Фанфик

Глава 1

Не было ни луны, ни звёзд. Только завеса из угля и пепла. Шумело море как будто бы вдали. В этот безветренный день в замедленном кино шёл снег. Внутрикадровый монтаж. Рваные хлопья оседали на лысину и подтаивали. Облое тело с запрокинутой головой отмокало в чане с термальной водой. Рядом плавали нарезанные юдзу. Амбал держал руки с краю купели. Ввинченная папироса медленно тлела во рту. Яркое колечко срезало гильзу и незаметно исчезало в дымке прошлого. От жара приятно болели кости. Толстяк дремал. Заснеженный участок окружали низкие анахроничные цуидзи. Возле купели возвышались ледниковые валуны. До первых снегов они создавали чудесную архитектонику с булыжными островами и морскими узорами гравия. Эти затихшие великаны, осыпающиеся голыши и вёрткая чепуха. Здесь Толстяк любил думать. О вечном, но всё ещё не странном, об упоительном безумии и диком кружении слов. Смотреть на камни и думать. До того момента, пока не услышишь. Вспышку, рождавшую одного мудреца на тысячу безумцев ещё в те далёкие, почти апокрифические времена, когда у битников билось сердце, а одинокие караванщики строили байты посреди вечных пустынь. Сократом Амбал так и не стал, но иногда сочинял трёхстишия. Бывало и так, Здоровяк заваривал чай и беседовал с редкими гостями на веранде. Как-то осенью он сидел вдвоём с Шинко — козочкой, состоявшей в родственных узах с демонами. Тогда на ней была юката с цветами ипомеи. Надо сказать, она часто на ней была, почти всегда. Шинко жила на материке, но иногда приезжала на остров ради материала — стихи уже принесли некоторую славу Амбалу, о нём говорили как о человеке случайном в поэзии, но не безынтересном. Козочка владела небольшим журналом "Новелла", где печатались в основном рассказы, отрывки из повестей и романов. Также отводилась маленькая рубрика для стихов. Стихов часто вычурных и довольно маргинальных. Среди читателей считалось особенным шиком, если поэт был немного того — "с мисимовщиной", как любили шутить еноты. Шинко обладала интересной особенностью. Она говорила "о'кей", когда вы чем-то её расстраивали, "ну-ну" и обращалась к тем, кто от робости не мог чего-то договорить и запинался, "если" — так она лаконично срезала фантазёров и мечтателей, "хм" довольно редко, когда дело касалось чего-то, что она не понимала. Её разговор с Амбалом был где-то между "ну-ну" и "хм" с редкими вкраплениями "если". Приезжала Шинко не часто, где-то раз в два месяца. За это время Амбал успевал сочинить примерно три-четыре трёхстишия. Придерживаясь некрасовского минимализма, Здоровяк стремился к изысканной простоте. Его правки, переплетения слов, нещадное отсекновение лишнего в погоне за ёмкостью, были сродни икебане. Ветки и камни метафор, листья и иглы рефренов и в конце заумные цветы эллипсисов. Примерно так он относился к этому Gesamtkunstwerk. Для поиска необходимых деталей или их синтеза с последующим сотворением θαυμαστόυ требовались свободные минуты между рубкой дигитальных елей и пальм, поливом ветрениц, гиацинтов, космей, и хризантем, прополкой, часы после возведения добаши на собственные деньги (да-да, никто из соседей даже не удосужился внести хотя бы тысяч десять), дни ожидания приемлемой цены для продажи батата (сколько нервов, сколько сил на это ушло, а всего-то миллиона два, не больше). Оставались только недели, посвященные reine Anschauung. И вот тем осенним днём, после разговоров о погоде, урожае, дождях и недавней критике, он начинал:

сквозь зарю и пар

мчится поезд заводной

тень от пирамид

Шинко просила повторить медленней — он повторял. Хайку ей показалось немного тревожным, но в целом довольно лирическим. Было в нём что-то ускользающее, что-то от философии, но скорее от мифологии и мистики. Что-то винное и лиловое. Ей было трудно это передать, но ощущение она запомнила. Потом козочка просила продолжать. Крякнув, Амбал декламировал второе:

скрылся под водой

искры огонёк живой

машет вождь рукой

Она сравнила его с тремя мандаринами. Один настоящий, с кожурой. Второй — "мандарин-пантомима". А третий, третий... Про третий оставалось сказать только одно — "хм". И тем не менее стихи оказались весьма смелыми — "Ты прыгнул выше головы, Здоровяк!". Амбал неряшливо ухмыльнулся. Отпил чаю. Осталось предпоследнее.

я гулял в горах

у вас перед глазами

- до сих пор - того?

Чего говорить. Было? Было. Неважно. Забыли и ладно. Сегодня праздник — животные прислали открытки — плавают в купели между цитрусами. Звери-соседи дружили и дарили подарки, ловили друг друга сачком. Какие-то разговоры ни о чём, ссоры по пустякам. Где-то разворачивались маленькие трагедии. Один укусил рыбу, другой поцеловал червяка. Третий закопал сырник. Четвёртый пытался покормить сверчка блинчиками. И ещё много подобных историй. Часто в письмах. Приходило примерно одно-два в неделю. Но сегодня Толстяк получил целый ворох. Читал их, пока не уснул. Открытки украшались гравюрными цветами, стрелами, амурами и даже сердцами. Амбал, хотя и вёл довольно скромный и закрытый образ жизни, был "тихой звездой" своего острова, как о нём говорила кошечка Аня. Собственно вот её открытка. Приплыла к животу Толстяка.

Записка начиналась так: "Привет-привет, Душечка. С Днём Валентина!". Далее шли признания в странной "особой дружбе между кошкой и человеком"; недоумения по поводу подарков — "то кольцо, то вдруг птицеед" с ободряющим "а, впрочем, здорово", воспоминания о посиделках в кафе. За чашечкой кофе беседовали тогда о пирамидах, о том, как полетят на Луну и построят там кенотаф в честь Густава Ара. "Надеюсь, уже собрал ракету?" Потом Аня интриговала своим новым аквамариновым платьем ханбок и в конце — "Заходи на какао сегодня. Чао, Толстяк!". Отношения с кошкой сплетались в одиночные беседочные узлы с глухими петлями. Обходились без скользящих удавок (а может ещё не время?). И вроде как бесспорное превосходство с её стороны — благородная кровь египетских царей, а вместе с тем какая-то детская бесхитростность и наивность. Хотя, вот кажется, уже поймал, можно вести свою игру, но нет. Одна усмешка, несколько подмигиваний и Душечка оказывался в глубокой, бездонной яме со всеми своими интригами, планами и мыслями. Благодаря таким тренировкам Амбал окончательно выучился ничего не ожидать от собеседников. Ни-че-го. Стало как-то проще жить в этом киндер-безумии. Когда уже начали цвести вишни, решили съездить с Аней на другой остров. Плыли тогда на моторной лодке втроём с черепашкой Кэпом. Он пел какую-то песню. Так громко (а пел он громко всегда), что заглушал своим голосом стук двигателя. Кажется, его оригинальная баллада про огуречную гавань. Интересный субчик. Довёз до каменистого берега. Толстяк и Аня прошли немного вглубь острова и оказались в поле с разноцветными космеями. Здесь-то "особая дружба" и могла бы себя проявить в полной мере. Однако в этот раз сверхестественное и запретное превратилось в банальное и ошибочное. А началось всё со слов: "Когда же это было, а?"

Открытка под номером два плавала около правого плеча. "Здорово, Козявка! Краем уха — кверху брюхом — услышал тут про праздник. Повод написать — ни мать, ни дядь. Что-то ты забыл про старика. Говорят, день парочек, но мы-то с тобой мужики — не горняки. А всё-таки торчковый ты мне смокинг организовал, дружище-кабачище. С таким сразу в кентури и ехать на разборки. Кстати, достал то, о чём ты просил. Приходи, обсудим. И да, слушай сюда, Сопляк. Поговаривают, еноты там опять воду мутят — шары крутят. Надо решать вопрос. Добро с приветом, Т." Сказать по правде, его "добро" находилось где-то по ту сторону. Т, Толя, был конкретным злом. Необходимым — да, пожалуй, но конкретным. Этот видавший виды кенгуру со шрамом через левый глаз, в каком только пекле он не побывал. Не побывал. Спросите — ничего внятного, только отшучивания с рифмами, иногда грубости — "раздражаешь", "пошёл вон, чепуха". Толстяк догадывался: это самая обыкновенная маска, образ, игра актёра средней руки. Однако, туманная биография Т нисколько не вредила его репутации на острове. Его знали как кенгуру, который всегда говорил дело. Возраст у Т солидный, что с каждым месяцем становилось заметней. При этом, желание в очередной раз встрять в довольно рисковые предприятия: неоднозначные лекарства, холодные игрушки, огнестрельные вещи, сомнительные куклы, переделы рынка и даже политика — только возрастало. В последнее время, если верить словам кенгуру, он стоял во главе целой криминогенной Сети. Да, Cети Анонимных Клоунов. Сокращенно САК. Уже, кажется, седьмая по счёту. Организация, по своим масштабам сравнимая с печально известной La Famiglia di Procione. Еноты... Наверное, они приходили к Т даже во снах. Их деятельность, их тотальное присутствие порождало множество странных теорий. Якобы они управляют всеми островами, похищают детей, продают зверей в рабство, торгуют оружием, наркотиками. В общем, конкуренты. Эти мысли не отпускали Т. Возможно, плодом размышлений и стали очередные клоуны (оставим это для злых языков). Но что старый кенгуру мог со всеми своими теневыми империями. Что-то, да мог. С его приездом на остров еноты как-то замолчали. Исчезла реклама беспроцентной ипотеки, товаров с неоправданно завышенными ценами, да и батат стало выгоднее продавать. Шла невидимая война. Война между посредственным актёром и бюрократией. Сопляк не вмешивался в политику. Так, иногда приходил послушать Т: его байки про ограбления, перестрелки, редко планы на будущие преступления. И весь этот хрустальный гон закоренелого преступника разбивался всего лишь одним посещением подвала Т, где хранилось множество кассет и дисков с боевиками про якудза, мафию, триаду и другие организации. Например про 911 Crew, D.C. Crips, Play Oi, Violet Enemy No. 6, Sum 415, 59th Street Crew. Эпизоды из этих фильмов намертво сшивались в памяти Т с байками из прошлого и планами на будущее. Причём, то ли менялась биография Т из-за просмотра боевиков, то ли переписывались сами сценарии фильмов, а может тот всё выдумал и не было никаких фильмов. Неизвестно. Здоровяк в подвале не был. Даже старые киноманы, вечно торчавшие в кино (ведь так?) не рискнули бы спуститься в этот подвал.

Бежевая валентинка кольнула уголком под коленом. "Ку-ку, Солнышко!" — так обычно начинала Ксюша, плюшевая собака с мечтой стать поп-идолом. "Страненько как-то. Поклонник — ты, а письма пишу я. Может к тебе в гости зайти?" — далее подразумевался многозначительный смайлик, его отсутствие же как-то царапало, навевало тревогу. Розовую тревогу — её цвет. Пёсик Ксюша верой и правдой служила Хозяину (кому?), вселяла ужас в Его недоброжелателей, занималась грызнёй (резнёй своих соперниц -- Его фанаток). В самой натуре её была некая раздвоенность. Наивная поп-звезда, фифа на воображаемой сцене, утончённый гурман с мнимой парой-тройкой трупов под землёй. "Забери эту собаку!" — речь шла о механической игрушке, которую Ксюше подарил Амбал. Любит всё-таки Здоровяк ставить зверьков в тупик. Какая-то бессмысленная издёвка над психопатом. Не щадит, не щадит. А если по горлу? По горлу да, секачом. Как тебе? "Уже заслушал кассету до дыр, да?", "Прошла-прошла в финал!" — из любителя Ксюша превращалась в профессионала. Всё, ушла эпоха самопальных компакт-кассет, причудливого сити-попа с шестнадцатибитными нотами и записью голоса уровня караоке. Теперь всё больше интервью, шоу на NHK, автотюна и фильтров. "Аньён, Фан!" — очередная фамильярность от преданного кумира. Ну, а что поделаешь? Дружить очень хочется. Никаких рисков, угроз, шантажа. Всё правда. Обычные игры в друзей: дейт-сим "Поклонник", детектив "Найди косточку", шахматная резня. Гав-гав!

"О'кей-о'кей". Через три. Один, два... Гаснет свет. Ноги теряют свой вес и Толстяк падает. Через долгие пять. Свистит ветерок и какой-то шум в темноте. Продолжает падать. Наверное, в такие моменты понимаешь, что где-то произошла ошибка. Нет, не так. Опечатка жизни или игры. Найти её — без шансов. Тот вариант фальши, которую осознаёшь только ближе к концу увертюры. Свет зажгли. Толстяк лежал на татами. Перед его взором раскинулись целые цепи из раздвижных бумажных стен, то и дело наплывающих друг на друга. Казалось, будто эти стены и были единственным источником света. Толстяк повернулся на спину -- тьма, густая и беспросветная. "Как погулял?" — во мраке появился лик Шинко, искажённый сибирной улыбкой. Толстяк ошалело выпучил глаза: доигрался. Впрочем, лик также неожиданно и исчез. Толстяк остался один посреди загадочного бумажного лабиринта. Немного побродив и не найдя выхода, он не придумал ничего лучше как просто лечь и уснуть. Спокойной ночи, Здоровяк!

Сонный Амбал закашлял и докуренный бычок упал в снег. Ещё одна открытка. "Алоха, Лапочка! Как поживаешь, друг? Зима в этом году на удивление тёплая. Такая же, как шоколад в "Насесте" сегодня. Ещё не пробовал? С печеньем, а если ещё и с затяжным... Просто транс." Да, помимо книг, часто мистических, эзотерических, оккультных и даже пары настоящих гримуаров, зайчик Катя любила сладкое, особенно песочное. И сама она уже стала как будто бы фигуркой из застывшего песка. Глядя в её бездонные пустые глазницы, в её такой же пустой круг рта, в её ничего не выражающее лицо (никогда), те, кто её не знал — не знал, какой обворожительной, доброй и милой был этот зайчик, не без секретов (а как же иначе? но ладно, вот вам один из её секретов: Катин любимый писатель — Кобо Абэ, пожалуй, единственное исключение в её орфической библиотеке), — пугались, старались поскорее уйти, лишь завидев её, дразнили, примерно так: "голем-голем, всем доволен", шептались за её спиной, недобро и гнусно. "Ох, бедняжка! Ты всё ещё не отошёл от того случая? Ничего-ничего сделаем свой литературный журнал, а если, повезёт — целое издательство!" В общем, много обидчиков, целый список — и список-то есть, где-то в одной из книжек. С датами, именами, фамилиями и даже адресами. Но, как известно, зло не терпит никакого добра, особенно если добро осознанное, с расчётом и тонкое, как игла от шпаги в руках мушкетёра. Да нет, это не про неё. Неинтересно. Есть жизнь, есть дом, с замечательным интерьером: четыре земляные слоистые стены, каменные стол и стулья, глиняный кувшин на нём, постель из спресованного сена, бельё, развешанное на веревках, а впрочем заходите как-нибудь в гости — увидите. Возможно, вам посчастливится и вы уйдёте оттуда не с пустыми руками! И в конце завершающе-герметичное "Твори свою волю: таков да будет весь Закон."

"Здорово, Пончик!" — к груди подплыла смятая, и где-то надкушенная бумажка. Не почерк, скорее автограф на всех письмах, которые присылал козлик Шеря. О, это он.. тот самый, небесно-голубой житель острова. Друг работяг-жучков, мудрых паучков, бедненьких сверчков и даже любвеобильных червячков. "Сегодня будет таинство, Амбал. Всем по морде дал. Хи-хи." Бабахнутый на всю голову козлик. Толстяк, неосознанно конечно (Толстяк часто действовал неосознанно), даже подарил ему подходящую шапочку-мороженое (тут злыдни могли бы и посмеяться). Его интерьер — просто один из номеров в отеле Грейт Нортерн. И даже совы, деревянные и совсем (кажется) не страшные. Но Толстяк по опыту знал, что чем зверушка безобиднее, чем больше она косит под дурочку, тем... Всё очень и очень плохо. И вот, пожалуйста, жили-не-тужили, а теперь таинство. Да где, черт возьми, он собрался его проводить. Метраж как и у всех: пять на пять метров (еноты-еноты). Если только подвал... Бывал там Толстяк, бывал: обычный погреб с вареньем и компотом на зиму. И это изумлённое выражение лица к месту и не к месту. Сам говорит, потом сам же и удивляется. А когда собственно случилась осечка в его непостижимой игре? Элементарно. Достаточно просто продолжать диалог и в какой-то момент могут произойти вот такие виражи. "Я всегда играю в какую-нибудь игру перед сном. Может быть, сегодня... Поиграю в капитана! Ложусь и представляю, что кровать — это корабль! Им надо управлять и следить, чтобы он не утонул. Это меня дедушка научил!" Дальше. "Я всегда играю в какую-нибудь игру перед сном. Может быть, сегодня... Поиграю в космонавта! Выключаю свет, надеваю кастрюлю вместо шлема и просыпаюсь уже на планете Завтратон!". И совсем уж вольтанутое. "Поиграю в машину времени! Ложусь в кровать и представляю себе будущее. Потом раз — и уже завтра наступило!". О чём это говорит? Конечно, игра есть игра. В каждом герое наверняка встроена некая машинка рандома, генерирующая вот такие смешные истории. Но это взгляд со стороны. А вот, какие мысли примерно были у Здоровяка на этот счёт. Дедушка, ага. Сначала капитан, потом астронавт, ещё и гость из будущего. Показания путаются. Скорее всего Шеря придумывает байки на ходу. Не было никакого дедушки (где-то там если копнуть метров на тридцать под), никаких игр. Вернее игры были, а может и до сих пор продолжаются. Непонятно. Амбалу уже давно ничего не понятно в этом мире. И фирменная дразнилка (и до него стихи дошли): "Бай-бай, Краснобай!"

"Чо каво, Жучара!" — последняя открытка затерялась где-то между цитрусами. Оленёнок Дедя, одна из старичков острова. Когда Толстяк только заселялся (это была ошибка, тогда-то он ещё не догадывался, кто такие еноты и на что способны эти беспринципные бюрократы — почти полицейские, полное понимание наступило только спустя три года), его первыми спутниками были Дедя и барашек Боря. Весёлые ребята, сразу подружились. "Сегодня Валентинов день! Припоминаю одну рок-банду. Ребята — полные отморозки! Что они делали и не делали с гитарами, ты бы знал... Перебор ритма и баса, быстрый-быстрый. Ураган в тайфуне." Да, тот случай, когда насыщенность приобретает ту мармеладную тягучесть и, кажется, замедляет само время. Чего-чего, а Дедя любила музыку. В Дединой коллекции, помимо привычных жанров, выделялись такие чудные стили: лифт-металл, соу'н'cоул, шранж, и, пожалуй, её фаворит — кинобит. "Бери открытку и приходи на концерт. В десять. И смотри, Жучара... Ну, ты понял. Респект."

ДФУ уже допил свой "Серпиныч". Давно утраченный рецепт, но чудом сохранившийся в этом закулисном баре "Бохарый Бхут", возведенном на отшибе Лимба, когда ещё кентавр не пересек потока, состоял примерно в следующем (хоть и бартендер, а звали его Деким, был весьма расторопным малым и наотрез отказывался раскрывать состав), из того, что удалось разглядеть ДФУ: два джиггера с абсентом (ещё тем, в котором жили изумрудно-глазые феи), несколько пирамидок льда и в качестве твиста — порошок из смеси зипрасидона и сертралина (вельми нескромной дозировки). В Бхуте играла музыка, что-то из неоднозначных экспериментов двух близнецов-садовников. ДФУ, осовелый и при этом с мнимой эйфорией, и только-только просыпавшимися друзьями блуждающего по тёмно-туманному лесу разума, наблюдал за пластмассовым буддой-болванчиком, который покачивал головой и обмахивал себя китайским веером. Эта улыбка, самодовольная, шалая, скрывающая что-то фундаментальное, как будто бы приглашала присоединиться к настоящему океану из нектарной пустоты, безжеланной жизни и радостному сибаритству, о котором прозрачно намекал обнажённый пупок просветленного толстячка.

- О чём ещё расскажете? — мягко спросил Деким, протирая посуду вафельным полотенцем.

Я покажу тебе, как подмигивают фонари в тенях. Скрытые камеры наблюдения в парке, в том парке под покровительством Укуренного Князя с немеренной дружиной из советских агитаторов, партработников, девушек-снайперов, замученных в кипятке и выкинутых на морозные снежные улицы, исполосованных кортиками Кригсмарине. Две горничные сестрички-каннибалки, хотя, кроме бисквитных мишек с вишнёвым джемом, они ничего вроде и не ели.. вроде, покадрово выходят из подполья зимней ночью. В дразнящем свежем воздухе пахнет земляникой. Брусчатка, асфальт, где-то поломанный, надтреснутый то ли от перепадов температуры, то ли от слишком агрессивных или тяжёлых гонщиков на велосипедах, или просто от старости, петляли между деревьями: вековыми дубами с закрученными, как гоночные трассы машинок Hot Wheels, ветвями (поройтесь как-нибудь в снегу рядом и возможно вам удастся увидеть последнюю стадию разложения их листьев, черных облачков на детском рисунке); робкими ивами, давно оплакавшими своё тёплое лето (а лето тогда ещё оставалось жарким, как и по температуре, так и по спорам, возникавшим в прогулках между заведениями различной степени тяжести алкогольного опьянения — иногда перцовки, ножи, ругань охранников, бег наперегонки с полицией, а ведь не так страшны машины — можно скрыться в разных центральных переулках, смешаться с толпой праздно зевающих гуляк, — как тот факт, что перед конфликтом и попыткой арестовать, пара-тройка весёлых друзей уже выкурила как минимум три пачки красного Винстона, запив этот никотиновый грааль со смолой, сладкими фруктовыми и терпкими овощными шот-, как заткнувшийся выстрел, настойками); праздничными старичками-соснами (прикоснись щекой к их заледенелым, с растаявшим и снова заледенелым снегом, иглам — нет лучше сказки в застывших между языком и крестом ночах). Сестричка по имени Зоя Камская — одна из тех мнимых девушек, которые находят утешение в снежных играх со случайными спутниками, пытаясь заглушить нечто тоскливое, как это бывает, когда господин навечно оставляет своих слуг в пустом особняке. В той усадьбе с очаровательными развалинами в грушевом саду, заросшими бурьяном беседками, где Зоя провела несколько десятков лет и безупречно исполняла любые просьбы своего господина. Её ученица, хотя и примерно того же возраста, — Юка Ижская — девушка, предпочитавшая совсем другие игры, те, что даже и не снились отчаянным эротоманам, навеки опустившимся в бездонную Захеровую впадину. Тоже, кстати, утратившая своего господина, пожалуй, единственного, кто мог по-настоящему оценить её дар оставаться близкой, насколько это возможно для тех, кто предпочитает быть над. На сестричках, начнём с ног: ботинки одного доктора с белоснежными (стирают, чуть ли не каждый день) шнурками, шерстяными гольфами — на Камской морские, на Ижской гранжевые вязы (нет, здесь не растут, хотя если есть время, карта, обязательно нарисованная от руки — нужны случайные ошибки, несколько игральных костей, желательно следующих: тетраэдр — для тех, кто только начинает свой путь в невероятный мир рандонавтики; куб — игрушка, одновременно полезная и для продвинутых любителей, и для сияющих аскетов; октаэдр, додекаэдр, икосаэдр — их в основном берут с собой ребята, у которых есть настоящий талант в алгебраической абракадабре, но нет и намёка на мистику умолчания; а иногда пригодится и зоккиэдр — для кромешных гиперлабиринтов, но не стоит даже пытаться туда попасть одному; и наконец гембец — особенно полезен тем бедолагам, кто затерялся в бесконечных алефах; и при должном везении, вы найдёте парочку чахлых), платья чёрного кашемира, и белыми чепчиками на каре с фиолетовым отливом у Юки и каскаде цвета перезревших черешен у Зои...

Много чего ещё мог рассказать ДФУ, но этот коктейль был последним. Деким закончил с уборкой, достал плед и укрыл пьяного соню. Вышел на воздух, о чём-то задумался. Да, в жизни есть много историй: смешных и страшных, скучных и грустных. Жаль, что большинство из того, что задумано — очень редко превращается во что-то цельное и завершенное, желательно на тысячу страниц, не говорим про прирожденных любимцев муз. Наверное такова и жизнь, сотканная из вороха бессвязных отрывков желания, с наискучнейшими паузами в итоге перетекающими в серую безобразность и пустоту каких бы то ни было устремлений. И лишь избранным удаётся превратить свою жизнь в биографию. В Лимбе погас свет. И только тихий летний ветер ещё трепал ветки причудливого кипариса, что-то скрывающего за собой.