Гарри Поттер против суперов. Книга 2
Глава 1
Глава 1. В которой Гарри Поттер знакомится с местной фауной, не понимая, куда попал
Таймс-сквер встретил его запахом.
Гарри не сразу осознал, что именно изменилось. Просто мгновение назад он сидел на скамейке в парке, вдыхал аромат скошенной травы и тополиного пуха, чувствовал, как вечернее солнце греет плечи, — а теперь в ноздри ударила совершенно иная смесь. Бензин. Жареное мясо. Разогретый асфальт. И что-то ещё — резкое, химическое, незнакомое. Он чихнул.
«Благослови тебя Мерлин, — машинально отозвался Шрам и тут же осёкся. — Погоди-ка. Где это мы?»
Гарри открыл глаза.
Он не сидел на скамейке. Он стоял. Вокруг возвышались здания такой высоты, что их верхушки терялись в сумеречном небе. Стены домов были облеплены огромными светящимися прямоугольниками — не вывесками, не афишами, а движущимися картинами, которые маглы, кажется, называли экранами. Сотни, тысячи людей текли мимо сплошным потоком, одетые пёстро и незнакомо. У многих в руках были маленькие светящиеся пластинки, в которые они тыкали пальцами. Над головой проплыла гигантская сигара с горящими буквами на боку.
Гарри моргнул. Потом ещё раз.
«Шрам, — медленно произнёс он мысленно, стараясь сохранять спокойствие. — Где мы?»
«Понятия не имею, — отозвался Шрам, и в его голосе звучало искреннее, почти детское изумление. — Но посмотри на эти башни. Они что, без магии такое построили? И эти светящиеся штуки — это как портреты в Хогвартсе, только плоские и крикливые. И людей сколько. Тысячи. Десятки тысяч. И все — маглы. Я не чувствую ни капли магии. Вообще.»
Гарри медленно повернулся вокруг себя.
Экраны. Огромные, яркие, они висели повсюду — на стенах, на столбах, даже на летающей сигаре. И с каждого экрана на него смотрело одно и то же лицо.
Мужчина. Светлые волосы, уложенные волной. Квадратная челюсть. Ослепительная улыбка, от которой почему-то становилось не по себе. Одет в тёмно-синий костюм, а за плечами развевался плащ — нет, не плащ, а самый настоящий флаг. Тот флаг, который Гарри видел в учебниках по магловедению, — звездно-полосатый, американский. Мужчина на экране простирал руки, словно обнимая невидимую толпу, и что-то говорил — без звука, но с таким выражением лица, будто каждое его слово было откровением.
Под изображением бежали буквы. Английские, но странные, сокращённые: «HOMELANDER ACQUITTED! JUSTICE PREVAILS!»
Гарри нахмурился. «Homelander» — такого слова он не знал. «Acquitted» — оправдан. Значит, этого человека в чём-то обвиняли, но теперь оправдали. А «justice prevails» — «правосудие торжествует». И всё это — на огромных экранах, на глазах у тысяч людей.
«Кто это?» — спросил он вслух, не ожидая ответа.
«Понятия не имею, но у него есть стиль, — отозвался Шрам. — Плащ из флага — это сильно. Интересно, он тут главный? Король? Президент? Или кто-то вроде Дамблдора — верховный чародей местного разлива?»
— Не думаю, что он чародей, — пробормотал Гарри, вглядываясь в экран. — Магии я не чувствую. Вообще никакой. Как будто её здесь никогда и не было.
«И что это значит?»
— Это значит, что мы не просто в другой стране. Мы в другом мире.
Повисла пауза. Даже Шрам, всегда готовый отпустить едкий комментарий, на несколько секунд замолчал.
«Другой мир, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалась та самая нотка, которая всегда предвещала неприятности. — Значит, тот щелчок в парке всё-таки что-то сделал. Что-то большое. Настолько большое, что реальность треснула, и мы провалились в дыру.»
Гарри похолодел.
— Ты думаешь, это я? Мой щелчок?
«А кто ещё? Ты пожелал лишить магии всех волшебников мира. Возможно, сила оказалась настолько огромной, что пробила границу между мирами. Или, может быть, магия, покидая наш мир, создала разрыв. Или... не знаю. Я не теоретик, Гарри. Я — твоя тёмная половина. Моё дело — предлагать, а не объяснять.»
Гарри потёр лоб. Голова начинала болеть. Он стоял посреди незнакомой площади, в незнакомом городе, в незнакомом мире, окружённый тысячами людей, которые понятия не имели, кто он такой и откуда взялся. У него не было денег. Не было документов — тех магловских бумажек, которые здесь, судя по всему, требовались на каждом шагу. Не было даже понимания, как отсюда выбраться.
Но у него была палочка — в кармане, надёжно спрятанная. И у него был Шрам — его вечный спутник, его проклятие и его единственный союзник.
«Ладно, — сказал Шрам. — Паниковать будем позже. Сейчас надо осмотреться. Понять, что это за мир. Кто этот тип на экранах. Почему тут всё так... крикливо. И главное — работает ли здесь наша способность.»
— Нет, — отрезал Гарри.
«Что — нет?»
— Мы не будем проверять способность. Мы вообще не будем её использовать, пока не поймём, куда попали. Возможно, здесь нет магии, но есть что-то другое. И если мы начнём щёлкать направо и налево, нас заметят. А я не хочу, чтобы нас замечали. Я хочу найти дорогу домой.
«Как скажешь, — покладисто согласился Шрам, но по его тону Гарри понял: этот разговор ещё не закончен. Далеко не закончен.
---
Он шёл уже, наверное, полчаса, но площадь всё не кончалась. Она перетекала в улицы, улицы — в переулки, переулки — снова в площади, и везде было одно и то же: экраны, толпы, жёлтые машины, гудящие клаксонами, вывески с незнакомыми словами — «Big Tony's Pizza», «Kwik-E Mart», «Vought International — Building a Better Tomorrow». Последнее повторялось особенно часто — слово «Vought» было повсюду: на экранах, на плакатах, на боку летающей сигары, даже на мусорных баках.
«Vought, — задумчиво произнёс Шрам. — Какая-то компания. Маглы любят компании. Возможно, это что-то вроде Министерства магии, только для маглов? Или... стой. Посмотри на тот плакат.»
Гарри повернул голову. На стене ближайшего здания висел огромный плакат. На нём были изображены шесть человек в ярких костюмах. В центре — тот самый мужчина с экранов, в плаще-флаге. Рядом с ним — женщина с рыжими волосами, одетая в облегающий белый костюм. Дальше — темнокожий мужчина в синем трико, украшенном молниями. Ещё дальше — мускулистый бородач в зелёном. И двое в масках: один в тёмном плаще и шляпе, похожий на мрачную летучую мышь, второй — полностью чёрный, без лица, просто тень в человеческий рост.
«Шестеро, — подсчитал Шрам. — Как наша Семёрка. Помнишь? Семь Поттеров. Семь крестражей. Число семь — оно магическое. А тут... тут их шестеро. Но всё равно похоже на команду. Как авроры. Или как мы с тобой и Рон с Гермионой — группа избранных.»
— Ничего они не избранные, — проворчал Гарри. — Просто люди в дурацких костюмах.
«Люди ли? Посмотри на того, что с молниями. Его поза, его улыбка — он явно не просто человек. Он стоит так, будто весь мир принадлежит ему. И центральный, с плащом-флагом, — у него взгляд, как у Волдеморта до того, как мы его... хм... опустошили. Уверенный. Властный. Опасный.»
Гарри не ответил. Но про себя отметил: Шрам прав. Эти шестеро на плакате выглядели не как обычные люди. В них было что-то... неестественное. Что-то, напоминавшее ему волшебников, но без магии. Как если бы кто-то взял маглов и наделил их силой — не магической, а какой-то другой.
«Compound V», — вдруг вспомнил он надпись, мелькнувшую на одном из экранов.
«Что?»
— Там, на экране, была надпись. «Vought. Compound V. Building a Better Tomorrow». Я не знаю, что это значит. Но, кажется, эта компания «Vought» производит нечто под названием «Compound V». И это нечто как-то связано с этими людьми в костюмах.
«Вещество, дающее силу? — оживился Шрам. — Как оборотное зелье? Или как философский камень?»
— Не знаю. Но если это вещество даёт магловские способности — вроде тех, что у маглов из комиксов, — тогда понятно, почему они так себя ведут. Они — маглы, получившие силу. А маглы, получившие силу, всегда ведут себя одинаково.
«Как?»
— Как Дадли, когда ему подарили новый компьютер. Считают себя лучше всех.
Шрам расхохотался — мысленно, но Гарри почувствовал этот смех где-то в глубине сознания, тёмный и довольный.
«Отлично сказано. Но ты упускаешь главное. Если они получили силу благодаря веществу, значит, они не рождены с ней. Они не волшебники. Они — модифицированные маглы. А наша способность, Гарри, работает на всех, у кого есть сила — неважно, магическая она или какая-то ещё. Помнишь, что мы сделали с Волдемортом? Мы выжгли из него магию. Что, если мы можем выжечь и этот их „Compound V“?»
— Я сказал: мы не проверяем.
«Конечно-конечно. Просто мысль. Теоретическая.»
Гарри вздохнул и пошёл дальше. Ему нужно было найти тихое место, где можно остановиться и подумать. Этот город — слишком громкий, слишком яркий, слишком чужой. И ещё ему нужно было понять, как отсюда выбраться. Если он в Америке — а флаги на каждом углу не оставляли сомнений, — то до Британии далеко. Очень далеко. Через океан. Аппарировать через океан он не умел. Портал сделать — не из чего. Оставалось надеяться, что в этом мире есть какие-то волшебники — или их местный аналог, — которые помогут ему вернуться.
Если, конечно, он не уничтожил магию во всех мирах разом.
От этой мысли ему стало по-настоящему страшно.
---
Переулок, в который он свернул, был тихим и тёмным — полная противоположность площади. Здесь не было экранов. Не было толпы. Только мусорные баки, картонные коробки, обрывки газет да граффити на стенах. Гарри выдохнул с облегчением. Наконец-то можно остановиться и подумать.
«Гарри», — вдруг произнёс Шрам, и его тон мгновенно изменился — стал собранным, серьёзным.
— Что?
«За нами идут. Трое. Слева, сзади и сверху. Я чувствую их — не магию, но что-то похожее. Какая-то энергия. У одного — слабая, электрическая. У второго — металлическая, холодная. У третьего — звериная, грубая. Они не просто маглы.»
Гарри напрягся. Рука сама скользнула в карман, где лежала палочка.
— Чего они хотят?
«Понятия не имею. Но в таких местах, в таких переулках, обычно хотят одного: деньги. Или забаву. Или и то и другое. Будь осторожен.»
Он не успел ответить. Впереди, из-за ржавого мусорного бака, вышли двое. Мужчина и женщина — лет двадцати пяти, одетые в поношенные кожаные куртки с какими-то самодельными нашивками. У мужчины из-под воротника торчали тонкие провода, уходящие в металлическую пластину на виске. Один глаз у него был обычный, второй — неестественно красный, светящийся тусклым огнём. Женщина держала руки в карманах, но вокруг её пальцев то и дело проскакивали крошечные искры, потрескивающие в вечернем воздухе.
Сзади раздались шаги. Гарри обернулся. Третий — здоровенный детина с неестественно широкой челюстью, из которой торчали зубы, больше похожие на акульи, чем на человеческие. Он скалился, явно наслаждаясь моментом.
Гарри перевёл взгляд с одного на другого. Магия? Нет. Но и не нормальные люди. Мутанты? Жертвы экспериментов? Он вспомнил плакат с шестёркой в костюмах. Там были такие же — неестественные, изменённые. Но те были на плакатах, в красивых костюмах, со звучными прозвищами. А эти — в грязных куртках, в тёмном переулке, с искрами из пальцев и проводами из головы. Пародия. Уличная версия.
«Похоже на низший сорт тех, с плаката, — заметил Шрам. — Интересно. У них у всех одинаковая природа, но разный уровень. Интересно, интересно...»
— Эй, парень, — произнёс тот, что с проводами, и его голос оказался гнусавым, с ленцой. — Ты потерялся?
— Нет, — спокойно ответил Гарри. — Просто прохожу мимо.
— Прохожу мимо, — передразнила женщина, и с её пальцев сорвалась крошечная молния, ударившая в асфальт у самых ног Гарри. Запахло озоном. — А ты кто вообще такой? Не местный. Одежда странная. И лицо — не из наших. Откуда ты? Из Европы? Из Японии? Или откуда-то ещё дальше?
— Из Англии, — сказал Гарри, не видя смысла лгать.
— Из Англии! — хохотнул акулозубый сзади. — Слышали? Там же нет наших. Там только эти, как их, «Рыцари Круглого Стола» или как их там. Слабосилки. Европа вообще отстой по сравнению с нами.
Его голос был грубым, лающим, и он явно привык, что его боятся.
— Слушай, англичанин, — снова заговорил проводной, делая шаг вперёд. — У нас тут простое правило. Ты зашёл на нашу территорию. Территория принадлежит банде «Свобода». А мы — сборщики дани. Так что выкладывай, что у тебя есть. Деньги. Телефон. Часы. Может, у тебя там, в кармане, ещё что-то интересное?
Он кивнул на карман, где лежала палочка.
Гарри не пошевелился.
— У меня ничего нет, — сказал он. — Я просто ищу, где переночевать. Дайте пройти, и мы разойдёмся без проблем.
Акулозубый заржал. Женщина ухмыльнулась, и её пальцы снова заискрили. Проводной посмотрел на Гарри с откровенным презрением.
— Ты не понял, — сказал он. — Это не просьба. Это требование. Или ты выкладываешь всё, что у тебя есть, или моя подруга поджарит тебя до хрустящей корочки. У неё, знаешь ли, талант к таким вещам. А у Кевина, — он кивнул на акулозубого, — талант к пережёвыванию того, что осталось.
Кевин клацнул зубами. Звук был такой, будто столкнулись два куска металла.
«Гарри, — произнёс Шрам, и в его голосе появилась знакомая, опасно-ласковая интонация. — Я понимаю, ты не хочешь использовать способность. Я уважаю это. Правда уважаю. Но эти трое — они не оставят тебя в покое. Они будут преследовать тебя. Они нападут, если ты попытаешься уйти. И даже если ты их оглушишь палочкой — придут другие. Их банда. А может, и те, с плаката. Потому что палочка — это магия, а магия здесь — нечто неизвестное. Нечто, что привлечёт внимание. Ты этого хочешь?»
Гарри молчал. Рука, сжимавшая палочку в кармане, вспотела.
«Один щелчок, — продолжал Шрам. — Тихий. Быстрый. Они даже не поймут, что произошло. Подумают — отравление. Или удар. Или ещё что-нибудь. Ты не убьёшь их. Ты просто... очистишь. Сделаешь обычными. Безопасными. И мы пойдём дальше. Что скажешь?»
— Последнее предупреждение, — произнёс Гарри вслух, и его голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Я не хочу проблем. Дайте мне пройти.
Проводной переглянулся с женщиной. Потом с акулозубым. И расхохотался.
— Он нас предупреждает! — воскликнул он. — Вы слышали? Англичанин нас предупреждает! Господи, какая прелесть. Знаешь, парень, за одно это я, пожалуй, попрошу Кевина откусить тебе не голову, а только ногу. Какую предпочитаешь — левую или правую?
Кевин шагнул вперёд. Его тень накрыла Гарри. От него пахло гнилым мясом и чем-то кислым.
И тогда Гарри вынул руку из кармана. Не с палочкой — просто правую руку. И соединил большой и средний пальцы.
«Да!» — мысленно выдохнул Шрам.
— Ты чё, псих? — спросил Кевин, глядя на его пальцы. — Молиться собрался? Или фокус показать? Я люблю фокусы. Покажи фокус.
Щелчок.
Звук был тихим — просто «клик», как будто Гарри подозвал официанта или переключил канал телевизора. В переулке ничего не изменилось. Ветер не замер. Свет не померк. Где-то вдалеке по-прежнему гудела площадь, и экраны продолжали показывать улыбающегося человека с плащом-флагом.
Кевин моргнул.
— И это всё? — разочарованно протянул он. — Просто щелчок? Ты нас за идиотов держишь, что ли?
Он уже занёс руку для удара — огромную, с толстыми пальцами и грязными ногтями.
А потом его живот издал звук.
Это был не тихий, сдержанный звук. Это был рёв — влажный, утробный, пробивной, как будто внутри у него лопнула канализационная труба. Кевин замер. Его лицо — самодовольное, ухмыляющееся — вытянулось. Глаза расширились. Огромная челюсть, способная перекусывать кости, отвисла.
— Что за...
Он не договорил. В следующую секунду его тело содрогнулось, и из него хлынуло.
Гарри отступил на шаг, чтобы не запачкаться. Он видел это раньше — много раз, — но привыкнуть было невозможно. Кевин рухнул на колени, и вместе с нечистотами из него выходило что-то ещё. Какая-то зеленоватая, светящаяся пыльца — мерцающая в темноте, как гнилушки в Запретном лесу. Она пахла странно: не только дерьмом, но и чем-то химическим, как больничные коридоры или лабораторные колбы. Пыльца поднималась в воздух, кружилась несколько секунд и исчезала без следа.
Кевин застонал и завалился на бок. Он был жив — Гарри чувствовал это, — но что-то в нём изменилось. Что-то ушло. Его зубы — неестественно острые, акульи — начали крошиться прямо во рту, осыпаясь на асфальт серой пылью.
— Какого хрена?! — заорала женщина, отшатываясь. — Что ты с ним сделал?!
Она вскинула руки, и с её пальцев сорвались молнии — уже не крошечные искорки, а полноценные, яркие, потрескивающие. Гарри едва успел пригнуться. Одна молния ударила в мусорный бак позади него, и тот взорвался фонтаном искр и расплавленного металла. Вторая пронеслась над головой, опалив волосы.
«Она агрессивная, — заметил Шрам. — Мне нравится. Но давай не будем затягивать.»
Гарри снова вскинул руку и щёлкнул пальцами — на этот раз целенаправленно, глядя прямо на женщину.
Эффект был мгновенным.
Женщина закричала — пронзительно, истерично, — и её тело выгнулось дугой. Из неё хлынуло сразу отовсюду, и вместе с нечистотами выходила её сила — золотисто-синие искры, потрескивающие, как её молнии, но уже угасающие. Она рухнула на асфальт рядом с Кевином, задёргалась в конвульсиях, попыталась поднять руку — но с пальцев больше ничего не слетело. Только слабый дымок, и тот через секунду исчез.
Проводной попятился.
Его глаза — один обычный, расширенный от ужаса, второй красный, бешено мигающий — уставились на Гарри. Провода на виске заискрили. Пластина на голове издала тонкий, писклявый звук.
— Ты... ты... — он запнулся, не в силах подобрать слова. — Ты из этих? Из элиты? Из тех, кого «Вот» создаёт в своих лабораториях? Но я тебя не знаю. Я не видел тебя в реестрах. Откуда ты? Кто тебя сделал? Какой у тебя препарат?
«Он думает, что нас создали в лаборатории, — усмехнулся Шрам. — Какая прелесть. Он даже не допускает мысли, что сила может быть врождённой. Они тут все, похоже, помешаны на своей химии.»
Гарри опустил руку.
— Я не из элиты, — сказал он. — И меня никто не делал. А теперь ты ответишь на мои вопросы. Или присоединишься к ним.
Он кивнул на лежащих без сознания Кевина и женщину.
Проводной затрясся. Его красный глаз замигал ещё быстрее — похоже, он пытался просканировать Гарри и не находил того, что искал.
— Ты... ты чистый, — прошептал он. — Я проверяю тебя, и там ничего нет. Никаких следов «сыворотки-V». Вообще ничего. Ты просто человек. Но как?! Как ты сделал это с ними?! Они же модифицированные! У них уровень силы — третий, почти четвёртый! А ты просто щёлкнул пальцами, и они...
— Я задал вопрос, — перебил Гарри. — Где я нахожусь? Какой сейчас год? И кто этот человек на экранах?
Проводной уставился на него так, будто Гарри спросил, какого цвета небо.
— Ты... ты правда не знаешь?
— Я похож на того, кто шутит?
Несколько секунд он молчал, переводя взгляд с Гарри на своих подельников и обратно. Потом сглотнул и заговорил — быстро, захлёбываясь, словно боялся, что молчание будет стоить ему способностей.
— Ты в Нью-Йорке. Год — две тысячи двадцать четвёртый. А человек на экранах — это Хоумлендер. Лидер «Семёрки». Самый сильный модифицированный в мире. Его только что оправдали по делу об убийстве — ну, все знают, что он убил тех людей, но суд сказал «не виновен», и теперь весь город празднует. Он — главный. Он контролирует Белый дом. Президент — его человек. И он... он бог. Настоящий бог. Он может летать, стрелять лучами из глаз, его кожа не пробивается никаким оружием. Он неуязвим. И ему нет равных.
«Бог, — повторил Шрам. — Местный бог. С плащом из флага. Интересно, он обделается так же громко, как эти двое, или у богов это происходит как-то по-особенному?»
Гарри проигнорировал его.
— А «Семёрка»? И «Вот»? Что это?
— «Вот» — «Vought International». Это компания. Огромная. Самая большая в мире. Они создают модифицированных. У них есть вещество — «сыворотка-V». Ну, или «препарат-V», кто как называет. Если ввести его человеку, он получает способности. Иногда крутые — как у Хоумлендера или у Солдатика. Иногда так себе — как у нас. А «Семёрка» — это элитная группа, которую собрала «Вот». Самые сильные. Хоумлендер, Эшли Барретт — она теперь вице-президент, представляешь? — Глубина, Эй-Трейн, Солдатик и новый Чёрный Нуар. Шестеро. Они — лицо компании. Герои. Защитники. Хотя на самом деле...
Он осёкся.
— Хотя на самом деле — что?
Проводной замялся.
— Ну... говорят, они не такие уж и герои. Хоумлендер — он убивает людей. Тех, кто ему не нравится. Тех, кто встаёт у него на пути. А «Вот» это покрывает. Платят полиции, платят политикам, заставляют СМИ молчать. Но это всё слухи. Я ничего не знаю точно. Я просто уличный. Я не лезу в дела элиты.
«Уличный, — мысленно фыркнул Шрам. — Скажи лучше — бандит. Мелкий, трусливый, но амбициозный. Как Крэбб и Гойл, только с искрами из пальцев.»
Гарри задумался. Картина вырисовывалась неприятная. Компания производит вещество, которое наделяет людей силой. Эти люди делятся на элиту и уличных. Элита — на плакатах, в костюмах, с официальным статусом «героев». Уличные — в переулках, с проводами из головы и акульими зубами. И те и другие — изменённые. И те и другие, судя по всему, считают себя выше обычных людей. А во главе всего — Хоумлендер, который называет себя богом и, кажется, действительно верит в это.
«Мир без магии, но с суперменами, — подытожил Шрам. — Только супермены здесь — не герои из детских сказок. Они — продукт. Товар. Оружие. И самый мощный из них — психопат с плащом. Знаешь, Гарри, мне это напоминает наш мир до твоего щелчка. Те же Пожиратели, те же чистокровные, та же власть силы. Только в другом оформлении.»
— Мне нужно попасть в Англию, — сказал Гарри проводному. — Как это сделать?
Тот удивлённо моргнул.
— В Англию? Это через океан. Нужен самолёт. Или вертолёт. Или портал — но порталы только у «Вот», и они не пускают посторонних. На самолёт нужны документы. Паспорт. Виза. Деньги.
— Денег нет. Документов тоже.
— Тогда ты застрял, — проводной нервно хохотнул. — Без денег, без бумаг, без регистрации в системе «Вот» — ты никто. Призрак. Хотя, с другой стороны, «Вот» тебя тоже не найдёт. А это плюс. Они не любят тех, кого не могут отследить. Особенно тех, кто делает такое, — он снова покосился на своих подельников.
Гарри кивнул.
— Хорошо. А теперь — тихое место. Где я могу переночевать, не привлекая внимания?
Проводной задумался на пару секунд.
— Есть склад в восточной части города. Старый, заброшенный. Там иногда ночуют бродяги, но я их отгоню. Это территория «Свободы» — нашей банды, — но сегодня все празднуют оправдание Хоумлендера, так что склад будет пустой. Я провожу. Только...
— Что?
— Отпусти меня потом. Я никому не скажу. Клянусь. Я не хочу... — он снова покосился на лежащих. — Я не хочу, чтобы и со мной такое случилось.
Гарри посмотрел на него. В красном глазу проводного, мигающем и искрящем, читался настоящий, животный ужас. Он не понимал, что произошло. Он не понимал, кто такой Гарри. Но он понимал главное: этот парень в странной одежде опасен. Опаснее, чем любой уличный модифицированный. Опаснее, чем, возможно, даже элита.
— Договорились, — сказал Гарри. — Проводишь меня до склада — и свободен. Но если я узнаю, что ты кому-то рассказал...
— Не расскажу! — поспешно выпалил проводной. — Кому я расскажу? Мне не поверят. Скажут — обкурился. Или препарат просроченный попался. Никто не поверит, что какой-то пацан без сыворотки вырубил двоих третьего уровня одним щелчком.
«Разумно, — одобрил Шрам. — Трусливый, но разумный. Бери. Такие полезны.»
Гарри кивнул и жестом показал: веди.
Проводной, которого, как выяснилось по дороге, звали Зик, повёл его через лабиринт переулков, подальше от сияющей площади, в сторону тёмных, обшарпанных кварталов. Напоследок Гарри оглянулся на лежащих. Они всё ещё были без сознания. Их способности исчезли — он чувствовал это. Теперь они были просто людьми. Грязными, вонючими, но людьми.
«Ты оказал этому миру услугу, — заметил Шрам. — Двумя бандитами меньше. Может, нам стоит остаться здесь подольше? Провести санитарную обработку?»
— Мы возвращаемся домой, — твёрдо ответил Гарри.
«Конечно, — согласился Шрам, но в его голосе прозвучала та самая нота, которая означала, что он уже строит планы. — Конечно, Гарри. Как скажешь.»
Он замолчал, но Гарри чувствовал: Шрам улыбается.
---
Склад оказался именно таким, каким описал его Зик. Огромное, мрачное здание с выбитыми окнами, разрисованное цветными надписями и пропахшее мочой. Внутри громоздились горы мусора, сломанная мебель и ржавые железные шкафы. Несколько бродяг, ютившихся в углу, при виде Зика поспешно собрали свои пожитки и исчезли — видимо, слава банды «Свобода» гремела даже здесь.
Зик принёс откуда-то старый матрас — продавленный, в пятнах, но относительно сухой — и пластиковую бутылку с водой.
— Вот, — сказал он, протягивая воду. — Больше ничего нет. Извини.
— Сойдёт, — Гарри взял бутылку. — Теперь уходи. И помни: если кто-то узнает...
— Не узнает, — Зик попятился. — Я уже забыл. Я ничего не видел. Меня здесь не было.
Он исчез в дверном проёме, и через несколько секунд его шаги стихли.
Гарри остался один.
Он сел на матрас, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и закрыл глаза. Голова гудела. В теле была тяжесть — не физическая, а какая-то внутренняя, как после долгого перелёта на метле. Он был в чужом мире. Без денег. Без документов. Без друзей. Единственный, кто мог бы ему помочь — Гермиона, Рон, Дамблдор, — остался там, дома. А дом... дом, возможно, больше не существовал в том виде, в каком он его оставил.
«Что я натворил?» — подумал он.
«Что-то грандиозное, — отозвался Шрам. — Настолько грандиозное, что реальность треснула. Но знаешь, что? Я не жалею. Здесь интересно. Здесь — новый старт. Новые правила. Новые враги. И новые возможности.»
— Я не хочу новых врагов.
«А они тебя не спрашивают. Этот мир — он как наш, только хуже. Здесь сила не в палочках, а в крови. Или в сыворотке, если точнее. И те, у кого есть сила, творят что хотят. Вспомни Хоумлендера — он убивает людей, а его оправдывают. Вспомни этих троих — они грабят и калечат, а полиция молчит. Этот мир болен, Гарри. И у нас есть лекарство.»
— Мы здесь не для того, чтобы лечить.
«А для чего? Чтобы вернуться домой? Ты даже не знаешь, что ты оставил дома. Может, там уже некуда возвращаться. Может, там все волшебники стали сквибами. Может, Дамблдор сейчас сидит в своём кабинете и пытается понять, почему его палочка больше не слушается. Может, Гермиона рыдает над учебниками, которые больше никогда не сможет использовать. Может, Рон...»
— Заткнись, — тихо сказал Гарри.
Шрам заткнулся. Но ненадолго.
«Ладно. Спи. Завтра будет новый день. А пока — доброй ночи.»
Гарри не ответил. Он лежал на вонючем матрасе, смотрел в тёмный потолок склада и слушал, как где-то вдалеке гудит город — чужой, громкий, равнодушный.
Завтра ему предстояло найти способ выбраться отсюда. Найти способ вернуться домой. И, возможно, понять, что он натворил тем тихим, будничным щелчком в летнем парке.
Но это будет завтра.
А сегодня — сегодня он просто закрыл глаза и провалился в сон. Беспокойный, тревожный, полный образов: гигантские экраны, улыбающийся человек с флагом за плечами, искры из пальцев, зелёная светящаяся пыльца и тихий, как выдох, щелчок.
---
А на другом конце города, в сияющей башне, возвышавшейся над всеми небоскрёбами, человек с флагом на плечах стоял у окна и смотрел на ночной Нью-Йорк.
Что-то было не так.
Он не понимал, что именно. Никакой явной угрозы не было — радары молчали, камеры не фиксировали ничего необычного, аналитики «Вот» докладывали, что ситуация под контролем. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он называл инстинктом, шевелилось смутное, липкое беспокойство.
Как будто в его мире появилось что-то новое. Что-то, чего здесь не должно быть. Что-то, что ещё не проявило себя в полную силу.
Хоумлендер нахмурился. Потом отогнал эту мысль.
Он был богом.
А боги не боятся.
Пока.
---
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ
Глава 2
Глава 2. В которой Гарри Поттер узнаёт, что боги тоже ходят в туалет
Проснулся Гарри от холода.
Склад за ночь выстудило — бетонные стены тянули тепло, как дементоры тянут душу, а старый матрас грел не лучше газеты. Гарри сел, растирая замёрзшие плечи, и несколько секунд просто смотрел перед собой, пытаясь сообразить, где находится. Высоченный потолок, заляпанный голубиным помётом. Горы мусора. Выбитые окна, сквозь которые сочился серый утренний свет. Запах плесени, мочи и ржавого железа.
Не Хогвартс. Совсем не Хогвартс.
«Доброе утро, — произнёс Шрам, и по его тону Гарри понял: тот не спал. Шрам вообще никогда не спал — просто замолкал иногда, давая Гарри иллюзию одиночества. — Как спалось на ложе из гвоздей и отчаяния?»
— Заткнись, — машинально ответил Гарри и потянулся за бутылкой воды, которую вчера оставил Зик.
«Я всю ночь думал, — продолжал Шрам, игнорируя просьбу. — Об этом мире. Об этих людях с их сывороткой. И знаешь, к какому выводу я пришёл?»
— Мне всё равно.
«А должно быть не всё равно. Потому что вывод такой: нам здесь рады. Очень рады. Мы — единственный в мире человек с настоящей, врождённой силой. Без сыворотки. Без химии. Без лабораторий. Ты понимаешь, что это значит?»
Гарри сделал глоток. Вода была тёплая и отдавала пластиком.
— Это значит, что нас будут изучать, если узнают.
«Это значит, что мы — уникум. Жемчужина. Единорог в мире ослов. И это даёт нам преимущество. Никто не знает, кто мы и откуда. Никто не понимает нашу природу. Для них мы — пустое место. Ноль. А ноль не может быть угрозой. Пока не щёлкнет пальцами.»
— Ты опять про щелчок.
«Я всегда про щелчок. Это наше главное достояние. Наше произведение искусства. Наша симфония. И ты знаешь, что я предлагаю?»
— Нет. И не хочу знать.
«Я предлагаю пари.»
Гарри замер с бутылкой у губ.
— Опять? После того, что случилось в прошлый раз?
«А что случилось в прошлый раз? — невинно поинтересовался Шрам. — Мы поспорили, ты щёлкнул, ничего не произошло. Я проиграл. Ты выиграл месяц тишины. Правда, тишина продлилась недолго, потому что мы провалились в другой мир. Но это технические детали. Суть в том, что прошлое пари закончилось вничью. А я не люблю ничьи.»
Гарри вздохнул. Спорить со Шрамом было бессмысленно. Если тот что-то вбил себе в голову, он будет возвращаться к этому снова и снова, с маниакальным упорством, пока не добьётся своего. Или пока Гарри не найдёт способ заткнуть его — хотя бы на время.
— Какое пари? — спросил он обречённо.
«О, тебе понравится! — оживился Шрам. — Смотри. Вчера мы встретили троих местных. Уличный сброд. Третьесортные модификанты. И мы вырубили их одним щелчком. Легко. Даже не вспотели. Но это были никто. Мелочь. Пыль под ногами. А что насчёт элиты? Насчёт тех, с плаката? Насчёт так называемой Семёрки?»
— Ты хочешь, чтобы я поспорил, что смогу вырубить Семёрку?
«Нет-нет, — поспешно сказал Шрам. — Это слишком просто. Даже неинтересно. Я предлагаю другое. Давай проверим, работает ли наша способность на ком-то действительно сильном. На ком-то, кого они тут называют богом. На Хоумлендере.»
Гарри поперхнулся водой.
— Ты спятил.
«Нисколько. Подумай логически. Мы в чужом мире. Мы не знаем, как отсюда выбраться. У нас нет денег, нет документов, нет связей. Но у нас есть способность. И если мы докажем — хотя бы самим себе, — что эта способность работает даже на сильнейших представителях местной фауны, мы получим нечто гораздо более ценное, чем деньги или документы. Мы получим уверенность. Мы будем знать, что в любой ситуации, какой бы опасной она ни была, у нас есть козырь. Один щелчок — и любой бог становится смертным. Разве это не стоит проверки?»
— Нет. Не стоит. Потому что если мы попробуем и не получится — нас убьют. А если получится — нас начнут искать. Все. «Вот», правительство, другие модификанты. Мы станем врагом номер один.
«Мы уже враги номер один, — спокойно возразил Шрам. — Просто они пока об этом не знают. Вспомни наш мир. Вспомни, что мы сделали с Волдемортом. Мы уничтожили самого тёмного мага столетия. Мы выжгли магию из него и из дюжины Пожирателей одним щелчком. А потом — из всех волшебников мира. Даже если ты не веришь, что последний щелчок сработал, факт остаётся фактом: наша сила огромна. Возможно, безгранична. А Хоумлендер — он не маг. Он продукт химии. Его сила искусственная. С чего бы ей быть устойчивее, чем магия Волдеморта?»
Гарри молчал. Доводы Шрама, как всегда, были пугающе логичными. Но что-то внутри него сопротивлялось. Не страх — нет. Скорее, нежелание снова становиться оружием. Он уже был оружием. Всю свою жизнь. Сначала — крестражем Волдеморта. Потом — Избранным, Мальчиком-Который-Выжил, символом сопротивления. Потом — тем, кто закончил войну одним щелчком. Он устал. Он хотел просто быть Гарри. Просто жить. Просто сидеть на скамейке и смотреть на голубей.
Но Шрам не давал ему покоя.
«Ладно, — вдруг сказал Шрам примирительно. — Не хочешь спорить — не надо. Я не давлю. Просто... давай кое-что проверим. Чисто теоретически. Без щелчков. Без риска. Просто посмотрим на этого Хоумлендера поближе. Узнаем, что он из себя представляет. Как он двигается, как говорит, как смотрит на людей. Может, он вовсе не бог. Может, он просто надутый индюк с лазерами из глаз. И тогда нам не о чем будет спорить.»
— И как ты предлагаешь на него посмотреть? — скептически поинтересовался Гарри. — Подойти к нему на улице и сказать: «Здравствуйте, я Гарри Поттер, можно вас осмотреть?»
«Зачем так сложно? Вчера Зик упомянул, что сегодня — второй день празднования. Хоумлендер будет выступать на какой-то площади. Перед толпой. С речью. Мы можем просто прийти и послушать. Бесплатно. Без риска. В толпе нас никто не заметит — мы просто ещё одно лицо среди тысяч.»
Гарри задумался. В этом предложении действительно был смысл. Если он хочет понять этот мир, нужно изучить его главную фигуру. А для этого не обязательно щёлкать пальцами. Можно просто наблюдать.
— Хорошо, — сказал он. — Пойдём послушаем речь. Но без глупостей.
«Обещаю, — торжественно произнёс Шрам. — Никаких глупостей. Только наблюдение. Чистая разведка.»
Гарри не поверил ему ни на секунду.
---
Выбраться из восточной части города оказалось задачей не из лёгких. Улицы здесь были путаные, немаркированные, а прохожие — редкие и недружелюбные. Гарри шёл наугад, ориентируясь на шум — где-то в центре города что-то гудело, гремело музыкой и взрывалось криками. Судя по всему, празднование было в разгаре.
По дороге он разглядывал город. Днём Нью-Йорк выглядел ещё более чуждым, чем вечером. Огромные здания из стекла и стали. Бесконечные вереницы жёлтых машин, застывших в пробках. Тротуары, запруженные людьми — все как один спешащие, сосредоточенные, уткнувшиеся в свои маленькие светящиеся пластинки. Маглы — но не такие, к каким он привык в Литтл Уингинге. Те маглы были сонными, предсказуемыми, погрязшими в быте. Эти — дёрганые, громкие, вечно куда-то бегущие. И повсюду — реклама «Вот». На автобусах. На скамейках. На крышах такси. Даже на одежде прохожих — футболки с логотипом компании, кепки с надписью «Vought», значки с лицами членов Семёрки.
«Они помешаны на этой компании, — заметил Шрам. — Это как если бы у нас все ходили в мантиях с гербом Министерства магии. Неприлично.»
— Или как если бы все ходили с моим шрамом на лбу, — пробормотал Гарри.
«Кстати о шраме. Ты не думал, что нас могут узнать по нему? Вряд ли, конечно, но вдруг здесь есть свои версии Гарри Поттера? Книги? Фильмы?»
— Не думаю. Этот мир слишком отличается от нашего. Здесь нет магии. Только химия.
«Химия, — задумчиво повторил Шрам. — Интересно, а у них есть своя версия философского камня? Не магическая, а научная? Или свои версии драконов — ящерицы, модифицированные сывороткой? Или...»
— Хватит, — оборвал Гарри. — Мы идём слушать речь. А потом возвращаемся на склад и думаем, как попасть в Англию. Это план. Никаких отклонений.
«Никаких отклонений», — эхом отозвался Шрам, но в его голосе явственно слышалась усмешка.
---
Площадь, где должно было проходить выступление, Гарри нашёл без труда — к ней вели людские реки. Тысячи горожан стекались к огромному открытому пространству перед зданием с вывеской «Vought Tower» — высоченной башней из стекла и стали, венчавшейся логотипом компании. Площадь была забита до отказа. Люди стояли плечом к плечу, размахивали флажками, скандировали имя Хоумлендера. В воздухе висел гул — смесь музыки, выкриков и какого-то непрерывного, утробного рёва толпы.
Гарри протиснулся поближе к центру, стараясь не привлекать внимания. Он нашёл место у фонарного столба, откуда было видно сцену — огромный помост, украшенный американскими флагами и экранами, на которых снова и снова показывали Хоумлендера: вот он летит, вот он улыбается, вот он пожимает руку какому-то старику в костюме, вот он стоит перед судом с выражением оскорблённой невинности на лице.
«Прямо как наши колдографии, — заметил Шрам. — Только цветнее и громче. И движутся быстрее. И нет ощущения волшебства — просто... технология. Мне не нравится. Слишком стерильно.»
Гарри молчал. Он смотрел на сцену и ждал.
Ждать пришлось недолго. Толпа вдруг взревела с новой силой — и на помост вышел он.
Хоумлендер.
Вживую он выглядел иначе, чем на экранах. Экран сглаживал, прилизывал, делал его почти мультяшным. В реальности же от него исходила мощь — физическая, почти осязаемая. Он был высок, широкоплеч, и его костюм — тёмно-синий, с алым плащом-флагом — сидел на нём как вторая кожа. Лицо — волевое, с квадратной челюстью и голубыми глазами — выражало абсолютную, неколебимую уверенность. Он улыбался, но улыбка эта не достигала глаз. Глаза оставались холодными, оценивающими, как у ястреба, высматривающего добычу.
«Волдеморт, — произнёс Шрам, и в его голосе не было обычной насмешки. — Та же аура. То же чувство превосходства. Только этот — красивее. И, кажется, ещё более безумный.»
Гарри не ответил. Он продолжал смотреть.
Хоумлендер подошёл к краю сцены, раскинул руки, приветствуя толпу, и замер на несколько секунд, купаясь в овациях. Затем заговорил — и его голос, усиленный невидимыми устройствами, разнёсся над площадью, как глас божий.
— Мои дорогие американцы! Мои сограждане! Мои друзья!
Толпа взвыла. Люди тянули к нему руки, как к мессии.
— Вчера справедливость восторжествовала. Суд признал то, что я знал всегда, то, что знали вы, — что я невиновен. Что все обвинения против меня были ложью. Грязной, подлой ложью, сфабрикованной моими врагами, чтобы уничтожить меня, уничтожить «Вот», уничтожить всё, что мы построили вместе с вами!
Крики усилились. Кто-то засвистел. Кто-то затопал ногами.
«Какая прелесть, — прокомментировал Шрам. — Он говорит „мы“ и „вместе с вами“, как будто он один из них. Как будто он не летающий неуязвимый бог, а простой парень из соседнего дома, которого несправедливо обидели. Манипуляция чистейшей воды. Но толпа жрёт. Всегда жрёт.»
— Они хотели, чтобы я пал! — продолжал Хоумлендер, и его голос набирал силу, становился громче, яростнее. — Они хотели, чтобы я исчез, чтобы я сломался, чтобы я признал то, чего не совершал! Но я здесь! Я стою перед вами! И я говорю вам: никто, никто не заставит меня замолчать. Никто не заставит меня отступить. Потому что я — ваш защитник. Потому что я — ваш голос. Потому что я — последняя стена между порядком и хаосом. Между свободой и тиранией. Между Америкой и теми, кто хочет её уничтожить!
Он замолчал, тяжело дыша, и толпа взорвалась.
Гарри смотрел. Он видел, как люди вокруг — взрослые, разумные на вид люди — плакали, кричали, тянули руки к сцене, как будто Хоумлендер был не человеком, а чем-то большим. Чем-то, чему следовало поклоняться.
И в этот момент он понял. Понял то, что Шрам, наверное, понял уже давно.
Хоумлендер не просто называл себя богом. Он действительно верил в это. И толпа верила вместе с ним. Это была не игра, не пиар, не манипуляция — хотя и манипуляции тоже хватало. Это была религия. Новая религия с новым божеством — летающим, неуязвимым, стреляющим лазерами из глаз. И как любая религия, она требовала жертв.
«Ну что? — спросил Шрам, когда речь закончилась и Хоумлендер, в последний раз помахав толпе, скрылся за кулисами. — Какие впечатления?»
— Он опасен, — коротко ответил Гарри.
«Опасен? Это всё? А как же „сумасшедший“, „маньяк“, „психопат с манией величия“? Я думал, ты будешь более красноречив.»
— Он опасен, — повторил Гарри. — Не из-за лазеров. Не из-за того, что он летает. А из-за того, что он в это верит. Он действительно считает себя богом. А когда кто-то считает себя богом, он не остановится ни перед чем.
«В точку, — согласился Шрам. — Именно поэтому я и предложил пари. Потому что такого, как он, нельзя оставлять безнаказанным. Он будет убивать. Снова и снова. И никто его не остановит — потому что некому. Кроме нас.»
— Мы не герои этого мира.
«Мы — герои любого мира, в который попадаем. Это наша судьба, Гарри. Ты можешь сколько угодно сидеть на скамейке и смотреть на голубей, но рано или поздно кто-то попытается кого-то убить — и ты встанешь и щёлкнешь пальцами. Потому что не сможешь иначе.»
Гарри не нашёлся, что ответить. Потому что Шрам был прав. Он всегда был прав, и это бесило больше всего.
---
Толпа начала расходиться, но Гарри не спешил уходить. Он стоял у столба и смотрел на опустевшую сцену, на смятые флажки под ногами, на экраны, которые теперь показывали бегущую строку: «HOMELANDER: THE TRIUMPH OF JUSTICE. FULL COVERAGE TONIGHT AT 8».
И вдруг его кто-то окликнул.
— Эй. Ты.
Голос был низкий, с хрипотцой, и звучал недружелюбно. Гарри обернулся.
Перед ним стоял мужчина. Высокий, сутулый, одетый в тёмное пальто, слишком тёплое для лета. Лицо — изрезанное морщинами, с тёмными кругами под глазами и давно не бритой щетиной. Волосы — тёмные, с проседью. В правой руке он держал незажжённую сигарету. Но не это привлекло внимание Гарри. Внимание привлекли глаза. В них было что-то знакомое. Что-то, что он видел в зеркале после битвы с Волдемортом. Пустота. Боль. И холодная, расчётливая ярость.
«Интересный экземпляр, — заметил Шрам. — Чувствуешь? От него пахнет той же энергией, что и от вчерашних. Сыворотка. Но не слабая, как у Зика. Мощная. Очень мощная. И в то же время — какая-то... гнилая. Как будто испорченная.»
— Ты новенький, — сказал мужчина, и это был не вопрос. — Я за тобой минут десять наблюдаю. Ты стоял и смотрел на сцену, как будто впервые видел Хоумлендера. Но при этом не аплодировал. Не кричал. Даже не улыбнулся, когда он говорил про справедливость. А когда он ушёл, ты не выглядел счастливым. Ты выглядел так, будто увидел что-то страшное.
Он сунул сигарету в рот и принялся похлопывать себя по карманам в поисках зажигалки.
Гарри молчал, оценивая ситуацию. Мужчина явно был модифицированным — и явно не из уличных. Одежда простая, но добротная. Держится уверенно, но без показной бравады. И главное — он заметил Гарри в толпе. Это требовало наблюдательности. А наблюдательность — признак опыта.
— Я просто проходил мимо, — сказал Гарри. — Решил посмотреть, из-за чего шум.
— Проходил мимо, — мужчина хмыкнул, наконец найдя зажигалку и прикуривая. — А откуда проходил? Акцент у тебя британский. Не местный. И одежда... — он окинул взглядом мантию Гарри, — своеобразная. Ты похож на студента частной школы, который сбежал с уроков и забрёл не в тот район.
— Я путешествую.
— Без документов? Без денег? Без регистрации? — мужчина выпустил струю дыма и криво усмехнулся. — Ты не просто путешествуешь, парень. Ты прячешься. И, судя по тому, что я вчера слышал от одного общего знакомого, ты ещё и умеешь делать кое-что интересное.
Гарри напрягся.
— Какого знакомого?
— Зик. Мелкий уличный, с проводами из башки. Он, конечно, обещал молчать, но у него язык длиннее, чем его послужной список. Сегодня утром он уже трындел в баре о том, как какой-то британский пацан без сыворотки вырубил двоих бойцов третьего уровня одним щелчком пальцев. Ему, конечно, никто не поверил. Решили — обкурился. Но я... я решил проверить.
«Проклятье, — выругался Шрам. — Я же говорил: нельзя было его отпускать. Надо было и его... очистить.»
— Кто вы? — спросил Гарри, не сводя глаз с мужчины.
Тот сделал ещё одну затяжку, потом вынул сигарету изо рта и посмотрел на Гарри долгим, изучающим взглядом.
— Меня зовут Бутчер. Билли Бутчер. И, судя по тому, что я только что услышал и увидел, нам с тобой есть о чём поговорить. О Хоумлендере. О «Вот». О том, как заставить бога обделаться. В прямом смысле.
Гарри похолодел.
— Откуда вы знаете про...
— Про обделывание? — Бутчер хмыкнул. — Зик рассказал. Во всех подробностях. Он, знаешь ли, очень впечатлился. Говорил, Кевин — тот, что с акульими зубами, — теперь обычный человек. Зубы раскрошились, сила ушла, и он рыдает в подушку. А Линда, электрическая девочка, больше не может поджарить даже тост. И всё это — после того, как ты щёлкнул пальцами. Интересная способность, Гарри. Очень интересная.
Он знал его имя. Зик, сволочь, рассказал всё.
«Вот тебе и разведка, — мрачно произнёс Шрам. — Похоже, мы вляпались.»
— Я не хочу проблем, — сказал Гарри, отступая на шаг. — Я просто хочу попасть домой.
— Домой? — Бутчер поднял бровь. — В Англию? У меня есть связи. Ресурсы. Возможности. Я могу помочь тебе добраться до Англии. Могу сделать документы. Могу дать денег. Но... — он сделал паузу, затягиваясь, — услуга за услугу. Ты помогаешь мне. Я помогаю тебе. По-моему, справедливо.
— Что вам нужно?
Бутчер посмотрел на опустевшую сцену, на экраны с лицом Хоумлендера, на толпу, всё ещё рассасывающуюся по улицам.
— Хоумлендер. Я хочу, чтобы ты сделал с ним то же, что сделал с теми двумя в переулке. Один щелчок. И бог становится смертным. Обосранным, униженным, пустым. Я хочу, чтобы весь мир увидел это. Чтобы все, кто ему поклоняется, поняли: он не бог. Он — просто дерьмо. В прямом и переносном смысле.
«Мне нравится этот человек, — заявил Шрам. — У него отличный вкус. И формулировки. „Обосранный, униженный, пустой“ — это почти поэзия. Нам определённо стоит с ним подружиться.»
Гарри смотрел на Бутчера и думал. С одной стороны, этот человек был опасен. Он знал слишком много. Он явно преследовал свои цели и не остановился бы ни перед чем. С другой — он предлагал помощь. Документы. Деньги. Путь домой. И всё, что он просил взамен, — это то, что Гарри в любом случае умел делать. То, что он уже делал. То, что Шрам хотел, чтобы он сделал снова.
— Мне нужно подумать, — сказал он наконец.
— Думай, — Бутчер пожал плечами. — Но недолго. Потому что, во-первых, сегодня вечером Хоумлендер даёт закрытую пресс-конференцию в «Vought Tower». Охрана будет минимальной — он уверен, что никто не посмеет на него напасть после оправдания. Идеальный момент. А во-вторых... — он сделал паузу, и его лицо стало ещё мрачнее, — у меня есть информация, что в ближайшие дни он собирается кое-что сделать. Кое-что, что приведёт к гибели тысяч людей. И если мы не остановим его сейчас, потом может быть поздно.
— Что он собирается сделать?
— Это уже детали. Детали, которые я расскажу, когда мы договоримся. Так что, Гарри Поттер? Ты со мной?
Он протянул руку.
Гарри посмотрел на эту руку — грубую, в шрамах, с обломанными ногтями. Потом на лицо Бутчера — усталое, злое, но странно честное. Потом на экраны с Хоумлендером.
«Ну же, — подтолкнул Шрам. — Это судьба. Ты хотел тишины, но тишина — не для нас. Мы — инструмент. А инструмент должен работать. Жми руку.»
Гарри вздохнул.
— Я подумаю, — повторил он. — Дайте мне день.
Бутчер убрал руку. На его лице не отразилось ни разочарования, ни злости — только холодное, расчётливое понимание.
— День, — сказал он. — Не больше. Я найду тебя завтра, где бы ты ни был. У меня на тебя чутьё, парень. А теперь иди. И будь осторожен. За тобой уже могут следить.
Он развернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе через несколько секунд.
Гарри остался стоять у столба. В голове крутились обрывки мыслей: Хоумлендер, Бутчер, «Вот», пресс-конференция, тысячи жизней. И Шрам, нашёптывающий на ухо: «Ты же понимаешь, что мы это сделаем? Ты же понимаешь, что другого выхода нет?»
Он понимал.
И это пугало его больше всего.
---
КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ
Глава 3
Глава 3. В которой Гарри Поттер заключает ещё одно пари и посещает пресс-конференцию
Остаток дня Гарри провёл на складе.
Он лежал на вонючем матрасе, смотрел в потолок и пытался собрать мысли в кучу. Получалось плохо. Мысли разбегались, как тараканы, стоило только включить свет. Хоумлендер. Бутчер. «Вот». Сыворотка. Пресс-конференция. Тысячи жизней. И везде, как назойливый припев, звучал голос Шрама: «Ты же понимаешь, что мы это сделаем?»
Гарри понимал. И от этого было тошно.
«Ты драматизируешь, — заявил Шрам ближе к вечеру, когда Гарри в очередной раз перевернулся на другой бок. — Ситуация проста как пробка. Есть плохой парень. Очень плохой. Хуже Волдеморта, потому что Волдеморт хотя бы не улыбался на камеру и не называл себя богом. Есть хороший парень — мы. Ну, условно хороший. У нас есть способность, которая может остановить плохого парня без убийства, без разрушений, без жертв. Один щелчок — и он больше никому не угрожает. В чём проблема?»
— Проблема в том, что я не знаю, кто такой Бутчер, — ответил Гарри. — Он говорит, что Хоумлендер — убийца. Но откуда мне знать, что сам Бутчер не убийца? Что он не использует меня, чтобы убрать конкурента? Что после того, как я сделаю то, что он хочет, он не сдаст меня «Вот»?
«Разумно, — согласился Шрам. — Но у тебя нет способа это проверить. Ты в чужом мире, без связей, без информации. Ты можешь только доверять интуиции. А интуиция тебе что говорит?»
Гарри задумался. Интуиция — то самое чувство, которое помогало ему выживать в Хогвартсе, — говорила странное. Бутчер не был хорошим человеком. Слишком много злости в глазах, слишком много грязи под ногтями, слишком много удовольствия в голосе, когда он говорил про «обосранного, униженного, пустого». Но при этом он не врал. Во всяком случае, не во всём. В его ненависти к Хоумлендеру было что-то личное, что-то выстраданное. Так не притворяются.
— Интуиция говорит, что Бутчеру можно верить, но нельзя доверять, — произнёс Гарри вслух.
«Отлично сказано! — восхитился Шрам. — Почти как у Дамблдора. Только короче и без дурацких афоризмов про любовь. И что ты решил?»
— Я решил, что пойду на пресс-конференцию.
«Да! — мысленно возликовал Шрам. — Я знал! Я знал, что ты это скажешь!»
— Но не для того, чтобы щёлкать пальцами. Я хочу увидеть Хоумлендера вблизи. Понять, что он за человек. Посмотреть ему в глаза. А решение приму потом.
«Конечно-конечно, — покладисто согласился Шрам. — Посмотришь в глаза. Примешь решение. А потом щёлкнешь пальцами. Я тебя знаю, Гарри. Ты всегда делаешь то, что должен. Просто иногда тебе нужно время, чтобы это осознать.»
Гарри не ответил.
---
Вечер наступил быстро — быстрее, чем хотелось бы.
Гарри выбрался со склада и направился к «Vought Tower». Идти было недалеко — башня возвышалась над городом, как маяк, и была видна практически отовсюду. Чем ближе он подходил, тем больше деталей замечал. Здание было не просто высоким — оно было вызывающе, крикливо высоким, как будто архитектор специально хотел, чтобы все остальные небоскрёбы чувствовали себя неполноценными. Стеклянные стены отражали закатное солнце. Огромный логотип компании — стилизованная буква «V» — вращался на вершине, подсвеченный прожекторами.
У входа толпились люди — журналисты с камерами, операторы с громоздкой аппаратурой, охранники в тёмных костюмах с непроницаемыми лицами. Все они что-то кричали, размахивали пропусками, толкались. Гарри замедлил шаг. Как пробраться внутрь?
«У тебя есть мантия-невидимка?» — поинтересовался Шрам.
— Была. Осталась дома.
«Жаль. Тогда придётся импровизировать. Видишь ту группу журналистов? Они заходят через боковой вход. Если смешаться с ними...»
— Меня вычислят. У них у всех пропуска.
«А ты наложи Конфундус на охранника. Или Отвлечение. Или просто пройди мимо с уверенным видом — иногда это работает лучше любой магии.»
Гарри подумал и выбрал третий вариант. Он выпрямился, расправил плечи и направился к боковому входу, стараясь выглядеть так, будто имеет полное право здесь находиться. Охранник — здоровенный детина с бычьей шеей — скользнул по нему взглядом.
— Пропуск, — буркнул он.
— Забыл в номере, — ответил Гарри, не замедляя шага. — Я из «Дейли Мейл». Лондон. Мы договаривались с пресс-службой.
Охранник нахмурился, полез в какой-то список на планшете. Гарри, не дожидаясь вердикта, прошёл мимо него и скрылся за дверью.
«Неплохо, — одобрил Шрам. — Врёшь ты всё лучше и лучше. Дурное влияние.»
Внутри «Vought Tower» оказалась ещё более впечатляющей, чем снаружи. Огромный атриум с мраморными полами, стеклянные лифты, снующие вверх-вниз, гигантские экраны на стенах, транслирующие хронику достижений компании. Повсюду — логотипы, плакаты, фигуры членов Семёрки в натуральную величину. Гарри на секунду замер, ошеломлённый этим великолепием, но быстро взял себя в руки и двинулся дальше.
Пресс-конференция проходила на пятнадцатом этаже, в огромном зале, уставленном рядами кресел. Журналистов уже набилось под завязку — человек двести, а то и больше. Гарри скромно пристроился в заднем ряду, стараясь не привлекать внимания. Отсюда было плохо видно, но зато безопасно.
«Нервничаешь?» — спросил Шрам.
— Немного.
«Это хорошо. Нервничать перед боем — нормально. Значит, ты ещё жив. А вот когда перестанешь нервничать — тогда и начнутся проблемы. Кстати, ты не думал о том, что будет, если нас раскроют? Если охрана поймёт, что мы без пропуска? Или если Хоумлендер нас заметит?»
— Думал.
«И?»
— Тогда придётся щёлкать пальцами.
«О! — обрадовался Шрам. — Прогресс! Ты уже допускаешь такую возможность. Это большой шаг вперёд, Гарри. Я горжусь тобой.»
Гарри не ответил. Он смотрел на сцену.
Ждать пришлось недолго. Ровно в восемь вечера свет в зале приглушили, и на сцену вышел Хоумлендер.
В зале он выглядел иначе, чем на площади. Там он был богом, трибуном, вождём — громогласным, величественным, подавляющим. Здесь, в замкнутом пространстве, под прицелом телекамер и вспышками фотоаппаратов, он казался... меньше? Нет, не меньше. Скорее — собраннее. Опаснее. Как хищник, который перестал красоваться перед стаей и теперь просто оценивает добычу.
Он сел за стол, поправил микрофон и обвёл зал взглядом. Его голубые глаза скользнули по лицам журналистов — быстро, цепко, ничего не упуская. На секунду они задержались на заднем ряду. На Гарри.
И в этот момент Гарри почувствовал это. Холодок. Лёгкий, почти незаметный — как сквозняк от приоткрытой двери. Но он был там. Хоумлендер его заметил. Может, не узнал. Может, не понял, кто он такой. Но что-то в Гарри привлекло его внимание.
«Он нас почувствовал, — прошептал Шрам. — Не знаю как, но почувствовал. Будь осторожен. Этот тип — не просто мускулы и лазеры. У него есть чутьё. Как у гончей.»
Хоумлендер отвёл взгляд и начал говорить.
— Добрый вечер, дамы и господа. Спасибо, что пришли. Я знаю, что у вас много вопросов, и я постараюсь ответить на все. Но сначала я хочу сказать несколько слов.
Он сделал паузу. Зал затих.
— Последние недели были тяжёлыми. Очень тяжёлыми. Меня обвиняли в том, чего я не совершал. Меня тащили через суды, через грязь, через ложь. Мои враги — а у меня их много, — мои враги надеялись, что я сломаюсь. Что я отступлю. Что я исчезну. Но я здесь. Я стою перед вами. И я говорю: я никуда не уйду. Потому что Америка нуждается во мне. Потому что мир нуждается во мне. Потому что я — последняя надежда человечества на справедливость.
Он говорил, и его голос наполнял зал, как вода наполняет сосуд. Журналисты слушали затаив дыхание. Кто-то кивал. Кто-то украдкой вытирал глаза. Гарри смотрел и думал: «Он действительно в это верит. Он действительно считает себя спасителем. Но при этом он убивает. Как это сочетается?»
«Никак, — ответил Шрам. — Это и есть безумие. Безумие, которое считает себя нормой. Он не просто лжёт другим — он лжёт себе. И эта ложь стала его правдой. Вот что делает его по-настоящему опасным. Волдеморт хотя бы знал, что он злодей. А этот думает, что он герой.»
Пресс-конференция продолжалась. Журналисты задавали вопросы — осторожные, отфильтрованные, явно согласованные с пресс-службой. Хоумлендер отвечал — гладко, уверенно, с отработанными улыбками и паузами. Никто не спрашивал про убийства. Никто не упоминал рейс 37. Никто не осмеливался.
А потом случилось то, чего никто не ожидал.
Один из журналистов — молодой парень в очках, сидевший в середине зала, — вдруг встал и, перебивая ведущего, выкрикнул:
— Мистер Хоумлендер! Правда ли, что вы лично убили конгрессмена Стилуэлла? И правда ли, что вы угрожали расправой свидетелям, которые давали показания против вас?
Зал ахнул. Все головы повернулись к смельчаку. Охрана зашевелилась.
Хоумлендер замер. Его улыбка — та самая, отработанная, белозубая — дрогнула. На долю секунды его лицо превратилось в маску холодной, концентрированной ярости — как у змеи перед броском. Но уже в следующее мгновение улыбка вернулась. Только теперь она была другой. Страшной.
— Это ложь, — сказал он мягко, почти ласково. — Грязная, подлая ложь. И я надеюсь, что у вас есть очень хорошие юристы. Потому что за клевету, молодой человек, можно ответить. Очень серьёзно ответить.
Он посмотрел на журналиста, и в его глазах мелькнуло что-то красное. Едва заметное. Но Гарри увидел. И журналист, кажется, тоже — потому что он побледнел и опустился на место, не сказав больше ни слова.
«Вот теперь ты видишь, — тихо произнёс Шрам. — Вот теперь ты видишь, кто он на самом деле. Не бог. Не герой. Просто убийца с хорошим пиаром. И если мы ничего не сделаем, этот парень в очках — и тысячи других — будут следующими.»
Гарри молчал. Но его правая рука сама собой сжалась в кулак, а большой палец коснулся среднего.
«Ты хочешь это сделать, — констатировал Шрам. — Я чувствую. Ты хочешь щёлкнуть прямо сейчас. Остановить его. Заставить обделаться перед всеми камерами. Чтобы весь мир увидел, как бог становится дерьмом. Но ты сдерживаешься. Почему?»
— Потому что я не знаю, что будет потом, — мысленно ответил Гарри. — Если я щёлкну сейчас, здесь — начнётся паника. Охрана. Камеры. Меня схватят. Или попытаются. И даже если я выберусь, я не узнаю, что Бутчер обещал рассказать. Про тысячи жизней. Про то, что Хоумлендер собирается сделать. Я должен узнать это сначала.
«Разумно. Очень разумно. Ты становишься стратегом, Гарри. Дамблдор бы гордился. А Волдеморт бы обделался. Хотя он и так обделался. В прямом смысле.»
Гарри невольно хмыкнул. Вовремя — потому что пресс-конференция как раз закончилась, и журналисты начали расходиться. Хоумлендер поднялся из-за стола и, бросив последний взгляд в зал — снова задержавшись на заднем ряду, — скрылся за кулисами.
Гарри выдохнул.
— Мы уходим, — сказал он Шраму.
«Да, уходим. Но мы вернёмся. Я это знаю. Ты это знаешь. И он, кажется, тоже начинает догадываться.»
---
Выбраться из башни оказалось проще, чем войти. Гарри смешался с толпой журналистов, вышел через главный вход и зашагал прочь — быстро, не оглядываясь. Сердце колотилось. В висках стучало. Адреналин, сдерживаемый весь вечер, наконец вырвался наружу, и руки слегка дрожали.
Он свернул в переулок и остановился, чтобы перевести дух. Прислонился к стене. Закрыл глаза.
«Неплохо для первого знакомства, — заметил Шрам. — Ты посмотрел ему в глаза. Ты увидел его ярость. Ты понял, кто он такой. И ты не щёлкнул пальцами. Это требует выдержки. Я впечатлён.»
— Заткнись, — беззлобно ответил Гарри.
«И всё же — что ты решил? Ты поможешь Бутчеру? Или будешь искать другой путь домой?»
Гарри открыл глаза и посмотрел на ночное небо, перечёркнутое огнями небоскрёбов. Где-то там, за океаном, была Англия. Хогвартс. Его друзья. Его мир. Мир, который он, возможно, уничтожил одним щелчком. Мир, в который он отчаянно хотел вернуться — чтобы всё исправить. Или хотя бы понять, что он натворил.
Но здесь и сейчас, в этом чужом городе, был другой мир. И в этом мире был человек, который называл себя богом и собирался убить тысячи людей.
Гарри Поттер никогда не умел проходить мимо.
— Я помогу, — сказал он. — Но на моих условиях. Бутчер расскажет всё, что знает. И если я пойму, что он мной манипулирует, — сделка отменяется.
«Справедливо, — согласился Шрам. — А теперь иди на склад и поспи. Завтра будет большой день. Возможно, самый большой в твоей жизни. После того, конечно, как мы заставили Волдеморта обделаться. Это было эпично. Но завтра может быть эпичнее. Потому что Волдеморта видели только мы и авроры. А Хоумлендера увидят все. Весь мир. В прямом эфире.»
— Ты уже решил, что я это сделаю, — горько усмехнулся Гарри.
«Я не решаю за тебя, Гарри. Я просто тебя знаю. Лучше, чем ты сам. И я знаю, что когда ты увидишь зло, ты не сможешь пройти мимо. Ты не сможешь сидеть на скамейке и смотреть на голубей, пока где-то убивают невинных. Это не ты. Это никогда не было тобой. Так что перестань притворяться, что у тебя есть выбор. Его нет. У тебя есть только путь. И мы пройдём его до конца. Как всегда.»
Гарри не ответил. Он оттолкнулся от стены, поправил мантию и зашагал в сторону склада. Ночь была тёплой. Город гудел. Где-то в вышине, на вершине «Vought Tower», вращался логотип компании — огромная буква «V», сияющая в темноте.
«V» значит «Victory», — подумал Гарри. — «Победа».
Интересно, чья это будет победа?
---
Утро встретило его стуком в дверь. Вернее, в то, что когда-то было дверью склада — ржавую железную створку, которая держалась на одной петле и при каждом ударе грозила рухнуть.
Гарри мгновенно проснулся. Рука скользнула в карман за палочкой.
«Спокойно, — произнёс Шрам, и по его тону Гарри понял, что тот тоже настороже. — Это Бутчер. Я чувствую его энергию. Гнилую, но знакомую. Открывай.»
Гарри поднялся, поправил одежду и подошёл к двери. Через щель он увидел знакомую сутулую фигуру в тёмном пальто.
— Ты пунктуален, — сказал он, отодвигая створку.
Бутчер вошёл, даже не поздоровавшись. Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь — красные глаза, ещё более глубокая щетина, мятое пальто. Но двигался он энергично, даже возбуждённо.
— Ты был на пресс-конференции, — сказал он без предисловий. — Я видел тебя в зале. Сидел в заднем ряду. Умно. Не отсвечивал. И я видел, как Хоумлендер на тебя посмотрел.
— Он на всех смотрел.
— Нет, — Бутчер покачал головой. — На тебя он посмотрел иначе. Как будто почувствовал что-то. Что-то, чего не мог понять. У него редко бывает такое выражение лица. Я знаю — я слежу за ним много лет. Он тебя заметил, парень. Ты ему не понравился. И это отлично. Потому что если ты ему не понравился, значит, ты — угроза. А если ты — угроза, значит, ты нам подходишь.
Он сунул руку в карман пальто и вытащил смятую пачку сигарет.
— Ты сказал, что подумаешь. День прошёл. Что решил?
Гарри скрестил руки на груди.
— Я помогу тебе. Но сначала ты расскажешь мне всё. Что Хоумлендер собирается сделать? О каких тысячах жизней идёт речь? И почему ты так его ненавидишь?
Бутчер закурил. Сделал глубокую затяжку. Выпустил дым в потолок.
— Длинная история.
— У меня есть время.
— Ну хорошо, — Бутчер сел на перевёрнутый ящик и упёр локти в колени. — Слушай. Хоумлендер — не просто убийца. Он — продукт. Самый успешный продукт «Вот». Его растили в лаборатории с младенчества. Промывали мозги. Ставили эксперименты. И сделали из него то, что ты видел, — самовлюблённого психопата, который считает себя центром вселенной. Но есть одна проблема. «Вот» создала не просто супермена. Она создала монстра, который больше не контролируется. Раньше им управляли — через страх, через шантаж, через манипуляции. Но теперь он вышел из-под контроля. Он контролирует Белый дом. Он контролирует армию. Он контролирует саму «Вот». И он планирует кое-что... масштабное.
— Что именно?
— Переворот. Он хочет официально взять власть. Не из тени, а открыто. Объявить себя верховным лидером. Отменить выборы. Установить режим, в котором модифицированные будут правящим классом, а обычные люди — расходным материалом. И он сделает это в ближайшие дни. У меня есть информация изнутри «Вот». Он собирается устроить провокацию — взрыв, атаку, что-то такое, что унесёт тысячи жизней, — и обвинить во всём террористов. А потом, на волне страха и паники, объявить чрезвычайное положение и взять власть в свои руки. Классический сценарий. Фюрер, блин.
Гарри слушал. В голове складывалась картина — страшная, но пугающе логичная. Он вспомнил Волдеморта, его план захвата Министерства магии. Ничего нового. Просто другие декорации.
— Откуда у тебя эта информация?
— От человека внутри «Вот». Она работает на меня. Давно. Рискует жизнью каждый день. И если мы не остановим Хоумлендера сейчас, она будет первой, кого он убьёт, когда начнёт зачистку. Так что время поджимает. У нас есть два дня. Может, меньше.
— И ты хочешь, чтобы я щёлкнул пальцами.
— Да. На публичном мероприятии. Завтра он открывает новый мемориал в центре города. Будут камеры. Будут трансляции на весь мир. Идеальный момент. Он выйдет на сцену, начнёт говорить, и тут... — Бутчер изобразил пальцами щелчок. — Бог обделается. Буквально. Я не знаю, как это работает, но Зик описал очень красочно. Хоумлендер теряет силу и контроль над кишечником одновременно. Прямой эфир. Паника. Конец режима.
«Мне нравится этот план, — прокомментировал Шрам. — Он простой. Эффектный. И унизительный. Всё, что я люблю.»
— А что потом? — спросил Гарри. — После того, как он... потеряет силу?
— Потом — моя работа, — Бутчер хищно ухмыльнулся. — Я знаю, как упрятать его туда, где он больше никому не навредит. У меня есть ресурсы. Связи. План отхода. Всё, что нужно. От тебя требуется только одно: щелчок.
Гарри молчал.
— Ты обещал помочь мне добраться до Англии, — сказал он наконец. — Документы, деньги, транспорт.
— Будет. Сразу после того, как Хоумлендер обделается. Даю слово.
«Слово Бутчера, — задумчиво произнёс Шрам. — Интересно, сколько оно стоит? С другой стороны, выбора у нас всё равно нет. Без него мы застрянем здесь надолго. А с ним — есть шанс.»
— Хорошо, — сказал Гарри. — Я сделаю это. Но запомни: если ты меня обманешь, если попытаешься использовать или подставить, — ты станешь следующим. И поверь, тебе не понравится.
Бутчер посмотрел на него долгим взглядом. Потом хмыкнул и затушил сигарету о подошву ботинка.
— А ты мне нравишься, Поттер. Есть в тебе что-то такое... искреннее. Обычно люди, которые мне угрожают, либо блефуют, либо не понимают, с кем связались. А ты — ты понимаешь. И не блефуешь. Это освежает. Ладно, завтра в полдень у мемориала. Будь готов. Я организую тебе место поближе к сцене. А теперь — собирайся. Я отведу тебя в нормальное место. Хватит ночевать на помойке.
Он поднялся и направился к выходу. Гарри, поколебавшись секунду, последовал за ним.
«Ну вот, — подытожил Шрам. — У нас появился союзник. Сомнительный, пахнущий табаком и ненавистью, но союзник. А завтра мы будем вершить историю. Или, как минимум, заставим одного зарвавшегося бога обделаться перед всем миром. По-моему, отличный план.»
Гарри не ответил. Он шёл за Бутчером по утренним улицам Нью-Йорка и думал о том, что завтра — завтра всё изменится. Опять. Как тогда, в парке. Как тогда, в Отделе Тайн. Как всегда.
Он уже начинал привыкать.
---
КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ
Глава 4
Глава 4. В которой Гарри Поттер знакомится с бандой Бутчера и узнаёт, что не он один здесь странный
Бутчер шёл быстро, не оглядываясь. Гарри едва поспевал за ним, лавируя между прохожими, мусорными баками и припаркованными машинами. Улицы становились всё уже, дома — всё обшарпаннее. Парадный Нью-Йорк с его небоскрёбами, экранами и сияющими витринами остался позади. Здесь начинался другой город — город облупившейся штукатурки, ржавых пожарных лестниц и граффити на стенах.
«Куда он нас ведёт?» — поинтересовался Шрам.
— Понятия не имею, — пробормотал Гарри.
«Может, в логово? У каждого уважающего себя подпольщика должно быть логово. У нас было убежище на площади Гриммо. У Волдеморта — поместье Малфоев. У Дамблдора — весь Хогвартс. А у этого — подвал с крысами и запахом перегара. Чувствуешь классовый разрыв?»
Гарри не ответил. Он действительно чувствовал запах — но не перегара, а чего-то затхлого, подвального, смешанного с металлическим привкусом, какой бывает в старых больницах или заброшенных лабораториях.
Бутчер остановился перед неприметной дверью, зажатой между заколоченным магазином и грудой мешков с мусором. Дверь была обшарпанная, без вывески, без номера, без единого намёка на то, что за ней кто-то живёт. Бутчер трижды постучал — с паузами, явно подавая условный сигнал, — и через несколько секунд дверь приоткрылась.
— Это я, — буркнул Бутчер. — Открывай.
Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина.
Она была невысокой, худощавой, с резкими чертами лица и коротко стриженными тёмными волосами. Одежда — простая, рабочая: джинсы, футболка, кожаная жилетка. На поясе — какие-то инструменты, отвёртки, плоскогубцы. В руке — большой гаечный ключ, которым она, судя по всему, собиралась приложить незваного гостя. Увидев Бутчера, она опустила ключ, но взгляд её остался настороженным.
— Ты привёл кого-то, — сказала она. Это был не вопрос. — Я думала, мы договорились: никаких посторонних.
— Это не посторонний, — ответил Бутчер, отодвигая её в сторону и проходя внутрь. — Это наше секретное оружие. Заходи, Поттер.
Гарри шагнул через порог. Женщина проводила его взглядом — цепким, оценивающим, каким смотрят на новобранца перед первым боем или на неизвестный механизм, который ещё предстоит разобрать на запчасти.
— Поттер? — переспросила она. — Это имя или фамилия?
— Фамилия, — ответил Гарри.
— А имя?
— Гарри.
Женщина хмыкнула и закрыла дверь.
— Гарри Поттер, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Звучит как персонаж детской книжки. Ты точно секретное оружие?
— Мало ли как звучит, — проворчал Бутчер из глубины помещения. — Главное, как работает. А работает оно отлично. Спроси у Зика. Точнее, у того, что от Зика осталось.
Женщина вопросительно подняла бровь, но Бутчер уже скрылся за поворотом коридора. Она повернулась к Гарри и, всё ещё держа гаечный ключ в руке, кивнула:
— Меня зовут Кимико. Или просто Ким. Друзья зовут Ким. Но мы с тобой пока не друзья. Так что зови пока Кимико.
«Она нам не доверяет, — заметил Шрам. — Это разумно. Я бы тоже нам не доверял. Мы выглядим как студент-недоучка, который заблудился по дороге в библиотеку. Не самый впечатляющий вид для секретного оружия.»
Гарри промолчал. Он прошёл следом за Кимико по коридору и оказался в довольно просторной комнате, которая, судя по всему, служила штаб-квартирой.
Это был не подвал с крысами, как предполагал Шрам. Скорее, переоборудованный цех или склад — с бетонными стенами, высоким потолком и тусклыми лампами под потолком. В углу громоздилось какое-то оборудование: мониторы, провода, системные блоки. В другом углу стоял старый продавленный диван, на котором сидел человек. Посередине комнаты находился стол, заваленный бумагами, картами и пластиковыми стаканчиками из-под кофе.
У стола стояли двое.
Первый — невысокий, щуплый мужчина с копной тёмных кудрявых волос и отчаянно дружелюбным выражением лица. На нём была рубашка в клетку, застёгнутая не на те пуговицы, и джинсы, измазанные чем-то зелёным. Увидев Гарри, он расплылся в улыбке — искренней, почти детской.
Второй — полная противоположность. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не выражение вечной подозрительности. Одет он был в тёмную водолазку и военные брюки. Руки скрещены на груди. Глаза — тёмные, внимательные — смотрели на Гарри без всякой приязни.
На диване, закинув ноги на подлокотник, лежал ещё один человек — совсем молодой, может, на пару лет старше Гарри. Худой, бледный, с растрёпанными светлыми волосами и следами усталости на лице. Он держал в руках какую-то книгу, но не читал — просто смотрел в потолок отсутствующим взглядом. Рядом с ним сидела девушка с длинными светлыми волосами и тихим, усталым лицом. Она положила руку ему на плечо — успокаивающий жест.
— Всем привет, — сказал Бутчер, выходя на середину комнаты. — Знакомьтесь. Это Гарри Поттер. Наше секретное оружие.
Повисла пауза.
Кудрявый мужчина перестал улыбаться и уставился на Гарри с откровенным любопытством. Высокий подозрительный тип нахмурился ещё сильнее. Парень на диване повернул голову. Девушка рядом с ним подняла глаза.
— Секретное оружие? — переспросил кудрявый с сильным французским акцентом. — Этот мальчик? Он выглядит так, будто сбежал из частной школы. Или из библиотеки. Или из церковного хора.
— Я не из церковного хора, — сказал Гарри.
— Слава богу, — пробормотал высокий.
— Это Француз, — Бутчер указал на кудрявого. — Он спец по химии, взрывчатке и вообще по всему, что можно смешать, нажать на кнопку и убежать. Если тебе нужно что-то взорвать, отравить или сделать так, чтобы оно загорелось, — это к нему.
Француз помахал рукой.
— Enchanté, — произнёс он. — И прошу прощения за церковный хор. Я не хотел обидеть. Просто ты действительно выглядишь... необычно. Для секретного оружия.
— Это Эм-Эм, — Бутчер кивнул на высокого. — Он у нас за стратегию, тактику и общую паранойю. Если Француз что-то придумал, Эм-Эм скажет, почему это не сработает, и заставит придумать заново. А ещё он следит, чтобы мы все не перестреляли друг друга.
— Пока получается не очень, — сухо заметил Эм-Эм, не сводя глаз с Гарри. — Бутчер, можно тебя на пару слов?
— Потом.
— Это не «потом». Ты приводишь в наше убежище незнакомого пацана и объявляешь его секретным оружием. Мы даже не знаем, кто он такой, откуда взялся и что умеет. А если он работает на «Вот»? А если он подстава?
— Он не подстава, — отрезал Бутчер. — Я проверил.
— Как? Ты его допросил? Пробил по базам? Проверил на сыворотку?
— У него нет сыворотки, — сказал Бутчер. — Вообще никакой. Я проверял. Он чистый. Абсолютно. Ноль. И при этом он вчера одним щелчком пальцев вырубил двоих модификантов третьего уровня. Без оружия. Без препаратов. Просто щёлкнул — и они обделались и потеряли способности. Навсегда.
В комнате снова повисла тишина. На этот раз — другая. Не скептическая, а озадаченная.
Француз присвистнул. Парень на диване сел и убрал книгу в сторону. Девушка рядом с ним нахмурилась. Даже Кимико, до этого молча стоявшая в дверях, подошла ближе.
— Обделались? — переспросил Француз. — В прямом смысле?
— В самом прямом, — подтвердил Бутчер. — Я разговаривал с Зиком. Точнее, с тем, что от него осталось после того, как он проболтался. Он описал всё в деталях. Кевин — ты его знаешь, акулозубый придурок из «Свободы» — теперь обычный человек. Зубы раскрошились, сила ушла. Линда-искра больше не может зажечь даже зажигалку. И всё это — после одного щелчка. Нашего мальчика.
Эм-Эм перевёл взгляд на Гарри. В его глазах читалась напряжённая работа мысли.
— Как это работает? — спросил он.
— Я не знаю, — честно ответил Гарри. — Это просто... происходит.
— Ты не знаешь, как работает твоя собственная способность?
— Я знаю только то, что когда я щёлкаю пальцами, человек теряет способности. И... да, теряет контроль над кишечником. Это случается одновременно. Я не могу это контролировать. Я не могу это разделить. Это просто часть процесса.
«Отличное объяснение, — съязвил Шрам. — Научное, подробное, с графиками и диаграммами. Они точно нам поверят.»
Но, к удивлению Гарри, ему поверили. Во всяком случае, частично.
— Это какая-то форма биологического оружия? — предположил Француз. — Может, вирус? Или токсин? Что-то, что атакует сыворотку в крови и одновременно вызывает... ну, пищеварительную реакцию?
— Я не знаю, — повторил Гарри. — Но это не вирус. Это происходит мгновенно. И только с теми, на кого я нацелен. Или... — он запнулся, — или со всеми сразу. Если я нацелен на всех.
— На всех? — переспросил Эм-Эм. — Что значит «на всех»?
Гарри помедлил. Он ещё никому здесь не рассказывал про тот щелчок в парке. Про свой мир. Про то, что он, возможно, уничтожил магию. Но сейчас, глядя на этих людей — усталых, недоверчивых, но странно сплочённых, — он почувствовал, что должен сказать хотя бы часть правды.
— В моём мире, — начал он осторожно, — я однажды щёлкнул пальцами и пожелал лишить способностей всех, у кого они есть. Кроме себя. И... кажется, это сработало. Я не уверен. Но после этого я оказался здесь. Так что, возможно, сила вышла из-под контроля и пробила дыру между мирами.
Снова тишина. Но теперь в ней было что-то новое. Не пренебрежение. Не недоверие. А медленное, осторожное осознание.
— Ты из другого мира, — произнёс Француз. — Mon Dieu. Я думал, такое бывает только в комиксах.
— Какой у тебя мир? — спросила Кимико. Это были первые её слова за всё время, и они прозвучали неожиданно мягко.
— Там есть магия, — ответил Гарри. — Не сыворотка. Не химия. Настоящая магия. Палочки, заклинания, школы, драконы. И люди, которые рождаются с этой магией. Или не рождаются. А я... я был одним из них. Волшебником.
— Был? — уточнил Эм-Эм.
— Я всё ещё волшебник. Но моя способность — она другая. Она не магическая. Она... отдельная. Я не знаю, откуда она взялась. Может, от шрама. Может, от пророчества. Может, от того, что я победил самого сильного тёмного мага в истории и что-то пошло не так. Я не знаю.
— Шрам? — переспросила Кимико, глядя на его лоб.
Гарри машинально коснулся лба. Молниеобразный шрам, обычно скрытый чёлкой, был едва виден, но Кимико, судя по всему, заметила его сразу.
— Это долгая история, — сказал он.
— У нас есть время, — ответила она.
И тут заговорил парень с дивана. Впервые за всё время. Голос у него был тихий, усталый, но в нём чувствовалась какая-то внутренняя сила — как у человека, который прошёл через ад и остался стоять.
— Меня зовут Хьюи, — сказал он. — Хьюи Кэмпбелл. И если Бутчер говорит, что ты — оружие против Хоумлендера, значит, так и есть. Билли не ошибается в таких вещах. Он редкостный мудак, но он не ошибается.
— Спасибо за рекомендацию, — сухо отозвался Бутчер.
— Это не рекомендация, — ответил Хьюи, не глядя на него. — Это предупреждение. Гарри, если ты с нами, ты должен знать: Бутчер использует людей. Он использует всех. Меня. Кимико. Француза. Эм-Эм. И тебя он тоже использует. Он не плохой — он просто... одержимый. Его ненависть к Хоумлендеру — это всё, что у него есть. И он пойдёт на всё, чтобы уничтожить его. Даже если для этого придётся пожертвовать кем-то из нас.
— Хьюи, — предостерегающе произнёс Бутчер.
— Пусть знает, — отрезал Хьюи. — Если он и правда из другого мира, он не в курсе местных правил. А правило первое: не доверяй Бутчеру. Проверяй каждое его слово. И никогда, никогда не стой между ним и Хоумлендером.
Повисла напряжённая пауза. Гарри переводил взгляд с одного лица на другое. Бутчер — мрачный, но не оправдывающийся. Хьюи — усталый, но решительный. Девушка рядом с ним — она, кажется, нервничала, но держалась. Француз — он явно пытался разрядить обстановку, но не знал как. Эм-Эм — скрестивший руки на груди и не произносящий ни слова. Кимико — стоящая в стороне, но внимательно слушающая.
«Интересная компания, — заметил Шрам. — Сломанные, озлобленные, недоверчивые. Прямо как мы. Думаю, мы впишемся.»
— Я понял, — сказал Гарри. — Спасибо за предупреждение, Хьюи. Но я уже согласился помочь. И я не отказываюсь от своих слов. Если Хоумлендер действительно планирует убить тысячи людей, я остановлю его.
— Одним щелчком? — уточнил Француз.
— Одним щелчком.
Француз посмотрел на Эм-Эм. Эм-Эм посмотрел на Бутчера. Бутчер посмотрел на Гарри.
— Тогда у нас есть план, — сказал Бутчер. — Завтра. Мемориал. Прямой эфир. А пока — дайте парню поесть. Он со вчерашнего дня на одной воде.
— Я принесу что-нибудь, — сказала девушка, сидевшая рядом с Хьюи. Она поднялась и направилась к небольшой кухоньке в углу комнаты. Проходя мимо Гарри, она на секунду задержалась. — Меня зовут Старлайт. Ну, или Энни. Настоящее имя — Энни. Старлайт — это сценическое. Бывшее сценическое.
— Ты была в Семёрке, — вспомнил Гарри. — Я видел твоё лицо на старом плакате. Ты стояла рядом с Хоумлендером.
Энни помрачнела.
— Это было давно. И это было ошибкой. Сейчас я здесь. С ними. И я сделаю всё, чтобы остановить его. Так что, если ты и правда можешь то, о чём говорит Бутчер, — добро пожаловать в команду.
Она пошла на кухню. Гарри проводил её взглядом.
— Значит, ты была в Семёрке? — спросил он.
— Была, — ответила она, не оборачиваясь. — Пока не узнала, что они собой представляют. Хоумлендер — чудовище. Глубина — жалкий прихвостень. Эшли — карьеристка, которая продаст кого угодно ради власти. А-Трейн... — она запнулась, — А-Трейн тоже был не подарок, но он хотя бы попытался исправиться. И поплатился за это.
— А-Трейн погиб, — тихо добавил Хьюи. — Пару дней назад. Спасая меня.
В комнате повисла тишина. Гарри почувствовал, как напряжение, висевшее в воздухе, стало почти осязаемым. Эти люди потеряли многое. Друзей. Близких. Веру в справедливость. И теперь они сидели в подвале, планируя самоубийственную атаку на самого сильного человека в мире.
«Прямо как мы в седьмом году, — заметил Шрам. — Помнишь? Уизли, Гермиона, ты, я. Подполье. Планирование. Ощущение, что весь мир против нас. Только здесь вместо Волдеморта — Хоумлендер. А вместо Пожирателей — корпоративные юристы и пиарщики. Не знаю, что хуже.»
Гарри не ответил. Он смотрел на этих людей и думал о том, что, несмотря ни на что, они не сдавались. Они боролись. Без магии, без пророчеств, без поддержки могущественного волшебника с длинной бородой. Просто потому, что это было правильно.
Это вызывало уважение.
— Ладно, — сказал он вслух. — Раз я теперь часть команды, расскажите мне всё. Что за мемориал? Какая будет охрана? Где я должен стоять? И что делать, если что-то пойдёт не так?
Эм-Эм впервые за долгое время отлепился от стены и подошёл к столу.
— Это уже деловой разговор, — сказал он. — Садись. Сейчас всё разложим.
И Гарри сел.
---
КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ГЛАВЫ
Глава 5
Глава 5. В которой Солдатик вспоминает, чем закончился прошлый раз, и очень зря соглашается на задание
Хоумлендер стоял у окна своего пентхауса и смотрел на город.
Он любил этот вид. Нью-Йорк с высоты девяносто девятого этажа казался игрушечным — машинки, человечки, светящиеся точки окон. Муравейник. Его муравейник. Он мог бы уничтожить его одним лазерным лучом — просто провести линию через Манхэттен, как ножом по маслу, и смотреть, как рушатся небоскрёбы, как бегут в панике люди, как горит то, что он приказал гореть. Мог бы. Но не хотел. Пока.
Потому что муравейник должен служить своему богу. А не сгорать.
За его спиной открылась дверь. Хоумлендер не обернулся — он и так знал, кто вошёл. Тяжёлые шаги, запах кожи и старой ярости, глухой стук треугольного щита о дверной косяк — этот идиот снова притащил с собой свою реликвию.
— Ты хотел меня видеть, — произнёс Солдатик.
Это был не вопрос. Солдатик вообще редко задавал вопросы — он предпочитал утверждения, приказы и команды. Старая военная школа. Или просто дурная привычка человека, который слишком долго считал себя главным.
Хоумлендер обернулся.
Солдатик стоял в дверях, скрестив руки на груди. Широкоплечий, мускулистый, в своём неизменном зелёном костюме, начищенных сапогах. За спиной — треугольный щит с потёртой звездой, тот самый, с которым он прошёл Вторую мировую, с которым убивал нацистов, с которым позировал для пропагандистских плакатов. Лицо — волевое, с тяжёлой челюстью и глубокими морщинами вокруг рта — выражало привычное недовольство. Солдатик всегда был чем-то недоволен. Хоумлендер подозревал, что это его естественное состояние.
— Хотел, Бен, — ответил Хоумлендер, растягивая губы в улыбке. — У меня для тебя задание. Несложное. Развеяться, так сказать. А то ты всё сидишь в своей комнате, смотришь старые записи боёв и злишься. Это вредно для здоровья. Даже для такого здоровья, как у тебя.
Солдатик не шевельнулся.
— Какое задание?
— Вчера на пресс-конференции я заметил кое-кого интересного, — Хоумлендер отошёл от окна и направился к бару, плеснул себе янтарной жидкости из хрустального графина. — Молодой парень. Лет семнадцать-восемнадцать. Британский акцент. Странная одежда — какая-то хламида, вроде рясы или плаща. И главное — он был без пропуска. Я проверил записи — среди аккредитованных журналистов такого не было.
— Может, пробрался без спроса, — пожал плечами Солдатик. — Журналисты вечно лезут куда не надо. Прихлопни его — и дело с концом. Зачем тебе я?
— Потому что я попробовал просканировать его, — Хоумлендер сделал глоток. — У меня есть чутьё. Ты знаешь. Я чувствую людей. Их страх, их слабость, их Compound V, если он есть. А этот парень — он был пустой. Абсолютно пустой. Как будто обычный человек. Но при этом...
Он замолчал, подбирая слова.
— При этом — что? — поторопил Солдатик.
— При этом, когда я посмотрел на него, у меня пробежал холодок по спине, — признался Хоумлендер, и его улыбка на секунду стала жёсткой. — Ты понимаешь, что это значит? У меня. Холодок. По спине.
Солдатик понимал. Хоумлендер не чувствовал холода — он сам был холодом. Его кожа выдерживала ядерный взрыв. Его тело не знало боли. Если у него пробежал холодок по спине, значит, где-то в мире появилось что-то, чего он не мог объяснить. А Хоумлендер, как и сам Солдатик, не любил вещей, которых не мог объяснить.
— И что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Найди его, — Хоумлендер поставил бокал на стол. — Проследи. Выясни, кто он, откуда взялся, что умеет. Если он опасен — нейтрализуй. Если нет — просто припугни. Пусть знает, что за ним следят. Мне не нужны неизвестные переменные в моём городе. Особенно сейчас.
Солдатик нахмурился.
— Это работа для шпиков. Для аналитиков. Для Эшли, в конце концов. Почему я?
Хоумлендер посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.
— Потому что ты — единственный, кому я могу доверить такое. Глубина — бесполезный мешок с жабрами. Новый Нуар — тёмная лошадка, я его ещё не проверил до конца. А-Трейн сдох. Эшли слишком занята Белым домом. А ты, Бен... ты — Солдатик. Ты не подводишь. Обычно.
Последнее слово повисло в воздухе.
— Обычно? — переспросил Солдатик, и его голос стал на полтона ниже.
— Я имею в виду тот инцидент в башне, — невинно произнёс Хоумлендер. — Когда вы с Бутчером и Мэйв шли против меня. Помнишь, чем это закончилось? Ты хотел взорвать лучом весь этаж, но Мэйв выкинула тебя из окна. А притом Бутчер тебе бил морду. Помнишь?
Солдатик помнил. О да, он помнил каждую секунду того вечера.
Он помнил, как они ворвались в башню — он, Бутчер и Мэйв. Трое против одного. Как они прорывались через охрану, как Бутчер прикрывал его слева, как Мэйв крушила всё справа своим мечом. Как они поднялись на лифте, и Солдатик чувствовал — вот он, момент истины. Он покажет Хоумлендеру, кто здесь настоящий герой. Он докажет этому молокососу в плаще, что старой школе ещё есть чему научить.
А потом — бой. Где Хоумлендера прижал, но этот щенок, Райн вмешался, и он его всего лишь пристукнул, и Бутчер прошёл против него. .И они наседали. В какой-то момент Солдатик понял, что он может победить — нужно только вложить всю силу в один удар. Он начал заряжать луч — тот самый, выжигающий, который вырезал нацистские лаборатории, который плавил сталь, который был его коронным номером. Он хотел взорвать им Хоумлендера, предателя, взорвать весь этаж, взорвать всё, что стояло на пути.
И тут Мэйв — Мэйв, которая должна была быть на его стороне, — бросилась на него. Не на Хоумлендера. На него. Удар — и он летит в окно. Стекло вдребезги. Ветер в лицо. Падение с девяносто девятого этажа. А потом — темнота.
А потом — Бутчер. Этот скользкий ублюдок с его кривой ухмылкой . Он не пришёл на помощь. Не попытался спасти. Вместо этого он добил — заморозил, как кусок мяса в холодильнике, и оставил гнить в криокамере на месяцы.
Предательство. Двойное предательство. Мэйв выкинула его в окно. Бутчер заморозил. А он, Солдатик, верил им. Он сражался с ними плечом к плечу. Он считал их союзниками.
Идиот. Старый, доверчивый идиот.
И теперь Хоумлендер напоминает ему об этом. Специально. С этой своей мерзкой улыбочкой.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл искать какого-то пацана, потому что у тебя пробежал холодок по спине, — медленно произнёс Солдатик, игнорируя укол. — И заодно напоминаешь мне о Бутчере и Мэйв. Зачем? Думаешь, меня это заденет? Думаешь, я брошусь выполнять твоё поручение, чтобы доказать, что я всё ещё чего-то стою?
— Я думаю, — Хоумлендер взял бокал и снова подошёл к окну, — что ты хочешь найти Бутчера не меньше, чем я хочу найти этого парня. И я думаю, что эти двое могут быть связаны. Бутчер — он как магнит для всяких странных личностей. Если в городе появился кто-то с неизвестными способностями, Бутчер уже мог его завербовать. Так что, возможно, ты найдёшь сразу обоих. Разве не заманчиво?
Солдатик молчал. В его голове крутились мысли — тяжёлые, как мельничные жернова. С одной стороны, он ненавидел, когда Хоумлендер им манипулировал. С другой — он действительно хотел найти Бутчера. Не просто найти — встретиться лицом к лицу. Посмотреть в эти наглые глаза. И спросить: «Зачем? Зачем ты это сделал? Мы же были в одной команде. Мы же шли против общего врага. Ты и я — мы почти победили. А ты предал меня. И Мэйв предала. Вы все предали меня».
Эти вопросы жгли его изнутри. Они не давали спать по ночам. И теперь Хоумлендер, сам того не зная, давал ему шанс получить ответы.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я найду твоего таинственного парня. И Бутчера заодно. Но запомни: это не ради тебя. Это ради меня.
— Конечно, Бен, — улыбнулся Хоумлендер. — Ради тебя. Всегда ради тебя.
Солдатик развернулся и вышел, хлопнув дверью. Хоумлендер проводил его взглядом и сделал ещё глоток.
— Какой же ты предсказуемый, — пробормотал он в пустоту. — Старый солдат. Стоит только помахать перед тобой красной тряпкой — и ты уже бежишь, высунув язык. Иногда мне кажется, что Мэйв была права, когда выбросила тебя в окно. Ты действительно был бесполезен.
Он усмехнулся и снова повернулся к окну. Город внизу жил своей жизнью, не подозревая, что завтра всё изменится.
Но сначала — нужно было разобраться с таинственным парнем. С этим британцем, от которого пахло чем-то странным. Чем-то, чего Хоумлендер не чувствовал никогда раньше.
И если Солдатик справится — отлично. Если нет — что ж, тогда Хоумлендер займётся этим лично.
Он раздавил бокал в ладони, даже не заметив.
---
Солдатик вышел из башни через служебный вход и зашагал по улице, не обращая внимания на прохожих. Те, впрочем, сами расступались — то ли узнавали его, то ли просто чувствовали исходящую от него волну едва сдерживаемой ярости.
Значит, найти британца. И, возможно, Бутчера.
Он не знал, с чего начать, но у него были свои методы. Старые. Проверенные. Ещё с сороковых годов, когда он выслеживал нацистских учёных по всей Европе. Тогда не было спутников, камер, баз данных — были только инстинкты, связи и умение задавать правильные вопросы нужным людям.
Он свернул в переулок, достал телефон и набрал номер. После трёх гудков ответили.
— Алло? — голос был молодой, нервный, с лёгким жужжанием электроники на заднем плане.
— Зик? Это Солдатик.
На том конце линии воцарилась мёртвая тишина. Солдатик услышал, как нервно сглотнули.
— Со-солдатик? Тот самый? Из Семёрки?
— Нет, блядь, Санта-Клаус. Конечно, тот самый. Слушай сюда, мелочь. Вчера ты трепался в баре про какого-то британского парня, который вырубил твоих дружков одним щелчком. Рассказывай всё. Подробно. Сейчас.
— Я... я не... это было не в баре, это было... откуда вы знаете?
— У меня везде есть уши. И глаза. И руки, которые могут свернуть тебе шею. Говори. Где ты его встретил? Как он выглядел? Куда пошёл?
Зик затараторил — быстро, сбивчиво, проглатывая слова. Солдатик слушал, и по мере рассказа его брови ползли вверх.
Значит, парень в мантии. Со шрамом на лбу. Британский акцент. Никакого Compound V. И способность — щелчок пальцами, после которого жертва теряет способности и обделывается. В буквальном смысле.
— Он сказал, что это проклятие, — закончил Зик. — Я больше ничего не знаю. Он меня отпустил. Сказал, чтобы я молчал. Я и молчал. Ну, почти. Я не хотел...
— Где он сейчас?
— Я не знаю! Он пошёл на склад в Ист-Виллидж. Но его там уже нет. Я проверял. Матрас пустой. Он ушёл.
— С кем он мог уйти? Кто ещё интересовался им?
Тишина. Потом — тихий, испуганный шёпот:
— Бутчер. Билли Бутчер. Он приходил ко мне утром. Сразу после того, как я проболтался. Расспрашивал про парня. Про щелчок. Про всё. А потом ушёл. И я слышал, что Бутчер искал кого-то на пресс-конференции. Может, он нашёл его. Может, они вместе. Я не знаю. Пожалуйста, не убивайте меня.
Солдатик усмехнулся. Бутчер. Конечно. Этот ублюдок всегда чует оружие. Если в городе появился парень, способный вырубить супера одним щелчком, Бутчер будет первым, кто попытается его завербовать.
— Склад в Ист-Виллидж, — повторил он. — Адрес. Быстро.
Зик продиктовал адрес. Солдатик отключился, не прощаясь.
Значит, склад. Скорее всего, пустой. Но это — ниточка. След. А по следу можно выйти на логово Бутчера. А там — и на британца. И на самого Бутчера. Двух зайцев одним ударом.
Он поправил треугольный щит за спиной и двинулся в сторону Ист-Виллидж.
---
Склад действительно оказался пустым. Но не заброшенным.
Солдатик обошёл его по периметру, отмечая следы. Отпечатки ног в пыли — свежие, не старше нескольких часов. Пустая пластиковая бутылка из-под воды. Смятый матрас с остатками тепла — тот, кто спал на нём, ушёл совсем недавно. И запах. Запах табака, пота и дешёвого одеколона. Запах Бутчера.
Солдатик выпрямился. Значит, Бутчер действительно был здесь. Забрал парня. Увёл в своё логово. Логично. Теперь нужно было найти это логово, а для этого — поговорить с информаторами, проверить явки, прочесать район. Работа на несколько часов, может, на день.
Но Солдатик не торопился. Он был терпелив. Терпение — это то, чему его научила война. Можно ждать сутками в засаде, в грязи, под дождём, а потом — один точный удар. Один бросок щита. Одна вспышка выжигающей силы. И всё кончено.
Он уже представлял, как встретит Бутчера. Как посмотрит ему в глаза. Как спросит: «Помнишь меня, ублюдок? Помнишь, как мы шли вместе? Помнишь, как Мэйв выкинула меня в окно, а ты заморозил? Вы все предали меня. Вы все использовали меня как пешку. И теперь ты ответишь. За всё».
И Бутчер, конечно, начнёт оправдываться. Бутчер всегда оправдывается — он мастер находить слова, выкручиваться, переводить стрелки. Но в этот раз Солдатик не будет слушать. В этот раз он просто выжжет ему грудную клетку.
Он уже собирался уходить, когда услышал шаги.
Кто-то шёл по переулку — не таясь, не скрываясь. Уверенной походкой. Солдатик замер, прислушиваясь. Шаги приближались. И вместе с ними — знакомый запах. Табак. Пот. Дешёвый одеколон.
Бутчер.
Солдатик медленно развернулся. В дверях склада стоял Билли Бутчер — собственной персоной. Сутулый, в своём дурацком тёмном пальто, . Руки в карманах. На лице — та самая кривая усмешка, которую Солдатик мечтал стереть с его лица с того самого дня в башне.
— Бен, — произнёс Бутчер, — Какая встреча. А я как раз шёл проверить, не забыл ли чего. И тут — ты. Как мило. Решил навестить старые места?
— Бутчер, — голос Солдатика прозвучал как удар металла о металл. — Ты знаешь, зачем я здесь.
— Догадываюсь. Хоумлендер послал? Или сам решил поквитаться за тот случай в башне?
Солдатик сжал кулаки. Упоминание Мэйв — это было уже слишком.
— Ты использовал меня, — процедил он, и каждое слово падало как камень. — Вы все использовали. Мы шли вместе. Мы сражались. . А ты — ты, вместо того чтобы помочь, предал. На месяцы. Вы все предали меня. Вы все заодно. А теперь ты здесь, стоишь и ухмыляешься, как будто ничего не было.
Бутчер не переставал ухмыляться, но что-то в его глазах изменилось. Ушло обычное ехидство. Появилось что-то другое — холодное, расчётливое. То, что сам Бутчер называл «режимом охотника».
— Ты прав, Бен, — сказал он спокойно. — Мы тебя использовали. Ты был оружием. Хорошим оружием. Но ты был неуправляем.Ты атаковал ребёнка. Ты хотел взорвать весь этаж вместе с нами. Мэйв это поняла. Ты был опасен — не только для Хоумлендера, но и для всех вокруг. Ты всегда был опасен. Ты убивал без разбора. Ты не жалел никого. Ты считал себя выше всех — выше правил, выше людей, выше всего. Ты был таким же, как Хоумлендер. Может, не сейчас. Может, не сразу. Но был.
— Я не такой, как он! — рявкнул Солдатик, и его грудь начала светиться тусклым оранжевым светом. — Я — Солдатик! Я сражался за эту страну, когда ты ещё под стол пешком ходил! Я убивал нацистов! Я спасал мир! А ты — ты просто грязный подпольщик, который возомнил себя вершителем судеб!
— Может быть, — Бутчер пожал плечами. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о том, зачем ты здесь. Хоумлендер послал тебя за парнем. За британцем. Где он? — Бутчер ухмыльнулся. — А вот это тебе знать не обязательно.
— Скажи мне, где он, — голос Солдатика стал низким, рокочущим. — Последний раз спрашиваю по-хорошему.
— Знаешь, Бен, — Бутчер посмотрел на неё задумчиво, — я бы тебе, наверное, даже сказал. Но проблема в том, что он сам решил с тобой поговорить. Без посредников.
Солдатик нахмурился.
— Что?
И тут из тени, из-за ржавого железного шкафа в углу склада, вышел Гарри Поттер.
Он был именно таким, как описывал Зик. Молодой. Худой. В странной тёмной мантии. Со шрамом на лбу — молниеобразным, едва заметным под чёлкой. В правой руке он держал палочку — Солдатик машинально оценил её как неэффективное оружие, что-то вроде дирижёрской палочки. Но лицо парня — вот что привлекло внимание. Оно было спокойным. Слишком спокойным для человека, стоящего перед разъярённым супером с выжигающим лучом в груди.
— Ты хотел меня видеть, — сказал Гарри. — Я здесь.
Солдатик усмехнулся. Ситуация становилась забавной. Значит, Бутчер и его новый дружок решили устроить засаду. Вдвоём против него. Они думают, что у них есть шанс? Эти двое — жалкий смертный и мальчишка с палочкой?
— Ну и цирк, — произнёс он. — Значит, это ты — то самое секретное оружие? То, от чего у Хоумлендера побежали мурашки? Что-то я не впечатлён. Ты похож на студента-недоучку, который заблудился по дороге в библиотеку. И что ты мне сделаешь? Щёлкнешь пальцами? Заставишь обделаться? Меня? Солдатика? Человека, который прошёл Вторую мировую? Который убивал нацистских суперов, когда твой дед ещё пешком под стол ходил?
— Вообще-то да, — спокойно ответил Гарри. — Именно это я и сделаю. Если ты не уйдёшь. Прямо сейчас. Я не хочу причинять тебе вред. Ты не главная цель. Но если ты нападёшь — я буду защищаться.
Солдатик расхохотался. Громко, искренне, от души.
— Ты слышишь его, Бутчер? — воскликнул он, поворачиваясь к Бутчеру. — Он будет защищаться! Щелчком! От меня! Да я прошёл через такие бои, которые тебе и не снились, мальчик. Я убивал нацистов. Я выжигал лаборатории, полные модификантов. Я дрался с Хоумлендером — и остался жив. А ты — ты думаешь, что твой маленький фокус меня остановит?
— Я думаю, что тебе стоит уйти, — повторил Гарри.
Вместо ответа Солдатик сорвал треугольный щит со спины. Одно движение — и тяжёлый металл полетел в Гарри, рассекая воздух со свистом. Бросок был идеальным — прицельным, смертоносным, рассчитанным на то, чтобы перебить ноги или размозжить грудную клетку.
Но Гарри уже поднял правую руку. Большой и средний пальцы соединились.
«Давай!» — мысленно заорал Шрам.
Щелчок.
Тихий, как выдох, как падение капли, как шорох крыльев голубя в летнем парке.
И мир для Солдатика изменился навсегда.
Сначала он не понял, что произошло. Щит — его верный треугольный щит, с которым он прошёл войну, который убивал нацистов, который был частью его самого, — вдруг перестал слушаться. Тяжёлый металлический диск, летевший к цели, вильнул в воздухе и беспомощно зазвенел об бетонный пол, прокатившись в тёмный угол. Рука, бросившая его, вдруг ослабла и безвольно повисла.
А потом...
Потом внутри что-то сдвинулось.
Это началось в животе — глубинное, утробное бурление, как будто все его внутренности вдруг решили перестроиться в другом порядке. Не боль. Нет, пока не боль. Скорее — ужасающее ощущение чужеродности. Как будто что-то, что жило в нём десятилетиями, что было частью его крови, его мышц, его костей, — вдруг начало умирать.
Он почувствовал, как это «что-то» — его Compound V, его сила, его сущность — зашевелилось. Задёргалось. Попыталось сопротивляться. А потом начало двигаться. Вверх. По кишечнику. По пищеводу. К горлу.
Солдатик открыл рот, чтобы закричать — и не смог.
Из его рта хлынуло.
Это была не просто рвота. Это было извержение. Вулкан, проснувшийся внутри и решивший выйти наружу. Густая, коричневая, зловонная жижа ударила фонтаном, заливая его грудь, его зелёный костюм, его начищенные сапоги. Запах ударил в ноздри — невыносимый, тошнотворный, смесь дерьма, желчи и чего-то ещё, чего-то химического, лабораторного, мертвенного.
И вместе с нечистотами из него выходила она.
Его сила.
Она выглядела как оранжевая светящаяся пыльца — та самая, что питала его выжигающий луч, та самая, что делала его неуязвимым, та самая, что превращала обычного человека в легенду. Теперь эта пыльца смешивалась с дерьмом, стекала по подбородку, капала на пол, умирала в луже нечистот.
Солдатик попытался остановить это. Попытался сжать челюсти, сглотнуть, удержать — хоть что-то. Но тело больше не слушалось. Его рвало снова и снова — волнами, спазмами, без остановки. Каждый раз, когда ему казалось, что всё кончено, новый приступ скручивал внутренности, и изо рта вылетала новая порция дерьма, смешанного со светящейся оранжевой слизью.
Он рухнул на колени.
Он — Солдатик. Бен. Человек, который прошёл Вторую мировую. Человек, который убивал нацистских суперов голыми руками. Человек, который стоял перед Хоумлендером и не отводил взгляда. Он стоял на коленях в луже собственных экскрементов, и его рвало дерьмом.
Это было невозможно. Это не могло происходить с ним.
Но это происходило.
Его руки — его сильные руки, способные крушить бетон, — дрожали, как у столетнего старика. Пальцы скребли бетонный пол, размазывая коричневую жижу. Он попытался подняться — и снова рухнул, потому что новая волна рвоты скрутила его пополам. Из горла вырвался влажный, булькающий звук — даже не крик, а жалкое хлюпанье.
Сквозь пелену слёз и рвоты он увидел Бутчера. Тот стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел. Без улыбки. Без злорадства. С холодным, почти клиническим интересом — как смотрят на подопытную крысу, которая наконец-то сдохла.
И это было хуже всего. Хуже рвоты. Хуже унижения. Хуже потери силы.
Бутчер даже не наслаждался этим. Для него это было просто... работой. Очередным пунктом в списке. Очередным супером, превращённым в дерьмо.
А Гарри — мальчишка, который это сделал, — стоял чуть поодаль, и в его глазах не было торжества. Вообще ничего не было. Только усталость.
— Что... что ты сделал?.. — прохрипел Солдатик, поднимая голову. Его голос звучал как скрежет металла по стеклу — сломанный, жалкий, чужой.
Гарри опустил руку.
— Я предупреждал, — сказал он. — Ты не послушал.
— Ты... ты...
Солдатик не мог подобрать слов. Его разум отказывался принимать происходящее. Он — великий Солдатик, герой, легенда — стоял на коленях в собственных нечистотах. Его костюм, предмет гордости, был безнадёжно испорчен. Его щит — его верный треугольный щит — валялся в углу, как бесполезный кусок металла. Его сила — та самая, что делала его богом среди людей, — вытекла из него вместе с дерьмом и теперь растекалась по грязному полу склада.
Он попытался активировать луч — последний раз, отчаянно, на пределе. Но в груди было пусто. Только слабое, умирающее тепло — и ничего больше. Даже искры не проскочило.
Пустота.
Он был пуст.
И тут — только тут — до него дошло по-настоящему. Не просто унижение. Не просто поражение. Конец. Он больше не Солдатик. Он — просто человек. Обычный. Смертный. Грязный. Вонючий. Человек, который облевал сам себя дерьмом на глазах у врагов.
И от этого осознания — от этой полной, абсолютной, бездонной пустоты внутри — он заплакал.
Солдатик. Бен. Герой войны. Заплакал. Слёзы смешивались с рвотой и дерьмом на его лице. Плечи тряслись. Из горла вырывались даже не рыдания — какие-то животные, скулящие звуки.
— Пожалуйста... — прошептал он, сам не зная, к кому обращается — к Гарри, к Бутчеру, к Богу, в которого никогда не верил. — Пожалуйста... верни... верни это... я не могу... я не...
— Не можешь — что? — переспросил Бутчер. Его голос был ровным, как бетонная стена. — Не можешь быть обычным человеком? Не можешь быть таким же, как все, кого ты всю жизнь унижал? Добро пожаловать в реальный мир, Бен. Здесь нет суперсилы. Нет щита. Нет луча. Здесь только ты, твоё дерьмо и твоя жалкая жизнь. Привыкай.
Солдатик поднял на него глаза. В них было всё — боль, унижение, отчаяние, мольба. Но где-то глубоко, на самом дне, ещё теплилась искра ненависти.
— Я... я найду вас... — прохрипел он. — Я убью вас... обоих... я...
Он попытался встать. Ноги подкосились. Он рухнул лицом в лужу собственных экскрементов.
Бутчер подошёл ближе. Остановился в шаге от лежащего Солдатика. Посмотрел на него сверху вниз. Его лицо было непроницаемым — как у человека, который давно перестал чему-либо удивляться.
— Ты спрашивал, почему мы тебя предали, — сказал он негромко. — В башне. Помнишь? Ты хотел знать.
Солдатик не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в грязный пол, и его тело сотрясалось от беззвучных рыданий.
— Я тебе отвечу, — продолжил Бутчер. — Ты был опасен. Не для Хоумлендера — для всех. Ты хотел взорвать лучом весь этаж. Ты готов был убить нас всех — меня, Мэйв, всех, кто был рядом, — лишь бы добраться до Хоумлендера. Ты был не союзник, Бен. Ты была бомба с часовым механизмом. И когда Мэйв выбросила тебя в окно, она спасла не только себя. Она спасла всех. А я, когда заморозил тебя, — я убрал бомбу подальше. Чтобы она не взорвалась в неподходящий момент.
Он замолчал. Потом добавил — тише, почти без выражения:
— Ты был хорошим солдатом, Бен. Но ты никогда не был хорошим человеком. И теперь ты получил то, что заслужил. Не смерть. Не славу. Просто... конец. Тихую, вонючую, унизительную жизнь обычного смертного. Может, это даже хуже смерти. Но я не знаю. Мне плевать.
Он развернулся и зашагал к выходу. Гарри, помедлив секунду, пошёл за ним.
— Ты... ты ещё ответишь... — донеслось им вслед. Но голос Солдатика был уже не грозным — жалким, сломленным, едва слышным. — Я найду... я... клянусь...
Дверь склада захлопнулась. Солдатик остался один.
Он лежал на грязном бетонном полу, в луже собственных экскрементов и рвоты, перепачканный с головы до ног. Его треугольный щит — символ его силы, его прошлого, его славы — валялся в углу, никому не нужный. Его костюм — зелёный, начищенный, идеально подогнанный — был безнадёжно испорчен, пропитан вонью и мерцающей оранжевой слизью.
Он попытался поднять руку. Рука дрожала. Обычная человеческая рука. Без силы. Без мощи. Без ничего.
Он закрыл глаза.
Где-то вдалеке, за стенами склада, шумел город. Гудели машины. Кричали люди. Экраны показывали Хоумлендера — улыбающегося, величественного, непобедимого. Мир продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что один из его величайших героев только что перестал существовать.
А Солдатик лежал и думал только об одном.
Он обосрался. Через рот. Перед Бутчером. Перед каким-то мальчишкой. Он — легенда, герой, бог — превратился в кусок дерьма. В прямом смысле.
И никто не придёт ему на помощь.
---
КОНЕЦ ПЯТОЙ ГЛАВЫ
Глава 6
Глава 6. В которой команда Бутчера празднует победу, а Гарри Поттер думает о голубях
В убежище стоял шум.
Гарри переступил порог следом за Бутчером и на мгновение замер — настолько разительным был контраст между тишиной опустевшего склада и тем, что творилось здесь. В помещении, которое ещё вчера напоминало штаб подпольщиков — мрачное, напряжённое, пропитанное паранойей, — теперь гремел смех, звенели бутылки и кто-то даже включил музыку. Старый магнитофон, найденный Французом на какой-то помойке, хрипел джазом.
Первым их заметил Хьюи. Он сидел на продавленном диване, всё ещё бледный после пережитого в лагере, но уже без той затравленности во взгляде, что была при первой встрече. Рядом с ним сидела Энни — Старлайт — и держала его за руку. Увидев входящих, Хьюи вскочил.
— Вы вернулись! — выдохнул он. — Мы уже начали волноваться. Вы ушли два часа назад, и никаких вестей, и Эм-Эм сказал, что, возможно, Солдатик вас выследил, и...
— Всё в порядке, — оборвал его Бутчер, стягивая пальто и небрежно бросая его на спинку стула. — Солдатик нас действительно выследил. Но, — он сделал паузу, растягивая момент, — он больше не проблема.
В комнате повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише.
— Что значит «не проблема»? — осторожно спросил Эм-Эм, поднимаясь из-за стола с картами. Его лицо, как всегда, выражало крайнюю степень подозрительности. — Вы его убили?
— Нет, — ответил Гарри, проходя в комнату и устало опускаясь на свободный стул. — Я его... очистил.
— Очистил? — переспросила Кимико. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и её тёмные глаза внимательно следили за Гарри. После того как она вновь обрела дар речи, Кимико говорила мало, но каждое её слово попадало в цель.
— Щёлкнул пальцами, — пояснил Бутчер, и в его голосе прорезалось что-то похожее на удовлетворение — мрачное, сдержанное, но несомненное. — Солдатик попытался атаковать. Парень предупреждал его. Он не послушал. А потом... — Бутчер усмехнулся, — скажем так, великий герой Второй мировой испытал на себе всю силу нашего секретного оружия. В прямом смысле. Через рот.
Француз, который как раз отхлебнул что-то из пластикового стаканчика, поперхнулся и закашлялся.
— Через рот?! — переспросил он, вытирая губы. — Mon Dieu! Ты хочешь сказать, что Солдатик — тот самый Солдатик, который убивал нацистов, который сражался с Хоумлендером, который... он что, облевал самого себя?
— Именно так, — кивнул Бутчер, и теперь его усмешка стала шире, злее, торжествующей. — Стоял на коленях в луже собственного дерьма и рыдал. Солдатик. Великий Бен. Рыдал, как ребёнок, и умолял вернуть ему силу. Жалкое зрелище.
В комнате снова повисла тишина — но теперь она была другого свойства. Не тревожная, не скептическая, а какая-то... благоговейная? Или ошарашенная? Гарри не мог точно определить. Он видел, как лица команды — одно за другим — менялись. Недоверие сменялось изумлением. Изумление — осознанием. Осознание — радостью. Осторожной, ещё не до конца оформленной, но уже пробивающейся сквозь привычную броню паранойи.
— Вы шутите, — произнёс Эм-Эм. — Этого не может быть. Солдатик — один из сильнейших суперов. Он пережил Вторую мировую. Он дрался с Хоумлендером. Его не брали пули, гранаты, ракеты. А вы хотите сказать, что какой-то щелчок пальцами...
— Не какой-то, — перебил Бутчер, и в его голосе звякнул металл. — Самый важный щелчок в истории. Ты не видел этого, Эм-Эм. Ты не видел, как он стоял на коленях. Как его рвало. Как из него выходила сила — светящаяся, оранжевая, как его луч, только мёртвая. Ты не слышал, как он рыдал. А я слышал. И я скажу тебе: это было прекрасно. Лучшее, что я видел за последние пять лет.
Он взял со стола чью-то недопитую бутылку, сделал глоток и протянул её Гарри. Гарри покачал головой.
— Я не пью, — сказал он.
— А зря, — Бутчер пожал плечами. — Сегодня есть повод.
— Так это правда? — тихо спросила Энни. Она встала с дивана и подошла ближе. Её светлые волосы были собраны в небрежный хвост, а на лице читалась смесь надежды и страха — как у человека, который боится поверить в хорошие новости, потому что слишком привык к плохим. — Солдатик действительно... всё? Он больше не супер?
— Всё, — подтвердил Гарри. — Его сила ушла. Навсегда. Он теперь обычный человек.
Энни медленно выдохнула. Потом повернулась к Хьюи, и на её губах расцвела улыбка — первая настоящая улыбка за долгое время.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Хьюи, и его голос дрожал от волнения. — Если мы смогли вырубить Солдатика, значит, мы сможем и Хоумлендера. Значит, план работает. Значит, у нас действительно есть шанс!
— Именно, — кивнул Бутчер. — Поэтому я и сказал: сегодня празднуем. Завтра — работа. А сегодня... — он поднял бутылку, — сегодня мы отмечаем. Солдатик обосрался. В прямом и переносном смысле. И это только начало.
Француз радостно зааплодировал. Кимико, которая до этого хранила молчание, неожиданно усмехнулась — коротко, скупо, но искренне. Даже Эм-Эм, вечный скептик, позволил себе расслабить плечи и принять из рук Француза пластиковый стаканчик с чем-то алкогольным.
— За Гарри Поттера! — провозгласил Француз, поднимая свой стакан. — За мальчика, который заставляет суперов обделываться! Пусть их дерьмо течёт рекой!
— Какой ты поэтичный, — поморщился Эм-Эм.
— Я серьёзен! — воскликнул Француз. — Этот парень — чудо! Он пришёл из другого мира, без сыворотки, без оружия, и одним щелчком сделал то, что мы не могли сделать годами! Солдатик! — он рассмеялся, и его смех был похож на лай. — Ты представляешь, что будет, когда мы доберёмся до Хоумлендера? Когда он выйдет на сцену, перед камерами, перед всем миром, и вдруг — бах! — его белый плащ станет коричневым!
— Громче всех обделается, — подхватил Бутчер, и в его глазах загорелся тот самый огонь — одержимый, опасный, который Гарри уже научился распознавать. — Громче всех. И весь мир увидит. Весь чёртов мир увидит, что их бог — просто кусок дерьма. В прямом эфире.
— А потом что? — спросила Кимико.
Вопрос повис в воздухе. Бутчер посмотрел на неё, потом на Гарри, потом снова на бутылку в своей руке.
— А потом — моя работа, — сказал он. — Когда Хоумлендер потеряет силу, он станет уязвимым. Обычным человеком. И тогда я сделаю то, что должен был сделать давно. То, ради чего я живу последние пять лет.
Никто не спросил, что именно. Все и так знали.
Гарри отвёл взгляд. Он понимал, что Бутчер хочет убить Хоумлендера. Понимал, что, возможно, это даже справедливо — после всего, что тот сделал. Но он также понимал, что не хочет быть частью этого. Его способность — щелчок — не убивала. Она лишала силы, унижала, превращала богов в смертных. Но она не отнимала жизнь. И Гарри хотел, чтобы так и оставалось.
«Ты слишком мягкий, — заметил Шрам. Он молчал почти весь вечер, но теперь, почувствовав сомнения Гарри, снова подал голос. — Хоумлендер — чудовище. Он убил сотни людей. Он убьёт ещё тысячи. Может, Бутчер прав. Может, его нужно добить.»
— Может, — мысленно согласился Гарри. — Но это решать не нам.
«А кому? Бутчеру? Ты доверяешь Бутчеру право казнить и миловать?»
— Я никому не доверяю это право. Но я не могу его остановить. Я не могу контролировать всё. Я могу только сделать то, что должен, — вырубить Хоумлендера, спасти людей, уйти. А дальше — пусть этот мир разбирается сам.
Шрам помолчал. Потом произнёс — тихо, почти задумчиво:
«Ты изменился, Гарри. Раньше ты бы влез в это с головой. Раньше ты бы попытался всех спасти. А теперь ты просто хочешь уйти. Это мудрость или усталость?»
— И то и другое, — ответил Гарри.
Празднование тем временем набирало обороты. Француз, воодушевлённый победой, полез в свои запасы и извлёк оттуда нечто, что он назвал «настоящим французским коньяком» — пыльную бутылку с потёртой этикеткой, которую он, по его словам, берёг для особого случая.
— Этот случай — особее некуда! — заявил он, разливая янтарную жидкость по стаканчикам. — Мы впервые за долгое время победили. Не убежали, не спрятались, не выжили чудом, а победили. И это благодаря нашему новому другу!
Он подошёл к Гарри и, не спрашивая разрешения, сунул ему в руки стаканчик.
— Ты не пьёшь, я знаю. Но это не алкоголь. Ну, то есть алкоголь, но это другое. Это коньяк. Это символ. Ты должен хотя бы пригубить.
Гарри посмотрел на стаканчик, потом на Француза. Тот улыбался — открыто, искренне, без тени подозрения или скрытого умысла. За последние дни Гарри привык к тому, что все вокруг что-то скрывают, что-то замышляют, держат камни за пазухой. А Француз... Француз был просто рад. Искренне, по-детски рад, что они победили.
Гарри взял стаканчик.
— Хорошо, — сказал он. — Один глоток.
— Один глоток! — радостно подхватил Француз. — А потом ещё один! И ещё! Ты заслужил, mon ami. Ты даже не представляешь, что ты сделал. Солдатик был кошмаром. Он убил стольких... Он был как машина. А теперь он — просто человек. И Хоумлендер будет следующим. Я знаю это. Я чувствую это. Мы победим!
Он поднял свой стаканчик, и все в комнате — даже Эм-Эм, даже Кимико, даже мрачный Бутчер — последовали его примеру.
— За победу! — провозгласил Француз.
— За победу, — эхом отозвались остальные.
Гарри сделал глоток. Коньяк обжёг горло и провалился в желудок тёплой волной. Он не был любителем спиртного — в Хогвартсе они с Роном пили только сливочное пиво, да и то по праздникам, — но сейчас, в этом подвале, среди этих странных, сломанных, но несломленных людей, он почувствовал что-то похожее на... принадлежность? Нет. Скорее, на общность цели. Как тогда, в Выручай-комнате, когда они готовились к битве за Хогвартс. Все разные. Все напуганные. Но все — вместе.
«Ты снова это делаешь, — заметил Шрам. — Привязываешься. К людям, к месту, к идее. А потом тебе будет больно. Как всегда.»
— Знаю, — мысленно ответил Гарри. — Но иначе я не умею.
Празднование продолжалось. Француз, воодушевлённый коньяком, начал рассказывать какую-то историю из своего прошлого — про Марсель, про отца, который лупил его ремнём, про то, как он впервые смешал взрывчатку на кухне и чуть не подорвал весь дом. Он рассказывал сбивчиво, перепрыгивая с английского на французский и обратно, активно жестикулируя. Кимико слушала молча, иногда кивая. Энни и Хьюи сидели на диване, прижавшись друг к другу. Эм-Эм, как всегда, стоял в стороне, но его поза уже не была такой напряжённой. Даже Бутчер — вечный Бутчер, одержимый, мрачный, никому не доверяющий, — сидел на перевёрнутом ящике и курил, глядя на огонёк сигареты, и на его лице читалось что-то похожее на покой. Временный. Хрупкий. Но покой.
Гарри смотрел на них и думал о том, что, возможно, Шрам был прав. Возможно, он действительно привязывается. Возможно, ему будет больно, когда всё закончится — так или иначе.
Но сейчас, в эту минуту, это не имело значения.
Сейчас имело значение только то, что они победили. Что Солдатик повержен. Что Хоумлендер — следующий. И что где-то впереди, за океаном, его ждёт дом — даже если он не знает, в каком состоянии этот дом находится.
А ещё где-то в небе над Нью-Йорком, невидимые за светом прожекторов и экранов, летели голуби. Обычные. С деловой походкой, даже в полёте.
И Гарри, глядя в потолок убежища, почему-то подумал именно о них.
---
КОНЕЦ ШЕСТОЙ ГЛАВЫ
Глава 7
Глава 7. В которой Солдатик возвращается, а Хоумлендер испытывает ужас
Он шёл через город.
Шёл — громко сказано. Солдатик брёл, шатаясь, цепляясь за стены, фонарные столбы, мусорные баки — за всё, что могло удержать его вертикально. Ноги не слушались. Руки дрожали. В груди было пусто — ни тепла, ни силы, ни отголоска того мощного, всепоглощающего огня, что жил там десятилетиями. Только холод. И вонь. И липкая, влажная грязь, пропитавшая его костюм насквозь.
Он не помнил, как выбрался со склада. Всё смешалось в мутную, коричневую кашу: вот он лежит на бетонном полу в луже собственных нечистот, вот ползёт к выходу, цепляясь пальцами за трещины в полу, вот его рвёт снова — уже в дверях, уже на улице, уже под равнодушным серым небом. Прохожие шарахались. Какая-то женщина взвизгнула и отдёрнула ребёнка. Мужчина в деловом костюме достал телефон и начал снимать. Солдатик хотел закричать на них, хотел приказать им прекратить, хотел напомнить, кто он такой, — но из горла вырвался только жалкий, булькающий хрип.
Он был пуст.
И он шёл.
Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, три. Может, вечность. Он только знал, что нужно добраться до башни. До Vought Tower. Там — безопасность. Там — Хоумлендер. Хоумлендер поймёт. Хоумлендер поможет. Хоумлендер объяснит, что случилось, и скажет, что делать дальше.
Мысль о том, что Хоумлендер может не помочь, даже не приходила ему в голову. Солдатик был слишком сломлен, чтобы мыслить рационально. Он действовал на инстинктах — как раненый зверь, ползущий в логово. В то единственное место, которое ещё ассоциировалось с силой и защитой.
Башня появилась перед ним внезапно — выросла из-за угла огромной стеклянной иглой, пронзающей небо. Логотип Vought на вершине вращался, подсвеченный прожекторами. Солдатик поднял голову, и на секунду ему показалось, что башня смотрит на него с презрением. Как смотрят на предателя. На неудачника. На кусок дерьма.
Он отогнал эту мысль и побрёл к служебному входу.
Охранник — молодой парень в чёрном костюме с логотипом Vought на лацкане — сначала не узнал его. Оно и немудрено: вместо величественного супергероя в зелёном костюме и с треугольным щитом за спиной к нему приближалось нечто — грязное, вонючее, перепачканное засохшей рвотой и дерьмом, с безумными, красными от слёз глазами.
— Стоять! — охранник выставил руку. — Сюда нельзя. Это служебный вход. Если ты бездомный, иди в приют, здесь тебе не...
— Ты... — прохрипел Солдатик, и его голос сорвался на свист. — Ты не узнаёшь меня, щенок?
Охранник моргнул. Присмотрелся. Его лицо медленно вытянулось.
— Со-солдатик? — выдохнул он. — Господи, что с вами? Что случилось? Вы ранены? На вас напали? Кто это сделал?
— Заткнись, — оборвал его Солдатик. — Пропусти меня. Сейчас же.
— Но... но мне нужно доложить... и ваше состояние... может, вызвать врача? Или...
— Я сказал — пропусти!
Он попытался рявкнуть, но вместо командирского рыка получился жалкий, сдавленный кашель. Охранник отступил в сторону и открыл дверь. Солдатик, не глядя на него, прошёл внутрь.
Лифт. Долгий, бесконечный подъём на девяносто девятый этаж. В зеркальных стенах кабины он увидел своё отражение и на секунду зажмурился. Этого не могло быть. Этот грязный, вонючий старик с трясущимися руками и следами слёз на щеках — это не он. Это кто-то другой. Кто-то жалкий. Кто-то, кого Солдатик даже не заметил бы на улице, а если бы заметил — побрезговал бы подойти.
Но это был он.
Он открыл глаза и заставил себя смотреть. Смотреть на то, во что он превратился. На форму, испорченную навсегда. На щит, которого больше не было — он оставил его там, на складе, потому что не смог поднять. На грудь, которая больше не светилась. На руки, которые больше ничего не могли.
Лифт остановился. Двери открылись.
Пентхаус встретил его тишиной. Хоумлендер стоял у окна, как всегда — в своём тёмно-синем костюме, с плащом-флагом, небрежно перекинутым через плечо. Он не обернулся на звук дверей — он слишком привык к тому, что к нему входят и выходят, докладывают, спрашивают разрешения.
— Бен? — произнёс он, не поворачивая головы. — Что-то ты долго. Я уже начал думать, что ты решил устроить себе выходной. Нашёл того парня?
Солдатик открыл рот, но не смог издать ни звука.
Хоумлендер, почувствовав что-то неладное, медленно обернулся.
И замер.
Он смотрел на Солдатика — своего Солдатика, своего Бена, легендарного героя войны, человека, который дрался с ним почти на равных, человека, которого он, Хоумлендер, считал единственным достойным соперником во всей Семёрке, — и не мог поверить своим глазам.
Перед ним стоял сломленный старик. Грязный. Вонючий. Перепачканный засохшим дерьмом и рвотой. Без щита. Без оружия. Без силы — Хоумлендер почувствовал это мгновенно, своим сверхчеловеческим чутьём. Там, где раньше пульсировал мощный источник Compound V, теперь зияла пустота. Абсолютная. Мёртвая.
— Что... — начал Хоумлендер, и его голос, обычно уверенный и властный, дрогнул. — Что с тобой случилось?
Солдатик попытался сделать шаг вперёд, но ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо на белоснежный ковёр пентхауса, и Хоумлендер заметил, как с его одежды на дорогую ткань капает что-то коричневое.
— Он... — прохрипел Солдатик. — Парень... британский... он...
— Что он? — Хоумлендер шагнул ближе, но остановился в паре метров, не решаясь подойти вплотную. Запах, исходивший от Солдатика, был невыносим даже для его сверхчеловеческого обоняния. — Что он сделал?
— Щёлкнул, — выдохнул Солдатик, и по его щеке скатилась слеза — крупная, мутная, смешанная с остатками рвоты. — Щёлкнул пальцами. И я... я...
Он не договорил. Его снова скрутил спазм — уже сухой, потому что внутри ничего не осталось. Но тело всё равно содрогалось, пытаясь исторгнуть то, чего больше не было.
Хоумлендер побледнел.
Побледнел — он, Хоумлендер, человек, чья кожа выдерживала ядерный взрыв, чьи нервы были крепче стали, чьё сердце не знало страха. Побледнел, как обычный испуганный смертный.
— Что ты несёшь? — произнёс он, и его голос стал опасным, низким, как перед атакой. — Какой щелчок? Какая сила? Ты — Солдатик! Ты прошёл Вторую мировую! Ты убивал нацистов голыми руками! Ты сражался со мной и выжил! Какой-то мальчишка не мог сделать с тобой... это!
— Мог, — прошептал Солдатик. — И сделал. Моя сила... она ушла. Вышла из меня. Вместе с... вместе с дерьмом. Я блевал ей, Хоумлендер. Я блевал своей силой. Она вытекала из меня, как... как...
Он не смог закончить. Рыдания — жалкие, животные, совершенно не свойственные Солдатику — вырвались из его груди. Он склонил голову и замер на коленях, трясясь и всхлипывая.
Хоумлендер смотрел на него, и в его голове медленно, как ледяная вода, растекалось осознание.
Тот парень. На пресс-конференции. В заднем ряду. Британский акцент. Странная одежда. И холодок по спине.
Холодок.
Теперь он понял. Это был не просто холодок. Это был страх. Настоящий, животный страх — тот самый, которого Хоумлендер не испытывал с детства, с тех пор как его растили в лабораторной клетке, с тех пор как он впервые осознал, что он — не такой, как все, что он — выше, сильнее, неуязвимее. Он забыл, что такое страх. Он считал, что страх — это удел смертных. Жалких, слабых, беспомощных смертных, которые дрожат при одном его взгляде.
А теперь страх вернулся.
И он пришёл в виде мальчишки с палочкой и щелчком пальцев.
— Где он? — спросил Хоумлендер, и его голос стал почти шёпотом — свистящим, змеиным, смертельно опасным. — Где этот парень сейчас?
— Со мной... — прохрипел Солдатик. — Со мной был Бутчер. Они вместе. Они...
— Бутчер? — Хоумлендер резко выдохнул, и его глаза сверкнули алым — первый признак пробуждающегося лазера. — Бутчер был там? С этим парнем?
— Да. Они... они говорили... что-то про план. Про мемориал. Про завтра. Они хотят...
— Что? Что они хотят?
Солдатик поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, полные слёз и отчаяния — встретились с глазами Хоумлендера.
— Они хотят сделать с тобой то же, что сделали со мной, — прошептал он. — Щёлкнуть. Перед всеми. Перед камерами. Чтобы весь мир увидел, как бог обделывается.
Хоумлендер замер.
На несколько секунд в пентхаусе повисла абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только, как тикают часы на каминной полке да как где-то внизу, за стенами башни, гудит город.
А потом Хоумлендер расхохотался.
Это был не весёлый смех. Не уверенный, не властный. Это был смех на грани истерики — громкий, рваный, с нотками безумия. Он смеялся, откинув голову, и его плащ-флаг развевался за плечами, хотя в комнате не было ветра. Он смеялся, и в его смехе звенело что-то жуткое — что-то, чего Солдатик не слышал никогда раньше.
— Обделаться? — выкрикнул Хоумлендер сквозь смех. — Я? Хоумлендер? Бог? Обделаться перед камерами?! Да кто он такой, этот мальчишка?! Кто он такой, чтобы угрожать мне?! Я — неуязвим! Я — бессмертен! Я — единственный и неповторимый! Никакой щелчок, никакая магия, никакая сила во вселенной не может...
Он осёкся.
Потому что перед ним, на коленях, на грязном ковре, стоял Солдатик. Живое доказательство того, что может.
Солдатик, который прошёл Вторую мировую. Который убивал нацистских суперов. Который дрался с Хоумлендером почти на равных. Который пережил падение с девяносто девятого этажа. И вот он — пустой. Сломленный. Рыдающий. Обосравшийся через рот.
Хоумлендер перестал смеяться.
— Это... это правда, — произнёс он медленно, и его лицо изменилось. Уверенность ушла. Осталось что-то другое — то, чего Солдатик никогда не видел на лице Хоумлендера. Неуверенность? Растерянность? Страх? — Ты действительно потерял силу. Полностью. Навсегда.
— Да, — прошептал Солдатик. — И ты будешь следующим. Если не остановишь его.
Хоумлендер медленно опустился в кресло. Его руки, только что сжимавшиеся в кулаки, безвольно легли на подлокотники. Он смотрел на Солдатика — на это жалкое, грязное, вонючее существо, которое ещё утром было одним из сильнейших суперов планеты, — и в его голове что-то щёлкало. Перестраивалось. Менялось.
Он всегда знал, что есть вещи, которых он не понимает. Вселенная огромна. В ней могут существовать силы, недоступные даже его сверхчеловеческому восприятию. Но он всегда считал, что эти силы — где-то там, далеко, за пределами его мира. Не здесь. Не сейчас. Не в лице какого-то британского мальчишки.
А теперь этот мальчишка был здесь. В его городе. С Бутчером. С планом уничтожить его.
И самое страшное — у него была сила, которая действительно могла это сделать.
— Расскажи мне всё, — произнёс Хоумлендер, и его голос снова стал спокойным — ледяным, контролируемым, смертоносным. — С самого начала. Как он выглядел. Что говорил. Как щёлкал. Всё. До мельчайших деталей.
Солдатик, всё ещё стоя на коленях, начал рассказывать.
Он рассказал про склад. Про Бутчера, который стоял и ухмылялся. Про парня в мантии, со шрамом на лбу, с тонкой палочкой в руке. Про то, как парень предупреждал его — спокойно, без страха, почти равнодушно. Про щелчок — тихий, как выдох. Про то, как сила начала уходить, как Compound V умер внутри него, как его вырвало собственной сущностью.
Хоумлендер слушал. Его лицо оставалось неподвижным, как маска. Только глаза — голубые, пронзительные — горели всё ярче.
Когда Солдатик закончил, в пентхаусе снова повисла тишина.
— Значит, завтра, — произнёс Хоумлендер. — Мемориал. Они хотят сделать это завтра. На публике.
— Да, — прошептал Солдатик. — Бутчер сказал... он хочет, чтобы весь мир видел.
Хоумлендер поднялся с кресла. Подошёл к окну. Его спина, обтянутая тёмно-синей тканью, была прямой, как струна.
— Значит, завтра, — повторил он. — Хорошо. Пусть приходят. Пусть попробуют. Я буду ждать.
Он повернулся к Солдатику, и на его губах заиграла улыбка — та самая, от которой кровь стыла в жилах даже у самых смелых.
— А ты, Бен... ты свободен. Можешь идти. Ты своё отслужил.
Солдатик поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — искра прежней гордости, слабый отголосок того, кем он был.
— Я... я ещё могу быть полезен. Я могу...
— Ты можешь идти, — повторил Хоумлендер, и его голос стал жёстким. — Ты пуст, Бен. Ты — ничто. Ты — ходячее напоминание о том, что этот мальчишка реален. И пока ты здесь, пока я вижу тебя, я не могу сосредоточиться. Так что уходи. Прими душ. Смени одежду. И не показывайся мне на глаза, пока всё не закончится.
Солдатик медленно, с трудом поднялся с колен. Его ноги дрожали. От него пахло так, что даже растения в кадках, казалось, вяли. Он повернулся и, шатаясь, побрёл к двери.
У самого выхода он остановился.
— Хоумлендер, — произнёс он, не оборачиваясь.
— Что?
— Будь осторожен. Этот парень... он не такой, как все. Я не знаю, откуда он взялся. Но он — не из нашего мира. Он — что-то другое. И его сила... она не от Compound V.
Хоумлендер ничего не ответил.
Солдатик вышел. Двери закрылись.
Хоумлендер остался один.
Он стоял у окна и смотрел на ночной Нью-Йорк. Город, который принадлежал ему. Город, который он собирался сделать своей столицей. Город, в котором где-то там, в подвале, сидел мальчишка с палочкой и ждал завтрашнего дня.
Завтра. Мемориал. Прямой эфир.
Он должен был выступать. Должен был говорить о единстве, о силе, о величии Америки. Должен был улыбаться в камеры и чувствовать, как тысячи, миллионы людей смотрят на него с обожанием.
А теперь...
Теперь он думал только о щелчке. О тихом, едва слышном «клик». О том, как Солдатик стоял на коленях и блевал своей силой. О том, как Compound V умирает внутри тела, вытекая вместе с дерьмом.
Это не должно было случиться с ним. Не могло. Он — Хоумлендер. Он — бог. Боги не обделываются.
Но где-то в глубине души, в том месте, которое он так тщательно прятал даже от самого себя, уже зрел холодный, липкий, парализующий ужас.
А что, если может?
Что, если завтра он выйдет на сцену, и мальчишка — где-то в толпе, невидимый, незаметный — поднимет руку и соединит большой и средний пальцы? Что, если камеры зафиксируют не его триумф, а его падение? Что, если весь мир увидит, как он — Хоумлендер, бог, спаситель, последняя надежда человечества — обделается в прямом эфире?
Он стиснул кулаки. Стекло в окне задрожало.
— Нет, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал как клятва. — Этого не будет. Я не позволю. Я найду его. Я уничтожу его. Я...
Он замолчал.
Потому что понял: он не знает, как. Он не знает, где искать. Не знает, как защититься. Не знает даже, работает ли эта сила на расстоянии, или парню нужно быть рядом.
Впервые за долгие, долгие годы Хоумлендер столкнулся с противником, которого он не понимал.
И это было самое страшное.
Он снова повернулся к окну. Город внизу сверкал огнями, ничего не подозревая. Завтра всё должно было измениться. Завтра он должен был стать не просто героем — верховным лидером, диктатором, богом во плоти.
Но теперь завтрашний день выглядел иначе.
Теперь завтра могло стать днём его падения.
И Хоумлендер, великий и ужасный, стоял у окна и думал только об одном: как остановить мальчишку, который умеет щёлкать пальцами.
---
КОНЕЦ СЕДЬМОЙ ГЛАВЫ
Глава 8
Глава 8. В которой всё идёт не по плану, а Гарри Поттер вспоминает, что он волшебник
Утро началось с тишины.
Гарри проснулся рано — сработала многолетняя привычка, выработанная в чулане под лестницей, где каждый лишний час сна мог обернуться подзатыльником от тёти Петуньи. Он лежал на старом матрасе, который ему выделили в углу убежища, и смотрел в потолок. Серый бетон. Трещина, бегущая от угла к центру. Пятно сырости, похожее на карту незнакомого континента. Он изучал этот потолок уже третье утро подряд и успел выучить каждую деталь.
«Сегодня великий день, — произнёс Шрам. Он, казалось, вообще не спал — его голос был бодрым и почти весёлым. — День, когда бог обделается. Ты готов?»
— Нет, — честно ответил Гарри.
«Вот и отлично. Если бы ты был готов, я бы заволновался. Готовность — удел глупцов. Настоящий герой всегда сомневается.»
Гарри сел на матрасе и потянулся за очками. В убежище было тихо — остальные ещё спали. Бутчер, свернувшись в кресле с сигаретой в зубах, так и не зажжённой. Француз, раскинувшийся на самодельной лежанке из ящиков и одеял. Кимико, которая спала сидя, прислонившись спиной к стене, — кажется, она вообще никогда не ложилась. Эм-Эм, заснувший прямо за столом с картами, положив голову на скрещенные руки. Хьюи и Энни на диване — они заснули, прижавшись друг к другу, и выглядели почти умиротворённо.
«Трогательная картина, — прокомментировал Шрам. — Сломленные, загнанные, отчаявшиеся люди, которые сегодня пойдут в бой против армии суперов. И всё, на что они надеются, — это ты и твой щелчок. Чувствуешь ответственность?»
— Чувствую, — ответил Гарри. — Но я уже привык.
Он поднялся, стараясь не шуметь, и направился в импровизированную кухню. Воды в кране не было — здесь вообще не было водопровода, — но Француз ещё вчера притащил несколько бутылок. Гарри взял одну, сделал глоток. Вода была тёплая, с пластиковым привкусом, но он уже научился не обращать на это внимания.
Через час все были на ногах.
Бутчер, как всегда, курил и раздавал указания. Эм-Эм проверял карты и оборудование. Француз возился с какой-то аппаратурой, которую он называл «глушилкой» — устройством, способным на несколько минут отключить камеры и микрофоны вокруг мемориала. Кимико молча точила нож. Хьюи нервно перебирал пальцами, а Энни держала его за руку.
— Значит, план такой, — произнёс Бутчер, когда все собрались вокруг стола. — Мемориал открывается в полдень. Хоумлендер выйдет на сцену ровно в двенадцать тридцать. Камеры, трансляция на весь мир, толпа народу. Мы будем в толпе. Гарри, ты встанешь как можно ближе к сцене. Когда Хоумлендер начнёт говорить — щёлкай. Не жди. Не давай ему шанса. Один щелчок — и всё кончено.
— А если он не выйдет? — спросил Гарри.
— Выйдет, — уверенно ответил Бутчер. — Он слишком любит себя, чтобы пропустить такое событие. Мемориал — это его шоу. Он будет там.
— А если он попытается атаковать первым? — подал голос Хьюи. — Если он заметит нас раньше, чем Гарри успеет щёлкнуть?
— Тогда мы его отвлечём, — Бутчер кивнул на Француза. — У нас есть глушилка. Есть дымовые шашки. Есть Кимико. Есть я. Если Хоумлендер нападёт до щелчка, мы задержим его. Нам нужно всего несколько секунд. Гарри, ты справишься?
— Справлюсь, — ответил Гарри.
«Мы справимся, — поправил Шрам. — Мы — это я и ты. Не забывай.»
Гарри не ответил. Он проверил палочку в кармане мантии — на месте. Потом посмотрел на свою правую руку. Большой и средний пальцы, которым сегодня предстояло изменить мир. Обычные пальцы. Никакого свечения, никакой магии — просто пальцы.
— Тогда выдвигаемся, — скомандовал Бутчер.
---
Мемориал находился в центре города, на огромной площади перед зданием муниципалитета. Он был посвящён жертвам «супертерроризма» — так официально называли любые инциденты с участием модификантов, которые Vought не могла контролировать. Огромная стела из белого мрамора, увенчанная орлом с распростёртыми крыльями. Вокруг — амфитеатр, трибуны, флаги. Повсюду — экраны, камеры, журналисты. Толпа собралась задолго до начала — люди стояли плечом к плечу, размахивали флажками, скандировали имя Хоумлендера.
Команда Бутчера рассредоточилась. Француз с глушилкой занял позицию у фургона с аппаратурой. Эм-Эм прикрывал его с другой стороны. Кимико растворилась в толпе — Гарри потерял её из виду почти сразу, но знал, что она где-то рядом. Хьюи и Энни держались вместе, изображая обычную пару, пришедшую на праздник. Бутчер стоял чуть поодаль, в тени колоннады, и не сводил глаз со сцены.
Гарри пробрался как можно ближе к помосту. Он был в толпе, но не сливался с ней — его мантия, хоть и потрёпанная, всё равно выделялась на фоне футболок и бейсболок. Впрочем, никто не обращал на него внимания. Все смотрели на сцену.
Часы на башне муниципалитета показали двенадцать тридцать.
Толпа загудела. На сцену вышел ведущий — какой-то чиновник из Vought, — поприветствовал собравшихся и начал говорить о героизме, о жертвах, о единстве. Гарри слушал вполуха. Его внимание было приковано к краю сцены, откуда должен был появиться Хоумлендер.
Ведущий закончил. Сделал паузу. И объявил:
— А теперь — человек, которого вы все ждали! Защитник Америки! Лидер Семёрки! Наш бог и спаситель — Хоумлендер!
Толпа взревела.
Но на сцену никто не вышел.
Повисла неловкая пауза. Ведущий растерянно оглянулся. Люди начали переглядываться. Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.
А потом из-за кулис вышли они.
Сначала — Глубина. Кевин Московиц, в своём дурацком зелёном костюме с жабрами, с кривой ухмылкой на лице. За ним — новый Чёрный Нуар, безмолвный, в своей глухой маске, двигающийся как тень. Затем — Эшли Барретт, вице-президент и гендиректор Vought, в облегающем белом костюме, с выражением холодного превосходства на лице. И ещё — десятка полтора суперов рангом пониже, в одинаковых чёрных костюмах без опознавательных знаков. Они выстроились на сцене полукругом, перекрывая обзор.
Хоумлендера среди них не было.
«Он не пришёл, — произнёс Шрам, и в его голосе прозвучало что-то новое — не насмешка, не предвкушение, а тревога. — Он не пришёл, Гарри. Он знает. Он всё знает.»
Глубина шагнул к микрофону. Его ухмылка стала шире.
— Дамы и господа! — объявил он, и его голос, усиленный динамиками, разнёсся над площадью. — К сожалению, Хоумлендер не сможет присутствовать сегодня лично. Непредвиденные обстоятельства. Но он попросил нас передать вам его любовь! А заодно — разобраться с небольшой проблемой. С группой террористов, которые, по нашей информации, прячутся в этой толпе.
Толпа ахнула. Люди начали озираться. Кто-то закричал. Кто-то побежал.
— Они здесь! — продолжал Глубина, и его голос стал жёстким. — Преступники, враги Америки, враги всего человечества! И мы, Семёрка, здесь, чтобы защитить вас! Не паникуйте! Оставайтесь на местах! Мы быстро их найдём!
«Вот дерьмо, — выругался Шрам. — Это ловушка. Гарри, это ловушка!»
— Я понял, — тихо ответил Гарри.
Он видел, как суперы на сцене начали спускаться в толпу. Глубина — прямо к тому месту, где стоял Бутчер. Чёрный Нуар — бесшумной тенью скользнул в сторону Эм-Эм и Француза. Эшли Барретт осталась на сцене, но её глаза сканировали толпу — и остановились на Гарри.
Она его узнала.
— Вон он! — крикнула Эшли, указывая пальцем. — Тот самый! В мантии! Хватайте его!
Гарри выхватил палочку.
Он не пользовался ею с тех пор, как попал в этот мир. Не хотел привлекать внимания. Надеялся, что способности «Опустошающего Щелчка» будет достаточно. Но сейчас, когда полтора десятка суперов неслись к нему сквозь толпу, а Бутчер и остальные были отрезаны, — сейчас у него не было выбора.
— Протего! — выкрикнул он, и вокруг него вспыхнул невидимый щит.
Первый супер — здоровенный детина с каменными кулаками — налетел на барьер и отскочил, как резиновый мяч. Второй — женщина, из рук которой вырывались струи пламени, — ударила огнём, но Протего выдержал. Третий, четвёртый, пятый — они набросились со всех сторон, и щит затрещал.
Гарри понимал, что долго он не продержится. Нужно было наступать.
— Ступефай! — красный луч ударил в ближайшего супера, и тот рухнул, парализованный. — Экспеллиармус! — оружие — какое-то высокотехнологичное устройство — вылетело из рук другого и улетело в толпу. — Импедимента! — третий супер споткнулся и растянулся на земле.
Толпа вокруг кричала и разбегалась. Люди падали, их затаптывали. Где-то слева Гарри увидел Бутчера — тот дрался с Глубиной, используя свои щупальца. Чёрные, извивающиеся отростки вырывались из его живота, хлестали Глубину по лицу, пытались задушить. Глубина отбивался, но явно проигрывал.
Справа Француз и Эм-Эм отстреливались от Чёрного Нуара. Тот двигался как ртуть — быстро, бесшумно, смертоносно. Эм-Эм палил из автомата, но пули отскакивали от брони Нуара, не причиняя вреда. Француз поджёг дымовую шашку и швырнул её под ноги противнику, но Нуар просто прошёл сквозь дым.
Кимико бросилась на Эшли Барретт. Та, получившая способности от Compound V, оказалась неожиданно сильной — она отразила атаку Кимико и швырнула её через всю площадь. Кимико врезалась в фонарный столб, но тут же вскочила, даже не поморщившись.
Хьюи и Энни прикрывали гражданских, помогая им выбраться из зоны боя. Старлайт,обороняла обычных людей, используя способности. Хьюи просто старался не попасть под удар.
А Гарри сражался.
Он использовал всё, чему научился за шесть лет в Хогвартсе. Заклинания, которые он когда-то зубрил к экзаменам, теперь спасали ему жизнь. Остолбеней. Обезоружь. Отбрасывающее заклятие. Оглушающее. Он двигался, уворачивался, колдовал — и одновременно щёлкал пальцами.
Щёлк — и супер с электрическими разрядами падает, изрыгая свою силу вместе с дерьмом.
Щёлк — и летающий тип, пикировавший на него сверху, теряет крылья и рушится в фонтан.
Щёлк — и ещё один, и ещё, и ещё.
Но их было слишком много. Vought, казалось, отправила на площадь всех свободных модификантов. На место каждого поверженного вставал новый. А палочка в руке Гарри нагревалась от непрерывного использования. Он чувствовал, как магия истощается — не так быстро, как у обычного волшебника, но всё же. Его резерв был огромен, возможно, безграничен, но даже он не мог колдовать бесконечно.
«Нам нужно выбираться! — крикнул Шрам. — Их слишком много! Если мы останемся здесь, нас просто задавят числом!»
— Я не брошу их! — ответил Гарри, имея в виду команду.
«Тогда придумай что-нибудь! Что-нибудь масштабное! Ты же Гарри Поттер, чёрт возьми! Ты победил Волдеморта! Ты уничтожил магию в своём мире! Неужели ты не можешь справиться с кучкой модифицированных маглов?!»
Гарри огляделся. Бутчер всё ещё дрался с Глубиной — и побеждал. Француз и Эм-Эм отступали под натиском Нуара. Кимико снова сошлась с Эшли. Толпа рассеялась, оставив после себя перевёрнутые скамейки, брошенные флаги и несколько тел — Гарри не знал, живы они или нет.
И тогда он принял решение.
Он поднял палочку высоко над головой и произнёс заклинание, которое никогда не использовал в бою, но которое, как он надеялся, сработает в этом мире так же, как в его собственном:
— Экспекто Патронум!
Из кончика палочки вырвался серебристый свет. Не олень — олень остался там, дома, вместе с воспоминаниями о родителях, о Сириусе, о Хогвартсе. Вместо оленя из палочки выплеснулся поток чистого, ослепительного сияния. Он растёкся по площади, как вода, как свет, как сама сущность магии, — и суперы замерли.
Не все. Но многие. Те, кто был послабее, застыли, ошеломлённые, ослеплённые, не понимающие, что происходит. Те, кто был посильнее, попятились. Эшли Барретт прикрыла глаза рукой. Чёрный Нуар отпрыгнул в тень. Глубина, получив последний удар от Бутчера, рухнул на землю и затих.
И в этой внезапной, звенящей тишине Гарри сделал то, что должен был сделать с самого начала.
Он вскинул правую руку. Соединил большой и средний пальцы. И щёлкнул.
Но не на одного человека. Не на двоих. Даже не на десяток.
Он подумал обо всех суперах, которые сейчас находились на площади. Обо всех, кто пришёл сюда по приказу Хоумлендера, чтобы убить его и его новых друзей. Обо всех, кто носил в своей крови Compound V и использовал его во зло.
«Все модификанты на этой площади, кроме моих союзников, — мысленно произнёс он. — Лишиться силы. Стать обычными людьми. Навсегда».
Щелчок прозвучал как гром.
Впервые за всё время — не тихий «клик», а настоящий, оглушительный «ХЛОП», эхом прокатившийся по площади. Гарри почувствовал, как сила — та самая, тёмная, неконтролируемая, живущая в шраме, — вырвалась из него волной, прокатилась по толпе суперов, задела каждого.
И началось.
Эшли Барретт вскрикнула и схватилась за живот. Её лицо — холодное, надменное — исказилось гримасой ужаса. Из неё хлынуло — сразу, обильно, неконтролируемо. Белый костюм вице-президента Соединённых Штатов окрасился коричневым. Светящаяся пыльца — её Compound V — вытекала из неё вместе с нечистотами, стекала по ногам, капала на мраморную сцену. Она рухнула на колени, и её вырвало — прямо на трибуну, на микрофоны, на флаги.
Чёрный Нуар — безмолвный, таинственный — издал свой первый и последний звук. Это был не крик. Это был влажный, утробный хрип, вырвавшийся из-под маски вместе с фонтаном рвоты. Он упал на бок, скорчился в позе эмбриона, и его сила вытекала из него, смешиваясь с грязью на асфальте.
Глубина — уже лежавший без сознания после драки с Бутчером, — задёргался в конвульсиях. Его жабры раскрылись и закрылись, из них потекла зеленоватая слизь, смешанная с дерьмом. Его сила, его связь с океаном, его способность дышать под водой — всё это покидало его тело, и он даже не мог проснуться, чтобы осознать происходящее.
Остальные суперы — те, кого Vought прислала на подмогу, — падали один за другим. Площадь превратилась в поле боя, но не с оружием — с дерьмом. Запах стоял невыносимый. Люди, которые ещё не успели убежать, зажимали носы и в ужасе смотрели, как их «герои» корчатся на земле в лужах собственных нечистот.
А потом всё кончилось.
Гарри опустил руку. Его пальцы дрожали. Палочка в левой руке всё ещё светилась — слабо, угасающе, как догорающая свеча. Он оглядел площадь. Эшли Барретт, рыдающая на сцене в своём испорченном костюме. Чёрный Нуар, лежащий без движения. Глубина, похожий на выброшенную на берег рыбу. Десятки других суперов — пустых, сломленных, обычных.
Хоумлендера среди них не было.
— Он не пришёл, — произнёс Бутчер, подходя к Гарри. Его лицо было мрачным. Одежда порвана, на руке кровоточила рана от жабр Глубины. — Ублюдок знал. Знал и не пришёл.
— Знал, — подтвердил Гарри. — Солдатик, наверное, доложил.
— И что теперь?
Гарри посмотрел на башню Vought, возвышающуюся над городом. Где-то там, на девяносто девятом этаже, сидел человек, который называл себя богом. Человек, который послал своих подчинённых на убой, а сам остался в безопасности.
— Теперь мы идём к нему, — сказал Гарри.
«Вот это я понимаю, — одобрил Шрам. — Никаких церемоний. Никаких речей. Просто прийти и щёлкнуть. Мне нравится этот план. Он простой. Элегантный. И очень, очень грязный.»
Бутчер усмехнулся. Кровавой, злой, предвкушающей усмешкой.
— А ты мне всё больше нравишься, Поттер. Ладно. Идём к нему. Но сначала — нужно убедиться, что наши целы.
Они огляделись. Француз и Эм-Эм стояли над телом Чёрного Нуара — Француз возбуждённо жестикулировал, Эм-Эм проверял оружие. Кимико поднималась, отряхиваясь от пыли после броска Эшли. Хьюи и Энни помогали раненым гражданским.
Все были живы. Потрёпанные, уставшие, но живые.
— Тогда вперёд, — сказал Бутчер. — Башня Vought. Пентхаус Хоумлендера. И конец этой истории.
Гарри кивнул. Он убрал палочку в карман, поправил очки и зашагал вслед за Бутчером.
«Знаешь, — задумчиво произнёс Шрам, — я тут подумал. Мы уже победили Эшли, Глубину, Чёрного Нуара и кучу мелких суперов. Солдатика мы победили вчера. Из всей Семёрки остался только один. Последний бог. Последний щелчок. А потом — домой?»
— Домой, — подтвердил Гарри.
«Если там ещё есть куда возвращаться. Если там вообще что-то осталось после того, что мы натворили.»
— Мы это исправим.
«Ты всегда так говоришь. И знаешь что? Иногда у тебя даже получается.»
Гарри не ответил. Он шёл к башне. Шаг за шагом. Этаж за этажом. К последнему богу этого мира.
И к последнему щелчку.
---
КОНЕЦ ВОСЬМОЙ ГЛАВЫ
Глава 9
Глава 9. В которой мир видит то, чего не должен был видеть, а Хоумлендер улетает
Трансляция шла в прямом эфире.
Операторы Vought, нанятые осветители, звукорежиссёры — вся армия технического персонала, которая должна была запечатлеть триумф Хоумлендера для миллионов зрителей по всему миру, — они продолжали снимать. Камеры работали. Микрофоны писали. Спутники передавали сигнал на все континенты.
И мир смотрел.
Смотрел, как вице-президент Соединённых Штатов Эшли Барретт, гендиректор Vought International, женщина, которую ещё вчера называли самой влиятельной фигурой после Хоумлендера, стояла на коленях на мраморной сцене мемориала. Её белый костюм, специально пошитый для этого события, был безнадёжно испорчен. По ногам текло. Изо рта вырывалась рвота — коричневая, зловонная, смешанная со светящейся пыльцой Compound V. Она рыдала. Она кричала что-то неразборчивое. Она пыталась подняться, но новая волна спазмов скручивала её, и она падала снова.
Смотрел, как Чёрный Нуар — таинственный, безмолвный герой в маске — корчился на асфальте в луже собственных нечистот. Его маска, всегда скрывавшая лицо, теперь была заляпана бурыми потёками. Из-под неё доносился влажный, булькающий хрип — первый и последний звук, который он издал за всё время своего существования.
Смотрел, как Глубина — Кевин Московиц, повелитель океанов, член Семёрки — лежал без сознания, и его жабры, его гордость, его связь с морскими глубинами, бессильно раскрывались и закрывались, истекая зеленоватой слизью. Его костюм, имитирующий чешую, пропитался дерьмом насквозь. Вокруг него растекалась лужа, в которой плавали оранжевые искры — всё, что осталось от его суперсилы.
Смотрел, как десятки других модификантов — элита Vought, лучшие из лучших, отправленные на захват террористов, — падали один за другим. Площадь, которая должна была стать местом триумфа, превратилась в поле массового унижения. В воздухе стоял запах — операторы морщились, но продолжали снимать. Комментаторы в студиях замолкали, не в силах подобрать слова. Ведущие новостей хватались за наушники и бледнели.
Это была катастрофа. Не военная. Не политическая. Катастрофа имиджа. Крах всего, что Vought строила десятилетиями.
Образ супергероя — благородного, неуязвимого, богоподобного — рушился в прямом эфире. На глазах у всего мира. И заменить его было нечем. Нельзя было сказать, что это диверсия, что это теракт, что это фейк. Слишком много камер. Слишком много свидетелей. Слишком много дерьма.
А Хоумлендер смотрел.
Он сидел в своём пентхаусе, перед огромным экраном, занимавшим всю стену. Напротив него, на диване, скорчился Солдатик. Его отмыли — слуги Vought кое-как привели его в порядок, сменили одежду, дали какие-то успокоительные препараты, — но он всё ещё дрожал. Его глаза, красные от слёз, были прикованы к экрану.
Они смотрели трансляцию вместе.
Сначала Хоумлендер сидел прямо, уверенно, с привычной полуулыбкой на лице. Когда на экране появились члены Семёрки, выстроившиеся на сцене, он одобрительно кивнул. Хороший план. Пусть эти идиоты примут удар на себя. Пусть проверят, на что способен британский мальчишка. А если они его схватят — отлично. Если нет — что ж, потери среди личного состава неизбежны. Главное, что сам он в безопасности.
Когда началась драка, он подался вперёд. Его глаза загорелись — профессиональный интерес бойца, наблюдающего за схваткой. Он видел, как парень в мантии колдует. Колдует! Настоящая магия! Красные лучи, невидимые щиты, серебристый свет — это было невероятно, это было невозможно, это было... завораживающе. Хоумлендер никогда не видел ничего подобного. За десятилетия своей карьеры он сталкивался с разными суперами — сильными, слабыми, хитрыми, тупыми, — но никто из них не делал ничего похожего. Никакой Compound V не давал таких способностей.
А потом мальчишка поднял руку. Соединил большой и средний пальцы. И щёлкнул.
Хоумлендер видел этот момент. Камеры снимали площадь сверху, с дронов, и он видел, как волна — невидимая, но почему-то ощутимая даже через экран, — прокатилась по толпе суперов. Как Эшли Барретт, его верная марионетка, схватилась за живот и рухнула на колени. Как Чёрный Нуар забился в конвульсиях. Как Глубина затих, истекая слизью. Как остальные — десятки модификантов — падали, корчились, опорожнялись, теряли силу.
Хоумлендер смотрел, и его улыбка медленно угасала.
Сначала исчезла полуулыбка. Потом — уверенность во взгляде. Потом — цвет с лица. Он побледнел — он, Хоумлендер, человек со стальными нервами, бог во плоти, — побледнел как полотно.
Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались. Ногти проткнули дорогую кожаную обивку, даже не заметив этого. Дыхание стало частым, поверхностным.
— Что... — прошептал он. — Что это такое?
Солдатик не ответил. Он смотрел на экран и плакал. Молча. Беззвучно. Слёзы текли по его щекам, и он даже не пытался их вытирать.
— Я спрашиваю: что это такое?! — голос Хоумлендера сорвался на крик. Он вскочил с кресла. — Как он это делает?! Он щёлкнул пальцами — и они все... они все обделались! Как это возможно?! Это невозможно! Я не понимаю! Я НЕ ПОНИМАЮ!
Он схватил со стола бокал и швырнул его в стену. Хрусталь разлетелся вдребезги. Следом полетела ваза. Потом — стул. Потом — ещё что-то. Хоумлендер крушил всё, что попадалось под руку, и его лицо — обычно такое красивое, такое уверенное, такое божественное — исказилось гримасой животного страха. Глаза горели алым — лазер рвался наружу, но он сдерживал его из последних сил, потому что если бы он сейчас выстрелил, он разнёс бы полбашни.
Солдатик смотрел на него — и в его заплаканных глазах мелькнуло что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер никогда раньше не видел. Понимание.
— Ты тоже боишься, — произнёс Солдатик тихо, почти шёпотом.
— Что?! — Хоумлендер резко обернулся.
— Ты тоже боишься, — повторил Солдатик, и его голос, хоть и дрожал, звучал отчётливо. — Я думал... я думал, ты не знаешь страха. Ты всегда говорил, что ты — бог. Что тебе нечего бояться. Но сейчас... сейчас ты боишься. Так же, как я. Так же, как все.
Хоумлендер замер. Его грудь вздымалась. Лазер в глазах пульсировал.
— Заткнись, — произнёс он. — Заткнись, или я...
— Или что? Убьёшь меня? — Солдатик горько усмехнулся. — Ты уже убил меня. Ты послал меня на убой, зная, что я могу не вернуться. Ты использовал меня, как использовал всех. А теперь ты стоишь здесь и понимаешь, что мальчишка может сделать с тобой то же, что сделал со мной. И ты не знаешь, как его остановить. И это сводит тебя с ума.
— Я СКАЗАЛ — ЗАТКНИСЬ!
Хоумлендер метнулся к Солдатику, схватил его за горло и поднял в воздух. Солдатик захрипел, но не испугался. В его глазах не было страха — только усталость.
— Убей меня, — прохрипел он. — Давай. Покончи с этим. Ты всё равно уже проиграл. Ты не выйдешь против него. Ты не посмеешь. Ты слишком боишься обделаться перед камерами.
Хоумлендер держал его на весу, и его пальцы сжимались всё сильнее. Ещё секунда — и он сломал бы Солдатику шею. Но что-то его остановило. Может быть, остатки гордости. Может быть, понимание, что Солдатик прав.
Он разжал пальцы, и Солдатик рухнул на пол.
— Убирайся, — произнёс Хоумлендер. Его голос был глухим, чужим. — Убирайся отсюда. Сейчас же.
Солдатик, потирая горло, поднялся. Он посмотрел на Хоумлендера — долгим, странным взглядом, в котором смешались жалость и презрение, — и, ничего не сказав, вышел.
Хоумлендер остался один.
Он стоял посреди разгромленного пентхауса, окружённый осколками стекла и обломками мебели, и смотрел на экран. Трансляция всё ещё шла. Камеры показывали крупным планом Эшли Барретт, которую пытались поднять какие-то люди в штатском. Её лицо, перепачканное рвотой и слезами, было лицом побеждённого. Лицом уничтоженного человека.
И Хоумлендер понял: он не может оставаться здесь. Башня — это цель. Если мальчишка победил всех суперов на площади, он пойдёт сюда. Вместе с Бутчером. Вместе с остальными. И тогда...
Он представил, как стоит перед ними. Как мальчишка поднимает руку. Как раздаётся щелчок. Как его тело — его совершенное, неуязвимое, божественное тело — предаёт его. Как он падает на колени. Как его рвёт собственной силой. Как белый плащ становится коричневым. Как камеры — чёртовы камеры, которые он так любил, — снимают всё это. Как мир видит, как бог обделывается.
Нет.
Этого не будет.
Он подошёл к окну. Стекло раздвинулось. Ветер ударил в лицо.
— Ты думаешь, что победил, — произнёс он в пустоту, и его голос был полон холодной, концентрированной ненависти. — Думаешь, что загнал меня в угол. Что я испугался. Что я сбежал. Но ты ошибаешься. Я не сбегаю. Я — перегруппировываюсь. Я найду способ. Я найду тебя. И когда я это сделаю...
Он не закончил. Просто оттолкнулся от пола и взмыл в небо.
Плащ-флаг развевался за плечами. Ветер свистел в ушах. Город внизу уменьшался, превращаясь в карту из огней и улиц.
Хоумлендер летел. Он не знал куда. Не знал, что будет делать дальше. Знал только, что нужно убраться подальше от башни, подальше от этого проклятого мальчишки, подальше от щелчка.
Он летел, и в его голове билась одна мысль. Не о мести. Не о власти. Не о величии.
О страхе.
О том, как тихо звучит щелчок. Как обыденно. Как просто.
И о том, что он, Хоумлендер, бог, спаситель, неуязвимый, — он тоже может обделаться.
Как все.
Как обычный смертный.
Как Солдатик.
Как Эшли.
Как Глубина.
Как любой другой жалкий кусок дерьма на этой планете.
Он летел, а внизу люди смотрели в небо. Кто-то показывал пальцем. Кто-то снимал на телефон. Кто-то кричал: «Это Хоумлендер! Он улетает! Почему он улетает?!»
Но никто не знал ответа.
И никто не знал, что бог только что покинул свой храм.
Навсегда.
---
А в это время в студиях новостей творилось невообразимое.
Ведущие, привыкшие к суфлёрам и заранее заготовленным текстам, сидели с открытыми ртами. Продюсеры орали в наушники: «Говорите что-нибудь! Заполняйте эфир! Объясняйте, что происходит!» Но объяснять было нечего. Никто не понимал, что случилось.
— Мы... мы видим невероятные кадры, — произнёс наконец один из ведущих, седой мужчина с тридцатилетним стажем, который освещал всё: от президентских выборов до терактов одиннадцатого сентября. Его голос дрожал. — На площади, где должен был проходить мемориал, произошло... э-э... нечто. Члены Семёрки... они... они, кажется, потеряли сознание. Или... я не знаю. У нас нет точной информации. Мы видим, что вице-президент Барретт находится в тяжёлом состоянии. Мы видим, что площадь эвакуируют. Мы...
Он замолчал, потому что в его наушнике раздался крик продюсера.
— Что? — ведущий побледнел. — Вы уверены? Абсолютно? Дамы и господа... мне только что сообщили... Хоумлендер покинул башню Vought. Он... он улетел. Направление неизвестно. Причины неизвестны. Мы пытаемся получить комментарий...
По всей стране — по всему миру — люди застыли у экранов. В барах, в аэропортах, в гостиных, на Таймс-сквер, где гигантские экраны ещё вчера показывали улыбающегося Хоумлендера, а теперь транслировали кадры разгромленной площади. Люди смотрели, как их герои корчатся в лужах собственного дерьма. Как Эшли Барретт рыдает на сцене. Как Чёрный Нуар лежит без движения. Как Глубина, великий повелитель океанов, похож на выброшенную на берег рыбу.
И самое страшное — Хоумлендера не было.
Тот, кто называл себя богом. Тот, кто обещал защищать их. Тот, кто говорил, что он — последняя стена между порядком и хаосом. Он улетел. Бросил своих. Бросил свой город. Бросил их всех.
В социальных сетях начался ад. Тренды взрывались один за другим: #HomelanderFled, #WhereIsHomelander, #VoughtFalls, #TheSnapHeardRoundTheWorld. Кто-то публиковал видео с дронов: Хоумлендер вылетает из окна башни и исчезает в облаках. Кто-то — замедленные кадры щелчка: вот парень в мантии поднимает руку, вот его пальцы соединяются, вот волна прокатывается по площади, вот суперы падают. Кто-то уже монтировал мемы: лицо Хоумлендера в ужасе, и подпись — «Когда понял, что сейчас обделаешься».
Мир сошёл с ума.
А в убежище Бутчера, куда команда вернулась после битвы, стояла тишина. Все сидели вокруг старого телевизора, который Француз настроил на новостной канал. Все смотрели, как диктор зачитывает экстренное сообщение: «Хоумлендер покинул Нью-Йорк. Его местонахождение неизвестно. Vought International отказывается от комментариев. Белый дом объявил чрезвычайное положение».
— Он сбежал, — произнёс Бутчер, и в его голосе звучало разочарование пополам с яростью. — Трус. Грёбаный трус. Мы почти достали его, а он сбежал.
— Он не трус, — возразил Гарри. — Он напуган. А напуганный Хоумлендер — это, возможно, хуже, чем Хоумлендер уверенный.
— Почему?
— Потому что ему нечего терять. Потому что он знает, что его империя рушится. Потому что он видел, что мы сделали с его армией. И теперь он пойдёт на всё, чтобы уничтожить нас. Не для победы. Для мести.
«Умница, — похвалил Шрам. — Растёшь на глазах. Скоро сам будешь давать мне советы по стратегии.»
Гарри не ответил. Он смотрел в угол, где на старом матрасе лежала Кимико. Она пострадала в драке с Эшли — не серьёзно, но ей нужно было отдохнуть. Рядом сидел Француз и держал её за руку. Эм-Эм стоял у стены, скрестив руки, и мрачно смотрел в пол. Хьюи и Энни сидели на диване, обнявшись.
— Что теперь? — спросил Хьюи.
— Теперь мы его найдём, — ответил Бутчер. — Где бы он ни прятался. Хоумлендер не может исчезнуть бесследно. Он слишком любит себя, чтобы долго сидеть в тени. Он вернётся. А когда вернётся — мы будем ждать.
— А если не вернётся? — спросила Энни.
— Вернётся, — уверенно сказал Гарри. — Такие, как он, не уходят навсегда. Они возвращаются. За местью. За властью. За тем, что считают своим.
— И мы будем готовы, — подытожил Бутчер. — У нас есть Гарри. У нас есть его щелчок. И у нас есть кое-что, чего у Хоумлендера больше нет.
— Что? — спросил Француз.
— Страх, — ответил Бутчер, и его глаза сверкнули. — Раньше боялись только мы. А теперь — он тоже боится. И это меняет всё.
---
А где-то далеко, за сотни миль от Нью-Йорка, над бескрайними полями Среднего Запада, летел человек. Его плащ развевался на ветру. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. Его глаза горели алым.
Хоумлендер летел и думал. Думал о мальчишке в мантии. О щелчке. О том, что он видел на экране. О том, что он потерял.
И о том, что он ещё не проиграл.
— Ты думаешь, что победил меня, — прошептал он ветру. — Ты думаешь, что я убежал. Но я не бегу. Я — планирую. Я найду способ обойти твой щелчок. Я найду способ убить тебя. И когда я это сделаю, весь мир увидит, кто здесь настоящий бог.
Он летел дальше — один, в пустом небе, прочь от своего королевства. А внизу, под крыльями самолётов, под колёсами грузовиков, под ногами миллионов людей, расползалась паника. Империя Vought трещала по швам. Семёрка была уничтожена. Хоумлендер — пропал.
Мир замер в ожидании.
И никто не знал, что будет дальше.
---
КОНЕЦ ДЕВЯТОЙ ГЛАВЫ
Глава 10
Глава 10. В которой интернет делает то, что умеет лучше всего, а мир привыкает к новой реальности
Три дня.
Всего три дня прошло с того момента, как Гарри Поттер щёлкнул пальцами на мемориальной площади и изменил мир. Три дня — а казалось, что прошла вечность. Новости не утихали ни на минуту. Газеты, телеканалы, интернет-издания — все они крутили одни и те же кадры, обсуждали одни и те же вопросы, строили одни и те же догадки.
Но настоящая жизнь, как всегда, кипела не в новостных студиях.
Настоящая жизнь кипела в интернете.
Всё началось, как обычно начинаются подобные вещи, — с одного видео. Кто-то из очевидцев, снимавших мемориал на телефон, выложил ролик в сеть буквально через десять минут после событий. Качество было ужасным — трясущаяся картинка, крики толпы, мелькающие фигуры, — но на видео было отчётливо видно, как Эшли Барретт падает на колени и её выворачивает наизнанку. Как Чёрный Нуар корчится на земле. Как Глубина лежит в луже собственного дерьма.
Видео набрало десять миллионов просмотров за первый час.
К утру следующего дня их было уже пятьдесят.
А потом появились мемы.
Первый мем родился в недрах Твиттера — пользователь с ником @HomelanderFanBoy (который ещё вчера постил восторженные твиты о величии Семёрки, а сегодня резко сменил риторику) опубликовал картинку: знаменитый кадр с Хоумлендером, парящим над толпой с распростёртыми руками, но вместо привычной подписи «Я единственный человек в небе» внизу было набрано огромными белыми буквами: «Я единственный, кто сегодня НЕ обосрался». Четыреста тысяч ретвитов за два часа.
Следом пошли вариации. Кто-то наложил лицо Эшли Барретт на кадр из фильма «Изгоняющий дьявола» — получилось пугающе похоже, потому что выражение лица у вице-президента в тот момент действительно было как у одержимой. Кто-то смонтировал нарезку из репортажей, где ведущие с каменными лицами пытаются описать происходящее, избегая слова «дерьмо», — и наложил поверх звуки пердежа и унитазного слива. Кто-то сделал коллаж: «Семёрка до щелчка» и «Семёрка после щелчка» — слева глянцевые фотографии суперов в героических позах, справа те же суперы, но перепачканные, с безумными глазами, застывшие в самых неудачных позах. Подпись гласила: «Эффект слабительного».
К полудню вторых суток появились тематические аккаунты. @VoughtPlumbing — «Официальный сантехник Vought International» — публиковал советы по очистке суперкостюмов от трудновыводимых пятен и предлагал бесплатную консультацию для бывших модификантов. @AshleysBrownSuit — аккаунт, полностью посвящённый белому костюму Эшли Барретт, — постил фотографии до и после, комментируя их как модный критик: «Смелый выбор коричневых акцентов, но, пожалуй, слишком авангардно для вице-президента». @DeepButNotClean — пародийный аккаунт Глубины, который писал исключительно шутки про унитазы, сливные бачки и морских обитателей, страдающих от загрязнения океана.
Но настоящий шедевр появился на третий день.
Кто-то — личность создателя так и осталась неизвестной — смонтировал полнометражный трейлер к несуществующему фильму. В ролике использовались реальные кадры с мемориала, фрагменты новостных репортажей и старая хроника Vought. Музыка — эпическая, оркестровая, как в блокбастерах. Голос за кадром — глубокий, драматический:
«В мире, где суперы правили бал... Где боги ходили по земле... Где никто не смел бросить им вызов... Один человек изменил всё. Одним движением. Одним щелчком. Он заставил богов обделаться».
На экране — замедленный кадр: Гарри Поттер поднимает руку. Его лицо спокойно. Пальцы соединяются. Щелчок.
«Гарри Поттер и Щелчок Судьбы. Скоро в кинотеатрах. Рейтинг: 18+. Сцены откровенного содержания».
Трейлер набрал двадцать миллионов просмотров за сутки. Голливудские студии, по слухам, уже начали переговоры о покупке прав на экранизацию — хотя никто не знал, кто владеет этими правами и существует ли вообще Гарри Поттер как публичная фигура.
Но мемы были не только смешными. Были и те, что били прямо в цель — злые, саркастичные, разоблачительные. Пользователь @FormerVoughtVictim опубликовал серию изображений: слева — рекламный плакат Семёрки с надписью «Ваши герои», справа — кадры с мемориала, где эти же «герои» корчатся в собственных нечистотах. Подпись: «Вот что на самом деле внутри ваших героев. Дерьмо. Всегда было дерьмо». Этот пост собрал больше миллиона репостов и породил целую волну разоблачительного контента.
Люди начали делиться своими историями. О том, как суперы ломали им жизнь. О том, как Vought заминала скандалы. О том, как Хоумлендер угрожал, убивал, калечил — и уходил от ответственности. То, что раньше говорили только шёпотом, теперь кричали в полный голос. Хэштег #VoughtЛжёт стал мировым трендом. Хэштег #ЩелчокКоторыйУслышалВесьМир — тоже. И, конечно, хэштег #КоричневоеПравосудие — мрачная шутка, которая стала символом всего произошедшего.
А потом появилась песня.
Какой-то подросток из спальни в Огайо записал рэп-трек под названием «Щелчок». Минималистичный бит. Резкий, дерзкий речитатив. Припев, который запоминался с первого раза:
Один щелчок — и ты никто,
Твой Compound V течёт в пальто,
Ты был богом, теперь ты — ноль,
Твой трон — унитаз, извини, король.
Песня стала вирусной за несколько часов. Её крутили на радиостанциях — сначала подпольных, потом и общенациональных. Её напевали на улицах. Её использовали в тик-токах, где люди изображали суперов до и после щелчка. Её даже включили в вечернем шоу на национальном телевидении — ведущий, известный своим едким юмором, вышел на сцену под этот трек и объявил: «Дамы и господа, новый гимн Америки!»
В студии смеялись. Зрители в зале смеялись. Миллионы зрителей у экранов смеялись.
А в убежище Бутчера тоже смеялись.
— Ты только посмотри! — Француз чуть не уронил ноутбук, который они с Эм-Эм добыли где-то накануне. — Они сделали из тебя кинозвезду! Трейлер! Настоящий трейлер! «Гарри Поттер и Щелчок Судьбы»! Я бы посмотрел!
— Я бы тоже, — усмехнулся Хьюи. Он сидел на диване с планшетом и листал ленту новостей. — О, смотрите, ещё один мем. Глубина с лицом, как у рыбы, которую выбросило на берег. И подпись: «Когда понял, что твоя сила ушла вместе с обедом».
— Бедный Глубина, — вздохнула Энни, но её глаза смеялись. — Хотя нет. Не бедный. Он заслужил. Они все заслужили.
— Кроме А-Трейна, — тихо добавил Хьюи, и на секунду улыбка исчезла с его лица. — А-Трейн хотя бы попытался.
В комнате повисла короткая пауза — дань уважения павшему, хоть и бывшему врагу. Но Француз уже тянул ноутбук обратно, тыча пальцем в экран.
— Смотрите, смотрите! — закричал он. — Кто-то сделал игру! Браузерную игру! «Щелчок Поттера»! Надо щёлкать пальцами и заставлять суперов обделываться! У них там анимация и всё такое! И таблица рекордов! Я уже прошёл три уровня!
— Ты серьёзно? — Эм-Эм поднял бровь.
— Абсолютно! Вот, смотри! Первый уровень — Глубина. Он медленный, его легко поймать. Второй — Чёрный Нуар, он уворачивается. Третий — Эшли, она кидается микрофоном. А четвёртый... — Француз осёкся, вглядываясь в экран. — Четвёртый — Хоумлендер. Но он заблокирован. Надо набрать миллион очков, чтобы открыть.
— Люди уже делают игры про нас, — произнёс Гарри, и в его голосе звучало странное, почти невесомое изумление. — Про нас. Про то, что мы сделали.
— А ты думал, будет иначе? — хмыкнул Бутчер. Он сидел в своём кресле, с неизменной сигаретой в зубах, и смотрел на всё это с выражением мрачного удовлетворения. — Ты изменил мир, Поттер. Не просто победил пару суперов — изменил весь чёртов мир. Люди боялись Vought десятилетиями. Боялись Хоумлендера. Боялись даже говорить о них плохо, потому что за это могли убить. А теперь — теперь они смеются. Смех — это оружие, парень. Иногда посильнее щелчка.
— Это не я, — покачал головой Гарри. — Это они сами. Я только дал им повод.
«О, скромность, — прокомментировал Шрам. — Наш фирменный стиль. Но Бутчер прав. Ты дал им не просто повод. Ты дал им надежду. Надежду на то, что богов можно победить. Что они не всемогущи. Что они, в конце концов, такие же люди, как все. Только с более грязными штанами».
Гарри невольно усмехнулся. Шрам сегодня был в ударе.
— Что там ещё? — спросила Кимико. Она сидела на матрасе, всё ещё восстанавливаясь после драки с Эшли, но уже явно чувствуя себя лучше. Француз развернул ноутбук к ней.
— Мемы, Кимико! Тысячи мемов! Вот, смотри: Солдатик до щелчка и после. До — он стоит с треугольным щитом, такой гордый, мужественный. После — он сидит в луже и плачет. И подпись: «Я прошёл Вторую мировую, но не прошёл щелчок».
Кимико фыркнула. Это был первый раз, когда Гарри услышал, как она смеётся.
— А вот этот — просто шедевр, — продолжал Француз, лихорадочно кликая. — Фотография Белого дома, и на лужайке — знаменитый кадр с Эшли Барретт, наложенный поверх. И надпись: «Вице-президент представляет новую коричневую политику». Это гениально!
— Люди сходят с ума, — констатировал Эм-Эм. — В хорошем смысле. Впервые за десятилетия они не боятся. Они выходят на улицы с плакатами. Требуют роспуска Vought. Ареста Хоумлендера. Полного расследования. Конгресс уже созвал экстренное заседание.
— Конгресс? — переспросил Хьюи. — Тот самый Конгресс, который ещё неделю назад лизал Хоумлендеру сапоги?
— Тот самый, — кивнул Эм-Эм. — Крысы бегут с тонущего корабля. Vought парализована. Семёрка уничтожена. Хоумлендер в бегах. Теперь каждый политик, который раньше брал у них деньги, делает вид, что всегда был против. Это лицемерие, но нам на руку.
— Меня другое интересует, — произнёс Бутчер, затягиваясь. — Где Хоумлендер? Три дня — ни слуху, ни духу. Спутники его не видят. Радары не засекают. Он как сквозь землю провалился. Это плохо. Очень плохо.
— Может, он улетел куда-то далеко? — предположила Энни. — В другую страну? На необитаемый остров?
— Это не в его стиле, — покачал головой Бутчер. — Хоумлендер не прячется. Он планирует. Он ищет способ. И когда он его найдёт — он вернётся. И тогда мало не покажется никому.
В комнате повисла тишина. Даже Француз перестал смеяться.
— Мы найдём его, — сказал Гарри. — Раньше, чем он найдёт нас.
— Уверен? — спросил Бутчер.
Гарри посмотрел на свою правую руку. На большой и средний пальцы, которые изменили всё.
— Уверен, — ответил он.
А в интернете тем временем появился новый мем.
Кто-то взял фотографию Хоумлендера — тот самый кадр, где он парит над городом, величественный, непобедимый, божественный, — и пририсовал ему коричневое пятно на плаще. Маленькое, но заметное. И подпись:
«Когда услышал щелчок за спиной».
Этот мем набрал больше лайков, чем любое официальное заявление Vought за всю историю компании.
Мир менялся. И он уже никогда не будет прежним.
---
КОНЕЦ ДЕСЯТОЙ ГЛАВЫ
Глава 11
Глава 11. В которой Хоумлендер составляет план, а интерьер его черепа трещит по швам
Он сидел в заброшенном доме.
Где-то в глуши, в сотнях миль от Нью-Йорка, среди бескрайних кукурузных полей и пыльных просёлочных дорог. Дом был старым, деревянным, с просевшей крышей и выбитыми окнами. Когда-то здесь жили люди — может быть, фермеры, может быть, просто бедняки, — но теперь дом был пуст. Пахло плесенью, мышиным помётом и запустением.
Хоумлендер сидел на перевёрнутом ящике в том, что когда-то было гостиной, и смотрел в стену. На стене, поверх облупившихся обоев, висело потрескавшееся зеркало. Он видел своё отражение — и не узнавал его.
Человек в зеркале был всё ещё красивым. Всё ещё мускулистым. Всё ещё в тёмно-синем костюме и плаще-флаге. Но что-то в нём изменилось. Что-то в глазах. Они были те же — голубые, пронзительные, — но теперь в них поселилось что-то новое. Что-то тёмное. Что-то отчаянное.
Страх.
Хоумлендер ненавидел это чувство. Он не испытывал его с детства — с тех пор, как его растили в лабораторной клетке, как на нём ставили эксперименты, как его учили быть богом. Он забыл, что такое страх. Он считал, что страх — это для смертных. Для жалких, слабых, беспомощных людишек, которые дрожат при одном его взгляде.
А теперь страх вернулся. И он пришёл в виде мальчишки. Британского мальчишки в дурацкой мантии, с тонкой палочкой и щелчком пальцев.
Хоумлендер сжал кулаки. Деревянный ящик под ним треснул.
Он провёл здесь три дня. Три дня в этой дыре, без связи, без новостей, без своей армии, без всего, что делало его богом. Три дня он думал. Анализировал. Планировал.
И теперь у него был план.
Не идеальный. Не такой, какие он предпочитал — быстрые, эффектные, с лазерами и кровью. Но другого не было. Мальчишка был неуязвим для прямой атаки. Точнее, не так: мальчишка был смертным, обычным человеком — Хоумлендер мог бы убить его одним ударом, одним лучом, одним щелчком пальцев. Но мальчишка был быстрее. Или, может быть, его сила срабатывала быстрее, чем лазер. Солдатик не успел. Эшли не успела. Никто не успел.
Значит, прямая атака исключалась.
Значит, нужно было действовать иначе. Хитрее. Тоньше.
Хоумлендер встал и подошёл к окну. За окном колыхалось кукурузное поле — жёлтое, сухое, бесконечное. Он смотрел на него и думал.
Пункт первый: заложник.
Мальчишка пришёл не один. Он пришёл с Бутчером и его шайкой. С Французом, с Кимико, с Эм-Эм, с Хьюи и Старлайт. Они — его слабость. Мальчишка, при всех его способностях, был сентиментален. Хоумлендер видел это на записях с мемориала: он защищал их. Прикрывал. Рисковал собой. Значит, они ему небезразличны.
Если схватить одного из них — лучше всего девчонку, Старлайт, или того щуплого, Хьюи, — мальчишка станет уязвимым. Он не будет щёлкать, если под угрозой окажется жизнь его друзей. Он будет торговаться. А когда он начнёт торговаться — Хоумлендер нанесёт удар.
Пункт второй: расстояние.
Нужно понять, на каком расстоянии действует щелчок. Солдатик говорил, что парень стоял в нескольких футах от него, когда щёлкнул. На площади он накрыл целую толпу. Но есть ли у щелчка предел? Может ли он сработать на милю? На десять миль? На другую сторону планеты? Хоумлендер не знал. И проверять на себе не хотел.
Значит, нужно атаковать с расстояния. Снайперская винтовка? Нет, слишком примитивно. Парень, судя по всему, умеет ставить щиты — Солдатик рассказывал про невидимый барьер, который отбросил каменного супера. Может, щит держит и пули. Но держит ли он газ? Яд? Что-то, что можно подмешать в воздух, в воду, в еду?
Пункт третий: информация.
Хоумлендер ничего не знал о мальчишке. Откуда он взялся? Как работает его сила? Есть ли у него слабости? Солдатик говорил, что парень назвал своё проклятие «магией». Что ж, магия — это не Compound V. Это что-то другое. Что-то, чего Хоумлендер не понимал. А он не любил не понимать.
Нужно найти того, кто знает больше. Зик — мелкий уличный с проводами из головы — говорил, что парень упоминал какой-то «другой мир». Может быть, это бред. А может быть, и нет. Если парень действительно пришёл из другого мира, значит, где-то есть проход. Портал. Дверь. И если найти эту дверь, можно не только понять, откуда он взялся, но и, возможно, найти способ нейтрализовать его силу.
А если не нейтрализовать — тогда остаётся последний вариант.
Пункт четвёртый: бегство.
Если ничего не сработает, если мальчишка окажется сильнее, если его не удастся убить или обезвредить, — тогда нужно уходить. Не навсегда. Не насовсем. Но уйти — в другую страну, на другой континент, туда, где его не найдут. Переждать. Накопить силы. Найти союзников. А потом вернуться. И ударить снова.
Хоумлендер ненавидел этот пункт. Он звучал как поражение. А Хоумлендер не проигрывал. Никогда. Никому.
Но сейчас — сейчас он был загнан в угол. И нужно было выбираться.
Он отошёл от окна и направился к рюкзаку, который валялся в углу. Рюкзак был набит тем немногим, что он успел захватить перед побегом: деньги, фальшивые документы, запасной костюм, пара устройств связи. И телефон.
Телефон он не включал три дня. Не хотел видеть новости. Не хотел знать, что говорят о нём люди. Но сейчас — сейчас нужно было узнать. Потому что без информации план не построить.
Он взял телефон. Включил.
Экран загорелся. Иконки приложений замелькали, загружая уведомления. Пропущенные звонки от Эшли — сотни, тысячи, бесконечный поток. Сообщения от Глубины, от Чёрного Нуара, от десятков других суперов, которые были на площади. Все они кричали одно и то же: «Где ты?», «Помоги!», «Что нам делать?».
Хоумлендер пролистал их, не читая. Они больше не имели значения. Эти люди были мертвы — не физически, но как суперы они перестали существовать. Они были пустышками. Сквибами — так, кажется, назвал их мальчишка.
Он открыл новостную ленту.
И замер.
Первая же статья — огромный заголовок: «ХОУМЛЕНДЕР СБЕЖАЛ: БОГ ОКАЗАЛСЯ ТРУСОМ».
Вторая: «СЕМЁРКА УНИЧТОЖЕНА: ЭШЛИ БАРРЕТТ ГОСПИТАЛИЗИРОВАНА С ОБЕЗВОЖИВАНИЕМ».
Третья: «ЩЕЛЧОК, КОТОРЫЙ ИЗМЕНИЛ МИР: НЕИЗВЕСТНЫЙ БРИТАНЕЦ СТАЛ ГЛАВНОЙ СЕНСАЦИЕЙ ПЛАНЕТЫ».
Хоумлендер стиснул зубы. Его пальцы сжали телефон с такой силой, что экран треснул.
Он продолжал листать.
Статья за статьёй. Заголовок за заголовком. И везде — одно и то же. Его имя. Его лицо. Его падение.
А потом он наткнулся на мемы.
Первый же мем, который он увидел, заставил его замереть. Его собственное лицо — величественное, божественное, парящее над городом. И надпись: «Я единственный, кто сегодня НЕ обосрался».
Он моргнул.
Пролистнул дальше.
Солдатик. До и после. Слева — гордый, мускулистый, с треугольным щитом. Справа — рыдающий, в луже, жалкий. И подпись: «Я прошёл Вторую мировую, но не прошёл щелчок».
Дальше. Эшли Барретт на лужайке Белого дома. Её лицо, искажённое рвотным спазмом. И надпись: «Вице-президент представляет новую коричневую политику».
Дальше. Глубина. Его жабры, раскрытые в немом крике. И подпись: «Когда понял, что твоя сила ушла вместе с обедом».
Дальше. Чёрный Нуар. Безмолвный, скорченный. И подпись: «Даже он не смог сдержаться».
Дальше, дальше, дальше. Мемы, гифки, коллажи, шутки, пародии, оскорбления. Люди — обычные, жалкие, ничтожные люди — смеялись над ними. Над Семёркой. Над Vought. Над ним.
Хоумлендер смотрел на экран, и его лицо — его красивое, совершенное лицо — менялось. Сначала была ярость. Затем — непонимание. Затем — боль. А затем — то, чего он не испытывал никогда раньше.
Унижение.
Настоящее, жгучее, парализующее унижение.
Он — бог. Он — спаситель. Он — последняя надежда человечества. А они — они, букашки, тараканы, пыль под его ногами, — они смеялись над ним. Они рисовали коричневые пятна на его плаще. Они сочиняли песни о том, как он обделается. Они делали игры, в которых нужно было заставить его...
Он не смог додумать эту мысль.
Телефон хрустнул в его руке. Экран погас. Пластик и стекло посыпались на пол.
Хоумлендер стоял посреди заброшенной гостиной, тяжело дыша. Его грудь вздымалась. Лазер в глазах пульсировал, рвался наружу, требовал выхода. Он хотел взлететь. Хотел вернуться в Нью-Йорк. Хотел найти каждого, кто посмеялся над ним, — каждого автора мемов, каждого комментатора, каждого, кто поставил лайк под этой мерзостью, — и разорвать их на куски. Медленно. По одному. Чтобы они кричали. Чтобы они умоляли. Чтобы они поняли, кто здесь настоящий бог.
Но он не мог.
Потому что где-то там был мальчишка. С палочкой. Со щелчком.
И этот мальчишка ждал его.
Хоумлендер закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё вдох. Ещё выдох.
— Ты думаешь, что победил, — прошептал он в пустоту. — Думаешь, что я сломался. Что я прячусь. Что я боюсь. Но ты ошибаешься. Ты не победил. Ты только начал войну. Войну, в которой я использую всё — всё, что у меня есть, всё, чему я научился за эти годы, всё, что сделало меня богом. Я найду твоих друзей. Я найду твои слабости. Я найду тебя. И когда я это сделаю...
Он открыл глаза. В зеркале на стене отражалось его лицо — бледное, осунувшееся, но по-прежнему полное решимости.
— Когда я это сделаю, ты узнаешь, что такое настоящий страх. Не тот, который испытывал Солдатик. Не тот, который испытывала Эшли. Настоящий. Божественный. Мой.
Он развернулся и вышел из дома. Кукурузное поле зашелестело, приветствуя его. Небо над головой было серым, низким, тяжёлым.
Хоумлендер оттолкнулся от земли и взлетел.
У него был план.
И он намеревался его исполнить.
---
А в это время в убежище Бутчера Француз, сам того не зная, комментировал ситуацию лучше всех:
— Смотрите, новый мем! — закричал он, тыча пальцем в ноутбук. — Хоумлендер, и подпись: «Когда понял, что единственный способ не обделаться — это улететь в другую галактику». И снизу мелким шрифтом: «Но даже там нет туалетов».
— Распечатай, — сказал Бутчер. — Повешу на стену.
Все засмеялись. Кроме Гарри. Гарри смотрел на экран, на пиксельное лицо Хоумлендера, и чувствовал, как где-то внутри, в том месте, где обитал Шрам, зашевелилось беспокойство.
«Он что-то задумал, — произнёс Шрам. — Я чувствую это. Он не сломался. Он — планирует».
— Я знаю, — тихо ответил Гарри. — Поэтому мы должны быть готовы.
«Мы готовы, — сказал Шрам. — Мы всегда готовы. Вопрос в том, готов ли он — к нам».
Гарри не ответил. Он смотрел на мем, на коричневое пятно, пририсованное к плащу Хоумлендера, и думал о том, что смех — это хорошо. Смех лечит. Смех освобождает.
Но смех не убивает.
А Хоумлендер — он всё ещё был жив. И он всё ещё был опасен. И он всё ещё где-то там, за горизонтом, вынашивал свой план.
Гарри поправил очки и подошёл к столу, где Эм-Эм разложил карты.
— Давайте работать, — сказал он. — Нужно найти его раньше, чем он найдёт нас.
И они начали работать.
---
КОНЕЦ ОДИННАДЦАТОЙ ГЛАВЫ
Глава 12
Глава 12. В которой Гарри Поттер трансгрессирует по наитию, а Хоумлендер знакомится со Шрамом лично
План был готов.
Эм-Эм расстелил на столе карту восточного побережья, испещрённую пометками. Бутчер стоял над ней, водя пальцем по маршрутам. Француз проверял оборудование. Кимико, уже полностью оправившаяся после драки, точила нож — размеренными, почти медитативными движениями. Хьюи и Энни сидели на диване, перебирая возможные варианты убежищ, где мог спрятаться Хоумлендер.
— Он не мог улететь далеко, — говорил Эм-Эм. — Топлива ему не нужно, но он человек привычки. Ему нужны знакомые места. Базы Vought. Секретные объекты. Что-то, что он знает.
— Мы проверили все известные базы, — возразил Бутчер. — Ничего. Он как сквозь землю провалился.
— Может быть, он и правда за границей, — предположил Хьюи. — Канада? Мексика?
— Нет, — покачал головой Бутчер. — Он слишком любит эту страну. Он никуда не улетит надолго. Он где-то здесь. Просто хорошо спрятался.
Гарри слушал их вполуха. Он сидел в углу, на своём матрасе, и смотрел на правую руку. Большой и средний пальцы, которые изменили всё. Которые победили Солдатика, Эшли, Глубину, Чёрного Нуара. Которые заставили Хоумлендера бежать.
Но сейчас они были бесполезны. Сейчас проблема была не в том, чтобы щёлкнуть. Сейчас проблема была в том, чтобы найти.
«Ты же знаешь, что мы можем сделать это», — произнёс Шрам.
Гарри поднял бровь.
— Что именно?
«Найти его. Мы уже делали это. Когда Волдеморт прятался. Когда мы искали крестражи. Мы чувствовали его. Связь между нами — она работала в обе стороны. А теперь...»
— Теперь Волдеморт мёртв, — перебил Гарри. — Вернее, обосран и мёртв. Связи больше нет.
«Я не про Волдеморта. Я про нас. Про нашу силу. Про щелчок. Ты разве не чувствуешь? Мы стали сильнее. Гораздо сильнее. Когда мы щёлкнули на площади — мы накрыли целую толпу. Мы выжгли Compound V из десятков суперов одновременно. И мы даже не вспотели. А теперь представь: что, если мы можем не только уничтожать? Что, если мы можем чувствовать?»
Гарри нахмурился.
— Что ты имеешь в виду?
«Я имею в виду, что мы можем найти его. Не по картам. Не по спутникам. По магии. По тому, что осталось от его силы. Он — последний. Единственный супер с активным Compound V на этой планете. Все остальные пусты. И в этой пустоте он должен светиться, как маяк. Нужно только настроиться. Прислушаться. И трансгрессировать».
Гарри замер. В словах Шрама был смысл. Странный, пугающий, но смысл.
— Я не знаю, как это сделать, — признался он.
«Зато я знаю. Доверься мне. Закрой глаза. Расслабься. Я поведу».
Гарри колебался. Доверять Шраму было всё равно что доверять голодному дракону стеречь овцу. Шрам всегда преследовал свои цели. Всегда подталкивал, провоцировал, подначивал. Но сейчас — сейчас у них была общая цель. И время поджимало.
— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем.
Он поднялся с матраса. Бутчер, заметив его движение, обернулся.
— Ты куда?
— Искать Хоумлендера, — ответил Гарри. — По-своему.
— Один?
— Один.
— Это глупо. Мы даже не знаем, где он. А если он нападёт...
— Я справлюсь, — сказал Гарри. — Если найдёте меня — хорошо. Если нет — ждите здесь.
Бутчер хотел возразить, но что-то в лице Гарри заставило его замолчать. Может быть, выражение спокойной уверенности. Может быть, блеск в глазах. Может быть, лёгкое мерцание шрама на лбу — тот самый шрам, который, как Бутчер заметил впервые, сейчас едва заметно светился.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но если ты не вернёшься через час, мы идём за тобой.
— Час, — кивнул Гарри.
Он отошёл в угол, подальше от посторонних глаз. Закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.
«Готов?» — спросил Шрам.
— Готов.
«Тогда слушай. Не думай. Не анализируй. Просто чувствуй. Где-то там, за горизонтом, есть человек с Compound V в крови. Единственный. Последний. Он напуган. Он зол. Он полон ненависти. И эта ненависть — она как огонь в темноте. Найди огонь. И прыгай».
Гарри расслабился. Перестал думать о Бутчере, о Хьюи, о мемах, о картах, о планах. Он думал только о Хоумлендере. О его лице — красивом, надменном, полном ярости. О его голосе — глубоком, уверенном, божественном. О его глазах — голубых, пронзительных, горящих алым лазером.
А потом он почувствовал это.
Где-то далеко, за сотни миль, горел огонь. Яркий. Одинокий. Полный боли и страха. Он пульсировал, как сердце, — неровно, судорожно, загнанно.
Гарри сосредоточился на этом огне. Поднял палочку. И трансгрессировал.
Мир сжался в точку, а потом взорвался.
---
Он появился посреди кукурузного поля.
Вокруг, насколько хватало глаз, колыхались жёлтые стебли — сухие, шелестящие, бесконечные. Над головой висело серое, низкое небо. Вдалеке, среди моря кукурузы, виднелся старый деревянный дом — покосившийся, с просевшей крышей и выбитыми окнами.
Гарри сделал шаг вперёд, и в тот же миг дверь дома слетела с петель.
Хоумлендер вылетел наружу, как пушечное ядро.
Он не раздумывал. Не оценивал ситуацию. Не пытался говорить. Его инстинкты — те самые, которые сделали его величайшим супером планеты, — сработали быстрее мысли. Враг здесь. Враг один. Враг уязвим.
Удар.
Кулак Хоумлендера, способный пробить бетонную стену, понёсся к лицу Гарри со скоростью звука. Воздух завизжал, расступаясь перед ним. Плащ-флаг взметнулся за плечами.
Но Гарри ждал этого.
— Протего!
Невидимый щит вспыхнул между ними, и кулак Хоумлендера врезался в него, как в гранитную скалу. Ударная волна разошлась по полю, пригибая кукурузу к земле. Хоумлендер отскочил, встряхнул рукой — на костяшках не было ни царапины, но боль он почувствовал. Настоящую боль. Впервые за долгое время.
— Ты, — прошипел он, и его глаза загорелись алым. — Ты пришёл. Один. Без своих дружков. Без Бутчера. Ты думаешь, что справишься со мной в одиночку?
Гарри не ответил. Его правая рука уже поднималась, большой и средний пальцы соединялись.
«Нет! — вдруг закричал Шрам. — Подожди! Не щёлкай!»
Гарри замер.
— Что?
«Он слишком быстр. Слишком зол. Если ты промахнёшься — он убьёт тебя прежде, чем ты успеешь щёлкнуть второй раз. Дай мне. Дай мне поговорить с ним».
— Ты? Поговорить?
«Я. Поговорить. Ты даже не представляешь, Гарри, как долго я ждал этого. Возможности войти в чужую голову. Не просто шептать, а говорить. Прямо. Лицом к лицу. Точнее, лицом к мозгу. Позволь мне. Всего на минуту. А потом — щёлкай сколько хочешь».
Гарри колебался ровно долю секунды. А потом опустил руку.
Хоумлендер, увидев это, усмехнулся.
— Что, боишься? — он шагнул вперёд, и его лазер уже пульсировал в глазах, готовый вырваться наружу. — Правильно боишься. Потому что сейчас я...
Он не договорил.
Гарри выбросил палочку вперёд и произнёс заклинание, которое никогда раньше не использовал в бою, но которое, как он чувствовал, сейчас было единственно правильным:
— Легилименс!
Мир исчез.
---
Гарри оказался в голове Хоумлендера.
Это было... не так, как с другими. Когда-то, на уроках окклюменции со Снейпом, он мельком видел чужие мысли — обрывочные, хаотичные, как разбитое зеркало. Позже, когда связь с Волдемортом была активна, он погружался в сознание Тёмного Лорда — холодное, упорядоченное, полное ненависти, но всё же понятное.
Сознание Хоумлендера было другим.
Это был ад.
Коридор. Бесконечный, тёмный, с зеркальными стенами. В зеркалах отражался Хоумлендер — не один, а сотни, тысячи Хоумлендеров. Все они были разными. Вот он ребёнок — маленький, испуганный, в белой лабораторной пижаме, прижимающийся к стене. Вот он подросток — злой, затравленный, с горящими алым глазами. Вот он взрослый — величественный, божественный, парящий над толпой. А вот он — сломленный, скорчившийся в углу, рыдающий.
И все они смотрели на Гарри.
— Кто ты? — спросил тысячеголосый хор. — Кто ты такой, чтобы вторгаться в мой разум? Кто ты такой, чтобы видеть это?
Гарри хотел ответить, но не успел.
Потому что вперёд вышел Шрам.
Он появился из ниоткуда — тёмный силуэт, сотканный из теней и воспоминаний. Он был похож на Гарри — но старше, выше, с горящими красным глазами и кривой усмешкой на лице. Он шёл по коридору сознания Хоумлендера, как хозяин, и зеркала трескались от его шагов.
— Привет, — сказал Шрам, и его голос прозвучал одновременно отовсюду. — Я так долго ждал этого момента. Ты даже не представляешь, как долго.
Хоумлендер — или его проекция — попятился.
— Что ты такое? Ты... ты не он. Не мальчишка. Ты — что-то другое. Что-то... тёмное.
— О, ты мне льстишь, — Шрам улыбнулся шире. — Да, я — что-то другое. Я — то, что живёт в этом мальчишке. Его тень. Его вторая половина. Его совесть, если хочешь. Хотя совесть из меня так себе. Скорее — голос в голове, который говорит ему, когда щёлкать пальцами. И знаешь что? Это я придумал щелчок. Это я предложил поспорить. Это я сказал: «Давай проверим, сможем ли мы заставить бога обделаться». И знаешь что ещё?
Он шагнул ближе. Его красные глаза оказались в нескольких дюймах от лица Хоумлендера.
— Ты был прав, — прошептал Шрам. — Ты был богом. Самым настоящим. Сильным. Неуязвимым. Величественным. Но теперь — теперь ты просто человек. Ну, почти. В тебе ещё остался Compound V. Пока. Но этого недостаточно, чтобы называться богом. Ты знаешь, что такое бог? Бог — это тот, кто может создать мир. Или уничтожить его. Как мы. Мы уничтожили наш мир. Щёлкнули пальцами — и магия исчезла. Вся. Навсегда. А потом мы пришли сюда. И знаешь, зачем?
Хоумлендер молчал. Его лицо — даже в проекции — было бледным, как полотно.
— Мы пришли, чтобы сделать то же самое с твоим миром, — продолжил Шрам. — Но не сразу. Сначала мы хотели развлечься. Понимаешь? Всё, что произошло, — Солдатик, Эшли, Глубина, Семёрка, мемы, этот дурацкий рэп-трек, — всё это было развлечением. Игрой. Спором. Мы поспорили, что сможем заставить бога обделаться. И мы выиграли. Ты ещё не обделался, но ты уже проиграл. Потому что ты боишься. Мы оба знаем это. Мы оба чувствуем это. Ты боишься щелчка. Ты боишься стать обычным. Ты боишься, что весь мир увидит, как из тебя вытекает сила вместе с дерьмом. И этот страх — он съедает тебя изнутри. Он делает тебя слабым. Жалким. Смертным.
— Заткнись, — прошептал Хоумлендер. — Заткнись, заткнись, заткнись...
— Или что? — Шрам расхохотался. — Что ты сделаешь? Убьёшь меня? Я — не человек. Я — идея. Я — голос. Я — часть мальчишки, а мальчишка — это я. Ты не можешь убить меня, не убив его. А ты не можешь убить его, потому что боишься щелчка. Замкнутый круг. Изящно, правда? Я называю это «Парадокс Обделавшегося Бога».
Хоумлендер закричал.
Это был не просто крик. Это был вопль — полный боли, ярости, страха и унижения. Зеркальные стены коридора задрожали. Тысячи отражений Хоумлендера закричали вместе с ним. Пол под ногами пошёл трещинами.
А потом что-то произошло.
Хоумлендер — настоящий Хоумлендер, не проекция, не отражение, — нашёл в себе силы. Не силу Compound V. Не лазер. Не суперскорость. Что-то другое. Что-то, что было глубже. Инстинкт. Животный, первобытный, отчаянный инстинкт выживания.
Он рванулся прочь.
Не физически. Ментально. Всей своей волей, всей своей яростью, всей своей гордостью — он вытолкнул Гарри из своего сознания. Вышвырнул, как Мэйв когда-то вышвырнула его из окна башни.
Гарри отшатнулся. Ментальная связь разорвалась с оглушительным треском. Он снова оказался на кукурузном поле, под серым небом, и перед ним стоял Хоумлендер — настоящий, физический, живой.
Но не атакующий.
Хоумлендер стоял, пошатываясь, и его лицо было белее снега. Глаза — голубые, но без алого свечения — смотрели на Гарри с выражением, которого Гарри никогда раньше не видел. Ужас. Чистый, незамутнённый, животный ужас.
— Ты... — прохрипел Хоумлендер. — Ты не человек. Ты — чудовище. Ты хуже меня. То, что внутри тебя... оно... оно...
Он не закончил. Вместо этого он оттолкнулся от земли и взлетел.
Не величественно, не гордо, не как бог. Как испуганная птица. Как раненый зверь. Он рванулся в небо с такой скоростью, что воздух взорвался звуковым ударом, и через секунду исчез из виду. Только облака сомкнулись за ним, и кукурузное поле снова затихло.
Гарри остался стоять один. Палочка в его руке всё ещё дымилась. Шрам на лбу горел.
«Неплохо, — произнёс Шрам. Голос его звучал довольно, почти мурлыкающе. — Очень неплохо. Я давно так не веселился. Ты видел его лицо? Видел, как он испугался? Не щелчка. Не потери силы. Нас. Он испугался нас».
— Ты издевался над ним, — сказал Гарри. — Ты не пытался его вразумить. Ты просто издевался.
«Конечно, издевался. А что мне ещё делать? Предложить ему чай и печенье? Гарри, это Хоумлендер. Он убийца. Он психопат. Он заслужил каждое слово. И потом — я не просто издевался. Я дал ему понять, кто мы такие. Что мы — не просто мальчишка с щелчком. Мы — сила. Настоящая. И теперь он это знает».
— Ты мог заставить его напасть. Мог заставить его убить нас. Если бы он не испугался, если бы он бросился в атаку...
«Но он испугался. В том-то и дело. Он испугался. И теперь он бежит. Снова. А мы — мы вернёмся в убежище и расскажем остальным. И они поймут, что бог — не бог. Что бог — просто человек. Который боится. Как все».
Гарри вздохнул. Спорить со Шрамом было бессмысленно. Тем более что Шрам, как всегда, был отчасти прав. Хоумлендер действительно испугался. И это был страх не перед щелчком — перед чем-то более глубинным. Перед тем, что он увидел в собственном сознании. Перед тем, что Шрам показал ему.
Гарри поднял палочку и трансгрессировал обратно.
---
В убежище его встретили гробовой тишиной.
Бутчер стоял у стены, скрестив руки. Француз застыл с отвёрткой в руке, не донеся её до прибора. Кимико смотрела на Гарри своими тёмными, проницательными глазами. Эм-Эм, Хьюи и Энни сидели за столом и, кажется, даже не дышали.
— Ты вернулся, — произнёс Бутчер. Это был не вопрос. — Ты трансгрессировал, чёрт возьми, прямо у нас на глазах. Исчез. Просто взял и исчез. Мы думали, ты... Мы не знали, что думать.
— Я нашёл его, — сказал Гарри.
— Хоумлендера?
— Да.
— И?
Гарри прошёл к столу, сел на стул. Его руки всё ещё дрожали — то ли от ментальной битвы, то ли от выброса адреналина, то ли от того, что он увидел в голове Хоумлендера.
— Я проник в его разум. Шрам... поговорил с ним. И он испугался. По-настоящему испугался. А потом улетел. Со скоростью звука. Я не знаю куда.
В комнате повисла тишина.
— Ты проник в его разум? — переспросил Француз. — Это как? Ты можешь читать мысли?
— Могу, — признался Гарри. — Но у меня это плохо получается. А Шрам... Шрам умеет лучше.
— Шрам? — Хьюи нахмурился. — Ты про шрам на лбу? Это метафора?
— Нет, — сказал Гарри. — Не метафора. Шрам — это... это голос. В моей голове. Он появился, когда я победил Волдеморта. Он — часть меня, но и не совсем я. Он говорит со мной. Даёт советы. Предлагает пари. Это он придумал щелчок. И это он только что разговаривал с Хоумлендером.
— Голос в голове, — медленно произнёс Эм-Эм. — Ты слышишь голос в голове, и он предлагает тебе заставлять людей обделываться. Гарри, ты понимаешь, как это звучит?
— Понимаю, — кивнул Гарри. — Но это правда.
Бутчер, который до этого молчал, вдруг усмехнулся.
— Знаешь, Поттер, — сказал он, закуривая, — ты всё больше меня удивляешь. У тебя есть магия. У тебя есть щелчок. У тебя есть голос в голове, который издевается над суперами. И ты при этом не съехал с катушек. Либо ты святой, либо псих. Я ещё не решил.
— Может, и то и другое, — ответил Гарри.
Кимико, которая всё это время молчала, вдруг подошла к Гарри и положила руку ему на плечо. Жест был неожиданным — Кимико вообще редко прикасалась к людям.
— Ты в порядке? — спросила она.
Гарри посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Не было подозрения. Только понимание. Она тоже слышала голоса — может, не так, как он, но она знала, что значит носить в себе что-то тёмное.
— В порядке, — ответил он. — Просто устал.
— Тогда отдохни, — сказала она. — Ты заслужил.
Гарри кивнул и пошёл к своему матрасу. Лёг. Закрыл глаза.
«Отличная работа, — произнёс Шрам. — Мы почти у цели. Хоумлендер напуган. Он бежит. Осталось только дожать. Один последний щелчок. И этот мир станет свободным. Как наш. Ну, почти».
— Заткнись, — беззлобно ответил Гарри. — Дай поспать.
«Как скажешь. Спокойной ночи, Гарри. Приятных снов. И пусть тебе приснится что-нибудь менее дерьмовое, чем то, что мы устроили в голове Хоумлендера. Хотя вряд ли. Я ведь — это ты».
Гарри не ответил. Он уже проваливался в сон — глубокий, тяжёлый, полный зеркальных коридоров, алых глаз и шёпота: «Ты — чудовище. Ты хуже меня».
---
КОНЕЦ ДВЕНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ
Глава 13
Глава 13. В которой Гарри Поттер совершает ошибку, а сын бога платит цену
Утро началось с тишины.
Гарри проснулся на своём матрасе и несколько минут просто лежал, глядя в потолок. Трещина, бегущая от угла к центру. Пятно сырости, похожее на карту незнакомого континента. Ничего не изменилось. Бетон всё тот же. Убежище всё то же. Но что-то внутри него изменилось. Что-то, что он пока не мог определить словами.
«Доброе утро, — произнёс Шрам. — Как спалось? Снились зеркальные коридоры? Снился Хоумлендер, кричащий от ужаса?»
— Заткнись, — машинально ответил Гарри, но без обычной резкости. Он сел, потянулся за очками, осмотрелся. Все ещё спали. Бутчер — в кресле, с незажжённой сигаретой в зубах. Француз — на своей лежанке из ящиков, обняв подушку. Кимико — сидя у стены, с ножом на коленях. Эм-Эм — за столом, положив голову на карты. Хьюи и Энни — на диване, прижавшись друг к другу.
Обычное утро. Обычный день. Но Гарри знал: обычным он не будет.
«О чём думаешь?» — спросил Шрам.
— О нём. О Хоумлендере. Он напуган. Он ранен — не физически, но ментально. То, что ты сделал с ним вчера... это сломало что-то внутри него. Он больше не бог. Он — загнанный зверь. А загнанный зверь опаснее всего.
«И что ты предлагаешь?»
— Я предлагаю закончить это. Сейчас. Сегодня. Пока он не оправился. Пока он не придумал новый план. Пока он не нашёл способ обойти щелчок. Я снова его найду. Как вчера. По магии. По тому, что осталось от его Compound V. Найду и... закончу.
«Ого, — в голосе Шрама прозвучало удивление. — Решительность. Это что-то новое. Обычно ты колеблешься. Сомневаешься. Мучаешь себя вопросами морали. А тут — раз, и готово. Мне нравится».
— Это не решительность, — ответил Гарри. — Это усталость. Я устал от этого мира. Устал от суперов. Устал от Бутчера и его одержимости. Устал от мемов и новостей. Я хочу домой. Но я не могу уйти, пока он здесь. Пока он угроза. Поэтому я закончу это. Сейчас.
«Хорошо. Тогда вперёд. Найди его. Щёлкни. И — домой».
Гарри поднялся. Подошёл к столу, где спал Эм-Эм, и аккуратно вытащил из-под его рук чистый лист бумаги. Нацарапал записку: «Ушёл искать Хоумлендера. Вернусь. Ждите». Положил на видное место.
Потом отошёл в угол, где его никто не видел. Закрыл глаза. Сосредоточился.
Вчерашний опыт помог. Он уже знал, что искать. Не просто магию — здесь магии не было. А Compound V. Энергию, которая текла в крови модификантов. Где-то там, за горизонтом, оставался последний источник этой энергии. Хоумлендер. Напуганный. Загнанный. Одинокий.
Гарри нащупал его. Слабый, дрожащий огонёк где-то далеко. Не такой яркий, как вчера, — словно Хоумлендер пытался спрятаться, подавить свою силу, стать невидимым. Но полностью скрыть Compound V было невозможно.
— Готов, — прошептал Гарри.
«Давай», — отозвался Шрам.
Хлопок. Ощущение сжатия. И — пустота.
---
Он появился на пороге дома.
Это был не фермерский дом, как в прошлый раз. Это был охотничий домик — маленький, приземистый, спрятанный среди густого леса. Вокруг возвышались сосны, их верхушки терялись в утреннем тумане. Где-то далеко, за деревьями, угадывалось озеро — серое, неподвижное, как ртуть. Дом выглядел заброшенным: облупившаяся краска, заколоченные окна, высокая трава у крыльца. Но из трубы шёл дым. Тонкий, едва заметный, но дым.
Кто-то был внутри.
Гарри не колебался. Он подошёл к двери. Та была приоткрыта — буквально на ладонь, — и изнутри доносились звуки. Шаги. Дыхание. Шорох. Кто-то двигался по комнате — быстро, нервно, словно собирал вещи.
Гарри поднял правую руку. Большой и средний пальцы соединились.
«Да! — выдохнул Шрам. — Вот так! Без предупреждения! Без церемоний! Просто щёлкни — и всё кончено!»
Он распахнул дверь.
Внутри было темно. Единственный источник света — керосиновая лампа на столе, отбрасывающая дрожащие тени на стены. Посередине комнаты, спиной к двери, стоял человек. Он рылся в рюкзаке, что-то укладывал, что-то перебирал. На нём была простая одежда — джинсы, толстовка с капюшоном, — но что-то в его фигуре показалось Гарри странным. Слишком худой. Слишком юный.
Но он не думал. Не анализировал. Он действовал.
Щелчок.
Тихий, как выдох. Как падение капли. Как шорох крыльев голубя в летнем парке.
Человек замер. Его спина напряглась. Рюкзак выпал из рук. Он медленно, очень медленно повернулся — и Гарри увидел его лицо.
Это был мальчик.
Лет двенадцать-тринадцать. Худой, бледный, с растрёпанными светлыми волосами и голубыми глазами — теми самыми, как у Хоумлендера. Но в этих глазах не было ни высокомерия, ни ярости, ни божественной уверенности. В них был только страх. Дикий, животный, всепоглощающий страх.
— Нет... — прошептал мальчик. — Пожалуйста... я не...
Он не договорил.
Его тело содрогнулось. Живот скрутило спазмом. Глаза расширились. Из горла вырвался сдавленный, влажный звук — не крик, а жалобный, булькающий хрип.
А потом из него хлынуло.
Гарри видел это много раз. Слишком много. Но сейчас — сейчас всё было иначе. Потому что перед ним был не супер. Не взрослый модификант. Не враг.
Ребёнок.
Мальчик рухнул на колени, и его вырвало — густой, коричневой жижей, смешанной с чем-то светящимся. Золотистая пыльца — его Compound V, его сила, его наследие — вытекала из него вместе с нечистотами, заливая пол, его одежду, его руки. Он пытался сдержаться, пытался закрыть рот ладонями, но тело не слушалось. Спазмы следовали один за другим — безжалостные, унизительные, опустошающие.
— Мама... — прохрипел он сквозь рвоту. — Мама...
Гарри стоял как вкопанный. Его рука всё ещё висела в воздухе, пальцы всё ещё были соединены, но сам он — сам он застыл. Потому что он понял.
Перед ним был не Хоумлендер.
Перед ним был Райан. Сын Хоумлендера.
«Вот дерьмо, — произнёс Шрам, и в его голосе не было ни триумфа, ни насмешки. Только шок. — Это не он. Это ребёнок. Гарри, это ребёнок».
— Я знаю, — прошептал Гарри.
Райан корчился на полу. Его рвало снова и снова — уже не силой, а просто желчью, потому что внутри ничего не осталось. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом и грязью. Он дрожал всем телом — мелкой, судорожной дрожью. Его голубые глаза, полные боли и непонимания, смотрели на Гарри.
— За что... — прохрипел он. — За что вы... я ничего не сделал... я просто... прятался... я не хотел...
Гарри опустил руку. Медленно. Очень медленно. Словно боялся, что любое движение может сделать ещё хуже.
— Прости, — сказал он. — Прости. Я не знал. Я думал, что ты — он. Я думал...
Он осёкся. Что он мог сказать? Что перепутал? Что случайно лишил силы ребёнка, который просто прятался в лесу? Что заставил его обделаться, как какого-то преступника, как врага, как Солдатика или Глубину?
Райан попытался подняться, но руки скользили по луже, и он снова упал. Его рвало ещё раз — уже сухо, мучительно, безрезультатно. Он застонал и затих, свернувшись в позе эмбриона.
Гарри бросился к нему.
— Эй, — он опустился на колени прямо в лужу, не обращая внимания на грязь, на запах, на всё. — Эй, посмотри на меня. Ты меня слышишь?
Райан не ответил. Он лежал, закрыв глаза, и только дрожь пробегала по его телу.
Гарри прикоснулся к его плечу. Мальчик вздрогнул, но не отшатнулся. У него просто не было сил.
— Я не хотел, — сказал Гарри, и его голос дрогнул. — Я правда не хотел. Я думал, что здесь Хоумлендер. Я думал... я искал его. А нашёл тебя. Прости меня. Пожалуйста, прости.
«Гарри, — осторожно произнёс Шрам. — Ты не знал. Ты не мог знать. Мы почувствовали Compound V и подумали, что это он. Это ошибка. Ошибка, а не злой умысел».
— Ошибка? — Гарри горько усмехнулся. — Ты называешь это ошибкой? Мы только что лишили силы ребёнка. Невинного ребёнка. И заставили его обделаться. Это не ошибка. Это преступление. Мы — преступники.
«Не драматизируй. Он жив. Он дышит. Силу мы ему не вернём, но он жив. Это главное».
— Главное? — Гарри резко обернулся, хотя Шрама не было в физическом мире. — Ты серьёзно? Мы уничтожили часть его. То, что делало его особенным. То, что он, возможно, ненавидел, но что было его наследием. Мы отняли это. Просто так. Потому что не потрудились проверить, кто перед нами.
Шрам замолчал. Впервые за всё время он не нашёлся с ответом.
Райан пошевелился. Его веки дрогнули.
— Кто вы? — прошептал он, не открывая глаз. — Вы из Vought? Отец прислал вас?
— Нет, — ответил Гарри. — Я не из Vought. И твой отец меня не присылал. Я... я сам по себе.
— Тогда почему? — голос Райана сорвался. — Почему вы это сделали? Я никому не делал плохо. Я прятался. Я не хотел быть как он. Я не хотел силы. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.
Гарри закрыл глаза. Слова мальчика били по нему, как удары хлыста. «Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое». Он сам говорил это. Много раз. В парке. На скамейке. Шраму. Себе.
— Я перепутал, — сказал он. — Я искал твоего отца. Он... он опасен. Он убил много людей. Я пытаюсь остановить его. А когда я почувствовал твою силу, я подумал, что это он. Я не проверил. Я просто... щёлкнул. И теперь...
Он замолчал. Райан открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде было столько боли, столько непонимания, столько предательства, что Гарри почувствовал, как к горлу подступает ком.
— Ты охотишься на моего отца, — произнёс Райан медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ты тот самый. Тот, кто заставил обделаться Солдатика. И Эшли. И всех остальных. Тот, из-за кого он сбежал.
— Да, — признался Гарри. — Это я.
— И теперь ты сделал это со мной, — Райан посмотрел на свои руки, перепачканные рвотой и дерьмом. — Я... я больше не чувствую это. Силу. Её нет. Она ушла.
— Прости, — повторил Гарри. — Я знаю, что это ничего не меняет. Но мне жаль. Правда жаль.
Райан долго молчал. Потом медленно, с трудом сел. Его лицо было бледным, губы дрожали, но в глазах появилось что-то новое. Не гнев. Не ненависть. Что-то другое.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я мечтал об этом.
Гарри моргнул.
— О чём?
— Чтобы силы не было. Чтобы я был обычным. Как все. Как мама. Она была обычной. Она не была супером. И она была счастлива. А я... я боялся. Боялся, что стану как он. Что сила сделает меня таким же. Что я начну слышать голоса, как он. Что я перестану быть собой.
Он посмотрел на Гарри, и в его глазах блеснули слёзы.
— Ты сделал мне больно. Очень больно. И это было унизительно. И противно. И я, наверное, никогда этого не забуду. Но... — он замолчал, подбирая слова, — но ты также освободил меня. От этого страха. От этого груза. Теперь я — просто мальчик. Обычный. И, наверное, это то, чего я хотел.
Гарри не знал, что сказать. Он смотрел на этого мальчика — хрупкого, сломленного, но странно спокойного, — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.
— Ты очень смелый, — произнёс он наконец. — Смелее, чем я. Смелее, чем твой отец. Смелее, чем кто-либо, кого я знаю.
Райан слабо улыбнулся.
— Я не смелый. Я просто устал бояться. И теперь... теперь мне нечего бояться. Правда?
— Правда, — подтвердил Гарри. — Теперь ты свободен.
«Ну вот, — произнёс Шрам, и в его голосе звучало странное, непривычное умиротворение. — Ошибка, которая оказалась благословением. Нечасто такое бывает. Обычно наши ошибки просто всё портят».
— Заткнись, — беззлобно ответил Гарри.
— Что? — спросил Райан.
— Ничего. Это я не тебе. Слушай, Райан... — Гарри помедлил. — Ты не можешь оставаться здесь. Твой отец... он ищет тебя?
— Наверное, — мальчик опустил глаза. — Он всегда ищет. Говорит, что я — его сын. Что я должен быть с ним. Что я должен стать таким же, как он. Но я не хочу. Я сбежал. Жил здесь, в доме дедушки. Думал, он не найдёт.
— Он найдёт, — сказал Гарри. — Рано или поздно. Но у меня есть друзья. Они помогут тебе спрятаться. По-настоящему спрятаться. Так, что даже Хоумлендер не достанет.
Райан посмотрел на него с сомнением.
— Ты хочешь помочь мне? После того, что ты сделал?
— Именно потому, что я это сделал, я хочу помочь, — ответил Гарри. — Я отнял у тебя что-то. Может, ты и рад этому, но это не меняет того, что я сделал это без спросу. Я должен тебе. И я заплачу долг.
Райан долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Хорошо. Я пойду с тобой.
Гарри протянул ему руку. Райан, поколебавшись, взял её — перепачканную, дрожащую, но тёплую.
— Держись крепче, — сказал Гарри. — Будет немного неприятно.
— Что будет?
— Трансгрессия. Это как... ну, как будто тебя протаскивают через очень узкую трубу. Но это быстро.
— Я не боюсь, — сказал Райан. — После того, что ты со мной сделал, я уже ничего не боюсь.
Гарри грустно усмехнулся и поднял палочку.
Хлопок.
И лес опустел.
---
КОНЕЦ ТРИНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ
Глава 14
Глава 14. В которой команда Бутчера встречает Райана, а Билли Бутчер смотрит в лицо своему прошлому
Трансгрессия выбросила их прямо посреди убежища.
Гарри всегда старался появляться в углу, подальше от посторонних глаз, но в этот раз он промахнулся — то ли из-за усталости, то ли из-за того, что тащил с собой пассажира. Они материализовались прямо перед столом, за которым Эм-Эм и Француз чинили какое-то оборудование. Француз от неожиданности подпрыгнул на стуле и выронил отвёртку. Эм-Эм схватился за пистолет, но, увидев Гарри, опустил оружие.
— Гарри! — воскликнул Француз. — Ты вернулся! Мы нашли твою записку и уже начали... — он осёкся. Его взгляд упал на Райана.
Мальчик стоял рядом с Гарри, вцепившись в его руку. Он был бледен, перепачкан, одежда промокла насквозь. От него пахло рвотой и дерьмом. Глаза — голубые, как у Хоумлендера, — смотрели на незнакомых людей с опаской загнанного зверька.
В комнате повисла тишина.
Кимико, сидевшая у стены, медленно поднялась. Энни, которая была на кухне, замерла с чашкой в руке. Хьюи, листавший планшет на диване, поднял голову и застыл. И только Бутчер, стоявший в дальнем углу с неизменной сигаретой, не пошевелился. Он смотрел на Райана — и его лицо, обычно непроницаемое, менялось. Медленно. Страшно.
— Райан, — произнёс он. Это был не вопрос. — Это Райан.
— Да, — подтвердил Гарри. — Я нашёл его вместо Хоумлендера. Он прятался в лесу. Один.
— Что ты с ним сделал? — голос Бутчера стал ниже, опаснее. Он шагнул вперёд, и в его движении было что-то угрожающее. — Я чувствую... я чувствую, что он пуст. Ты щёлкнул? Ты, чёрт возьми, щёлкнул?!
— Я не знал, кто он, — ответил Гарри, не отводя взгляда. — Я почувствовал Compound V и подумал, что это Хоумлендер. Я ошибся. И я уже попросил прощения. Но Райан... — он посмотрел на мальчика, — Райан сказал, что он рад. Что он хотел быть обычным.
— Рад? — Бутчер горько усмехнулся. — Ты лишил его силы. Силы, которая могла бы защитить его. Силы, которая была его наследием. И ты говоришь, что он рад?
— Спроси у него сам, — сказал Гарри.
Бутчер перевёл взгляд на Райана. Мальчик всё ещё держался за руку Гарри, но теперь он смотрел на Бутчера — и в его глазах было что-то, чего Гарри не видел раньше. Не просто страх. Не просто недоверие. Что-то более сложное. Что-то, похожее на... узнавание?
— Ты — Билли, — произнёс Райан тихо. — Ты знал мою маму.
Бутчер замер. Его лицо, только что искажённое гневом, вдруг стало пустым. Пустым и старым — как у человека, который внезапно увидел призрака.
— Да, — сказал он. — Я знал твою маму.
— Она говорила о тебе, — продолжал Райан. — Перед тем, как умерла. Она сказала, что ты хороший человек. Что ты защитишь меня. Но ты... — его голос дрогнул, — ты не защитил. Ты использовал меня. Как приманку. Чтобы убить отца. Ты знал, что я могу погибнуть. И тебе было всё равно.
В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает лампа под потолком.
— Ты пытался сделать это снова, — продолжал Райан, и теперь его голос окреп, набрал силу — не магическую, а ту, что идёт изнутри, из самой глубины души. — Когда я понадобился тебе для твоего плана. Ты сказал, что я должен помочь. Что это ради мамы. Что это ради справедливости. Но это было не ради мамы. Это было ради тебя. Ты просто хотел убить его. И тебе было плевать, что будет со мной.
Бутчер молчал. Его сигарета дрожала в пальцах.
— Райан... — начал он, но осёкся. Потому что слов не было. Никаких. Он, Билли Бутчер, который всегда находил, что сказать, который мог заговорить кого угодно, — он стоял перед этим мальчиком и не мог выдавить ни звука.
За него заговорила Энни. Она подошла ближе, опустилась на колени перед Райаном — так, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Привет, Райан, — сказала она мягко. — Меня зовут Энни. Я знала твою маму. Она была очень хорошей. И я обещаю тебе: здесь тебя никто не обидит. Никто не будет использовать. Ты в безопасности.
— Я не в безопасности, — ответил Райан, и его голос был полон горечи. — Мой отец всё ещё там. Он ищет меня. Он всегда ищет. И когда он найдёт...
— Он не найдёт, — перебила Кимико. Она подошла и встала рядом с Энни. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало что-то тёплое — почти материнское. — Мы спрячем тебя. У нас есть места. Люди. Ресурсы. Хоумлендер не всемогущ. Особенно теперь.
— Особенно теперь, — подтвердил Француз. — Твой папочка, парень, он сейчас занят. Бегает, прячется, трясётся от страха. Потому что наш Гарри залез к нему в голову и показал ему такое, что он теперь неделю спать не будет. Так что у тебя есть время. Много времени.
Райан посмотрел на Гарри. Тот кивнул.
— Это правда. Твой отец сейчас далеко. И он напуган. А когда он напуган, он делает ошибки. Мы используем это. Мы найдём его. И мы остановим его. Навсегда.
— Ты убьёшь его? — спросил Райан.
Вопрос повис в воздухе. Гарри посмотрел на Бутчера. Бутчер смотрел в пол.
— Я не убиваю, — ответил Гарри. — Моя сила... она не для этого. Она лишает силы. Уничтожает Compound V. Но не жизнь. Я не хочу никого убивать. Даже его.
— А я хочу, — произнёс Бутчер, и все обернулись к нему. — Я хочу убить его. Должен. Это всё, ради чего я живу. Всё, ради чего я... — он запнулся и посмотрел на Райана. — Всё, ради чего я потерял себя.
Райан встретил его взгляд. Долгий, тяжёлый, полный всего, что было между ними — предательства, боли, гнева, но и чего-то ещё. Чего-то, что не умирает даже после всего.
— Ты уже потерял себя, — сказал Райан. — Мама говорила, что ты хороший. Но ты не хороший. Ты просто... злой. Как он. Только по-другому.
Бутчер вздрогнул, как от удара. Сигарета выпала из его пальцев и покатилась по полу. Он не поднял её.
— Ты прав, — сказал он, и его голос был почти шёпотом. — Ты прав, парень. Я не хороший. Я никогда не был хорошим. Я хотел быть. Ради Бекки. Ради тебя. Но я... я не смог.
Он поднял глаза. В них стояло что-то, чего никто из команды никогда раньше не видел. Слёзы. Настоящие, неподдельные слёзы.
— Прости меня, — произнёс Бутчер. — Я знаю, что это ничего не меняет. Знаю, что ты никогда не простишь. Но я всё равно прошу. Прости меня, Райан.
Райан долго смотрел на него. Потом отпустил руку Гарри и сделал шаг вперёд. Затем ещё один. И ещё. Он подошёл к Бутчеру — к человеку, который предал его, использовал, поставил под удар, — и остановился в шаге от него.
— Я не прощаю тебя, — сказал он. — Пока не прощаю. Но я помню, что ты сделал для мамы. Что ты пытался её спасти. Что ты любил её. И поэтому... — он помолчал, — поэтому я не ненавижу тебя. Я просто хочу, чтобы ты стал лучше. Хотя бы попытался.
Бутчер закрыл глаза. Слеза скатилась по его щеке и упала на пол.
— Я попытаюсь, — сказал он. — Клянусь. Я попытаюсь.
«Ну вот, — произнёс Шрам в голове Гарри, и в его голосе не было ни насмешки, ни цинизма. — Кажется, мы только что увидели чудо. Бутчер плачет. Бутчер просит прощения. Бутчер клянётся стать лучше. Может, наш щелчок работает не только на суперов? Может, он и людей ломает — в хорошем смысле?»
— Может, — тихо ответил Гарри.
— Что? — переспросил Райан, обернувшись.
— Ничего. Просто... рад, что ты здесь. Что ты с нами.
Райан слабо улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка получилась кривой, неуверенной, но настоящей.
— Я тоже, — сказал он. — Наверное.
И в этот момент что-то изменилось. Что-то в воздухе, в атмосфере, в самой сути убежища. Словно невидимая стена, разделявшая их всех, дала трещину. Бутчер и Райан. Гарри и его ошибка. Команда, собравшаяся вокруг. Впервые за долгое время это была не просто группа подпольщиков, объединённых общей ненавистью. Это была... почти семья. Сломанная. Несовершенная. Но семья.
А где-то далеко, за сотни миль, Хоумлендер летел сквозь облака, и его сердце горело жаждой мести. Он ещё не знал, что его сын только что сделал выбор. Выбор не в его пользу.
---
КОНЕЦ ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ
Глава 15
Глава 15. В которой Шрам берёт ответственность на себя, а мир теряет последних суперов
Прошло три дня.
Три дня поисков, которые не принесли ничего. Эм-Эм прочесал все базы данных, до которых мог дотянуться. Француз настроил сканеры на частоты Vought — бесполезно, компания лежала в руинах, а её секретные каналы молчали. Кимико и Бутчер обошли всех информаторов в городе — никто ничего не знал. Хоумлендер исчез. Растворился. Как будто его никогда не существовало.
Гарри пытался почувствовать его — так же, как в прошлые разы. Закрывал глаза, сосредотачивался, тянулся сознанием к тому единственному источнику Compound V, который ещё оставался в мире. Но огонь, который он так легко находил раньше, теперь был скрыт. Не погашен — спрятан. Как уголёк под слоем золы. Хоумлендер научился подавлять свою силу, делать её невидимой для ментального взора. Возможно, тот страх, что Шрам поселил в нём, заставил его освоить то, что он никогда раньше не считал нужным — скрытность.
— Ничего, — сказал Гарри, открывая глаза. Они сидели за столом — он, Бутчер и Эм-Эм. Карты, бумаги, пустые стаканчики из-под кофе. — Я не чувствую его. Вообще. Как будто его нет.
— Может, и нет, — мрачно ответил Бутчер. — Может, он сдох где-нибудь в океане. Сердце не выдержало позора.
— Ты же не веришь в это, — возразил Гарри.
— Нет. Не верю. Такие, как он, не дохнут просто так. Он прячется. Готовится. И когда вернётся, нам мало не покажется.
— Если вернётся, — поправил Эм-Эм. — Мы уничтожили его империю. Его Семёрку. Его репутацию. Даже его сына мы забрали. Что ему ещё осталось?
— Месть, — коротко ответил Бутчер.
Гарри молчал. Он думал о Райане — мальчике, который сейчас спал на диване, укрытый пледом, который дала ему Кимико. О том, как тот вздрогнул во сне, когда Гарри проходил мимо. О том, как он прошептал «папа» — и Гарри не знал, кого из двух отцов он звал.
«Ты не можешь найти его, — произнёс Шрам. Это был не вопрос. — Ты пытался три дня. Ничего. Он заблокировался. И ты знаешь, что это значит».
— Что? — мысленно спросил Гарри.
«Это значит, что обычные методы не работают. Что нужно что-то другое. Что-то более... масштабное».
Гарри напрягся. Он слишком хорошо знал этот тон. Тон, которым Шрам предлагал пари. Тон, которым он предлагал щёлкнуть на площади. Тон, которым он предлагал залезть в голову Хоумлендера.
— Что ты задумал?
«Я задумал то, что должен был сделать с самого начала. То, чего ты боишься. То, что положит конец всему. Раз и навсегда».
— Говори.
«Помнишь наш первый щелчок? В парке? Когда мы пожелали лишить магии всех волшебников мира — и это сработало? Ты тогда не верил. Думал, что проиграл. А на самом деле мы изменили реальность».
— Помню. И что?
«А то, что здесь — другая реальность. И здесь есть суперы. Не все они на площади. Не все они в Семёрке. Есть те, кто прячется. Те, кто не участвовал в боях. Те, кто просто носит Compound V в крови и не использует его. И среди них — Хоумлендер. Если мы щёлкнем снова — не на одного, не на толпу, а на всех, — мы накроем и его. Где бы он ни прятался».
Гарри замер. Идея была... чудовищной. И одновременно — гениальной.
— Ты предлагаешь лишить силы всех суперов мира? — уточнил он.
«А почему нет? Мы уже сделали это с волшебниками. Не специально, но сделали. И знаешь, что? Наш мир, возможно, стал лучше. Без Волдеморта. Без Пожирателей. Без магических войн. Здесь то же самое. Без суперов этот мир станет лучше. Без Vought. Без Compound V. Без Хоумлендера».
— Но здесь есть и хорошие суперы, — возразил Гарри. — Кимико. Энни. Бутчер — он, конечно, не хороший, но он на нашей стороне. Если я щёлкну...
«Они потеряют силу, — спокойно подтвердил Шрам. — Да. Это цена. Но подумай: Кимико получила свою силу через боль и страдание. Она не просила её. Энни — Старлайт — её использовали, как марионетку. Бутчер — его сила убивает его. Ты видел эти щупальца. Ты видел, как он кашляет кровью. Он не протянет долго. Может, лишившись силы, он проживёт дольше. Может, это — благословение, а не проклятие».
Гарри молчал. Шрам, как всегда, находил аргументы. Веские. Убедительные. Опасные.
— Ты хочешь, чтобы я щёлкнул прямо сейчас? — спросил он.
«Нет, — ответил Шрам. — Не ты. Ты слишком мягкий. Ты будешь колебаться. Думать о последствиях. Жалеть. Ты уже пожалел о Райане — и это чуть не сломало тебя. А если ты пожалеешь о Бутчере? О Кимико? Ты не сможешь. Поэтому... позволь мне».
— Что значит — «позволь мне»?
«Я — часть тебя, Гарри. Твоя тёмная половина. Твой Шрам. Я могу делать то же, что и ты — иногда даже лучше. Ты управляешь щелчком сознательно. А я — я могу управлять им... бессознательно. Инстинктивно. На пределе. Дай мне контроль. На одну секунду. Я щёлкну — и всё кончится. Хоумлендер падёт. Мир освободится. А ты останешься чистым. Ты даже не почувствуешь этого. Это буду я. Не ты».
Гарри хотел возразить. Хотел сказать, что это безумие. Что нельзя выпускать Шрама наружу. Что последствия могут быть непредсказуемыми.
Но он вспомнил Райана. Вспомнил, как мальчик сказал: «Ты освободил меня». Вспомнил, как Бутчер плакал впервые за много лет. Вспомнил Хоумлендера — его глаза, полные страха. И понял: Шрам прав. Обычные методы не работают. Нужно что-то большее.
— Одна секунда, — сказал он. — Не больше. И только щелчок. Ничего другого. Ты понял?
«Обижаешь, — в голосе Шрама прозвучала улыбка. — Я — не разрушитель. Я — освободитель. Как и ты. Просто я честнее в этом. Доверься мне».
Гарри глубоко вздохнул. Закрыл глаза. И отпустил контроль.
Это было странное ощущение. Как будто он отступил в сторону внутри собственного тела. Как будто подвинулся на заднее сиденье, позволив кому-то другому взяться за руль. Он всё ещё чувствовал всё — холодный бетон под ногами, запах табака от Бутчера, тихое дыхание спящего Райана, — но теперь не он управлял движениями. Теперь управлял Шрам.
И Шрам поднял правую руку.
Бутчер, сидевший напротив, нахмурился.
— Гарри? Что ты делаешь?
Гарри — или тот, кто сейчас был Гарри, — не ответил. Его губы растянулись в улыбке. Не доброй. Не злой. Просто... уверенной. Улыбке человека, который знает, что сейчас произойдёт нечто великое.
— Прощай, Билли, — произнёс Шрам голосом Гарри. — Спасибо за компанию.
— Что?..
Большой и средний пальцы соединились.
И Шрам щёлкнул.
Это был не тихий «клик». Не «хлоп», как на площади. Это был звук, который нельзя описать словами — потому что он раздался не в воздухе, а в самой ткани реальности. Как будто кто-то дёрнул за нитку, из которой соткан мир, и ткань пошла трещинами. Звук прокатился по убежищу, по городу над ним, по стране, по континенту, по всей планете — беззвучный для ушей, но оглушительный для всего остального.
Гарри почувствовал, как из него вырывается сила. Не магия. Нечто более глубинное. То, что жило в шраме все эти годы. То, что когда-то уничтожило магию в его родном мире. То, что теперь, повинуясь Шраму, устремилось наружу — не волной, а цунами. Оно прошло сквозь стены, сквозь землю, сквозь океаны. Оно накрыло планету за долю секунды.
И везде, где оно проходило, Compound V умирал.
---
Бутчер почувствовал это первым.
Он сидел за столом, когда его живот скрутило. Не болью — чем-то худшим. Ощущением пустоты. Как будто что-то, что жило в нём последние недели — что-то тёмное, чужеродное, но уже ставшее частью его, — вдруг начало умирать. Щупальца, дремавшие внутри, вздрогнули. Забились в конвульсиях. И начали растворяться.
— Какого... — он не договорил.
Его вырвало. Прямо на стол, на карты, на бумаги. Густая, коричневая жижа смешалась с чем-то светящимся — тёмно-зелёным, почти чёрным, как его щупальца. Compound V покидал его тело, вытекая через рот, через поры, через всё, что могло служить выходом. Бутчер рухнул на колени, хватаясь за горло, и его рвало снова и снова — безжалостно, унизительно, опустошающе.
— Гарри... — прохрипел он. — Что ты... наделал...
Но Гарри — или тот, кто был Гарри, — не ответил. Он стоял с поднятой рукой и смотрел в пространство.
Кимико почувствовала это второй.
Она стояла у стены, когда её тело пронзила судорога. Её сила — та, что делала её неуязвимой, та, что залечивала любые раны, та, что была её проклятием и благословением одновременно, — начала уходить. Она чувствовала, как Compound V сворачивается в её крови, как он умирает, как он вытекает из неё — не через рот, а через каждую клетку. Светящаяся, серебристая пыльца поднималась от её кожи, как пар, и исчезала в воздухе.
Она не кричала. Она только закрыла глаза и прошептала что-то — может быть, имя брата. Может быть, молитву. А потом осела на пол, дрожащая, пустая, но живая.
Энни — Старлайт — была на кухне. Когда волна накрыла её, она выронила чашку. Та разбилась вдребезги. Энни вскрикнула, схватилась за живот, и её сила — та, что когда-то делала её героиней, та, что когда-то давала ей надежду, та, что была отнята и возвращена, — ушла. Вместе с рвотой. Вместе с дерьмом. Вместе с золотистой пыльцой, которая когда-то освещала её ладони.
— Нет... — прошептала она, падая на колени. — Нет, пожалуйста...
Хьюи бросился к ней, но Эм-Эм перехватил его.
— Не подходи! — рявкнул он. — Ты не знаешь, заразно ли это!
— Это не зараза, — произнёс Гарри — уже своим голосом. Шрам отступил, оставив его одного. — Это щелчок. Шрам... Шрам сделал это. Я не успел остановить.
Райан, проснувшийся от шума, смотрел на происходящее широко раскрытыми глазами. Он уже прошёл через это. Уже потерял силу. Уже лежал в луже собственной рвоты. Но сейчас он смотрел, как то же самое происходит с другими — с Бутчером, который когда-то был его защитником; с Кимико, которая была к нему добра; с Энни, которая обещала безопасность, — и его лицо было белым как мел.
— Ты... ты сделал это со всеми? — прошептал он.
— Нет, — ответил Гарри. — Это Шрам. Он... он взял контроль. Я не хотел... я не думал...
«Не думал? — в голосе Шрама прозвучала обида. — Ты сам согласился. Ты сам сказал — одна секунда. Я сделал то, что должен был. Хоумлендер сейчас тоже обделывается. Где-то там. Мы победили».
Гарри не ответил. Он смотрел на своих друзей — корчащихся, униженных, опустошённых, — и чувствовал, как внутри что-то ломается.
---
Хоумлендер сидел на камне.
Необитаемый остров — крошечный клочок суши посреди Тихого океана, затерянный в тысячах миль от ближайшей цивилизации. Здесь не было ничего: только песок, скалы, чахлые пальмы и бесконечный гул прибоя. Он нашёл это место случайно — когда-то Vought проводила здесь секретные испытания, и координаты остались в его памяти. Здесь его не могли найти спутники. Здесь его не могли засечь радары. Здесь он был в безопасности.
Он сидел на камне и смотрел на океан. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в оранжевый и розовый. Красиво. Он не замечал красоты раньше — ему было некогда. Он был богом, а боги не любуются закатами. Боги правят мирами.
Теперь он был не богом. Он был беглецом.
Он думал о Райане. О том, где его сын. О том, жив ли он. О том, что он сказал бы ему, если бы встретил. Может быть, извинился бы. Может быть, попытался бы объяснить. А может быть, просто обнял бы — впервые за долгое время.
Он думал о Бутчере. О том, как они были врагами, а потом — союзниками, а потом — снова врагами. О том, что Бутчер, возможно, был единственным человеком, который понимал его. По-настоящему понимал. Потому что они оба были чудовищами. Только Бутчер хотя бы осознавал это.
Он думал о мальчишке. О Гарри Поттере. О том, что он видел в его голове. О Шраме. О голосе, который говорил: «Ты — не бог. Ты — просто дерьмо». И о том, что этот голос был прав.
А потом он почувствовал это.
Сначала — лёгкое головокружение. Потом — тошнота. Потом — спазм. Глубинный, утробный, неконтролируемый. Он знал это ощущение. Он видел его десятки раз — у Солдатика, у Эшли, у Глубины, у всех, кого настиг щелчок. Но он думал, что он — другой. Что он — исключение. Что с ним этого не случится.
Ошибался.
Compound V в его крови задрожал. Забился. Начал умирать. Хоумлендер вскочил с камня, но ноги подкосились. Он рухнул на песок, и его вырвало. Мощно. Безжалостно. Из него хлынула сила — та самая, что делала его богом. Золотистая, сверкающая, как расплавленное солнце, она вытекала из его рта вместе с дерьмом, заливая песок, смешиваясь с океанской водой. Он пытался остановить это — сжать челюсти, сглотнуть, удержать, — но тело не слушалось. Его рвало снова и снова, волнами, спазмами, унизительно, неостановимо.
Он кричал. Но никто не слышал.
Океан шумел. Пальмы качались. Солнце садилось, и небо темнело. А Хоумлендер — бог, спаситель, последняя надежда человечества — лежал на песке, перепачканный собственными нечистотами, и рыдал.
Сила ушла. Вся. До последней капли.
Он был пуст.
---
В убежище стояла тишина.
Бутчер, Кимико и Энни лежали на полу, перепачканные, дрожащие, но живые. Француз и Эм-Эм хлопотали вокруг них, приносили воду, одеяла, успокаивали. Хьюи сидел на полу, обнимая Энни, и что-то шептал ей на ухо. Райан сидел в углу, поджав колени к груди, и смотрел в одну точку.
Гарри стоял посреди комнаты. Его правая рука всё ещё была поднята, пальцы всё ещё соединены. Он медленно опустил её.
— Что я наделал? — прошептал он.
«Ты — ничего, — ответил Шрам. — Это сделал я. И я не жалею. Посмотри на них. Они живы. Все живы. Бутчер больше не умирает от своей силы. Кимико больше не носит в себе проклятие. Энни больше не связана с Vought. Мы освободили их. Мы освободили всех».
— Ты не спрашивал их, — сказал Гарри. — Ты не спрашивал, хотят ли они быть освобождёнными. Ты просто... щёлкнул.
«А когда ты щёлкал — ты спрашивал? Когда мы лишили магии всех волшебников в нашем мире — мы спрашивали? Когда мы лишили силы Солдатика, Глубину, Эшли — мы спрашивали? Мы не спрашиваем, Гарри. Мы действуем. Мы — сила. А сила не спрашивает разрешения».
Гарри не ответил. Он подошёл к Бутчеру, который лежал на спине, глядя в потолок. Его лицо было бледным, но в глазах — странное спокойствие.
— Ты в порядке? — спросил Гарри.
Бутчер перевёл взгляд на него.
— Знаешь, Поттер, — произнёс он хрипло, — я должен бы тебя ненавидеть. Должен бы встать и врезать тебе по морде. Но я... я чувствую себя странно.
— Странно — это как?
— Легко, — Бутчер усмехнулся. — Эти щупальца... они всё время шевелились. Всё время напоминали о себе. Я привык, но они были... чужими. А теперь их нет. И я чувствую себя... собой. Просто собой. Впервые за долгое время.
Он закрыл глаза.
— Не извиняйся, — добавил он тихо. — Я знаю, ты хочешь. Не надо. Ты сделал то, что должен был. Даже если не ты это сделал.
Гарри кивнул, хотя Бутчер не мог этого видеть. Потом подошёл к Кимико. Она сидела, привалившись к стене, и Француз держал её за руку. Увидев Гарри, она подняла глаза.
— Брат, — сказала она. — Мой брат... он тоже потерял бы силу. Если бы он был жив. Я... я не знаю, радоваться или плакать.
— Это пройдёт, — ответил Гарри. — Пустота. Она проходит. Остаётся только жизнь.
— Ты знаешь по себе?
— Знаю, — сказал Гарри. — Я потерял не силу. Я потерял друзей. Близких. Тех, кого любил. Это было похоже на пустоту. Но она прошла. Не сразу. Но прошла.
Кимико кивнула и сжала руку Француза.
Энни, всё ещё дрожащая в объятиях Хьюи, посмотрела на Гарри. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась.
— Я снова обычная, — сказала она. — Как тогда, когда ушла из Семёрки. Только теперь — навсегда. Странное чувство.
— Ты жалеешь?
— Нет, — она покачала головой. — Я думала, что буду жалеть. Но нет. Сила Старлайт — это была не моя сила. Это был инструмент Vought. Я была их продуктом. А теперь я — просто Энни. И этого достаточно.
Райан подошёл к Гарри. Его лицо было серьёзным — слишком серьёзным для двенадцатилетнего мальчика.
— Мой отец, — сказал он. — Ты достал его?
— Да, — ответил Гарри. — Где бы он ни был, щелчок настиг его. Он больше не супер.
— Он жив?
— Думаю, да. Моя сила не убивает. Только лишает силы.
Райан долго молчал. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я не хочу, чтобы он умирал. Я просто хочу, чтобы он перестал быть... таким. Может, теперь, когда он обычный, он изменится.
— Может быть, — сказал Гарри. — Все могут измениться. Даже боги.
«Особенно боги, — добавил Шрам. — Они меняются лучше всех. Когда им не оставляют выбора».
Гарри не ответил. Он подошёл к столу, взял стул и сел. В убежище пахло рвотой, дерьмом и чем-то ещё — чем-то, что он не мог определить. Может быть, свободой. Может быть, поражением. Может быть, победой.
«Что теперь?» — спросил Шрам.
— Теперь — домой, — ответил Гарри. — Мы сделали то, за чем пришли. Хоумлендер повержен. Суперов больше нет. Этот мир свободен. Пора возвращаться.
«А если там некуда возвращаться? Если наш щелчок действительно уничтожил магию?»
— Тогда мы исправим это. Как-нибудь. Но сначала — нужно попрощаться.
Он посмотрел на Бутчера, на Кимико, на Энни, на Хьюи, на Француза, на Эм-Эм, на Райана. На этих странных, сломленных, но невероятно сильных людей, которые стали ему почти семьёй за эти несколько дней.
— Завтра, — сказал он. — Я попрощаюсь завтра.
И впервые за долгое время Шрам ничего не ответил.
---
КОНЕЦ ПЯТНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ
Глава 16
Эпилог. В котором Хоумлендер остаётся один, а Гарри Поттер возвращается домой
Шесть месяцев спустя
Океан шумел.
Это был первый звук, который он услышал, когда проснулся. Не гул города. Не голоса советников. Не гул толпы, скандирующей его имя. Просто шум волн, разбивающихся о скалы. Шум, который никогда не затихал.
Хоумлендер открыл глаза.
Небо над ним было бесконечным. Бледно-голубым, с редкими перьями облаков, подсвеченных восходящим солнцем. Он лежал на песке — мокром, холодном, набившемся в складки плаща. Его плаща. Того самого, с американским флагом, который когда-то развевался за его плечами, когда он парил над Манхэттеном. Теперь плащ был грязным, рваным, пропитанным солью и засохшей рвотой.
Он сел.
Тело болело. Не так, как после боёв — раньше боль уходила почти мгновенно, затягивалась, исчезала. Теперь она оставалась. Тупая, ноющая, поселившаяся в каждой мышце, в каждом суставе. Он попытался подняться, и колени дрогнули.
Он был слаб.
Прошло шесть месяцев с того дня. С того щелчка.
Он помнил его. Помнил, как сидел на камне и смотрел на закат. Помнил, как внутри что-то сдвинулось, и его вырвало силой — всей, до последней капли. Помнил, как лежал на песке, перепачканный, рыдающий, и звал на помощь. Никто не пришёл. Океан шумел. Пальмы качались. Солнце село, и наступила ночь — первая ночь его новой жизни.
С тех пор он был здесь. Один.
Остров был крошечным. Он обошёл его за час — от скалистого северного берега до песчаной косы на юге. Пальмы, камни, песок. Никаких построек, кроме полуразвалившейся хижины, оставшейся от испытаний Vought. Никаких людей. Никаких животных, кроме птиц, которые кричали по утрам и замолкали к вечеру. Никакой связи с внешним миром.
Он пытался улететь. В первые дни после щелчка он снова и снова отталкивался от земли, прыгал, напрягал мышцы, звал силу, которая всегда откликалась. Ничего. Он подпрыгивал — и падал. Беспомощно. Жалко. Как обычный человек. Пытался зажечь лазер — напрягал глаза до рези, до слёз, до кровавых прожилок. Ничего. Только слабое тепло, и то исчезающее.
Пытался уплыть — но океан был бесконечным. Он проплыл, может, милю, может, две, пока руки не налились свинцом, и он не понял, что тонет. Он, Хоумлендер, который никогда не тонул, который мог пролететь вокруг земного шара за час, — он едва доплыл обратно до берега и рухнул на песок, кашляя водой и слезами.
Теперь он просто жил.
Жил — громко сказано. Существовал. Ловил рыбу руками в мелких лагунах. Собирал кокосы, разбивая их о камни. Пил дождевую воду из углублений в скалах. Жевал какие-то коренья, не зная, съедобны ли они. Один раз его вырвало снова — уже не силой, а просто отравлением. Он лежал двое суток, думая, что умрёт, но не умер. Организм, даже лишённый Compound V, был крепче обычного.
Он много думал. Слишком много. На острове не было ничего, кроме времени и мыслей.
Он думал о детстве. О лаборатории. О докторе Вогельбауме, который ставил на нём эксперименты. О том, как ему говорили, что он — особенный. Что он — будущее. Что он — бог. Он верил. Он хотел верить. Может быть, поэтому он стал тем, кем стал.
Он думал о Бекке. О единственной женщине, которую он, кажется, любил. По-своему. Неправильно. Уродливо. Но любил. Она боялась его. Она сбежала от него. Она родила сына и спрятала его. А потом умерла.
Он думал о Райане. О сыне, который никогда не был ему настоящим сыном. Которого он пытался сделать похожим на себя — и потерпел неудачу. Который боялся его. Который ненавидел его. Который выбрал Бутчера. Который теперь, наверное, живёт где-то нормальной жизнью, без силы, без страха, без него.
Он думал о Бутчере. О странном, извращённом уважении, которое он испытывал к этому человеку. Бутчер был единственным, кто не боялся его по-настоящему. Кто смотрел ему в глаза и говорил: «Ты — чудовище». И был прав.
Он думал о мальчишке. О Гарри Поттере. О том, что он увидел в его голове. О голосе, который говорил с ним, издевался над ним, уничтожал его. О том, что этот голос был сильнее, чем он сам. Сильнее, чем что-либо, что он встречал. И о том, что этот голос — всего лишь часть мальчишки. Всего лишь шрам. Всего лишь тень.
А он, Хоумлендер, был богом. И бог проиграл тени.
Он сидел на камне — том самом, где когда-то встретил щелчок, — и смотрел на океан. Солнце поднималось выше, окрашивая воду в золото. Волны накатывали на песок, отступали, накатывали снова. Ветер трепал его волосы — грязные, спутанные, давно не стриженные. Его костюм, когда-то безупречный, превратился в лохмотья. Плащ-флаг выцвел до серого. Лицо заросло бородой.
Он был неузнаваем.
Иногда он разговаривал с собой. Вспоминал речи, которые произносил перед толпой. Вспоминал аплодисменты. Вспоминал, как люди смотрели на него с обожанием. «Я — единственный человек в небе». Теперь он был единственным человеком на острове.
Иногда он кричал. На океан. На небо. На чаек. Кричал, пока голос не садился, а потом сидел и слушал, как эхо его крика тонет в шуме прибоя. Океану было всё равно. Пальмам было всё равно. Чайкам было всё равно. Он был никем. Ничем. Просто человеком на куске скалы посреди Тихого океана.
Иногда он плакал. Беззвучно. Глядя в горизонт. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с солью морского воздуха, и он не вытирал их. Он не знал, о чём плачет. О потерянной силе? О разрушенной империи? О сыне? О себе? Может быть, обо всём сразу. А может быть, о том, что он так и не понял — не успел понять, — что значит быть человеком. По-настоящему. Таким, как все.
Однажды он попытался построить плот. Собрал пальмовые стволы, связал их лианами, соорудил подобие паруса из остатков плаща. Долго возился, ломая ногти и обдирая ладони. Столкнул плот в воду, забрался на него. Волна перевернула плот через десять минут. Он едва не утонул снова. Выбрался на берег, лёг на песок и засмеялся. Смех был страшным — истеричным, надрывным, безрадостным. Птицы взлетели с пальм.
Больше он не пытался.
Он просто ждал. Чего? Он не знал. Может быть, смерти. Может быть, чуда. Может быть, корабля на горизонте. Но горизонт был пуст — всегда, каждый день, каждую неделю, каждый месяц. Никто не плыл. Никто не летел. Никто не искал его.
Мир забыл о нём. Мир, который когда-то боготворил его, теперь жил своей жизнью. Без суперов. Без Vought. Без Хоумлендера. Где-то там, за бесконечной водой, люди смеялись, любили, рожали детей, ходили на работу, смотрели новости, в которых больше не было скандалов о суперах. Где-то там Райан учился в школе. Бутчер, может быть, нашёл себе новое занятие. Гарри Поттер, наверное, вернулся в свой мир — тот, другой, с магией и драконами.
А он остался здесь. Один. Со своими мыслями. Со своими воспоминаниями. Со своим позором.
Солнце поднялось выше. Стало жарко. Хоумлендер сня остатки плаща и остался в одном рваном костюме. Он пошёл к хижине — медленно, волоча ноги. Нужно было проверить запасы. Кокосы кончались. Рыба сегодня не ловилась. Воды осталось на донышке. Нужно было идти к скалам, где скапливалась дождевая вода. Нужно было снова пытаться поймать рыбу. Нужно было жить.
Жить.
Это слово звучало как насмешка. Как приговор. Он никогда не учился жить. Он учился быть богом. Летать. Стрелять лазером. Повелевать. А жить — просто жить, день за днём, без силы, без славы, без цели, — этому его не учили.
Он подошёл к хижине. У входа стоял ржавый металлический лист — всё, что осталось от оборудования Vought. На нём, царапая острым камнем, он выцарапал слова. Первые слова, которые пришли ему в голову в первую ночь после щелчка. Он добавлял по слову каждую неделю. Иногда — по два. Иногда — ни одного.
«Я был богом. Я летал выше облаков. Я держал мир в своей руке. Теперь я здесь. Один. Без силы. Без имени. Без всего. Я думал, что боги не умирают. Но боги не живут. Я никогда не жил. Я только начинаю».
Он остановился перед листом. Перечитал. Взял камень и добавил ещё одну строчку — медленно, старательно, букву за буквой. Камень скрипел по металлу, оставляя белую царапину.
«Может быть, это и есть наказание. Не смерть. Не боль. А тишина. Бесконечная. Как океан».
Он отбросил камень. Вошёл в хижину. Внутри было темно, пахло плесенью и сырым песком. Он лёг на подстилку из пальмовых листьев и закрыл глаза. Снаружи шумел океан. Чайки кричали. Ветер шевелил листву.
Он не знал, сколько ещё проживёт. Может быть, год. Может быть, десять. Может быть, завтра его найдёт корабль. Может быть, никогда. Но сейчас, в этой тишине, в этом одиночестве, он чувствовал что-то странное. Что-то, чего не чувствовал никогда раньше.
Покой. Не счастье. Не радость. Просто — покой.
Он потерял всё. Абсолютно всё. И в этой пустоте, как ни странно, было что-то освобождающее. Как будто вместе с силой из него вышло что-то ещё — что-то тёмное, что сидело внутри десятилетиями. Что-то, что заставляло его быть богом. Теперь этого не было.
Он был просто человеком. Слабым. Смертным. Одиноким.
Но живым.
---
А в другом мире, отделённом от этого непреодолимой стеной реальности, Гарри Поттер сидел на скамейке в летнем парке и смотрел на голубей.
Лето снова навалилось на Англию — мягкое, влажное, пахнущее скошенной травой. Ветер шевелил листву. Тополиный пух кружился в воздухе, как снег. Голубь с переливчатой шеей ходил по дорожке с деловой походкой, и Гарри, глядя на него, улыбался.
Рядом с ним на скамейке лежала газета — магловская, с фотографией на первой полосе. Улыбающийся Кингсли Бруствер, новый министр магии, пожимал руку какому-то магловскому чиновнику. Заголовок гласил: «Магия возвращается: Международная конфедерация волшебников объявила о восстановлении магического сообщества». Под заголовком — мелкий шрифт: «Сотрудничество с немагическим правительством выходит на новый уровень. Подробности на странице 3».
Магия вернулась. Не сразу. Не полностью. Но вернулась. Дамблдор, оказавшийся живым и почти невредимым после щелчка (он лишился магии на несколько месяцев, но сохранил разум и достоинство), нашёл способ обратить эффект. Потребовались усилия десятков волшебников, месяцев кропотливой работы, древние ритуалы, которые не использовались столетиями. Но в конце концов магия начала возвращаться. Медленно. Постепенно. Как весна после долгой зимы.
Гермиона, конечно, возглавила исследовательскую группу. Рон помогал ей — в основном подавая чай и отгоняя журналистов. Близнецы Уизли открыли новый магазин, специализирующийся на розыгрышах, связанных с последствиями щелчка — Гарри предпочёл не вникать в детали. Невилл стал профессором травологии и выращивал растения, которые помогали восстанавливать магический фон. Полумна писала серию статей о параллельных мирах, и никто не мог понять, шутит она или говорит серьёзно.
А Гарри... Гарри просто сидел на скамейке.
«Скучно», — произнёс Шрам.
— Тебе всегда скучно, — ответил Гарри.
«Неправда. Когда мы заставляли суперов обделываться, мне было очень весело. Особенно когда Хоумлендер рыдал у меня в голове. Это было восхитительно».
— Ты невозможен.
«Я — это ты. Так что это ты невозможен».
Гарри усмехнулся. Он больше не спорил со Шрамом так, как раньше. Они заключили негласное перемирие. Шрам всё ещё был тёмным, циничным, провоцирующим, но теперь Гарри научился принимать его как часть себя. Не бороться. Не поддаваться. Просто — жить вместе.
— Знаешь, — сказал он, глядя на голубя, — я иногда думаю о них. О Бутчере. О Кимико. О Райане. Интересно, как они там.
«Нормально, наверное. Бутчер, скорее всего, нашёл себе новую одержимость. Кимико — новую семью. Райан — новую школу. А Хоумлендер...»
Шрам замолчал.
— Что — Хоумлендер?
«Я не знаю. Я не чувствую его. После того щелчка связь оборвалась. Он где-то там. Живой, наверное. Но уже не бог. Просто человек».
— Как мы все, — сказал Гарри.
«Как мы все», — согласился Шрам.
Голубь взлетел. Гарри проводил его взглядом. Солнце клонилось к закату. В парке было тихо, только дети смеялись где-то вдалеке да шумели листья. Он откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза и вдохнул запах лета — травы, цветов, жизни.
Он был дома.
---
КОНЕЦ ЭПИЛОГА
КОНЕЦ КНИГИ
Глава 17
Глава 16. В которой Гарри Поттер видит то, чего не должен был видеть, а Шрам делает то, чего не должен был делать
Лондон встретил его серым небом.
Гарри шёл по магловской улице, засунув руки в карманы мантии, и думал о том, как странно изменился мир за последние полгода. Магия вернулась — не полностью, не сразу, но вернулась. Дамблдор снова мог колдовать. Гермиона снова корпела над книгами, теперь уже над ритуалами восстановления. Рон снова играл в квиддич, хотя после возвращения магии его мётлы ещё пару раз падали без видимых причин. Жизнь налаживалась.
Но что-то изменилось.
Гарри чувствовал это кожей, шрамом, всем своим существом. Магия стала другой. Словно после того щелчка — того самого, первого, в парке, — что-то в ней надломилось. Она вернулась, да, но не такой, как прежде. Более хрупкой. Более... пугливой? Нет, не то слово. Более зависимой. Как будто она знала, что в любой момент может снова исчезнуть.
И волшебники это чувствовали.
Гарри видел это в их глазах — тот самый страх, который он впервые заметил у Хоумлендера. Страх перед щелчком. Перед тем, что сила, которую они считали своей, может в любой момент покинуть их. Что они могут стать сквибами. Обычными. Смертными.
И этот страх делал их злыми.
Он свернул в переулок — не тот, где когда-то встретил Зика и его банду, а другой, магловский, тихий, зажатый между булочной и книжным магазином. И сразу понял: что-то не так.
В воздухе пахло магией.
Это был резкий, металлический запах — такой бывает, когда кто-то использует заклинание на пределе силы, грубо, без контроля. Гарри остановился. Прислушался. Из глубины переулка доносились голоса. Один — испуганный, сбивчивый, магловский. Другой — властный, резкий, явно волшебный.
— Пожалуйста, я никому не скажу! — голос магла дрожал. — Я ничего не видел! Честное слово! Я просто шёл мимо, а тут эта штука... эта палочка... и искры... Я не понимаю, что это было! Я не...
— Ты видел достаточно, — оборвал его второй голос. Холодный. Безжалостный. — И ты расскажешь. Вы, маглы, всегда рассказываете. Жене. Друзьям. Полиции. Репортёрам. А потом начинаются вопросы. Расследования. Истерики. Нет уж. Лучше я сейчас всё исправлю.
Гарри вышел из-за угла.
В переулке стояли двое. Один — магл, мужчина средних лет в мятом пальто, с портфелем в руках. Его лицо было белым от страха, глаза расширены. Он прижимался к стене, словно надеялся, что кирпичи поглотят его.
Второй — волшебник. Гарри сразу узнал его: Освальд Криви, младший сотрудник Отдела магических происшествий. Они встречались пару раз в Министерстве — Криви тогда подобострастно улыбался и говорил, как он восхищён Гарри Поттером. Теперь он не улыбался. В его руке была палочка, направленная на магла. С кончика палочки срывались фиолетовые искры — предвестники мощного заклинания.
— Обливиэйт, — произнёс Криви, и в его голосе не было ни сомнения, ни жалости. Только раздражение. Как будто он стирал пыль с полки.
Гарри вскинул палочку.
— Протего!
Невидимый щит вспыхнул между маглом и заклинанием. Фиолетовый луч ударился о барьер, рассыпался искрами, угас. Магл вскрикнул и упал на колени, закрывая голову руками.
Криви резко обернулся. Его лицо, искажённое злобой, на мгновение застыло — а потом сменилось выражением панического узнавания.
— По-поттер? — он опустил палочку, но не убрал её. — Что вы здесь делаете? Это... это не то, что вы подумали! Я просто... произошёл инцидент, и я должен был...
— Должны были что? — голос Гарри был спокойным, но в этом спокойствии звенел лёд. — Стереть ему память? За что? За то, что он увидел, как вы колдуете?
— Он видел меня! — Криви перешёл на срывающийся шёпот. — Я накладывал ремонтное заклинание на свою машину — она сломалась, а я опаздывал в Министерство, — и он прошёл мимо! Он всё видел! Вы знаете протокол, Поттер! Статут секретности! Если магл видит магию — Обливиэйт обязателен!
— Статут секретности, — повторил Гарри. — И вам не пришло в голову, что проще было не колдовать на магловской улице? Что проще было не светить палочкой перед магловской булочной в час пик? Что проще было вызвать такси, как все нормальные люди?
Криви побагровел.
— Вы не понимаете! После всего, что случилось — после вашего щелчка, после того, как мы потеряли магию, — мы не можем рисковать! Магия только начала возвращаться! Если маглы узнают... если они увидят... начнётся паника! Охота на ведьм! Мы должны защищаться!
— Защищаться, — Гарри посмотрел на мага, всё ещё скорчившегося у стены. Мужчина дрожал, закрывая голову руками. Он не понимал, что происходит. Он просто шёл по улице. — Вы называете это защитой? Стирание памяти беззащитному человеку, который просто оказался не в том месте?
— Это закон! — выкрикнул Криви. — Это всегда был закон! Маглы не должны знать! Они не готовы! Они никогда не будут готовы!
«Он прав, — произнёс Шрам. В его голосе звучала странная, непривычная задумчивость. — Он прав. Маглы не готовы. Волшебники тоже не готовы. Никто не готов. И именно поэтому всё это продолжается. Законы. Статуты. Стирания памяти. Ложь. Страх. Это никогда не кончится. Даже после того, что мы сделали. Даже после того, как мы уничтожили магию и дали им второй шанс. Они всё равно вернулись к тому же самому. К тем же правилам. К тому же страху».
— К чему ты клонишь? — тихо спросил Гарри.
«К тому, что мы ошиблись. Когда мы вернули магию — мы думали, что даём им шанс. Шанс измениться. Шанс стать лучше. Но они не изменились. Посмотри на этого Криви. Он не злодей. Он просто чиновник. Он выполняет инструкцию. Но его инструкция — это стирание памяти невинным людям. И он считает это нормальным. Он считает это правильным. Потому что так было всегда».
— И что ты предлагаешь?
«Я предлагаю исправить ошибку. Не возвращать магию частично. Не восстанавливать её ритуалами. А сделать так, чтобы она никогда не вернулась. Совсем. Навсегда. Чтобы никакие ритуалы Дамблдора, никакие усилия Гермионы, никакие древние заклинания не могли её воскресить. Чтобы волшебники наконец перестали цепляться за свою исключительность и стали просто людьми. Как все. Как этот магл».
Гарри похолодел.
— Ты не можешь. Мы не можем. Мы уже делали это. Один раз. Это разрушило наш мир.
«Нет. Это очистило его. А потом мы всё испортили, позволив магии вернуться. Но теперь — теперь мы можем сделать это правильно. Не просто выжечь магию на время. А выжечь её навсегда. Усовершенствованный щелчок. Необратимый. Такой, после которого даже ритуалы не помогут. Даже Дамблдор не найдёт лазейку. Даже Гермиона не придумает, как обойти. Чисто. Навсегда. Конец».
Гарри стоял посреди переулка, и мир вокруг него сужался до одной точки. Криви что-то говорил — он не слышал. Магл поднимался с колен — он не видел. Всё, что он видел, — это свою правую руку. Большой и средний пальцы, которые изменили всё. Которые могли изменить всё снова.
— Нет, — сказал он. — Я не позволю.
«Гарри, — голос Шрама стал мягче, вкрадчивее. — Ты же понимаешь, что я прав. Посмотри на них. Посмотри на этого Криви. Посмотри на Министерство. Посмотри на Статут секретности. Они не изменились. Они не изменятся. Они будут делать это снова и снова. Стирать память. Прятаться. Лгать. И всё из-за магии. Из-за того, что они считают себя выше маглов. А мы можем положить этому конец. Раз и навсегда».
— Это не тебе решать. Это не нам решать. Ты не можешь просто так взять и...
«Могу. И ты знаешь, что могу. Я уже делал это. В прошлый раз ты отпустил контроль — и я щёлкнул. И это сработало. Да, потом магия вернулась. Но теперь я знаю, как сделать так, чтобы не вернулась. Я чувствую это. Я стал сильнее. Мы стали сильнее. Один щелчок — и всё кончится. Навсегда».
Гарри сжал левую руку в кулак. Ногти впились в ладонь. Он пытался сохранить контроль, пытался удержать Шрама внутри, но чувствовал, как тот рвётся наружу. Как тёмная волна поднимается откуда-то из глубин сознания, готовая захлестнуть всё.
— Гарри Поттер? — голос Криви прорвался сквозь внутреннюю борьбу. — С вами всё в порядке? Вы... вы какой-то бледный. И ваш шрам... он светится.
Гарри не ответил. Он больше не контролировал ситуацию.
«Прощай, магия, — произнёс Шрам. — На этот раз — навсегда».
И щёлкнул.
---
Это было не так, как в прошлые разы.
Первый щелчок — тот, в парке, — был тихим, почти незаметным. Второй — на площади, против суперов — был громким, как удар грома. Третий — тот, что накрыл всю планету и лишил силы последних модификантов, — был беззвучным, но прокатился по реальности, как землетрясение.
Этот щелчок был другим.
Он был... окончательным.
Звук раздался не в воздухе, а в самой сути магии. Как будто кто-то взял ткань реальности и разорвал её пополам — не грубо, а аккуратно, по шву. Магия, которая только-только начала возвращаться в мир, которая пульсировала в крови волшебников, которая теплилась в палочках, в книгах, в древних камнях Хогвартса, — эта магия вздрогнула. Замерла. И начала умирать.
Снова.
Но теперь — навсегда.
Криви почувствовал это первым. Его палочка, всё ещё направленная на Гарри, вдруг потускнела. Фиолетовые искры на кончике погасли. Он уставился на неё с недоумением, переходящим в ужас.
— Что... что происходит? Моя палочка... она не...
Он не договорил.
Его живот скрутило. Знакомый спазм — те, кто пережил первый щелчок, запомнили его навсегда, — прошёл по телу волной. Криви побледнел. Его глаза расширились. Он схватился за живот, выронил палочку, и та покатилась по брусчатке, безжизненная, как простая деревяшка.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет, пожалуйста... я не хочу... не снова...
Из него хлынуло.
Это было не просто рвота. Это было извержение магии. Золотистая, сверкающая пыльца — его волшебная сущность, его наследие, его гордость — вырывалась из него вместе с нечистотами. Он рухнул на колени, и его вырвало прямо на брусчатку — густой, коричневой жижей, смешанной с мерцающими искрами. Магия уходила из него, как вода из пробитого сосуда, и вместе с ней уходило всё, что делало его волшебником.
— Пожалуйста... — хрипел он между спазмами. — Пожалуйста, Поттер... остановите это... я не хочу быть сквибом... я не хочу...
Но Гарри не мог остановить. Он вообще ничего не мог. Он стоял, парализованный, и смотрел, как Шрам делает своё дело.
А в Министерстве магии в этот момент творился ад.
Кингсли Бруствер как раз заканчивал совещание с главами отделов, когда его настиг щелчок. Он сидел во главе стола, перебирая бумаги, и вдруг замер. Его лицо — обычно спокойное, уверенное — исказилось гримасой ужаса. Он узнал это чувство. Он уже испытывал его полгода назад, когда магия ушла в первый раз. Но тогда он надеялся, что она вернётся. Теперь — теперь он понял, что это навсегда.
— Нет, — прошептал он. — Гарри... что ты...
Его вырвало прямо на стол. На бумаги. На печати. На герб Министерства магии. Золотистая пыльца — его сила, его власть, его магия — смешалась с рвотой, заливая документы. Главы отделов, сидевшие вокруг, попадали со стульев один за другим. Кого-то рвало под столом. Кто-то корчился у стены. Кто-то кричал. Кто-то рыдал. Конференц-зал Министерства магии превратился в филиал ада.
В Хогвартсе было ещё хуже.
Дамблдор находился в своём кабинете, когда щелчок настиг его. Он стоял у окна, глядя на Запретный лес, и думал о том, как много ещё предстоит сделать. Магия возвращалась. Школа восстанавливалась. Ученики снова начинали верить в чудеса. Он был спокоен. Он был мудр. Он был готов ко всему.
Но он не был готов к этому.
Когда его тело скрутил спазм, он сначала не понял. Подумал — старость, усталость, недомогание. Но потом он почувствовал, как магия — его магия, великая, древняя, могущественная, — начала покидать его. Не уходить. Не засыпать. Именно покидать. Навсегда.
— Фоукс, — прошептал он, хватаясь за стол. — Фоукс, что...
Его вырвало. Прямо на мантию. На бороду. На философские труды, разложенные на столе. Золотисто-алая пыльца — магия Дамблдора, магия, которая когда-то победила Грин-де-Вальда, магия, которая десятилетиями защищала Хогвартс, — вытекала из него вместе с дерьмом. Он рухнул на колени. Его палочка — Бузинная палочка, Дар Смерти, самое могущественное орудие в истории волшебства, — потускнела и замолчала. Навсегда.
Фоукс, сидевший на жёрдочке, издал последний, печальный крик — и исчез. Не вспыхнул. Не возродился. Просто исчез. Потому что фениксы не живут в мире без магии.
В Большом зале было столпотворение. Ученики, только-только вернувшиеся к занятиям, попадали со скамеек. МакГонагалл, которая как раз накладывала чары на расписание, рухнула на пол, и её вырвало прямо на мантию. Флитвик, сидевший на своей стопке подушек, свалился вниз головой и остался лежать, дрожащий, перепачканный, пустой. Спраут рыдала в углу, обнимая горшок с мандрагорой, которая вдруг замолчала. Хагрид, находившийся в своей хижине, ревел, как раненый зверь, и его огромное тело сотрясалось от рвотных спазмов.
В Норе было тихо — но только первые секунды. А потом Молли Уизли, которая как раз накладывала завтрак, рухнула на кухонный пол, и её магия — тёплая, оранжевая, пахнущая печеньем и корицей, — вытекла из неё и растеклась по плитке. Артур, который брился в ванной, выронил бритву, и его вырвало в раковину. Близнецы обделались одновременно в своей мастерской — и на этот раз никто не смеялся. Джинни, Рон, Перси, Чарли, Билл — все они корчились в разных комнатах, в разных позах, в разных стадиях отчаяния. Семья Уизли — самая волшебная семья Британии, — стала семьёй сквибов.
В Гринготтсе гоблины — те, кто пережил первый щелчок, — попадали замертво. Их магия, жёсткая, металлическая, пахнущая золотом и старыми контрактами, вытекала из них и впитывалась в каменные стены. Подземные хранилища сотрясались от коллективного вопля. Драконы, охранявшие сейфы, взревели — и замолчали. Навсегда.
По всему миру — в Дурмстранге, в Шармбатоне, в маленьких деревенских школах, в одиноких хижинах отшельников, в бродячих цирках, где ещё оставались волшебные существа, — происходило одно и то же. Магия умирала. Волшебники обделывались. Золотая пыльца поднималась в небо и исчезала без следа.
И на этот раз — на этот раз она не должна была вернуться.
---
Гарри стоял посреди переулка. Вокруг него валялись двое: Криви, рыдающий в луже собственной рвоты, и магл, всё ещё дрожащий у стены. Магл ничего не понимал, но, кажется, начинал догадываться, что произошло что-то гораздо более серьёзное, чем просто нападение сумасшедшего с палочкой.
— Что... что это было? — прошептал он. — Что вы сделали? Кто вы такой?
Гарри не ответил. Он смотрел на свою правую руку. На большой и средний пальцы, которые всё ещё были соединены. На шрам, который горел на лбу, как клеймо.
«Вот и всё, — произнёс Шрам. Его голос звучал устало, но довольно. — Теперь — точно всё. Никаких ритуалов. Никаких возвращений. Магия мертва. Окончательно. Бесповоротно. Мы сделали это».
— Зачем? — прошептал Гарри. — Зачем ты это сделал?
«Потому что это было правильно. Потому что они не изменились. Потому что они никогда не изменятся. Потому что магия — это не дар. Это проклятие. Оно разделяет людей. Оно создаёт иерархии. Оно порождает Волдемортов и Дамблдоров. Оно заставляет таких, как Криви, стирать память невинным. Мы освободили их. Мы освободили всех. Теперь они — просто люди. Как маглы. Как все».
— Ты не спрашивал их! Ты не спрашивал Гермиону! Рона! Джинни! Дамблдора! Ты просто взял и...
«А когда ты щёлкал — ты их спрашивал? Когда ты щёлкнул в парке и лишил магии всех волшебников мира — ты спрашивал? Когда ты щёлкал на площади против суперов — ты спрашивал? Мы не спрашиваем, Гарри. Мы действуем. Мы — сила. А сила не спрашивает разрешения. Мы это уже проходили. И каждый раз ты мучаешься, а потом понимаешь, что я был прав. Так будет и сейчас. Поверь мне».
Гарри опустил руку. Его пальцы дрожали. В переулке пахло рвотой и магией — умирающей магией, последними её каплями, рассеивающимися в воздухе.
Он посмотрел на Криви. Тот лежал на брусчатке, свернувшись в позе эмбриона, и тихо скулил. Его палочка валялась рядом — обычная деревяшка, не более.
Он посмотрел на магла. Тот стоял, прижавшись к стене, и смотрел на Гарри с ужасом и благоговением. Как смотрят на стихийное бедствие. На землетрясение. На бога.
— Уходите, — сказал Гарри. — Идите домой. И забудьте всё, что видели. Хотя... — он горько усмехнулся, — теперь это не имеет значения. Теперь все всё увидят.
Магл не заставил просить дважды. Он подхватил портфель и бросился прочь из переулка, не оглядываясь.
Гарри остался один. В переулке пахло дерьмом, рвотой и смертью. Смертью магии. Смертью мира, который он когда-то любил.
«Идём домой, — сказал Шрам. — Точнее, идём туда, где теперь наш дом. В мир маглов. В мир людей. В мир без магии. Там нам самое место».
— У нас больше нет дома, — ответил Гарри. — Ты уничтожил его. Ты уничтожил всё.
«Я уничтожил иллюзию. А реальность — она всё ещё здесь. Посмотри на небо. Посмотри на солнце. Оно всё ещё светит. И люди всё ещё живут. Они просто теперь все равны. Разве не этого ты хотел? Разве не за это ты боролся? Равенство. Справедливость. Мир без Волдемортов».
Гарри не ответил. Он стоял посреди переулка, глядя на серое лондонское небо, и думал о том, что где-то там, в Хогвартсе, Дамблдор лежит на полу своего кабинета, перепачканный, пустой, сломленный. Где-то там Гермиона рыдает над книгами, которые больше никогда не оживут. Где-то там Рон сидит на кухне Норы и не может понять, почему его палочка больше не светится.
И всё это — из-за него. Из-за Шрама. Из-за щелчка.
«Ты привыкнешь, — сказал Шрам. — Как привык в прошлый раз. Как привык после суперов. Ты всегда привыкаешь. Потому что в глубине души ты знаешь: я прав. Я всегда был прав. Просто тебе нужно время, чтобы это признать».
Гарри пошёл прочь из переулка. Медленно. Тяжело. Как человек, который только что похоронил всё, что любил.
---
КОНЕЦ ШЕСТНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге