«Гарри Поттер и Проклятие Бюджета»

Глава 1. «Дубль первый: Очки без диоптрий»

Дэниел проснулся от того, что ему в глаз капали клеем.

— Твою мать! — он дернулся, и гримерша, склонившаяся над ним с ватной палочкой, отскочила, едва не уронив баночку с растворителем. — Что вы делаете?!

— Шрам, — виновато сказала девушка. У неё были фиолетовые волосы, собранные в два хвоста, и бейдж с надписью «Кэт, стажёр, не кусается». — Он опять отклеился. Я пыталась приклеить обратно. Пока вы спали.

Дэниел сел на узкой койке, отлепил от щеки влажную салфетку и посмотрел в маленькое зеркало, криво привинченное к стене трейлера. На его лбу, чуть выше правой брови, красовался знаменитый шрам — молния, нарисованная то ли гримом, то ли фломастером, то ли отчаянием. Сейчас он больше походил на кривую букву «Z», нарисованную левой рукой в темноте.

— Это что? — спросил он.

— Это шрам, — сказала Кэт с интонацией человека, который повторяет это в сотый раз за утро. — Молния. Как у Гарри Поттера.

— Я знаю, как выглядит шрам Гарри Поттера, — медленно произнёс Дэниел. — Я его играю. Уже полгода. Каждый день. Мне снится этот шрам. Мне снится, что я — это шрам, а Гарри Поттер наклеен мне на лоб. И я знаю, что он не выглядит как пьяная молния.

Кэт вздохнула и села на край кровати, ссутулившись. Было видно, что она не спала всю ночь.

— Понимаете, в чём проблема, мистер Рэдклифф...

— Дэниел.

— Дэниел. — Она посмотрела на него с той смесью ужаса и обречённости, которая бывает у стажёров на третий день работы. — У нас закончился специальный клей. Тот, который держит. Настоящий, из Лондона, который заказывали специально для грима, потому что обычный клей не держит на коже, а этот держит. Его заказали в прошлом месяце, но посылку перепутали и прислали в другой павильон — там снимают что-то про викингов, и они, наверное, уже приклеили им все бороды. А новый клей придёт только в пятницу. А сегодня вторник. И у нас есть только канцелярский клей и скотч. Я пробовала скотч. Он виден в кадре.

Дэниел закрыл глаза и сосчитал до пяти. Он научился этому на первом месяце съёмок. Считать до пяти. Иногда до десяти. Иногда до ста. Однажды он досчитал до четырёхсот двадцати семи, потому что шнурок от ботинка застрял в декорации лестницы, и вся съёмочная группа искала ножницы, а потом оказалось, что ножницы были в кармане у режиссёра, который в это время спал в своём кресле с надписью «Крис Коламбус», хотя Криса Коламбуса уже три недели как заменили на кого-то другого, а кресло оставили.

— Ладно, — сказал он. — Просто приклей скотчем. Я буду ходить смирно. Не буду поднимать брови. Буду думать о хорошем.

Кэт посмотрела на него с благодарностью, которая граничила со слезами.

— Правда? Вы не будете жаловаться продюсеру?

— Я никогда не жалуюсь продюсеру, — сказал Дэниел. — Продюсер жалуется мне. Это такой круговорот жалоб в природе.

Кэт приклеила скотч. Дэниел посмотрел в зеркало. Шрам теперь был обведён прозрачной лентой, которая блестела на свету, как будто на лоб ему приклеили кусок полиэтилена.

— Идеально, — сказал он без всякого выражения. — Просто идеально.

Трейлер был крошечный. Метр на два. В нём помещались койка, складной стул, зеркало, вешалка с мантией и коробка из-под печенья, которую Дэниел использовал как стол. На коробке стояла остывшая чашка чая, которую ему принесла Кэт, и лежал сценарий с надписью «ГАРРИ ПОТТЕР И ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ. ЧЕРНОВИК 47-Й РЕДАКЦИИ. НЕ РАЗМНОЖАТЬ. НЕ ЧИТАТЬ. НЕ СУЩЕСТВОВАТЬ».

Он взял сценарий, пролистал до первой сцены и вздохнул. На первой странице было написано:

«СЦЕНА 1. ИНТ. ТРЕЙЛЕР ГАРРИ. УТРО.

ГАРРИ просыпается. Он ВЫГЛЯДИТ как обычный мальчик, но в его глазах — ТАЙНА. Он НЕ ЗНАЕТ, что он ВОЛШЕБНИК. Он НЕ ЗНАЕТ, что его ждёт. Он НЕ ЗНАЕТ, что сегодня ему придётся вставать в шесть утра, чтобы к нему приклеили шрам, который будет отваливаться весь день, и что его партнёр по фильму будет жаловаться на мантию, которая ему велика на два размера, и что его партнёрша по фильму будет читать учебник по химии между дублями, потому что ей скучно, и что режиссёр, которого все боятся, окажется человеком в чёрном плаще с мерзким характером и манией величия, и что весь этот фильм — сплошная катастрофа, но в конце все будут смеяться и пить чай на обломках декораций.

КОНЕЦ СЦЕНЫ.

P.S. Дэниел, если ты это читаешь, не читай это. Это метафора. Играй просто. Не думай. — Крис.»

Дэниел посмотрел на подпись. Крис. Тот самый Крис, который был режиссёром до того, как его заменили на кого-то другого, а потом вернули, а потом опять заменили, а потом он ушёл в запой и написал этот сценарий, и теперь его никто не видел, но его сценарий остался, и его кресло осталось, и его слова «не думай, играй просто» остались в голове Дэниела, как заноза.

Он закрыл сценарий и вышел из трейлера.

Съёмочная площадка располагалась в огромном ангаре, который когда-то был заводом, а теперь был Хогвартсом. Точнее, попыткой Хогвартса. Картонные стены Большого зала шатались от сквозняка — в ангаре было шесть ворот, и все они были открыты, потому что вентиляция не работала, а кондиционеры сломались ещё в первый день съёмок, и продюсер сказал, что «это временно», и это «временно» длилось уже три месяца.

Дэниел шёл по коридору между декорациями. Мимо него пронесли факел — настоящий, с огнём, потому что «электрические факелы выглядят ненастоящими», — и человек, который его нёс, споткнулся о кабель, и факел полетел в сторону, и кто-то закричал, и кто-то другой закричал «осторожно, блин, это же картон!», и факел поймали в последний момент, и все выдохнули, и Дэниел прошёл дальше, не оборачиваясь. Он привык. За три месяца он привык ко всему. К падающим факелам. К картонным стенам. К людям, которые кричат «осторожно, блин, это же картон!». К тому, что его шрам отваливается каждый раз, когда он поднимает бровь. К тому, что в сценарии написано «Гарри смотрит с удивлением», а он не может смотреть с удивлением, потому что скотч на лбу начинает блестеть, и оператор говорит: «Дэниел, у тебя на лбу что-то блестит», и он говорит: «Это шрам», и оператор говорит: «Шрам не должен блестеть», и он говорит: «Скажи это скотчу», и оператор говорит: «Я не разговариваю со скотчем», и они стоят и смотрят друг на друга, и в конце концов кто-то приносит матовую пудру, и шрам перестаёт блестеть, но теперь он выглядит как шрам, присыпанный мукой, и Дэниел думает, что, может быть, это и есть его жизнь теперь. Шрам, присыпанный мукой. Гарри Поттер, присыпанный мукой. Мальчик, который выжил, но едва-едва.

Он дошёл до Большого зала. Точнее, до картонной коробки, которая называлась Большим залом. Внутри было темно, пахло краской и пылью, и кто-то пытался настроить свет — осветительная вышка шаталась, как пьяная, и человек наверху кричал: «Ещё чуть-чуть влево! Нет, вправо! Нет, влево! Я не знаю, куда! Я вообще не понимаю, что я здесь делаю!»

Дэниел обошёл вышку и увидел Руперта. Руперт сидел на складном стуле с надписью «Рон Уизли», хотя на стуле уже был наклеен скотч с надписью «НЕ СИДЕТЬ, СТУЛ СЛОМАН», и Руперт сидел на нём, потому что других стульев не было.

Он был в мантии. Мантия была огромная. Она свисала с его плеч, как палатка, рукава болтались, как крылья летучей мыши, которая решила стать одеялом, и подол волочился по полу, собирая пыль, провода и чьи-то окурки.

— Привет, — сказал Дэниел.

Руперт поднял на него глаза. У него было лицо человека, который смирился.

— Привет, — сказал он. — Смотри. — Он встал и раскинул руки. Мантия распахнулась, как занавес в театре, и внутри неё обнаружилось ещё примерно полтора Руперта свободного пространства. — Мне сказали, что это мантия на вырост. Я спросил: на чей вырост? Мне сказали: на вырост твоего персонажа. Я спросил: а мой персонаж что, будет расти? Мне сказали: нет, но мантия должна выглядеть так, как будто он в ней вырос. Я спросил: а почему она тогда на два размера больше? Мне сказали: потому что костюмерша перепутала размеры, но мы решили, что это часть образа. Я спросил: какого образа? Мне сказали: образа человека, который носит мантию на два размера больше. Я спросил: а это не просто ошибка? Мне сказали: нет, это художественное решение. И вот я здесь. В художественном решении. И знаешь, что самое обидное? Мне даже нравится. Я в ней как в спальном мешке. Я могу в ней спать. Я могу в ней есть. Я могу в ней жить. Я уже почти смирился. Ещё немного, и я начну в ней ходить в магазин.

Дэниел сел на соседний стул. Точнее, на ящик из-под реквизита с надписью «НЕ СИДЕТЬ, ЯЩИК С РЕКВИЗИТОМ», но он сел, потому что других стульев не было.

— А где Эмма? — спросил он.

— Вон, — Руперт махнул рукой в сторону угла, где за декорацией книжного шкафа (картонного, с нарисованными книгами) сидела Эмма. Она была в мантии, которая сидела на ней идеально, потому что Эмма была единственным человеком на площадке, который умел разговаривать с костюмершей так, чтобы та не перепутала размеры. Она читала книгу. Настоящую книгу. С pages, с текстом, с формулами.

— Что она читает? — спросил Дэниел.

— Учебник по химии, — сказал Руперт. — Она говорит, что на съёмках всё равно нечего делать, и она не хочет терять год. Она говорит, что если её героиня умная, то и она должна быть умной. Она говорит, что читает между дублями. Она говорит, что это её личный протест против сценария. Она говорит, что если её заставят произнести ещё одну фразу про «книги и смекалку», она засунет этот учебник кому-нибудь в... — Руперт остановился. — В общем, она читает.

Дэниел посмотрел на Эмму. Эмма перевернула страницу. На её лице было выражение человека, который находится в другом месте. В лучшем месте. В месте, где нет картонных стен и мантий на два размера больше.

— Она счастлива, — сказал Дэниел.

— Она в учебнике по химии, — сказал Руперт. — Это не то же самое.

— Для неё то же самое.

Они сидели молча. Где-то за стеной кто-то ронял что-то тяжёлое, и кто-то кричал «осторожно, блин, это же картон!», и осветительная вышка скрипела, и человек наверху говорил «я не знаю, куда! я вообще не понимаю, что я здесь делаю!», и это была обычная утренняя симфония съёмочной площадки.

Потом пришёл ассистент режиссёра. Его звали Том, у него был планшет с расписанием и лицо человека, который каждый день пытается собрать вместе людей, которые не хотят быть вместе, в месте, которое не должно существовать, чтобы сделать фильм, который никто не понимает.

— Так, — сказал Том. — Доброе утро. У нас сегодня первая репетиция сцены в Большом зале. Дамблдор произносит речь. Гарри, Рон, Гермиона, все первокурсники. Потом сцена с распределением. Потом обед. Потом сцена с метлами. Потом...

— Стоп, — сказал Дэниел. — С метлами?

— С метлами, — подтвердил Том.

— Сегодня? Я думал, метлы в четверг.

— В четверг была примерка мантий. Метлы сегодня. Всё сдвинулось, потому что вчера сломалась декорация лестницы, и мы потеряли полдня, и теперь мы догоняем. — Том посмотрел в планшет. — Так. Репетиция через двадцать минут. Дамблдор уже в гримёрке. Точнее, он в трейлере, но там гримёрка, потому что мы сняли табличку «ГРИМЁРКА» с настоящей гримёрки и повесили на трейлер, потому что настоящая гримёрка затоплена. Не спрашивайте. Просто будьте через двадцать минут. В Большом зале. Который картонный. Вы знаете.

Том ушёл. Руперт посмотрел на Дэниела.

— Метлы, — сказал он.

— Метлы, — сказал Дэниел.

— Я боюсь высоты.

— Ты играешь в фильме про волшебников, которые летают на мётлах.

— Я знаю. Это ирония. Я надеялся, что это будет ирония, которую оценят только критики. Я не думал, что мне придётся на самом деле летать.

— Может, это не настоящие метлы, — сказал Дэниел. — Может, это палки от швабр на верёвках.

— Ты думаешь?

— Я думаю, что у нас нет денег на настоящие метлы. У нас нет денег на настоящий клей для шрама.

Руперт задумался. Потом кивнул.

— Ладно. Палки от швабр на верёвках. Я справлюсь. Наверное.

— Наверное, — сказал Дэниел.

Они пошли в Большой зал. Точнее, в картонную коробку, которая называлась Большим залом. Внутри уже собрались люди. Актеры, статисты, техники, осветители, человек с хлопушкой, который выглядел так, будто он не спал неделю, и женщина с планшетом, которая выглядела так, будто она не спала месяц. В центре стоял Дамблдор.

Точнее, актёр, который играл Дамблдора. Его звали Ричард. У него была накладная борода, которая крепилась к лицу специальным клеем (не тем, который закончился, а другим, который тоже почти закончился, но хватало на бороду), и мантия, которая была не на два размера больше, а на четыре, потому что Ричард был худой, а Дамблдор должен был быть внушительным, и костюмерша решила, что внушительность достигается количеством ткани.

Ричард стоял на подиуме (картонном) и держал в руках речь. Речь была написана на трёх страницах. Ричард читал её с выражением человека, который пытается вспомнить, зачем он согласился на эту роль.

— «Дорогие студенты, — читал Ричард. — Вот и наступил новый учебный год. Я надеюсь, что он принесёт нам всем много радости, знаний и...» — Он замолчал. — Тут написано «и магии». Но это же фильм про магию. Зачем говорить «и магии»? Это как если бы в фильме про рыбу говорили «и плавания». Или в фильме про космос говорили «и космоса». Или...

— Ричард, — сказал Том. — Просто прочитай.

— Я читаю. Я пытаюсь понять. — Ричард перевернул страницу. — «...и магии. В этом году нас ждут новые испытания. Новые друзья. Новые...» — Он опять замолчал. — Тут написано «новые враги». Но это же первый курс. Какие новые враги? У них ещё старых нет. У них вообще нет врагов. Они дети. Они только что пришли в школу. Они волнуются, что не найдут туалет. А им говорят про новых врагов. Это жестоко.

— Ричард, — сказал Том с нажимом. — Прочитай. Речь. Как написано.

— Я пытаюсь, — сказал Ричард. — Но моя борода цепляется за микрофон.

Это было правдой. Борода — длинная, седая, сделанная из чего-то, что выглядело как волосы, но на ощупь было как мочалка, — свисала до груди Ричарда и цеплялась за микрофон, который был прикреплён к его мантии. Каждый раз, когда Ричард поворачивал голову, борода натягивалась, и микрофон издавал звук, похожий на то, как если бы кто-то наступил на кошку.

— Может, кто-нибудь подержит микрофон? — предложил Ричард.

— Микрофон должен быть на тебе, — сказал Том. — Чтобы записывать звук.

— А если я буду говорить громче?

— Тогда борода всё равно будет цепляться.

— А если я отрежу бороду?

— Нельзя. Это Дамблдор. У Дамблдора борода.

— У Дамблдора борода, — согласился Ричард. — Но у меня-то нет. У меня накладная борода. И она цепляется за микрофон. И это создаёт звук, который никто не хочет слышать. Включая меня. Особенно меня.

— Ричард, — сказал Том. — Давай просто попробуем. Ещё раз. С начала. Пожалуйста.

Ричард вздохнул. Борода вздохнула вместе с ним. Микрофон издал звук наступившей на кошку.

— «Дорогие студенты, — начал Ричард. — Вот и наступил новый учебный год...»

Дэниел стоял в стороне и смотрел. Рядом с ним стоял Руперт, который пытался не наступить на подол своей мантии. С другой стороны стояла Эмма, которая уже закрыла учебник по химии, но всё ещё держала его под мантией, как оружие.

— Он не справится, — сказал Руперт.

— Справится, — сказал Дэниел. — Он профессионал. Он играл в театре. Он играл Шекспира. Он играл Чехова. Он справится с бородой.

— Он играл Чехова в бороде?

— Не знаю. Но он справится.

Ричард дочитал речь до конца. Борода цеплялась за микрофон семь раз. Микрофон издал звук наступившей на кошку семь раз. На седьмой раз кошка, кажется, умерла.

— Ну вот, — сказал Ричард. — Я же говорил.

— Это была репетиция, — сказал Том. — На съёмке мы что-нибудь придумаем.

— Что мы придумаем? — спросил Ричард. — Мы придумаем, как отклеить бороду от микрофона? Или как оживить кошку?

— Мы придумаем, как снимать так, чтобы никто не заметил, — сказал Том. — Это кино. В кино все всё замечают. Но мы сделаем вид, что не заметили. Это называется «художественная условность».

— А «художественная условность» — это когда борода цепляется за микрофон, и все делают вид, что так и надо?

— Именно.

Ричард посмотрел на него. Потом на бороду. Потом на микрофон.

— Ладно, — сказал он. — Я в деле. Но если на съёмке борода загорится, я ухожу.

— Почему борода должна загореться? — спросил Том.

— Потому что в сцене с фениксом я должен размахивать палочкой рядом с факелом. А факел настоящий. А борода накладная. А клей, которым она приклеена, горючий. Я читал состав. Я всегда читаю состав. Это привычка. У меня была бабушка, которая читала состав всего. Она умерла, прочитав состав маргарина. Сказала: «Это не маргарин, это преступление». И умерла. Я не хочу умереть, прочитав состав клея для бороды. Но я уже прочитал. И теперь я знаю. И я боюсь.

Том посмотрел на планшет. Потом на Ричарда. Потом на бороду.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он.

— Ты это уже говорил.

— Я буду говорить это каждый день. Это моя работа.

Репетиция закончилась. Ричард ушёл в трейлер, который назывался гримёркой, потому что настоящая гримёрка была затоплена. Борода пошла с ним. Микрофон остался на площадке, издавая звук наступившей на кошку каждый раз, когда кто-то проходил мимо.

Дэниел, Руперт и Эмма стояли в углу Большого зала, который назывался «угол для актёров», потому что там стояли три стула с надписями «ГАРРИ», «РОН» и «ГЕРМИОНА», и все три были сломаны, но на них можно было сидеть, если сидеть осторожно.

— Итак, — сказал Дэниел. — Первая репетиция. Как ощущения?

— Как будто я в школе, где учителя не знают, что делают, — сказала Эмма.

— Как будто я в мантии на два размера больше, — сказал Руперт.

— Как будто я Гарри Поттер, у которого шрам приклеен скотчем, — сказал Дэниел.

Они посмотрели друг на друга. Потом засмеялись. Потом перестали смеяться, потому что смеяться было больно — скотч на лбу Дэниела натянулся, мантия Руперта сползла с плеча, а учебник Эммы выпал из-под мантии и упал на пол, открывшись на странице с формулой, которую Эмма, кажется, уже знала наизусть.

— Ладно, — сказал Дэниел. — Давайте просто сделаем это. Снимем фильм. Переживём этот день. А потом будет следующий. И ещё один. И ещё. И в конце концов мы закончим. И тогда...

— И тогда мы будем смотреть этот фильм и смеяться, — сказала Эмма.

— Или плакать, — сказал Руперт.

— Или и то и другое, — сказал Дэниел. — Как всегда.

Они сидели на сломанных стульях в картонном Большом зале, и где-то за стеной кто-то ронял что-то тяжёлое, и кто-то кричал «осторожно, блин, это же картон!», и осветительная вышка скрипела, и человек наверху говорил «я не знаю, куда! я вообще не понимаю, что я здесь делаю!», и это была обычная утренняя симфония съёмочной площадки. И Дэниел подумал, что, может быть, это и есть его жизнь теперь. Картонный Хогвартс. Скотч на лбу. Мантия на два размера больше. Учебник по химии под мантией. И люди, которые не знают, что делают, но делают это вместе.

И тут в Большой зал вошёл человек в чёрном плаще.

Он был высокий. Очень высокий. Такой высокий, что ему приходилось нагибаться, чтобы не задеть головой осветительную вышку, которая шаталась и без него. У него было бледное лицо, тёмные волосы, зачёсанные назад, и глаза, которые смотрели так, будто всё, что они видели, их не впечатляло. Плащ был длинный, чёрный, без единого пятна, и он волочился по полу, собирая пыль, провода и чьи-то окурки, но, в отличие от мантии Руперта, он не выглядел как палатка. Он выглядел как плащ. Настоящий плащ. Плащ человека, который знает, что делает.

Все замолчали. Даже человек на вышке замолчал. Даже микрофон перестал издавать звук наступившей на кошку. Даже картонные стены, кажется, перестали шататься.

Человек в плаще остановился в центре зала. Огляделся. Посмотрел на картонные стены. На картонный подиум. На картонную речь, которая лежала на подиуме. На сломанные стулья. На Руперта в мантии на два размера больше. На Эмму с учебником по химии. На Дэниела со скотчем на лбу.

Потом он сказал:

— Это безобразие.

Голос у него был низкий, спокойный и такой, будто он говорил это не в первый раз. И не в последний.

— Это безобразие, — повторил он. — Мы все переснимаем. С завтрашнего дня.

Том, ассистент режиссёра, вышел вперёд. У него был вид человека, который пытается улыбнуться, но у него не получается.

— Простите, — сказал Том. — А вы, собственно, кто?

Человек в плаще посмотрел на него. Том сделал шаг назад. Не потому, что человек в плаще угрожал. А потому, что человек в плаще смотрел так, будто Том был картонным. А может, и был.

— Я — новый режиссёр, — сказал человек в плаще. — Меня прислала студия. Они сказали, что здесь нужен человек, который знает, что делает. Они сказали, что здесь катастрофа. Они сказали, что здесь картон. — Он посмотрел на картонную стену. — Они были правы. Здесь картон. И я здесь, чтобы сделать из картона кино. Настоящее кино. С настоящими эмоциями. С настоящими слезами. С настоящими... — Он замолчал. Посмотрел на Дэниела. — Что у тебя на лбу?

— Шрам, — сказал Дэниел.

— Он блестит.

— Это скотч.

— Скотч?

— Клей закончился. Пришлось скотчем.

Человек в плаще смотрел на него долго. Потом сказал:

— С завтрашнего дня у тебя будет настоящий шрам. И настоящий клей. И настоящий... — Он посмотрел на Руперта. — Что это за мантия?

— Художественное решение, — сказал Руперт.

— Это не художественное решение. Это палатка. С завтрашнего дня у тебя будет мантия, которая сидит. Как влитая. Как вторая кожа. Как...

— Как мантия? — предложил Руперт.

— Как мантия, — согласился человек в плаще. — А у тебя? — Он посмотрел на Эмму. — Что это за книга?

— Учебник по химии, — сказала Эмма.

— Зачем?

— На съёмках нечего делать. Я не хочу терять год.

Человек в плаще смотрел на неё. Потом улыбнулся. Это была странная улыбка. Как будто он не часто улыбался и забыл, как это делается.

— Мне нравится, — сказал он. — Мне нравится, что ты не хочешь терять год. С завтрашнего дня ты не будешь терять год. С завтрашнего дня ты будешь работать. Как никогда. Как...

— Как в химии? — предложила Эмма.

— Как в химии, — сказал человек в плаще. — А теперь. — Он повернулся ко всем. Ко всей съёмочной группе. Ко всем актёрам, статистам, техникам, осветителям, человеку с хлопушкой, женщине с планшетом, человеку на вышке, который всё ещё не знал, куда. — А теперь слушайте меня. Все. Я — ваш новый режиссёр. Я не буду говорить, как меня зовут. Вы всё равно будете называть меня Волан-де-Мортом. За глаза. Я знаю. Я слышал. Мне всё равно. Мне даже нравится. Это лучше, чем «режиссёр, который пришёл после Криса». Это, по крайней мере, запоминается. — Он сделал паузу. — Так вот. Я — Волан-де-Морт. И я пришёл, чтобы сделать из этого... — он обвёл рукой картонный зал, — ...из этого безобразия кино. Настоящее кино. С завтрашнего дня. А сегодня... — Он посмотрел на часы. — Сегодня мы ничего не снимаем. Сегодня мы думаем. Думаем о том, что мы делаем. Думаем о том, зачем мы это делаем. Думаем о том, как мы это делаем. А завтра... — Он улыбнулся своей странной улыбкой. — Завтра мы начнём. Сначала.

Он повернулся и ушёл. Плащ волочился за ним по полу, собирая пыль, провода и чьи-то окурки. Он не оборачивался. Он не смотрел, как все стоят и молчат. Он просто ушёл.

И только когда дверь за ним закрылась, Большой зал ожил. Люди начали говорить. Все сразу. Громко. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Кто-то говорил «это же Волан-де-Морт», и кто-то отвечал «это же режиссёр», и кто-то говорил «какая разница», и кто-то отвечал «никакой», и человек на вышке говорил «я всё ещё не знаю, куда», и женщина с планшетом говорила «я всё ещё не знаю, зачем», и человек с хлопушкой говорил «я всё ещё не знаю, как», и микрофон издал звук наступившей на кошку, но на этот раз никто не обратил внимания.

Дэниел, Руперт и Эмма сидели на сломанных стульях и смотрели на дверь, за которой скрылся человек в плаще.

— Это был Волан-де-Морт, — сказал Руперт.

— Это был режиссёр, — сказала Эмма.

— Это был Волан-де-Морт, который стал режиссёром, — сказал Дэниел. — Или режиссёр, который стал Волан-де-Мортом. Я не знаю. Я знаю только одно.

— Что? — спросили Руперт и Эмма хором.

— Завтра мы все переснимаем, — сказал Дэниел. — С завтрашнего дня. Сначала.

Он посмотрел на скотч на своём лбу. Скотч блестел. Шрам под ним выглядел как пьяная молния. И Дэниел подумал, что, может быть, это и есть его жизнь теперь. Скотч. Пьяная молния. Картонный Хогвартс. И человек в чёрном плаще, который сказал «это безобразие» и ушёл, оставив после себя тишину, которая была громче любого крика.

Он вздохнул. Потом встал. Потом сказал:

— Ладно. Пошли пить чай. Пока не началось.

— А что начнётся? — спросил Руперт.

— Всё, — сказал Дэниел. — Всё начнётся завтра. А сегодня — чай. И печенье. У нас же есть печенье?

— Печенье в подвале, — сказала Эмма. — Я видела. Там коробка с надписью «Не трогать. Собственность студии. Серьёзно, не трогать».

— Это же печенье, — сказал Руперт. — Какая разница, чьё оно?

— Это кража, — сказала Эмма.

— Это выживание, — сказал Дэниел. — Пошли.

Они пошли в подвал. Точнее, в комнату, которая называлась подвалом, потому что там было темно и пахло сыростью. В подвале стояли коробки. Много коробок. С надписями «Не трогать. Собственность студии. Серьёзно, не трогать». И одна коробка с надписью «Печенье для съёмочной группы. Можно трогать. Но не всё сразу. Мы следим».

Они взяли печенье. Сели на коробки. И ели печенье в темноте, потому что свет в подвале не работал, а фонарик был только у Руперта, но Руперт забыл его в трейлере, а в трейлер идти было далеко, и никто не хотел идти.

— Итак, — сказал Дэниел, жуя печенье. — Что мы знаем о новом режиссёре?

— Он высокий, — сказал Руперт.

— Он в плаще, — сказала Эмма.

— Он сказал «это безобразие», — сказал Дэниел. — И «мы все переснимаем». И «с завтрашнего дня». И «сначала».

— Он сказал «сначала», — повторила Эмма. — Как будто мы ещё не начинали.

— Может, мы и не начинали, — сказал Дэниел. — Может, всё, что было до этого, было не началом. А подготовкой. А может, и подготовкой не было. Может, это было...

— Безобразием? — предложил Руперт.

— Безобразием, — согласился Дэниел. — Может, он прав. Может, это и правда безобразие. Картонные стены. Скотч на лбу. Мантия на два размера больше. Учебник по химии. Может, это и есть безобразие. И может, он пришёл, чтобы сделать из этого что-то другое. Что-то... настоящее.

— Или что-то ещё хуже, — сказала Эмма.

— Или что-то ещё хуже, — согласился Дэниел.

Они сидели в темноте и ели печенье. И где-то наверху, в картонном Хогвартсе, люди всё ещё говорили, и микрофон всё ещё издавал звук наступившей на кошку, и человек на вышке всё ещё не знал, куда, и женщина с планшетом всё ещё не знала, зачем, и человек с хлопушкой всё ещё не знал, как. И это была обычная вечерняя симфония съёмочной площадки. Но в ней появилась новая нота. Нота человека в чёрном плаще. Нота человека, который сказал «это безобразие» и ушёл. Нота человека, который вернётся завтра. Сначала.

И Дэниел подумал, что, может быть, это и есть его жизнь теперь. Темнота. Печенье. Сломанные стулья. И человек в чёрном плаще, который сказал «с завтрашнего дня» и «сначала», и никто не знал, что это значит. Но все знали, что это будет. Потому что это уже было. Потому что это всегда было. Потому что это кино. А в кино всегда есть человек в чёрном плаще, который говорит «это безобразие» и «мы все переснимаем». И всегда есть люди, которые сидят в темноте и едят печенье. И всегда есть завтра. И всегда есть сначала.

— Ладно, — сказал Дэниел. — Пошли спать. Завтра будет длинный день.

— А сегодня? — спросил Руперт.

— А сегодня мы уже пережили, — сказал Дэниел. — Сегодня мы пережили первый дубль. Очки без диоптрий. Шрам без клея. Мантию без размера. И человека в чёрном плаще. Это был хороший день.

— Это был ужасный день, — сказала Эмма.

— Это был ужасный день, — согласился Дэниел. — Но мы его пережили. А завтра будет ещё ужаснее. И мы переживём и его. Потому что мы — это мы. И потому что у нас есть печенье.

Они взяли ещё по одному печенью. И пошли спать. Каждый в свой трейлер. Каждый в свою маленькую комнату, где пахло краской и пылью, и где на стене висело зеркало, криво привинченное, и где на койке лежал сценарий с надписью «НЕ ЧИТАТЬ. НЕ СУЩЕСТВОВАТЬ». И каждый, перед тем как заснуть, подумал об одном и том же. О человеке в чёрном плаще. О его словах. О его улыбке. О его глазах, которые смотрели так, будто всё, что они видели, их не впечатляло. И о том, что будет завтра. Сначала.

И где-то в другом трейлере, в другом конце площадки, человек в чёрном плаще сидел за столом и писал. Он писал новый сценарий. Он писал новое видение. Он писал новую жизнь для картонного Хогвартса. И он улыбался своей странной улыбкой. Потому что он знал, что будет завтра. Он знал, что будет сначала. Он знал, что будет потом. Он знал всё. Потому что он был режиссёром. А режиссёр всегда знает. Даже если не знает. Даже если делает вид, что не знает. Даже если все думают, что он не знает. Он знает. Он всегда знает. Он — Волан-де-Морт. И он пришёл, чтобы сделать кино. Настоящее кино. С завтрашнего дня. Сначала.

А пока — ночь. И тишина. И картонные стены, которые шатаются от сквозняка. И микрофон, который издаёт звук наступившей на кошку каждый раз, когда кто-то проходит мимо. И печенье в подвале, которое никто не трогает, потому что все уже спят. И завтра. Которое всегда приходит. Даже если его не ждёшь. Даже если его боишься. Даже если думаешь, что оно не придёт. Оно приходит. Оно всегда приходит. Как режиссёр в чёрном плаще. Как Волан-де-Морт. Как «это безобразие». Как «мы все переснимаем». Как «с завтрашнего дня». Как «сначала».

И Дэниел спал. И ему снился шрам. Настоящий шрам. Не скотч. Не пьяная молния. А настоящий шрам. Который держится. Который не отваливается. Который блестит только тогда, когда должен блестеть. И во сне Дэниел улыбался. Потому что это был хороший сон. Потому что это был хороший шрам. Потому что это было хорошее завтра. Даже если оно ещё не наступило. Даже если оно только снилось. Даже если оно было просто сном. Но это был хороший сон. И Дэниел спал. И картонный Хогвартс спал. И человек в чёрном плаще спал. И все спали. И только микрофон не спал. Он издавал звук наступившей на кошку. Тихо. Чтобы не разбудить. Чтобы не помешать. Чтобы не нарушить тишину. Потому что тишина — это тоже часть кино. Часть первая. Дубль первый. Очки без диоптрий. Шрам без клея. Мантия без размера. И человек в чёрном плаще, который сказал «это безобразие». И ушёл. И вернётся. Завтра. Сначала.

Конец первой главы.

Глава 2. «Волан-де-Морт меняет сценарий»

Утро началось с того, что Дэниел не узнал свою гримёрку.

Точнее, он узнал её, потому что это был тот же самый трейлер с криво привинченным зеркалом и коробкой из-под печенья вместо стола. Но внутри всё было по-другому. Кто-то — и Дэниел подозревал, кто именно, — провёл ночь в трейлере и переделал его. Зеркало теперь висело ровно. На стене появилась полка, на полке стояли баночки с клеем — настоящим клеем, тем самым, который заказывали из Лондона, с этикеткой «Держит даже брови». На коробке из-под печенья лежал новый сценарий. На обложке было написано: «ГАРРИ ПОТТЕР И ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ. ВЕРСИЯ 2.0. РЕЖИССЁРСКАЯ ВЕРСИЯ. НЕ ЧИТАТЬ ДО ОЗНАКОМЛЕНИЯ. ПОСЛЕ ОЗНАКОМЛЕНИЯ — ЗАБЫТЬ. ПОТОМУ ЧТО МЫ ВСЁ РАВНО ПЕРЕПИШЕМ».

Дэниел сел на койку. Койка скрипнула. Он взял сценарий. Открыл первую страницу. И прочитал:

«СЦЕНА 1. ИНТ. ТРЕЙЛЕР ГАРРИ. УТРО.

ГАРРИ просыпается. Он ВЫГЛЯДИТ как обычный мальчик. Но в его глазах — ТАЙНА. Он НЕ ЗНАЕТ, что он ВОЛШЕБНИК. Он НЕ ЗНАЕТ, что его ждёт. Он НЕ ЗНАЕТ, что через пять минут в его трейлер войдёт человек в чёрном плаще и скажет: «Доброе утро. Я переписал твою жизнь. Надеюсь, ты не против». ГАРРИ посмотрит на него. ГАРРИ скажет: «Я против». ЧЕЛОВЕК В ЧЁРНОМ ПЛАЩЕ скажет: «Это не имеет значения. Я уже переписал». И ГАРРИ поймёт, что это только начало. Что это всегда только начало. Что впереди — мюзикл.

КОНЕЦ СЦЕНЫ.

P.S. Дэниел, если ты это читаешь, не читай это. Играй просто. Не думай. — Волан-де-Морт.»

Дэниел закрыл сценарий. Посмотрел на полку с клеем. Посмотрел на ровное зеркало. Посмотрел на чашку чая, которая стояла на коробке — горячую, с паром, с ложкой, аккуратно положенной на блюдце. Кто-то приготовил ему чай. Кто-то знал, что он проснётся. Кто-то был здесь.

Он выглянул в окно трейлера. На площадке было людно. Очень людно. Людей было больше, чем вчера. Намного больше. Они ходили, что-то носили, что-то строили, что-то разбирали. Картонные стены Большого зала, кажется, больше не шатались. Или шатались, но как-то иначе. Более уверенно. Как будто их укрепили. Как будто кто-то сказал им: «Стойте прямо. Вы — Хогвартс. Ведите себя соответственно».

Дэниел оделся. Мантия висела на вешалке — та же самая, но кто-то её отгладил. И, кажется, подшил. Или, по крайней мере, подколол булавками так, чтобы она не волочилась по полу. Он надел её. Посмотрел в зеркало. Мантия сидела. Не идеально. Но сидела. Это было уже что-то.

Он вышел из трейлера. И сразу наткнулся на Руперта.

Руперт стоял посреди площадки и смотрел на себя в телефон, используя экран как зеркало. На нём была новая мантия. Она сидела. Как влитая. Как вторая кожа. Как мантия.

— Руперт, — сказал Дэниел.

Руперт поднял глаза. У него было лицо человека, который не спал всю ночь, но не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Потому что боялся, что если заснёт, то проснётся, и мантия исчезнет. Или, хуже того, вернётся старая.

— Смотри, — сказал Руперт. — Смотри на это. — Он повернулся. Мантия повернулась вместе с ним. Она не распахнулась, как занавес. Она не свисала, как палатка. Она сидела. — Это моя мантия. Моя. По размеру. Кто-то пришёл ночью и забрал старую. А на её месте оставил эту. С запиской. «Носи. Не снимай. Это твоя мантия. — Волан-де-Морт». Я не знал, что делать. Я подумал, может, это сон. Я ущипнул себя. Больно. Значит, не сон. Значит, это правда. Значит, у меня есть мантия, которая сидит. И я не знаю, как к этому относиться.

— Положительно? — предположил Дэниел.

— Положительно, — согласился Руперт. — Но также и подозрительно. Потому что люди в чёрных плащах не дарят мантии просто так. Они что-то замышляют. Они всегда что-то замышляют. Это в их природе. Это в их плащах.

Они пошли к Большому залу. По дороге им встретилась Эмма. Она стояла у входа в зал и смотрела на что-то в блокноте. На ней была мантия — та же самая, идеальная, как всегда. Но что-то в ней изменилось. Она выглядела... воодушевлённой? Нет. Эмма не выглядела воодушевлённой. Эмма выглядела так, как будто она нашла что-то интересное в учебнике по химии и теперь думает, как это применить на практике. Что было, в общем-то, одно и то же.

— Эмма, — сказал Дэниел. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — сказала Эмма. — Я просто думаю. — Она подняла глаза от блокнота. — Вчера вечером ко мне в трейлер пришёл человек в чёрном плаще. Он принёс мне вот это. — Она показала блокнот. На первой странице было написано: «ГЕРМИОНА. ЗАМЕТКИ ПО РОЛИ. ВЕРСИЯ 2.0. РЕЖИССЁРСКАЯ ВЕРСИЯ. НЕ ЧИТАТЬ ДО ОЗНАКОМЛЕНИЯ. ПОСЛЕ ОЗНАКОМЛЕНИЯ — ЗАБЫТЬ. ПОТОМУ ЧТО МЫ ВСЁ РАВНО ПЕРЕПИШЕМ». — И ещё он сказал, что моя героиня не будет просто читать учебники. Она будет их писать. Он сказал, что умная героиня — это не та, которая знает ответы. Это та, которая задаёт вопросы. Он сказал, что хочет, чтобы я задавала вопросы. Много вопросов. Все время. Даже когда не надо. Особенно когда не надо.

— И что ты сказала? — спросил Руперт.

— Я сказала: «Наконец-то». — Эмма улыбнулась. Это была странная улыбка. Как будто она не часто улыбалась и забыла, как это делается. Как будто она была человеком в чёрном плаще, но без плаща. — Я сказала: «Наконец-то кто-то понял, что Гермиона — это не просто девочка, которая знает ответы. Гермиона — это девочка, которая хочет знать, почему ответы именно такие. И почему вопросы именно такие. И почему вообще есть вопросы. И почему вообще есть ответы. И почему...»

— Эмма, — перебил Дэниел. — Ты задаёшь вопросы.

— Я знаю, — сказала Эмма. — Это входит в роль.

Они вошли в Большой зал. И остановились.

Зал был другим. Не полностью другим — стены всё ещё были картонными, и пол всё ещё был фанерным, и потолок всё ещё был... ну, потолком, который иногда протекал. Но внутри было по-другому. Стулья стояли ровно. Не сломанные, не шатающиеся, не с надписями «НЕ СИДЕТЬ». Просто стулья. На стульях сидели люди. Много людей. Вся съёмочная группа. Все актёры. Все статисты. Все техники. Все осветители. Человек с хлопушкой. Женщина с планшетом. Человек с вышки, который вчера не знал, куда, — сегодня он, кажется, знал. Или, по крайней мере, делал вид.

А в центре зала, на подиуме, который больше не был картонным — или был, но выглядел как настоящий, — стоял человек в чёрном плаще. Волан-де-Морт. Режиссёр. Он смотрел на всех. И все смотрели на него. И в зале была тишина. Настоящая тишина. Не та тишина, которая бывает, когда все боятся говорить. А та тишина, которая бывает, когда все хотят слушать.

— Доброе утро, — сказал Волан-де-Морт. — Садитесь. — Все сели. Даже те, кто уже сидел. — Сегодня у нас важный день. Сегодня мы начинаем сначала. Я собрал вас здесь, чтобы сказать вам то, что я говорил вчера, но теперь более подробно. Вчера я сказал: «Это безобразие. Мы все переснимаем. С завтрашнего дня». Сегодня — завтра. И мы переснимаем. Всё. Сначала. С нуля. С чистого листа. С... — Он замолчал. Посмотрел на Дэниела. — Дэниел, у тебя на лбу клей.

Дэниел потрогал лоб. Клей был. Настоящий клей. Он держался. Он не блестел. Он не отваливался. Он был частью лица. Как будто шрам был всегда.

— Я знаю, — сказал Дэниел. — Это новый клей.

— Это правильный клей, — сказал Волан-де-Морт. — И это правильный шрам. И это правильное начало. — Он повернулся ко всем. — Итак. Я переписал сценарий. Весь. От начала до конца. Я не просто переписал — я переосмыслил. Я взял то, что было, и сделал из этого то, что будет. И то, что будет, — это не просто фильм. Это событие. Это опыт. Это... — Он сделал паузу. — Мюзикл.

В зале стало тихо. Не тихо, как раньше. А тихо, как в гробу. Потом кто-то кашлянул. Потом кто-то ещё кашлянул. Потом Руперт сказал:

— Простите. Мюзикл?

— Мюзикл, — подтвердил Волан-де-Морт. — Я переписал финальную битву. Теперь это не просто битва. Это музыкальная битва. С хореографией. С песнями. С танцами. С... — Он улыбнулся своей странной улыбкой. — С душой.

Руперт открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Закрыл. Посмотрел на Дэниела. Дэниел посмотрел на Эмму. Эмма посмотрела в блокнот. В блокноте было написано: «ГЕРМИОНА. ЗАМЕТКИ ПО РОЛИ. ВЕРСИЯ 2.0». Эмма перевернула страницу. Там было пусто. Эмма закрыла блокнот.

— Я не умею петь, — сказал Руперт.

— Научишься, — сказал Волан-де-Морт.

— Я не умею танцевать.

— Научишься.

— Я не умею... — Руперт замолчал. — Я не умею ничего из того, что нужно для мюзикла.

— Тогда мы найдём того, кто умеет, — сказал Волан-де-Морт. — Или мы научим тебя. Или мы сделаем вид, что ты умеешь, и все поверят. Это кино. В кино все верят. Даже если не верят. Особенно если не верят.

Он поднял руку. В зале появился человек с папкой. Худой, нервный, в очках, с волосами, которые торчали в разные стороны, как будто он только что проснулся и забыл причесаться. Или как будто он никогда не причёсывался и не собирался начинать.

— Это Мартин, — сказал Волан-де-Морт. — Наш хореограф. Он работал с... — Он посмотрел на Мартина. — С кем ты работал, Мартин?

— С театром, — сказал Мартин. — С небольшим театром. В провинции. Мы ставили «Кошек». Но не тех «Кошек». Других. Наших. Самодельных. У нас были костюмы из мешков. И музыка из кастрюль. И...

— Мартин, — перебил Волан-де-Морт. — Достаточно.

— Но это были хорошие кастрюли, — сказал Мартин. — Очень музыкальные.

— Достаточно, — повторил Волан-де-Морт. — Мартин научит вас хореографии. Он также научит вас петь. Он также научит вас... — Он посмотрел на Мартина. — Чему ещё ты можешь научить?

— Терпению, — сказал Мартин. — Я очень терпеливый. Я работал с детьми. В провинции. В самодельном театре. С кастрюлями.

— Терпению, — сказал Волан-де-Морт. — Отлично. Нам нужно терпение. Нам нужно много терпения. Потому что то, что мы будем делать, потребует терпения. От всех. От актёров. От техников. От осветителей. От человека с хлопушкой. От женщины с планшетом. От человека на вышке, который вчера не знал, куда, а сегодня, я надеюсь, знает. — Он посмотрел на вышку. Человек на вышке кивнул. Не очень уверенно, но кивнул. — От всех. Потому что мюзикл — это не просто фильм. Это... — Он опять сделал паузу. — Это мюзикл.

Он спустился с подиума. Плащ волочился за ним по полу, но пол был чистым. Кто-то его вымыл. Ночью. Пока все спали. Кто-то вымыл пол в картонном Большом зале. И это было самое странное из всего, что случилось за это утро. Страннее, чем мюзикл. Страннее, чем Мартин с кастрюлями. Страннее, чем человек на вышке, который знал, куда. Потому что пол в картонном Большом зале не мыли с первого дня съёмок. Потому что это был не тот пол, который моют. Это был пол, который терпят.

— А теперь, — сказал Волан-де-Морт. — Читка. Все по местам. Дэниел — Гарри. Руперт — Рон. Эмма — Гермиона. Алан — Северус. Ричард — Дамблдор. И... — Он посмотрел в зал. — Где Рэйф?

— Рэйф на гриме, — сказала женщина с планшетом. — Ему накладывают змеиную кожу. Это занимает четыре часа.

— Четыре часа?

— Он сказал, что хочет выглядеть убедительно.

— Убедительно, — повторил Волан-де-Морт. — Хорошо. Пусть будет убедительно. Мы начнём без него. Он присоединится позже. С змеиной кожей. — Он повернулся к сцене. — Итак. Читка. По ролям. С выражением. С душой. С... — Он посмотрел на Мартина. — Мартин, ты готов?

— Я готов, — сказал Мартин. — Я всегда готов. Я работал с кастрюлями.

— Отлично, — сказал Волан-де-Морт. — Тогда начнём.

Все расселись по местам. Дэниел, Руперт и Эмма сели на стулья с надписями «ГАРРИ», «РОН» и «ГЕРМИОНА». Стулья больше не были сломаны. Они были починены. Кто-то прикрутил ножки. Кто-то положил подушки. Кто-то... Дэниел не знал, кто. Но он знал, что это был человек в чёрном плаще. Потому что всё, что происходило сегодня, было делом рук человека в чёрном плаще. И это было странно. И это было... приятно? Нет. Не приятно. Странно. Но странно в хорошем смысле. Странно, как будто кто-то взял картонную коробку и сказал: «Это не коробка. Это Хогвартс. Ведите себя соответственно». И коробка послушалась. Или, по крайней мере, попыталась.

Алан — Северус — сидел в углу. На нём был парик. Тот самый парик. Чёрный, сальный, длинный. Он смотрел в сценарий с выражением человека, который читает что-то, что ему не нравится, но он не может это изменить. Потому что он актёр. А актёры не меняют сценарий. Актёры его терпят. Даже если сценарий — мюзикл. Даже если в сценарии есть песни. Даже если в сценарии есть танцы. Даже если в сценарии есть... Алан перевернул страницу. И побледнел.

— Волан-де-Морт, — сказал Алан.

— Да, Северус? — отозвался Волан-де-Морт.

— Мой парик ужасен.

— Я знаю, — сказал Волан-де-Морт. — Мы найдём тебе новый.

— Я не хочу новый, — сказал Алан. — Я хочу этот. Этот парик — часть образа. Он символизирует сальность и мрак. Он символизирует... — Он замолчал. Посмотрел в сценарий. — Что это за ремарка? «Северус снимает парик и поёт»? Я не пою. Я никогда не пою. Я играю злодея. Злодеи не поют.

— Злодеи поют, — сказал Волан-де-Морт. — Я пою. Я — злодей. И я пою. — Он сделал паузу. — Я пою очень хорошо. Тебе понравится. Всем понравится. Потому что это мюзикл. В мюзиклах все поют. Даже злодеи. Особенно злодеи. Потому что злодеи — это те, кто больше всего хочет петь, но не может, потому что они злодеи. А в мюзикле они могут. И это... — Он улыбнулся. — Это освобождение.

Алан посмотрел на него. Потом на парик. Потом на сценарий. Потом опять на Волан-де-Морта.

— Я не пою, — сказал он.

— Спой, — сказал Волан-де-Морт. — Просто попробуй. Один куплет. Я написал для тебя специальный куплет. Он называется «Сальность и мрак». Это твоя ария. Твоя большая ария. В финале. Перед битвой. Ты снимаешь парик и поёшь о том, как тяжело быть злодеем. О том, как ты хотел бы быть хорошим, но не можешь, потому что ты уже злодей. О том, как ты стоишь перед зеркалом и думаешь: «Почему я не могу быть просто Северусом? Почему я должен быть Снейпом? Почему я должен носить этот парик?» И тогда ты снимаешь парик. И поёшь. И все плачут. Потому что это красиво. Потому что это грустно. Потому что это мюзикл.

В зале было тихо. Алан смотрел на сценарий. Его лицо было лицом человека, который пытается решить, уйти ему сейчас или подождать, пока всё само собой разрешится. Он выбрал подождать. Он всегда выбирал подождать. Это была его роль. Не только в кино. В жизни.

— Ладно, — сказал он наконец. — Один куплет. Но парик я не снимаю.

— Посмотрим, — сказал Волан-де-Морт. — А теперь — читка. С начала. С первой сцены. Гарри просыпается. Рон жалуется. Гермиона читает. Дамблдор говорит речь. И... — Он посмотрел на Руперта. — Руперт, ты не смеёшься. Даже если смешно. Особенно если смешно. Потому что если ты засмеёшься, то все засмеются, и мы не сможем остановиться, и читка превратится в цирк. А это не цирк. Это мюзикл. Это разные вещи.

— А в чём разница? — спросил Руперт.

— В цирке есть клоуны, — сказал Волан-де-Морт. — А в мюзикле есть я.

Он сел в кресло. Кресло было не то, которое с надписью «Крис Коламбус». Это было новое кресло. С надписью «ВОЛАН-ДЕ-МОРТ. НЕ СИДЕТЬ. Я СЕРЬЁЗНО». Волан-де-Морт сел в него. Кресло скрипнуло. Волан-де-Морт посмотрел на кресло. Кресло замолчало.

— Начинаем, — сказал Волан-де-Морт.

И читка началась.

Первые страницы были нормальными. Гарри просыпается. Гарри не знает, что он волшебник. Гарри идёт в школу. Гарри встречает Рона. Гарри встречает Гермиону. Всё было как в старом сценарии. Только лучше. Только чище. Только... правильнее. Дэниел читал свои реплики и чувствовал, что они ложатся на язык. Руперт читал свои и не спотыкался. Эмма читала свои и добавляла вопросы, которых не было в сценарии, и Волан-де-Морт кивал и говорил: «Оставь. Это хорошо. Это очень хорошо». И Эмма записывала. В блокнот. В свой блокнот. В «ГЕРМИОНА. ЗАМЕТКИ ПО РОЛИ. ВЕРСИЯ 2.0».

Потом дошли до сцены в Большом зале. Ричард встал. Борода была на месте. Микрофон был на месте. Ричард посмотрел на Волан-де-Морта. Волан-де-Морт посмотрел на Ричарда.

— Читай, — сказал Волан-де-Морт.

— «Дорогие студенты, — начал Ричард. — Вот и наступил новый учебный год...»

Борода не зацепилась за микрофон. Потому что микрофона не было. Волан-де-Морт убрал его. Или заменил. Или сделал так, что борода больше не цеплялась. Ричард читал, и голос его звучал уверенно. Он не спотыкался. Он не запинался. Он говорил так, как должен говорить Дамблдор. Мудро. Тепло. Слегка загадочно. И без звука наступившей на кошку.

Ричард дочитал. Опустил сценарий. Посмотрел на Волан-де-Морта.

— Это было... хорошо, — сказал Ричард.

— Это было отлично, — сказал Волан-де-Морт. — Это было именно то, что нужно. Ты — Дамблдор. Не актёр с накладной бородой. Дамблдор. Запомни это. Все запомните это. Вы не актёры. Вы — персонажи. Вы не играете. Вы живёте. Вы не читаете. Вы...

— Поёте? — предположил Руперт.

Волан-де-Морт посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Пока — читаете. Петь будете позже. Когда я скажу. А теперь — финальная сцена. Битва. — Он открыл свой сценарий. — Слушайте внимательно. Это важно. Это то, ради чего мы здесь. Это то, ради чего мы всё делаем. Это — сердце мюзикла. Это — финал. Это — то, что запомнят. Это — то, что...

— Можно я прочитаю? — перебил Руперт.

— Что прочитаешь?

— Финальную сцену. Рона. Я хочу знать, что делает Рон в финальной битве.

— Рон поёт, — сказал Волан-де-Морт.

— Рон поёт?

— Рон поёт.

— Что поёт?

— Свою арию.

— У Рона есть ария?

— У всех есть ария, — сказал Волан-де-Морт. — У тебя есть ария. У Гарри есть ария. У Гермионы есть ария. У Дамблдора есть ария. У Снейпа есть ария. У Добби есть ария. У всех есть ария. Потому что это мюзикл. В мюзикле у всех есть ария. Даже у тех, у кого не должно быть арии. Особенно у тех, у кого не должно быть арии. Потому что это интересно. Потому что это неожиданно. Потому что это...

— Мюзикл? — предположил Дэниел.

— Мюзикл, — подтвердил Волан-де-Морт. — А теперь слушайте. Финальная сцена. Битва. Все стоят на сцене. Гарри и Волан-де-Морт. Лицом к лицу. Палочки подняты. И тут... — Он сделал паузу. — И тут Волан-де-Морт начинает петь.

— Я? — спросил Рэйф, который как раз вошёл в зал. Он был в змеиной коже. Кожа отслаивалась. Но он был в ней. — Я пою?

— Ты поёшь, — сказал Волан-де-Морт. — Твоя ария называется «Я — Темный Лорд, и я непобедим, но почему-то всеми нелюбим». Это твой момент. Твой большой момент. Ты стоишь перед Гарри и поёшь о том, как тяжело быть злодеем. О том, как ты хотел бы, чтобы тебя любили. О том, как ты пытался быть хорошим, но не получилось. О том, как ты...

— Я не пою, — сказал Рэйф.

— Все поют, — сказал Волан-де-Морт.

— Я не все. Я — Рэйф Файнс. Я играл Гитлера. Я играл в театре. Я не пою в мюзиклах.

— Теперь поёшь.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да. — Волан-де-Морт посмотрел на него. — Рэйф. Ты — Волан-де-Морт. Ты — самый могущественный тёмный волшебник всех времён. Ты не боишься ничего. Ты не боишься даже петь. Особенно петь. Потому что пение — это сила. Пение — это власть. Пение — это...

— Унижение, — сказал Рэйф.

— Искусство, — сказал Волан-де-Морт. — А искусство требует жертв. Ты — жертва. Я — жертва. Все мы — жертвы. Потому что мы делаем мюзикл. А мюзикл — это жертва. Но это красивая жертва. Это жертва, которая поёт. А теперь... — Он открыл сценарий. — Слушайте. Первый куплет. «Я — Темный Лорд, и я непобедим, но почему-то всеми нелюбим. Я поднимаю палочку свою, и все бегут, и все кричат: «Уйди!» Но я не уйду. Я здесь. Я всегда здесь. Я — Темный Лорд. И я — это...

— Кошмар, — сказал Руперт.

— Что? — Волан-де-Морт посмотрел на него.

— Кошмар, — повторил Руперт. — В рифму. «Здесь» и «кошмар». Нет. Не в рифму. «Здесь» и... — Он задумался. — «Весть»? «Лесть»? «Шесть»? «Есть»?

— Руперт, — сказал Волан-де-Морт.

— Да?

— Выйди.

— Что?

— Выйди из зала. Сейчас. Ты мешаешь. Ты смеёшься. Я вижу, как ты смеёшься. Ты смеёшься над моим куплетом. Над моей арией. Над моим мюзиклом. Выйди. И не возвращайся, пока не научишься не смеяться. Или пока не научишься смеяться тихо. Одно из двух. Мне всё равно. Но сейчас — выйди.

Руперт встал. Он был бледный. Но не испуганный. Скорее, удивлённый. Как будто он не ожидал, что его выгонят. Как будто он думал, что можно смеяться над мюзиклом и оставаться в зале. Как будто он думал, что это шутка. А это была не шутка. Это был мюзикл. А мюзикл — это серьёзно.

Руперт вышел. Дверь за ним закрылась. В зале стало тихо. Волан-де-Морт посмотрел на всех.

— Кто-нибудь ещё хочет посмеяться? — спросил он. — Нет? Хорошо. Продолжаем. — Он повернулся к Рэйфу. — Рэйф, ты поёшь. Первый куплет. Прямо сейчас. Без музыки. Просто голос. Покажи мне, что ты можешь.

Рэйф посмотрел на него. Потом на сценарий. Потом на всех. Потом опять на Волан-де-Морта.

— Я не пою, — сказал он.

— Рэйф, — сказал Волан-де-Морт. — Я не прошу. Я не уговариваю. Я не умоляю. Я говорю. Ты — Волан-де-Морт. Ты — тёмный лорд. Ты — тот, кого боятся. И ты будешь петь. Потому что я так сказал. Потому что я — режиссёр. Потому что я — тот, кто делает мюзикл. А в мюзикле все поют. Даже те, кто не хочет. Особенно те, кто не хочет. Потому что это интересно. Потому что это неожиданно. Потому что это...

— Мюзикл, — сказал Рэйф. — Я понял. Я понял. — Он вздохнул. — Дай сценарий.

Он взял сценарий. Посмотрел на первый куплет. Прочитал про себя. Потом вслух. Медленно. Без выражения. Как человек, который читает инструкцию к пылесосу.

— «Я — Темный Лорд, и я непобедим, но почему-то всеми нелюбим. Я поднимаю палочку свою, и все бегут, и все кричат: «Уйди!» Но я не уйду. Я здесь. Я всегда здесь. Я — Темный Лорд. И я — это...»

— «Честь», — сказал Волан-де-Морт.

— Что?

— «Честь». Рифма к «здесь». «Я — Темный Лорд. И я — это честь». Потому что он гордится тем, что он тёмный лорд. Потому что это его идентичность. Потому что это его...

— Проблема, — сказал Рэйф. — Это его проблема. Он думает, что быть тёмным лордом — это честь. А на самом деле это проблема. Для всех. Особенно для него. И для тех, кто рядом. И для тех, кто не рядом. И для...

— Рэйф, — сказал Волан-де-Морт. — Просто спой. Пожалуйста. Один куплет. Для меня. Для мюзикла. Для искусства.

Рэйф посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Я спою. Но не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу знать, как это звучит. Потому что я — актёр. А актёры любопытны. Особенно когда дело касается чего-то нового. А это новое. Это очень новое. Это... — Он посмотрел на сценарий. — Это мюзикл. А я никогда не был в мюзикле. И я хочу знать, что это такое. Даже если это ужасно. Особенно если это ужасно. Потому что ужасное — это интересно. Ужасное — это опыт. Ужасное — это...

— Рэйф, — сказал Волан-де-Морт. — Спой.

Рэйф спел. Он пел плохо. Очень плохо. Он пел так, как будто никогда не пел. Как будто он не знал, что делать с голосом. Как будто голос был для него чем-то новым. Чем-то, что он не понимал. Чем-то, что он не контролировал. Он пел, и это было ужасно. Но это было честно. И это было... трогательно? Нет. Не трогательно. Скорее, смешно. Но не так, как смеялся Руперт. Не издевательски. А по-доброму. Как будто ты смотришь, как кто-то учится ходить. И падает. И встаёт. И падает снова. И ты знаешь, что он научится. Но сейчас он падает. И это нормально. Потому что все когда-то падают. Даже тёмные лорды. Особенно тёмные лорды. Потому что они никогда не учились ходить. Они сразу начали бегать. А бегать без умения ходить — это... это мюзикл.

Рэйф допел. В зале было тихо. Потом Волан-де-Морт сказал:

— Это было ужасно.

— Я знаю, — сказал Рэйф.

— Это было очень ужасно.

— Я знаю.

— Но это было... — Волан-де-Морт сделал паузу. — Это было начало. Настоящее начало. Ты не умеешь петь. Но ты хочешь. И это главное. Потому что в мюзикле главное — не умение. Главное — желание. Желание петь. Желание быть. Желание... — Он улыбнулся. — Желание быть смешным. И ужасным. И трогательным. И всем сразу. Потому что это мюзикл. А мюзикл — это всё сразу. Даже если ты не умеешь. Особенно если ты не умеешь. Потому что тогда ты учишься. А учиться — это...

— Больно, — сказал Рэйф.

— Да, — сказал Волан-де-Морт. — Больно. Но это хорошая боль. Это боль роста. Это боль искусства. Это боль...

— Мюзикла, — сказал Рэйф.

— Мюзикла, — подтвердил Волан-де-Морт.

Он посмотрел на всех. На Алана в парике. На Ричарда с бородой. На Эмму с блокнотом. На Дэниела со шрамом. На Рэйфа в змеиной коже. На Мартина с кастрюлями. На человека на вышке, который знал, куда. На женщину с планшетом, которая знала, зачем. На человека с хлопушкой, который знал, как.

— А теперь, — сказал Волан-де-Морт. — Читка. С начала. С первой сцены. С песнями. С танцами. С... — Он сделал паузу. — С душой. Потому что мы делаем не просто кино. Мы делаем мюзикл. А мюзикл — это...

— Мюзикл, — сказали все хором.

— Правильно, — сказал Волан-де-Морт. — Начинаем.

И читка началась. Сначала. С первой сцены. С песнями. С танцами. С душой. И это было ужасно. И это было прекрасно. И это было... мюзикл.