Фанфики по сказке "Последний единорог" Питера Бигла

Глава 1 Единорог: отражение

Посреди земли, словно разъеденной гангреной, на самом берегу моря стояла одинокая скала. Неведомый скульптор когда-то слепил грубую заготовку, да так и бросил, не закончив работу. Жёсткая пожухлая трава слегка колыхалась на солёном колючем ветру. В этом месте небо всегда казалось больным: грязно-фиолетовым с желтушными разводами у горизонта. Тяжёлые рыхлые тучи закрывали солнце, готовые в любой момент разродиться дождём. Но, словно испугавшись чего-то внизу, убегали дальше, так и не подарив этой сухой земле ни капли живительной влаги.

Море рядом с замком не пахло солью и не приносило свежесть, от него несло вонью железа и старой бойни. Волны яростно грызли скалу, стремясь разрушить, смять, убрать этот гнойник с берега, но бессильно распадались на миллионы мелких капель, возвращаясь обратно, чтобы вновь и вновь биться о непокорный камень.

На этой скале, впившись в её плоть словно паразит, взгромоздился мрачный замок, воплотив фантазии сумасшедшего архитектора. Его башни были искривлены под неестественными углами из геометрии самого безумного кошмара. В стенах скалились черепа, торчали кости и челюсти разных существ, некогда населявших эту землю. Когда дул ветер, замок начинал «петь»: пустоты в кладке превращались во флейты, издавая тонкий, сводящий с ума свист. Узкие окна замка, затянутые мутными стёклами, напоминали прищуренные подслеповатые глаза параноика. Казалось, что за ними кто-то стоит, прижавшись лицом к холодной поверхности. Но стоит случайному прохожему обернуться, чтобы это проверить – там лишь пустота. Это были владения короля Хаггарда - короля без свиты, короля без королевства, чьё безумие сделало это место – цитаделью ужаса и одиночества.

Войдя в окованные железом толстые ворота, нежданный гость попадал в странное помещение: лестницы вились без какого-либо порядка и направления, проходя через анфиладу комнат, где стены не сходились под прямым углом, а потолки то давили на макушку, то уходили в непроглядную тьму, вызывая тошноту и головокружение. Свечи и факелы не давали тепла, а их пламя было мертвенно-белым, вымывающим все краски из окружающего мира, делая лица похожими на посмертные маски…

…Амальтея шла по коридору. Её босые ноги оставляли влажные следы на пыльных плитах. Девушка давно уже бродила по этому месту, но всё никак не могла вспомнить, зачем сюда пришла. Единственным доказательством, что она ещё жива и не сошла с ума, было тяжёлое дыхание Молли Грю. Сколько они уже здесь? День? Неделю? В теле человека волшебному существу было тесно, как в наспех сколоченном дешёвом гробу. Рог, некогда сиявший дивным чистым светом, теперь раскалённой иглой давил изнутри, пронзая мозг острыми шипами мигрени.

- Ты слышишь их? – прохрипела Молли Грю. Бывшая разбойница постарела лет на десять за время, проведённое в замке: ее кожа приобрела землистый оттенок, волосы стали сухими и безжизненными, а всегда смеющиеся глаза потускнели. Её пальцы судорожно сжимали кухонный нож, с которым Молли никогда не расставалась еще со времён своей шальной юности.

- Кого? – голос Амальтеи надломился. Человеческий язык казался ей набором колючих, царапающих горло звуков, как мелодия старой дребезжащей музыкальной шкатулки, которую девушка безнадёжно забыла.

- Приливов нет, Амальтея, - Молли схватила её за локоть. Бесстрашную ранее женщину колотила дрожь. – Море под нами не движется. Раньше было ощущение, что по камням бьют тысячи копыт, а сейчас ничего.

В конце коридора послышался тяжёлый, влажный звук. Хлюп. Хлюп. Женщины резко остановились, со страхом вглядываясь в полумрак. Из тени вышел сам хозяин этого замка – король Хаггард. Очень худой, высокий. Тонкие седые волосы редкими пучками свисали до плеч из-под жуткой короны, созданной сумасшедшим ювелиром из обломков костей – тонких, спиралевидных, когда-то принадлежащих тем, кто умел творить чудеса. Самым удивительным и притягивающим в этом человеке были его глаза – тёмные, без зрачков, постоянно меняющие оттенок от иссиня-чёрного до тёмно-синего, словно штормовое море.

- А вот и гости, - прошелестел король и повернулся к Амальтее. – Ты опоздала на ужин, моя дорогая, принц Лир уже ждёт. Он накрыл стол в Зале Разбитых Зеркал.

В этот момент девушка увидела своё отражение в этих жутких тёмных глазах: на нее смотрела не прекрасная дева, а существо с белой кожей и глазами, в которых застыл крик зверя, запертого в клетке мясника…

Зал Разбитых Зеркал оправдывал своё название: стены в нём не были каменными, они состояли из высоких, от пола до потолка, зеркал в тяжёлых рамах из почерневшего, поеденного коррозией серебра. Каждое зеркало было покрыто сетью трещин, напоминающих паутину или разветвленную сетку капилляров.

Когда Амальтея шла мимо, её отражения жили своей жизнью: одно из них так и осталось у входа, глядя в пустоту перед собой, другое убежало вперед, в ужасе закрывая глаза. В некоторых зеркалах отражались бьющиеся в невидимое стекло единороги. Пространство зала множилось, создавая иллюзию бездонного колодца, уходящего в бесконечность сразу по всем сторонам.

Принц Лир сидел по правую руку от места короля во главе массивного стола, кажущегося не имеющим конца из-за бесчисленных отражений. В холодном свете он казался прекрасным: длинные волнистые волосы пшеничного цвета, точёные черты лица, но глаза принца были такими же тёмными, лишенными зрачков, как у его отца – короля Хаггарда. Перед ним стояли блюда, накрытые крышками из серебра, напоминающие колпаки, похожие в отражении зеркал на погребальные урны. Когда Лир поднял один из колпаков, Амальтея увидела на блюде небольшой кусок мяса с золотистой корочкой, внешне напоминающий тушку курицы, но без ног и крыльев. Зеркала вокруг моментально отразили происходящее, но в них на блюде лежало сердце: где-то ещё бьющееся, окутанное тёплым сиянием, где-то почерневшее и потрескавшееся. В отражениях прекрасное лицо принца кривилось, плакало, злорадно ухмылялось или медленно превращалось в скалящийся череп.

- Попробуй, любовь моя, - голос принца был ровный, без капли эмоций. Гримасы в зеркалах начали кривляться еще сильнее. – Это поможет тебе забыть лес и стать полностью моей. Поможет стать… окончательно смертной.

В этот момент из глаза Лира вылетела маленькая бабочка. Она закружилась в немом танце, и отражения замерли, наблюдая это странное представление. Миг, и бабочка, вспыхнув холодным пламенем, превратилась в каплю хрусталя, с лёгким звоном упавшую на пол. Амальтея хотела наклониться и поднять эту каплю, но на полу ничего не было, кроме пыли, только в зеркалах отразились тысячи хрусталиков, сверкая острыми гранями.

- Не волнуйся, дорогая, - принц подошёл к девушке совсем близко. – Они всегда возвращаются. Какой кусочек тебе отрезать?

Амальтея снова посмотрела на зеркала. Сейчас в них она увидела, как удлиняются ногти на её руках, превращаясь в острые когти, кожа становится прозрачной, как папиросная бумага. Сквозь неё было видно, как ломаются и вновь срастаются кости, пытаясь приспособиться к человеческой форме. Девушку передёрнуло от озноба, мгновенно охватившего её. Она взяла вилку и нож, и сотни её когтистых отражений синхронно повторили этот жест.

Молли Грю, стоя за спиной девушки, сжала свой нож так, что побелели костяшки пальцев. Она была единственной, кого не отражали зеркала, словно её не существовало для этого места. Но сама бывшая разбойница видела в зеркальном лабиринте не сердце, а пульсирующий сгусток концентрированного страха тянущийся чёрными щупальцами к Амальтее. И этот ядовитый страх так заботливо предлагал принц своей названной невесте вместо любви и нежности!

- Стать смертной… - задумчиво протянула Амальтея. Слова отозвались на губах вкусом холодной золы и ржавого железа. В зеркале за её спиной промелькнула огромная красная тень - Красный Бык почуял, что последняя из своего рода вот-вот перестанет БЫТЬ, потеряв свою сущность окончательно.

- Почему ты не ешь? – нетерпеливо спросил король Хаггард, выпив что-то пузырящееся из серебряного кубка. Звук его голоса отразился от зеркал и превратился в резонирующий разноголосый хор, заставивший сильнее вибрировать стеклянные стены. Молли дёрнулась, как от удара, и со страхом посмотрела на короля.

Внезапно Лир схватил Амальтею за другую руку. Его пальцы, такие музыкально-красивые, обхватили её запястье ледяным обручем.

- Разве ты не видишь? – прошептал он, приблизив свое лицо к ней так близко, что она почувствовала запах озона и пыли от его волос. – Здесь все и всё – лишь отражения.

Амальтея замерла. Она посмотрела на вилку в своей руке: в реальности это был изящный столовый прибор, а в отражении её не было, только тускло сверкнули длинные острые когти.

- Если всё здесь – отражение, - голос девушки дрожал, - то где то, что отражается? Где настоящие мы?

Хаггард замер, не донеся кубок до губ. Его глаза потемнели, превращаясь в глубокие провалы. Молли Грю сделала шаг в сторону и занесла нож над одним из зеркал.

- Настоящее только море, - медленно, растягивая слова, промолвил король. В зале наступила такая тишина, что стало слышно, как лопаются пузырьки в напитке из его кубка. – Всё остальное – мусор, который я подобрал на берегу: Лир, эта странная женщина с ножом и ты, моё белое сокровище…

В этот момент одно из зеркал в конце зала взорвалось, но осколки не упали на пол, а зависли, медленно вращаясь в воздухе. Пахнуло палёной шерстью, и в зале ощутимо потеплело, из разбитого зеркала повалил красный пар. В проёме рамы показался огромный налитый кровью глаз.

Крик Амальтэи вызвал новое растрескивание зеркал. Они загудели, кое-где выпали мелкие осколки. Из одной из трещин выбрался Мотылёк. Его выпученные глаза бешено вращались, словно ища кого-то, крылья нервно трепетали. Заметив девушку, он метнулся к ней во всю силу своих небольших крыльев и пронзительно заверещал:

- Смерть! Смерть! Ты хотела знать правду? Так знай: Хаггард вплавил всех в него – в Красного Быка! Он – не просто зверь, он монстр, созданный из душ и тел магических существ. Твоя семья увеличила его силу в разы, а ты – последний недостающий ингредиент, чтобы Бык стал непобедимым и подмял под себя весь мир с единственным бессмертным королем Хаггардом!

И упал на пол, рассыпавшись в пыль.

Амальтея снова закричала, вложив в этот крик всю свою боль и отчаяние. Зеркала в зале стали вибрировать ещё сильнее и втягивать окружающее пространство внутрь себя. Пол ушел из-под ног, лихорадочно меняясь местами с потолком. Отражения в зеркальных стенах плакали, смеялись, гримасничали, перескакивали из одного зеркала в другое, рамы оплывали, словно восковые свечи, и тут же застывали обратно в новых причудливых узорах.

Неожиданно сумасшедшая карусель резко остановилась, и наступила тишина.

- Ты чувствуешь, как тебе тесно в этой коже, моё белое сокровище? – завораживающе-мягкий голос Хаггарда раздавался отовсюду и ниоткуда. – Человеческое сердце слишком мало, чтобы удержать магию единорога. Оно вот-вот разорвётся. Позволь мне помочь…

Из пола и стен к девушке потянулись сотни бледных рук – это были слуги короля, замурованные в фундамент замка при его постройке. Они схватили Амальтею за лодыжки и запястья, растягивая ее тело в разные стороны. Кожа начала натягиваться и рваться с сухим треском, обнажая кости и узлы сухожилий. В центре лба пробивал себе путь рог, но теперь он был не искристо-белым, а измазан в крови и светился ядовито-зеленоватым светом.

Принц Лир скрючился в одном из углов зала, заходясь в безумном хохоте, то и дело переходящем в рыдания. Его глаза ничего не видели, из них текли кровавые слёзы, пачкая рубашку.

Молли кинулась на помощь Амальтее, но ее руки проходили через тело девушки и руки мертвых слуг, будто разбойница стала бестелесным призраком. Она пыталась кричать, звать единорога, но всё было тщетно – из её рта не вырвалось ни единого звука.

Хаггард стоял посреди этого кровавого безумия и довольно улыбался. Его взгляд прикипел к тому, что осталось от некогда прекрасной девушки – теперь она была грудой пульсирующей плоти и сломанных костей. Король взмахнул рукой. Осколки зеркал закружились вихрем вокруг Амальтеи, впиваясь в плоть, кости начали шевелиться, срастаться, создавая новое существо. Спустя мучительную вечность, в центре разрушенного зала стоял единорог, созданный кошмаром безумного художника: тело больше не было покрыто шерстью, белая кожа натянута на скелет так плотно, что порвалась в некоторых местах, обнажив мясо мышц. Из спины с хрустом расправились костистые крылья, увенчанные острыми как лезвия когтями.

Король медленно подошёл к только что рожденному монстру. Он не боялся её, его холодные и сухие пальцы благоговейно коснулись окровавленного рога, погладили сложенные крылья.

- Ты – совершенство, - прошептал он с торжеством фанатика. – Живое воплощение моей мечты и тоски. Не бойся, Бык не будет больше гнать тебя, теперь он – твой раб, а ты – его венец.

Из одного глаза существа выкатилась слеза, он всё еще оставался человеческим, отражая боль, ужас и храня остатки рассудка. Второй уже превратился в такую же тёмную бездну, лишённую зрачка, как и глаза её нового хозяина – короля Хаггарда…

Если бы в этот момент к скале подошел случайный путник, он увидел бы, как громада замка судорожно сжалась, словно кулак перед ударом. Море у подножия одинокой скалы закипело, буруны стали явственно походить на белые лошадиные головы в хлопьях бордовой пены. Но путник не понял бы, что это души сотен единорогов, навеки запертых под шкурой Красного Быка, приветствуют свою новую Королеву…

Хаггард вошёл в тронный зал и устало опустился на холодный трон. Тот медленно начал прорастать сквозь тело короля, соединяя Хаггарда с камнем замка.

- Теперь мы будем вместе с ними вечно, - ласково сказал он Амальтэе, замершей у подножия трона, как верная искалеченная собака. – Конец наступает только тогда, когда становится нечего терять. Для нас конец не наступит никогда.

Тело короля Хаггарда полностью покрылось камнем, и наступила тишина, в которой раздавался единственный звук – мерный тяжёлый стук огромного сердца, бившегося где-то глубоко под скалой….

Молли Грю стояла на берегу. Замок Хаггарда застыл над ней, превратившись в монолитную гробницу, из которой не раздавалось ни звука. В руках она до сих пор сжимала старый кухонный нож. Это всё, что осталось от её прошлой жизни. Молли была единственной, кого замок отверг. Не из жалости, она была просто не нужна – пустая оболочка, обычный человек без капли магии, не способная даже стать призраком.

- Что стало со сказкой?.. – прошептала она, и голос её заглушило рокочущее от гнева море.

На ноги накатила волна, промочив старые сапоги. Когда вода схлынула, бывшая разбойница увидела, что море принесло необычный предмет. Это был обломок рога, слегка почерневший, но всё ещё хранящий тепло. Молли подняла его и бережно протёрла краем юбки. Обломок тускло засветился белым чистым светом. Она прижала его к груди, развернулась и пошла прочь в сторону темнеющего вдали леса.

- Прощай, Амальтея, - просипела она. Горло резало, словно его набили сажей и стеклом. – Теперь я последняя, кто помнит, что у этой истории когда-то был другой финал. И я не забуду…

Глава 2 Грусть, стихи и нечто важное

Сквозняки гуляли по замку короля Хаггарда, где им вздумается. Они были такими старыми, что помнили ещё те времена, когда у владыки на голове было больше волос, и росла борода, а не только скука и меланхолия.

Скелет сидел в своей нише, прислонившись затылком к холодному камню, и скучал.

– Псс… Костяшка, ты один? – раздался хриплый шёпот.

Скелет, не поворачивая головы, лениво прощелкал:

– Та выходи уже, мохнатый, я тебя умоляю! Нет тут никого, и вряд ли сегодня кто-то сделает нам визит. Хагги так занят своим горем, шо я вас умоляю! Он не заметит даже, если из замка вынесут все камни, включая те, шо у него в почках. Наследничек, шоб он был мне здоров, вообще помнит, шо у него в подвале живёт приличный покойник, которому иногда хочется простого человеческого «здрастье»?

Из тени за колонной озираясь вышел Кот. Он выглядел так, будто его трижды пропустили через чесалку для шерсти, а потом заставили слушать сольные выступления Красного Быка. Убедившись, что скелет сидит один, он поправил повязку на глазу и вальяжно пошел к костяному собеседнику, постукивая палкой, привязанной вместо одной из лап.

– Ой, Кот, не тяни кота за… самого себя! Ты принес то, о чем мы так красиво договаривались вчера, или я зря трачу на тебя остатки своего кальция? – в глазницах черепа сверкнули огоньки интереса.

Кот оскорбленно выгнул бровь и тут же хлопнул себя по лбу. Сбросив важность, он метнулся за колонну и вытащил оттуда объёмный многообещающе позвякивающий мешок.

– О-о-о, – проскрежетал Скелет, пытаясь глазницами и дугами бровей изобразить радость. – Из личных запасов Его Величества Тоски и Уныния?

– Откуда ж ещё! Я, по-твоему, похож на дурака, который будет грабить деревенский кабак? – Кот дотянул-таки тяжёлый мешок до ниши собеседника, достал оттуда запылённую бутылку и ловко поддел пробку когтем. – Он всё равно не заметит, занят своим любимым хобби: сидит на парапете и смотрит на море с таким видом, словно оно задолжало ему 5 золотых и не отдаёт, делая вид, что просто мимо проходило. А пыль не сдаст, иначе лишится права голоса на выборах, если кто-то придумает их провести.

Одноглазый ворюга плеснул вино из бутылки прямо в пустую грудную клетку Скелета. Красная жидкость с мелодичным журчанием пролилась сквозь ребра и собралась в небольшую лужицу на пыльном полу, но Скелет, сделав вид, что прикрыл отсутствующие глаза, заскрипел от истинного наслаждения. Сам Кот, неаристократично плюхнувшись мохнатой задницей на этот же пол, надолго приложился к бутылке, жадно глотая содержимое.

– Слушай, Костяшка, - спросил он, вытерев усы лапой. – Ты хоть чувствуешь букет, или мы переводим продукт ради звукового эффекта и мытья полов?

Скелет дождался, пока последняя капля «королевской крови» со звоном шмякнется на камень пола, и издал протяжный дребезжащий вздох, от которого в его грудине что-то подозрительно заскрипело.

– Кот, я вас умоляю, не делайте мне нервы своим рационализмом! – Он повернул череп к собутыльнику, и в его пустых глазницах заплясали лукавые огоньки. – Вы посмотрите на этот процесс с точки зрения эстетики: вино проходит сквозь меня, не задерживаясь в печени, не оставляя изжоги и не спрашивая за мой возраст. Это не питьё, это чистая поэзия! А вы, мой друг, видели когда-нибудь, шобы поэзию пили без закуски? Доставайте уже тот сыр, шо вы прячете под своей вороватой подмышкой.

Скелет щелкнул челюстью, смакуя невидимую каплю, поправил тазовую кость, усаживаясь поудобнее, и нетерпеливо спросил:

– Ну, какие новости наверху? Как наш огненный стейк на ножках? Все ещё делает нам шторм в пять баллов или Хагги таки нашёл ему новую корову для душевного равновесия?

– Бык? – Кот фыркнул, вылизывая лапу. – Последние мозги о скалы отбил, деградировал в край. Вчера пытался загнать в море стайку чаек. Показалось ему, видите ли, что это летающие телята единорогов, мол «слишком гордый профиль». Тьфу, позорище! Хаггард на него орал так, что в спальне принца упал с полки его ночной горшок. Честное слово, у этого рогатого качка мозгов как у подгоревшей яичницы.

– Ойц, я вас умоляю! Быку уже мерещатся летающие телята? Шо я вам скажу: если Хагги так и продолжит экономить на освещении и нормальном питании, тут не только двурогий потеряет остатки разумного. А принц? Бедный мальчик! Мало того, шо папаша – кислый сухарь с претензией на вечность, так теперь ещё и горшок пал смертью храбрых. Это же не жизнь, а сплошной погром чувств! Я имею вам сказать, мой дорогой друг, шо в этом замке скоро станет слишком тесно для одной приличной компании из кучи костей и кота.

Кот и Скелет синхронно вздохнули. Мохнатый пройдоха достал ещё одну бутылку, вскрыл её когтем и плеснул в грудину костяка. Спустя какое-то время блаженного смакования винного букета Скелет поинтересовался:

– А принц Лир, шоб он был мне здоров, всё ещё пытается быть героем на полном серьёзе?

– Ой, не спрашивай, – Кот закатил единственный, не прикрытый повязкой глаз, что чуть не свалился на спину. – Это ходячее недоразумение сегодня пыталось выжать из себя сонет. А я имел несчастье присутствовать при этом «поэтическом экстазе», пока караулил на кухне сосиски. Там рифма «любовь-морковь» была самой приличной и интеллектуальной частью!

– Неужели всё так плохо? – Скелет заинтересованно звякнул шейными позвонками. – В его возрасте, помнится, я тоже имел за привычку писать одной… мм… даме сердца. Весьма приличные мадригалы выходили, осмелюсь заметить! Хоть и выходило всё равно про кладбище, но размер таки соблюдался и рифмы были такие, шо можно было приглашать оркестр! А у нашего мальчика шо?

– Лир изобрёл новый вид пытки, – Кот скривился, словно закусил лимоном. – Он называет это «высокой поэзией», а я называю это «преступлением против ушей и разумности». Вот послушай:

Я на коня сажусь,

Вперёд я быстро мчусь.

На небо я гляжу

И меч свой нахожу.

Скелет поперхнулся и замер, вытаращив пустые глазницы на собеседника.

– Сажусь… мчусь… гляжу… Шоб Бык таки так жил на одну зарплату! Это шо, список его дел на день в почти алфавитном порядке? Или он решил, шо глаголы – это уже штурм крепости врага для спасения томной девицы? Где драма? Где, я интересуюсь спросить, хоть одна приличная метафора, за которую не стыдно перед покойными предками хотя бы в моем лице?

– Именно! – Кот возмущенно ударил хвостом по полу, подняв облачко пыли. – Именно! Глагольные рифмы! Человек живет в замке, полном магии и древних артефактов с тобой во главе, а рифмует так, будто он телёнок с задержкой развития! У него в каждом… эээ… творении – «пришёл-увидел-победил-наследил». Я уже молчу в усы о ритме: строки скачут как бешеная многоножка на ярмарочных танцах. Читаешь, и морская болезнь накрывает даже в пяти милях от полосы прибоя.

Скелет сокрушенно прикрыл глазницы фалангами пальцев:

– Ой, я вас умоляю, Кот, не сыпьте мне соль на то место, где когда-то была моя тонкая душевная организация! Единственное, шо у него получается воистину талантливо – это «наследил». Если бы за плохие рифмы давали срок, наш мальчик уже сидел бы тут с нами, изнывая от жажды, и мы имели бы сомнительное удовольствие слушать его вирши до еды, после еды и вместо еды!

Он снова потянулся к бутылке, по чистой случайности недопитой порядком заведённым котом.

– Он сегодня полчаса пытался найти рифму к слову «судьба»! – Кот все никак не мог успокоиться. Он вскочил и стал ходить туда-сюда, нервно дёргая рваным ухом. – Знаешь, что этот гений выдал? Борьба! А потом – ходьба. Я чуть не бросился ему в лицо, клянусь бородой короля, не знаю, как сдержался. Хаггард зашел в комнату, послушал это секунд пять и помрачнел ещё сильнее. Ещё сильнее, Костяшка, ты представляешь?! А потом пригрозил, что если ещё раз услышит «кровь-любовь», пришлёт Быка на генеральную уборку.

Скелет качнул черепом:

– Бедный мальчик, шоб он был мне здоров... Быть сыном Хагги – уже крупное невезение, но быть сыном Хагги и бездарным поэтом – это уже окончательный приговор без обжалования и всякого права на переписку.

– Самое смешное знаешь что? – Кот остановился, хитро прищурился и, сев на пол, ловко вскрыл следующую бутылку. – Он посвятил одну строфу единорогам. Что же там было? А, вот!

Они бегут, а я стою.

Я песню грустную пою.

Я им пою, они бегут.

Я был сегодня очень крут!

Я не выдержал и заорал «Мяу!», что по чистой случайности идеально вписалось в его лексическую модель. Лир посмотрел на меня с таким восторгом, будто я – его Муза в сияющем ореоле! Теперь он ходит повсюду за мной с блокнотом так, что я путаю его с собственным хвостом. Хоть бери с тебя пример и притворяйся мёртвым, чтобы только не слушать его «корова, которая даёт основу».

– Ну, по крайней мере, вино у нас таки получше его виршей, – резюмировал Скелет, подставляя ребра под струю из бутылки. – Выпьем же за отсутствие глагольных рифм и за то, чтобы наш красный горячий теленок не научился читать! Иначе нам придётся не только притворяться мёртвыми, но и стать таки ими во второй раз, чтобы не оказаться свидетелями этого литературного апокалипсиса.

Собутыльники ненадолго замолчали, обдумывая трагизм сложившейся ситуации и наслаждаясь вкусом вина.

– Знаешь, Кот, – нарушил тишину Скелет, – иногда себе думаю… а на кой Хагги все эти единороги? Ну, болтаются они там, в прибое, мёрзнут, шоб все так жили. Ни молока от них хотя бы на одну конфетку, ни шерсти на приличный свитер.

– Ты еще скажи яичница из каких-то яиц, – хмыкнул Кот. – Хаггард же – эстет, хипстер старой закалки. Ему не нужна практическая польза, надо, чтобы вещь была редкой и вгоняла его в ещё большую депрессию. Король же – коллекционер! Ему нужно чувство, что он единственный в мире владеет тем, что не способно стареть и умирать, в отличие от его собственной смертной шкуры. Сегодня Хаггард три часа стоял у окна и жаловался шторам, что «закат недостаточно трагичен», ещё один поэт-самоучка на наши головы. Я хотел посоветовать ему посмотреться в зеркало: там трагедии и драмы хватит на трёх Шекспиров и пяти Островских с Сумароковыми, но услышал шаги Лира и смылся от греха подальше.

Скелет задумчиво звякнул челюстью:

– Забивать дыру в душе единорогами – это же наришкейт! Они же там толкаются, брыкаются и наверняка постоянно создают очереди, как в ОВИРе. Умный человек лучше бы купил себе приличный шерстяной жилет и бутылку хорошего коньяка, шоб согреть кости, чем заводить персональный бассейн с дефицитными животными. Но это не про нашего Хагги, шоб он был нам здоров. Шо он будет делать, когда последний единорог скажет ему «до свидания» прямо из волны?

Кот приблизился ближе и понизил голос до заговорщицкого шепота:

– Слушай, ходят слухи… по лесу какая-то белая кобыла ходит. Говорят, своих ищет.

Скелет махнул рукой:

– И шо? Хагги узнает, свиснет Быку, а тот её живо в море и упакует в лучшем виде, шоб она не кашляла.

– Ну, – Кот хитро прищурился, – я тут подумал, ведь если она придёт сюда, то начнётся такой бедлам, что королю станет не до кладовки с винными запасами. Понимаешь, куда я клоню?

– Предлагаешь проводить эту кобылу до замка короткой дорогой? – с восхищением спросил Скелет. – Ты циничное и эгоистичное животное, шоб ты был мне здоров на радость и пользу!

– Стараюсь, – скромно склонил голову хвостатый интриган, допивая остатки из последней открытой бутылки. – Ладно, пойду, проверю хоть, не свалился ли наш гений поэзии в камин, а то будет нам вместо стихов жареная несъедобная дичь. Не скучай, я тебе последнюю бутылку оставляю, дотянешь до завтра. Главное рёбра не растеряй, они тебе ещё пригодятся. Бывай!

Кот исчез в темноте, оставив после себя лишь легкий запах перегара и пляшущие на сквозняке пылинки.

– Вай ме, куда я денусь? – вздохнул Скелет. – В этом замке даже смерть – просто повод поныть о бренности бытия.

***

…– Кис-кис-кис, котик, ты где? Я, наконец, подобрал рифму к слову «неизбежность».

– Мяяяуууу!!!!!

По замку пронеслось цокание кошачьих когтей и гулкий топот бронированных сапог.