, Тедди. Тебе точно нечего бояться. Просто поговори с ним, хорошо? Не повторяй моих ошибок. Необязательно мучиться несколько недель. И его мучить.

Рон поднялся с места, Тедди встал следом.

— Ну, теперь беги на уроки, — мягко сказал Рон, чуть подталкивая его в спину. — Я предупредил Невилла. Ой, профессора Лонгботтома. Никто не будет тебя ругать за опоздание. Прости, ты из-за меня остался без завтрака, надеюсь, не помрешь от голода до большой перемены.

— Нет, — неожиданно улыбнулся Тедди, — не помру. Попрошу Кевина, у него всегда кое-что припрятано…

— Отлично! — ответил Рон. — У Гарри уроки после обеда, а потом… В общем, будь молодцом, хорошо?

— Ага, — выдохнул Тедди.

Он сделал несколько шагов к замку, а потом развернулся, стремительно подбежал к Рону и обнял. Рон присел на корточки и прижал его к себе.

— Давай, приятель, не раскисай, — проговорил Рон, похлопав мальчика по спине. — Поверь мне, все будет хорошо.

Тедди шумно шмыгнул носом и, на ходу меняя цвет волос на привычный бирюзовый, поднял взгляд и проговорил:

— Спасибо… Дядя Рон.

Рон еще постоял немного, глядя на удаляющуюся фигурку в темной мантии, потом тряхнул головой, улыбнулся и направился к воротам.

Важное дело было сделано.