Фальковский

Людоед

недавно

Обычно высокий господин Юрий Андреевич Фальковский не убивает в машине. Всё-таки грязная это штука — умирающий: всякие мышцы у него расслабляются, и не только от страха, а потом весь салон смердит. И избавиться от вони непросто: как ни стараются потом мойщики, а всё равно Юрий Андреевич обострённым нюхом чует её отголоски. Разве что обивку менять. А автомобиль, чай, не казённый — то есть, по бумагам-то, конечно, казённый, высокие господа копить дорогое имущество не имеют права. Но бумага то бумага, а на деле в полном личном распоряжении тульского чиновника Юрия Андреевича Фальковского есть целый автопарк.

Нет, разумеется, если надо, Юрий Андреевич и ему подобные умеют фильтровать восприятие и не обращают внимания на запахи людских тел. Иначе как бы терпели живых брезгливые хищники во времена, когда человечество относилось к личной гигиене пренебрежительно? В конце концов, можно и вовсе дыхание остановить. И перед подчинёнными, менеджерами, которым эти авто приписаны как служебные, и партнёрами-людьми господину смотрящему Тулы нисколько не стыдно: не их это собачье дело, разит ли от хозяйской машины смертью. Если и заметит кто — пикнуть не посмеет.

Просто неприятна сама мысль, что какая-то дрянь смертная может запачкать последними следами своего существования одну из его, Юрия Андреевича, любимых игрушек.

Так что пока они катаются по городу, попутчице Юрия Андреевича ничего не грозит. Прелесть в том, что девчушка-то об этом понятия не имеет, и обмирает от ужаса каждый раз, как замечает на себе ленивый взгляд варка.

Какое-то время его забавляет просто наблюдать, как её аура переливается оттенками паники, будто янтарь в лучах заката, как накатывают, чередуясь, то тёмно-лазурные волны отчаяния, то бледно-васильковые с бирюзовыми мазками — отрицания и надежды. Картина, достойная кисти Айвазовского. Впрочем, если бы Айвазовский глядел на мир глазами старшего, впечатляющих полотен он бы уже не писал. Юрий Андреевич смакует эту мысль с особой мстительностью: сам-то он не живописец, да и вообще не творец ни в какой области, и никогда им не был. Но утешает себя тем, что окажись на его месте гений какой угодно величины — а всё равно не сдюжит против этой холодной всепожирающей пустоты внутри. Которую всё сложнее хоть ненадолго чем-нибудь заполнить.

Тяжело это — вот у тебя буквально вечная жизнь впереди, а приходится признать её бесперспективность. И прожил-то от неё, казалось бы, всего ничего, только-только третью сотню разменял, а уже невыносимо устал.

Юрий Андреевич глядит на спутницу оценивающе, улыбается ей, вызывая тем самым новый шквал эмоций. Недолго купается в нём, и на миг ему становится легче. Хорошо, но мало: девушка выдыхается, скоро её страх притупится.

Что бы такого с ней сделать, чтобы растянуть удовольствие?

Например, освежить в памяти “святые девяностые”. Это ж когда было! Уже больше века прошло. Вырвать ноготь или сразу два, так, чтоб с мясом, и, посасывая кровь из неухоженных пальчиков, глядеть жертве в глаза… Вкус, конечно, не ахти, но с лихвой окупается букетом переживаний. Да и кровопотерю легко контролировать, истязание можно растянуть хоть на целую ночь.

Впрочем, нет: с таким материалом игра не стоит свеч. Опыт у Юрия Андреевича богатый, и он подсказывает, что его сегодняшняя попутчица под настоящими пытками красиво держаться не будет, сломается быстро. И останутся ему лишь её скулёж да примитивная боль поедаемого живьём зверька. Так себе развлечение. Увы, но “играть в ноготки” имеет смысл с кем-то действительно стойким, лучше всего — с тем, кто будет терпеть и ненавидеть своего мучителя до самого конца. Эта девочка на подобное явно не способна, к ней нужен другой подход. Такой, чтоб подольше сохранились сладкие нотки иллюзорной веры в спасение.

Он может легко обмануть её, сказав, что сегодня ему нужна не кровь, а лишь немного тепла её тела. “Соглашайся, милая, цена свободы не так уж высока: просто сделай, что я хочу, и вернёшься домой”.

Юрий Андреевич знает, как убедить девицу саму переступить через стыд, воспитание, убеждения, как снимать слой за слоем целомудрие с души. Можно давать ей передышки, шептать всякое — вдруг ещё поверит. А в финале он поставит её, истомленную, испачканную, оплёванную перед зеркалом — “погляди-ка, во что ты превратилась”. Пусть умирает с мыслью, какая же она никчёмная.

Но подобный сценарий Юрий Андреевич совсем недавно уже разыграл. Правда, ту секретаршу он действительно отпустил. Как оказалось зря. Ну, не рассчитал слегка, пятерых сразу обслужить — за вознаграждение, между прочим! — ей оказалось занадто. И дура решила уйти по старинке, наглотавшись таблеток. Хотя казалось бы, сейчас в школах учат: сводишь счёты с жизнью — делай это общественно полезным способом. То есть, сдавайся добровольно на потребление. А то ни себе, ни людям, право слово.

Да и с сегодняшней жертвой в процессе воплощения такого плана Юрия Андреевича ждёт всё та же скука. Сам он давно горизонтальные танцы не танцует, только наблюдает. А наблюдать придётся за бревном: не похожа эта юная барышня с заусенцами и в одежде не по фигуре на опытную и чувственную нимфу. Типичная дочь алкоголика, чей внутренний мир расцветает так ярко не благодаря богатству жизненного опыта, а вопреки.

Покойная секретарша, по крайней мере, была зрелой женщиной, да и с формами поаппетитнее.

А самое главное, Юрий Андреевич не особо-то и голоден. Девчушка, что сидит перед ним, впечатлила с первого взгляда, случайно подвернулась под настроение. Но чем дольше Юрий Андреевич думает над тем, что ему с ней делать, тем меньше нравится ему идея тратить на хлипкую однодневку время и лицензию.

Но не отпускать же её, в самом деле.

И тут Юрию Андреевичу приходит на ум ещё одна отличная игра: когда-то он читал интересные факты про сомов. Разумеется, пруда с крупной рыбой поблизости нет, но тут главное — сам принцип.

— Гриша, сворачивай за город, к старому заводу, — командует он водителю.

Там хорошее место, где их никто не потревожит. Он слышит как сердце девушки пропускает удар, чует хлынувший по её крови кортизол — осознание близкого конца вводит эту мышку в ступор. С одной стороны, и хорошо, тише вести себя будет в дороге, а то крики и сопли раздражают, с другой — могла бы и посопротивляться, что ли, для приличия.

Голосок у неё прорезается только тогда, когда Фальковский вытаскивает её из машины. Сдавленно что-то лепечет, брыкается, виснет на его руке кулём после оплеухи — вот и вся борьба.

Ну ничего, сейчас он её расшевелит.

— Домой хочешь? — чётко произносит он ей в самое ухо, чтоб дошло. Она тут же затыкается, затаив дыхание, и кивает. Послушная девочка.

— Гриша, достань аптечку и поставь вон туда, на лестницу, где почище. — Ещё не хватало кофр запачкать.

Высокая трава, выгоревшая на жарком солнце до рыжины, укрывает пустырь перед остовом цеха, тут и там торчат одинокие бетонные сваи и обломки плит. Лестница, куда поднимается Гриша, лишена перил и давно никуда не ведёт, от неё осталось пять или шесть ступенек.

Вообще-то, в послевоенное время производство Тулы подняли из руин, Юрий Андреевич за реиндустриализацию взялся всерьёз. Но именно этот завод был в таком состоянии, что спасать уже нечего, проще новый построить — и сразу в другом месте, с соблюдением экологических норм.

Юрий Адреевич берёт растерянную жертву под локоть и отводит в сторону от машины.

— Слушай внимательно, правила просты: дойдёшь до аптечки — свободна. Гриша отвезёт тебя обратно. Поняла?

Она не соглашается сразу же, сосредоточенно оценивает обстановку, пытаясь понять, в чём же подвох. Точно дочь алкоголика: эти, в отличие от наивных домашних девочек, давно живут с мыслью, что люди рядом вовсе не обязательно добры и готовы помочь, и положиться нельзя даже на близкого. Но делать нечего, и она кивает, понимая, что всё не может быть так просто, сейчас последует уточнение про препятствия.

Она ждёт чего угодно, но не двух молниеносных ударов: по ярёмной вене справа и в подколенную ямку слева. Юрий Андреевич не любит выпускать когти, он же не дикий зверь; вместо этого он пользуется специально заточенным до бритвенной остроты брюшистым скальпелем. Лезвие легко справляется с тонкой тканью летних брюк, хотя разрез выходит не слишком аккуратным. Вампиру требуются доли секунды, чтобы убедиться: раны что надо, и он отступает. Пить он пока не собирается, только смотреть.

Он с азартом наблюдает, как жертва, ещё не до конца осознав произошедшее, внезапно лишившись его поддержки пошатывается, хватается за горло. Секунду-другую разглядывает кровь на пальцах.

И наконец-то понимает.

Игра на выживание не может надоесть. Человек горит с обоих концов: жизнь утекает из тела, а он рыпается, напрягает силы, до последнего цепляется за шанс: вот же оно, спасение, так близко!

Девушка зажимает порез на шее ребром ладони — грамотно, хотя и не очень умело, всё-таки на себе это делать сложнее, чем манекену на курсах. Но поначалу недооценивает серьёзность раны на ноге — а вот незачем цеплять на себя тёмную мешковину, ни стиля, ни практичности, — и делает первые, самые уверенные шаги. Спотыкается о что-то невидимое в траве, цепляется злосчастными штанами, видимо, за проволоку — и как только её всю не растащили?

Юрия Андреевича запах крови пьянит, происходящее заводит лучше всяких скачек, хотя маневры единственной участницы забега никак не назвать быстрыми — наоборот, действо тянется, тянется и тянется, и именно в этом его главная прелесть.

Девица выпутывается, обращает-таки внимание на ногу. Выгнувшись, осматривает её, раздвигает пальцами прорезанную дырку в ткани — чуть ослабив при этом нажим на шее, рука-то устаёт, — и обнаруживает, что из обманчиво маленькой ранки кровь утекает непрерывной струйкой. В панике девица останавливается, старается нащупать, где пережать вену над раной, зачем-то даже подгибает ногу.

А кровь всё течёт.

Кроткая вспышка радости: девица соображает стянуть с головы тоскливо-зелёную ленту, что держала русые волосы в подобии опрятной причёски. Длины ленты хватает на то, чтобы обхватить бедро над коленом, да только одной рукой тугой узел не завяжешь. К тому же тут, по-хорошему, нужна давящая повязка, однако сымпровизировать валик девице, видимо, нечем.

Юрий Андреевич тихо смеётся, когда эта дурёха отпускает шею и тратит силы на перевязку. Правая рука у неё уже дрожит от напряжения, а узел всё равно не выходит достаточно тугим. Тогда она просто крепко заворачивает концы в скрутку — могла бы с самого начала это сделать, — и придерживает их левой. Снова зажимает ярёмную, и наконец-то продолжает движение, теперь куда осторожнее.

А значит, ещё медленнее.

Её уже слегка ведёт, кружится голова. Но пока что девица ещё держится, пройти-то осталось всего ничего. Юрий Андреевич неспешно следует за ней, наслаждаясь каждым мгновением...

Ему даже не приходится переставлять аптечку подальше: девица падает в четырёх шагах от лестницы, рефлекторно выставляет перед собой руки, затем судорожно вытирает их об одежду, особенно правую — как бы грязь в рану не занести. Она слабнет с каждой секундой, чтобы подняться, ей нужна опора — и нога остаётся без скрутки.

Каких-то шесть ступенек до победы, но она снова падает на второй, на этот раз крайне неудачно: больно бъётся коленом об острый край, вздрагивает всем телом и заваливается набок, скатываясь с лестницы в траву.

Юрий Андреевич останавливается прямо над жертвой, но отступает, когда она пытается ухватиться за него. Она ещё силится подняться, но взгляд её уже не может сфокусироваться.

Больше смотреть не на что.

Удовлетворённый представлением, Юрий Андреевич забирает аптечку и на обратном пути перешагивает через ещё живое тело: нет, пить он сегодня не будет. Сливки он уже снял, самое яркое из неё уже выдохлось, а сосать остывающую без пяти минут падаль — оно того не стоит.

Надо бы карточку оставить, чтобы полиция знала, к кому обращаться, когда тело найдут. Сказать, что заел девчонку по лицензии, а уж где и как — это его, высокого господина Фальковского, право вытворять со своей добычей всё, что вздумается. И дело закроют, за отсутствием состава преступления.

А вот шиш им. Пусть работают. Кто они вообще такие, чтобы он сам на себя для них рапорты сочинял?

А как найдут его — он улыбнётся им в лицо и скажет, что, видимо, его визитку ветром сдуло, вот незадача.

***

Эйфория от убийства улетучивается быстро. Какое-то время он прокручивает в голове воспоминания, смакует их, но и они через несколько дней теряют краски, становятся пресными, как сильно разбавленный чай.

А полиция всё не звонит. В конце недели Фальковский интересуется сам: оказывается, тело нашли только вчера, убийца в розыске. Юрий Андреевич пожимает плечами, придумывает новые детали к своей легенде: карточку ветром сдуло, а про труп на пустыре он услышал поздно, и решил, что кого-то ещё убили. Не обращался, так как не связал со своим легальным потреблением. Не обязан. Это ведь полиция должна с этим разбираться, а не он.

Но время идёт, а никто к нему не приходит. В очередном выпуске новостей сообщают результаты экспертизы: следователи считают, что убийца — человек, а не старший.

Юрия Андреевича эта ситуация несказанно забавляет. Весь день он ходит в приподнятом настроении, а под вечер понимает, что в эту весёлую игру можно поиграть ещё раз.

Только вот что бы такого в неё добавить, чтобы стало ещё лучше?

Тулячка

сейчас

Новенькая смотрит на старшего по ту сторону сверхпрочного стекла. Заключённый, скованный по рукам и ногам, держится спокойно, будто бы безучастно. Мертвенно-бледный — разумеется, кормить его не будут, — когда он неподвижен, то неотличим от обычного покойника. Только глаза живут, двигаются, не мигая: то следят за руками Новенькой, то ловят её взгляд и вызывают на игру в гляделки. Она не ведётся.

Там, за стеклом, голодный хищник, подсказывает инстинкт самосохранения. Но стекло надёжное, оковы тоже, и за дверью стоит охрана — напоминает разум. Господин Фальковский, бывший смотрящий Тулы, не может ни дотянуться до неё, ни ударить волной. А всё равно слегка пробирает.

Однако отвечает он охотно, рассказывает в мельчайших подробностях, позволяет себе пускаться в рассуждения и лирические отступления. А всё почему? Потому, что знает: за его художества его ждёт прекращение жизнедеятельности, и этой участи ему не избежать. По новым порядкам, что вводит Аркадий Петрович Волков, никакие связи и подкуп теперь Фальковскому не помогут.

Но пока что он почему-то жив, с ним зачем-то разговаривают, проводят какие-то нелепые тесты. Самые обычные письменные тесты, даже не медицинские опыты. Пока он представляет интерес — его не казнят, и он это понимает. Варки всеми силами цепляются за жизнь, они практически не способны добровольно прекратить своё существование — и Фальковский не исключение.

Так что он говорит. А Новенькая слушает.

Она тоже не понимает, зачем её назначили вести эти беседы, вытягивать из словоохоливого варка как можно больше подробностей. По уму, делать это должен был референт Волкова, который Фальковского и взял с поличным, на себя в качестве живца — он-то, в отличие от Новенькой, окончил специализированное училище и знает, как работать со старшими. Только вот референт этот, покусанный, но не побеждённый, будучи на больничном срочно умотал в далёкие дали, ловить теперь уже террористов. А случаем Фальковского, вполне себе тривиальным — не считая того, как он был взят, но тут заслуга волковцев, а не самого Фальковского, — внезапно заинтересовался высокий господин Рыбак, шеф Новенькой. Хотя казалось бы, где интересы начальника СБ ЕРФ господина Рыбака, а где психологические опросники для социопатов средней полосы?

А надо бы понять, в чём связь, и чего на самом деле шеф хочет.

Почему назначили именно её? Это, вроде как, очевидно: она сама родом из Тулы. К счастью, Фальковский её не узнаёт, или, по крайней мере, пока что делает вид, что не узнаёт. Может, не обратил внимания на настоящую фамилию — она назвалась ею, зная, что из этих стен информация не выйдет. Да и внешне Новенькая пошла больше в отца, чем в мать.

А вот начальство, как раз, в курсе складывающейся щекотливой ситуации. Интересно, это оно так забавляется, или просто не считает фактор некоторого личного участия господина Фальковского в делах семьи Новенькой несущественным?

А то и просто некого больше ставить на эту дурную задачу, кроме как младшую (по званию, но не по возрасту) референтку.

Вообще-то, Ася Морис работает в референтуре господина Рыбака уже больше года, но все до сих пор зовут её Новенькой. Даже сам Фёдор Фёдорович, который ко всему человеческому персоналу обращается по имени-отчеству и на “вы”, нет-нет, а позволяет себе иногда что-нибудь вроде “обратитесь с этим к Анастасии Васильевне, новенькой нашей”.Она уже и сама себя так зовёт, постепенно отвыкая от своего родного имени.

Возможно, дело в том, что завербовали её случайно — такой карьеры она для себя не планировала. С одной стороны, её положение фактически куда выше, чем то, на что она в принципе могла рассчитывать в ближайшие лет десять, останься она обычной сотрудницей прокуратуры без семейных связей. С другой, именно из-за семейной связи она и оказалась на крючке Тодоревской, ночной референтки Рыбака, а потом попала в её команду.

И эта самая семейная связь из-за Фальковского может сыграть снова, и на этот раз отнюдь не в плюс.

Мать Новенькой считает Фальковского героем-спасителем, вполне возможно, что до сих пор верит в его невиновность. Чёрт, она даже котов в его честь называет! Только бы она опять глупостей каких не наделала.

Саму Новенькую мало волнует Фальковский: ещё один сорвавшийся, не более. Но раз задать ему те вопросы, ответы на которые хочет услышать господин Рыбак, Новенькая не может в силу незнания, то остаётся либо молчать, либо спросить хоть что-нибудь, наугад.

— И всё-таки, Юрий Андреевич, объясните, пожалуйста, как вы пришли к такому умонастроению? Вы же ветеран двух войн, прекрасный администратор, судя по отчётам, вы столько лет вкладывали силы в благоустройство города. — Новенькая спрашивает то, что наверняка спросила бы мама, будь у той возможность. — Как это вообще вяжется с той пустотой, о которой вы говорите?

Фальковский впервые за сегодняшний сеанс моргает.

— Вас всерьёз это заботит?

Кирпич в стене

когда-то

Смешно сейчас вспоминать, но когда-то в юности Юрий Андреевич всерьёз верил в идеалы социализма. По-детски, наивно, как в кино, где Мальчиш-Кибальчиш сжимал в кулачке красную звёздочку, и она давала ему силы стоять до конца.

Разумеется, в детстве Юры Мальчиша-Кибальчиша ещё не было: Юра родился в 1906 году в Серпухове, когда в ещё, казалось бы, крепкой Российской Империи вовсю набирала обороты реакция и бросались бомбами террористы. Ничего из этого, конечно, мальчик Юра сам не запомнил, картину происходивших событий ему дали потом, в вечерней школе.

О той потерянной стране он запомнил другое: скучный двор за окном, злой голос матери, требующий вставать сейчас же, и детский гробик на столе.

Он был старшим ребёнком в семье рабочего. В пятнадцатом году отца забрали на фронт: после Великого отступления в траншеях не хватало мяса по-пластунски. Юре было девять, он едва умел читать и новостями о мире дальше соседней улицы не интересовался вовсе, так что, скорее всего, эту чёрную шутку он подхватил не тогда, а услышал где-то позже.

Потери в рабочей силе восполняли бабами. Мать стояла у станка по шестнадцать часов, чтобы прокормить двух сыновей и дочку. Юра оставался за старшего, нянчился с мелкими в меру своего понимания.

Когда в феврале семнадцатого страна вовсю скидывала царских орлов с крыш, семья Юры хоронила его трёхлетнюю сестричку. Он плохо помнил её лицо, только маленькие закоченевшие кулачки, которые хмурая соседка разжимала с неженской силой, чтоб вложить свечечку.

Неудивительно, что для Юры мир выглядел до примитивности просто: было тяжело, голодно. А стало — лучше. Кого за то благодарить? Раньше сказали бы — бога, а теперь говорили, что новую власть.

Эта новая власть вернула в дом отца, чудом уцелевшего в мясорубках империалистической. С отцом в дом пришли хлеб и листовки, а ещё много-много красного. Отец верил новому знамени, и Юра поверил тоже.

Как бы глупо это сейчас ни звучало, но когда совсем молодой ещё Юра пошёл устраиваться на завод, он сделал это не только для семьи, но и для страны. Время было такое: молодость, лозунги, счастье для всех не за горами… А что разруха — так это царизм, буржуи и война постарались. Временные трудности, и он своими глазами видел, как день за днём, потихоньку они преодолевались. Когда начинаешь с самого дна, прогресс заметить легче.

В армию он тоже пошёл добровольно, в двадцать четвёртом, когда основные бои Гражданской уже отгремели. И там нашёл, как проявить себя: в РККА его приметили как смекливого и талантливого паренька, такие были нужны. Дослужившись до командира роты инженерно-сапёрных войск, он в двадцать девятом всё же вернулся домой, в родной Серпухов. Жизнь складывалась прекрасно.

Первый кирпич, вынутый из крепкой стены его веры в советскую идею, был белым камнем Серпуховского кремля. В тридцать четвёртом всесоюзный староста объявил, что для стройки Московского метро нужен материал, и кремль решено было разобрать. Юрий — опять добровольно — участвовал в этом историческом деле и с гордостью выполнял поставленную задачу.

А позже узнал, что камень из древних стен пошел не на историческую стройку, а разлетелся по стране. Тогда-то звёздочка Мальчиша-Кибальчиша дала первую трещинку, маленькую, но горькую: в письме матери Юрий откровенно описал свои переживания от того, что вместо великой цели им подсунули фальшивку.

Кажется, письмо это попало куда следует — по крайней мере, впоследствии Юрий Андреевич был в этом более чем уверен, и утверждал в мемуарах, что видел его в архиве. Но даже если и так, то “крамольное” письмо, никак на его судьбу не повлияло — видимо, органам и без того было, чем заняться.

Дурная работа

сейчас

Новенькая останавливает запись и прижимает чашку кофе к грудине. Старая детская привычка: тепло помогает избавиться от кома внутри. Правда, так велик шанс запачкать блузку, ведь Новенькая сегодня с яркой помадой. Чёрт.

Она медлит какое-то время, подбирая приличную формулировку для отчёта, не указывающую слишком уж явно на уподобление подозреваемого известному нефритовому предмету.

Нет, Новенькая вовсе не принимает дело близко к сердцу. Её возмущает не моральный облик Фальковского и не его камушки и звёздочки, а то, что на эту ерунду зачем-то растрачивается уйма времени. Для чего нужны эти нескончаемые часы пустой болтовни? Материалы по делу давно собраны, новые сеансы ничего не дают.

До назначенного часа, когда шеф ждёт её с отчётом, остаётся минут десять, когда Новенькая отбрасывает вымученный черновик и разворачивает на все экраны полосу звуковой дорожки: фигурно нарезать она уже не успеет, так что просто расставляет тайм-коды на самых впечатляющих эпизодах. Никто не продемонстрирует пустоту господина Фальковского лучше его самого.

Заканчивает она на ходу, в лифте: не так-то просто искать нужные фразы, когда по ключевым кадрам ориентироваться бесполезно, ведь клиент статичен, что твой куль с овсом.

Кабинетик у господина Рыбака тесный — не по статусу, зато так шефу-агорафобу комфортно работается. Раньше это не вызывало у Новенькой особых эмоций: у всех свои причуды, даже у старших. Особенно у старших. Но сейчас, переступив порог, она вдруг ловит себя на мысли: напротив неё снова сидит хищник с психическим отклонением. Только теперь их никакое бронестекло не разделяет.

Новенькая не прячет улыбку: знает, что шеф всё равно считывает все нюансы её настроения по ауре.

— Добрый вечер, Анастасия Васильевна. Получилось вытрясти что-то интересное?

К тому же господин Рыбак ненамного младше Фальковского, и культурные коды у них одни. Кстати, может, дело именно в них? Что-то, спрятанное в их общем прошлом? Но такую шараду Новенькая будет решать ещё долго, она же не историк-советолог.

Поздоровавшись, Новенькая коротко резюмирует результаты работы, и включает выбранные фрагменты, никак их не комментируя. Незачем.

— Нет, вы полюбуйтесь, какой типаж, — веселится шеф. — А вот про камень — это хорошо, пригодится.

— Для чего? — Уточняет Новенькая. Она не видит смысла делать вид, будто успевает за ходом мысли и ассоциативными рядами существа примерно в шесть раз старше её. Тут лучше один раз спросить прямо, чем запутаться в недомолвках и напортачить.

— Для нарратива.

Маньяк

недавно

Любой уважающий себя маньяк должен продумать, как прятать улики. Правда, Юрий Андреевич не ставит перед собой задачу сокрытия тел — наоборот, наблюдение за пока безуспешными попытками полиции понять, что происходит у них под носом продлевает послевкусие от каждой игры. Нет, Юрий Андреевич ждёт, предвкушает момент, когда за ним, наконец, придут — а он выложит карты на стол так, что следствию придётся проглотить это и уйти ни с чем.

Вот эти-то карты Юрий Андреевич и готовит заранее.

Первый его план отброшен после третьей жертвы. Закон позволяет ему убивать до восьми человек в год, так что пока квота не выбрана, предъявить ему ничего не смогут. Однако есть-то Юрию Андреевичу всё-таки надо, так что потратить все лицензии вхолостую не выйдет — а пить на игре он не хочет, следы клыков или засос на ранке станут слишком очевидной подсказкой. К тому же это отдаёт крохоборством, напоминает пайки по талонам.

Значит, если он хочет играть почаще, нужен стрелочник.

Конечно, он может заставить кого-то из своих птенцов взять вину на себя. И этот вариант Юрий Андреевич держит в рукаве на случай, если дела внезапно примут скверный оборот. Однако лучше бы подыскать кого-то чужого. Даже не столько потому, что птенцов жалко — они у него, разумеется, толковые, выученные, но какой-то особой привязанности к ним он давно не испытывает. К тому же придётся на коленке собирать и подгонять “легенду”, чтобы оставить назначенного козлом отпущения без алиби, а заодно объяснить его “секретные” визиты в Тулу — так-то птенцы Фальковского давно разлетелись из гнезда и работают в разных регионах.

Инициировать кого-нибудь нового? Так поздно, поезд ушёл: первые убийства совершены раньше.

Юрию Андреевичу в целом претит мысль сдавать своих полиции: это как откупаться от черни частью активов. Они ж, поди, показательный суд и казнь ещё устроят: глядите-ка, мы, овцы, волка забороли. Цирк. Нет, такой подачки им не будет, не заслужили.

Юрий Андреевич со всей тщательностью подбирает кандидатуры, кого бы подставить. И пока, не определившись, решает повременить с подбросом ложных улик — но позже нужно будет непременно этим заняться.

***

Однажды вечером он снова катается по городу, глядит, как под затухающим закатным небом постепенно набирают силу огни уличной иллюминации. Окна в салоне приоткрыты — Юрий Андреевич всё ещё любит сладкий воздух ранней осени, благо современные электромобили не загрязняют его газами.

Гриша тормозит на светофоре, и слух Юрия Андреевича выхватывает из городского шума знакомую мелодию в весьма экстравагантной джазовой вариации.

Саксофонист стоит ровнёхонько между террасами двух кафе, и его аура сияет всеми оттенками увлечённости, а яркостью может поспорить с неоновой подсветкой в окнах заведений. Юрий Андреевич решает, что импровизация ему скорее нравится, чем нет, хотя, на его вкус, саксофонист накручивает лишнего, ему не хватает тяги ввысь. Несмотря на мелодику и завихренные ритмы, выходит слишком приземлённо. Впрочем, для развлекательного фона сойдёт.

А ещё ему определённо нравится сам саксофонист: исхудалый мужичок с крупными узловатыми пальцами выглядит старше своих лет из-за бугристого лица пьяницы в завязке. Видно, что жизнь его била, а он выстоял, не потух — человек с закалённым характером. Такой может выдержать многое, если только сердце или ещё какая скрытая хворь в изношенном организме не подведёт.

Может, выйти, пропустить чашечку кофе за крайним столиком, послушать ещё? Обстановка, конечно, так себе, акустики никакой, да и кофе наверняка будет дрянным.

— Гриша, — Юрий Андреевич нажимает кнопку связи с водителем, — высадишь меня сейчас на углу, минут на двадцать. И подойдёшь к тому музыканту, возьмёшь его телефон. Не говори, от кого ты.

***

Даже у самого умного маньяка может случиться осечка, срываются планы. С кем не бывает.

Правда, обычно это приводит к тому, что полиция его раскрывает.

Но Юрий Андреевич не такой, ему не страшно попасть под подозрение. Он выкрутится, даже если этот чёртов джазмен-импровизатор сейчас от них сбежит.

И вовсе Юрий Андреевич не злится, он держит себя в руках: просто раздосадован, что сорвались все планы. Он-то хотел повторить одну головоломку из старых, дополуночных ещё фильмов серии “Пила”, но саксофонист оказался, во-первых, упёртый и не стал играть по предложенным правилам, а во-вторых, не в меру сообразительный: нашёл, скотина. лазейку, которую Юрий Андреевич не предусмотрел. И теперь всё летит к чертям.

Ловит беглеца Гриша. Потому что Юрий Андреевич сейчас не в том состоянии, чтобы сдерживать силу, если саксофонист попадётся ему в руки. А сильно ломать жертву нельзя: выбранный на роль стрелочника на такое физически не способен. Приходится действовать аккуратно, лишней грязи не разводить. А потому Гриша бегает за непомерно прытким музыкантом по всей заброшке, а Юрий Андреевич ограничивается тем, что то и дело преграждает жертве путь, внезапно появляясь из-за угла, и загоняет на охотника.

Это даже по-своему забавно, хотя и нелепо. Проще — и достойней — было бы бить волной, только вот Юрий Андреевич так не может. По меркам варков его неспособность — слабость сродни импотенции, и потому высокого положения среди своих ему не занять никогда.

Нет, решено: больше никаких открытых локаций, нельзя терять контроль над игровым полем. Следует подыскать и обустроить какое-нибудь тихое место. Тоже усложнение: если тела придётся перемещать, следствие это заметит, а потом потребует со стрелочника указать место, где совершались убийства. Столько всего приходится учитывать…

Гриша почти настигает саксофониста, Юрий Андреевич остаётся на месте, не вмешиваясь — и тут Гриша неудачно оступается и подворачивает ногу. Нет, это вовсе никуда не годится.

Оторвавшись от погони, выдохшийся человек вынужден перевести дух. Он прижимается спиной к стене, озирается, готовый чуть что вновь сорваться с места. Но люди не очень хорошо видят при слабом освещении, и замершего неподвижно наблюдателя в густых тенях человек до поры не видит.

Первый удар скальпелем идёт по оголённому предплечью: намеренно лёгкий, с лезвием чуть под углом — так, чиркануть, содрать кусок кожи. Ощутимо, но не опасно. Боль подстёгивает жертву броситься прочь от опасной фигуры с ножом, в узкий проход, вниз — и подальше от выхода.

Второй приходится в область живота, опять поверхностный, к тому же сквозь одежду. Саксофонист машет руками, пытаясь выбить оружие у противника, но он безнадёжно медлителен по сравнению с варком.

Юрий Андреевич гоняет жертву кругами и режет по чуть-чуть, как матадор быка, больше чтобы раззадорить. Только вот особого удовольствия не чувствует: возни много, толку мало. Жертва не хлещет эмоциями, как хотелось бы, напротив — сосредоточена на выживании, и кроме глухой ярости Юрий Андреевич ничего от неё не добивается. Никакого тебе буйства красок и обжигающего вихря переживаний.

И как у такого скучного человека получалось играть с полным погружением и самоотдачей? Почему сейчас не отдаёт ничего? Юрий Андреевич недоволен — то ли жертвой, то ли собой.

Пора это заканчивать. Следующий удар удачно задевает обе брови одним росчерком, так что кровь из рассечённой кожи заливает человеку глаза. И без того, заметим, почти бесполезные в данных условиях. Саксофонист кроет его на чём свет стоит, злость в нём заглушает вкусные ростки отчаяния. Юрий Андреевич примеривается, как сподручней добить наскучившую игрушку, но в последний момент к нему приходит новая идея.

— Гриша! — окликает он водителя, зная, что тот его услышит: он как раз ковыляет сейчас к машине. — Захвати наручники и неси сюда.

Юрий Андреевич может сходить за ними сам, будет даже быстрее. Но его раздражает неуклюжесть Гриши, она должна быть наказана.

Может, из саксофониста и не удастся выдавить ничего стоящего, но лёгкой смерти ему не видать. Тут неподалёку бродит стая одичалых собак. Всё равно придётся всё за собой подчищать: наследили они тут как бездари. Особенно Гриша. От него, в отличие от самого Юрия Андреевича, ещё и биоматериал остаётся, мало ли, что судмедэксперты могли бы найти.

***

Труп на этот раз находят быстро. Юрий Андреевич внимательно следит за новостями. Он, конечно, уверен, что выйдет сухим из воды, но понимает, что на этот раз чертовски близок к провалу: много чего не учёл, сработал неаккуратно. Придётся, видимо, подключать ресурсы, чтобы замять дело.

Но к нему никто не приходит.

В сдержанных комментариях прессе полиция не упоминает предыдущие убийства. Выждав какое-то время, Юрий Андреевич осторожно интересуется по своим каналам, и получает подтверждение: дело ведётся отдельно. Эти бездари до сих пор не поняли, что у них серия.

Юрий Андреевич разочарован. Как-то пора бы уже шевелиться, у них такой статистики давно не было — всё-таки по лицензии на потребление приоритет отдаётся преступным и маргинальным элементам, тихо и спокойно живётся людям при варках.

Ему хочется чего-то осмысленного, какой-никакой игры интеллектов. Самому дразнить кого-то способного? Помнится, некоторые знаменитости прямо в газеты писали, и теперь Юрий Андреевич понимает, что могло ими двигать. Да только кого тут вообще можно назвать способным, нету таких. Болото сплошное.

Идею давать подсказки через прессу Юрий Андреевич после долгих раздумий всё-таки отбрасывает. Пошлость.

Заметки на полях

сейчас

Переписку инопсихологов. исследующих “случай Фальковского”, Новенькая читает большими-большими глазами.

— Ну как? — Подсаживается к ней коллега-референтка Ксанка, псевдо Зимбо.

— Наиграно, —Новенькая резюмирует впечатление о форме, не о содержании. — вы их что, ролёвочку попросили разыграть? Подчёркнутое — плохие формулировки, неестественно для неформального общения, к тому же слишком мало ошибок. Тут они пересказывают для зрителя, это ежу видно.

— Знаю, — кивает Ксанка. — Учёные, не профи. Но нам нужна была от них основа, правильная подача фактажа. Дальше в литобработку отдадим.

Новенькая хмурится.

— Слушай, раз знаешь, и делать это будет кто-то другой — зачем меня спрашивать? Не подумай, я готова помочь, но тут без меня прекрасно справятся. Зачем вообще столько времени на этого кадра тратить? Причём именно моё время тратится, с большего, впустую.

Ксанка закатывает глаза.

— Ты ведёшь это дело, вот я и подумала: может, ты из этой переписки что-нибудь ценное почерпнёшь.

— Я всё это уже зна… — Новенькая запинается, поймав красноречивый взгляд коллеги.

Ей на что-то намекают. Почему-то не говорят прямо — видимо, нельзя.

Так. Что из изложенного в поддельной переписке ей не известно? Да, вроде, всё уже сто раз пережёвано. Первое: Фальковский поплыл. Второе: у варков такое бывает, как раз в возрасте за сотню — довольно часто. Третье: раньше поехавших отлавливали быстрее. В общем, вся беседа — один другому пересказывает секрет Полишинеля, а собеседник уточняет расписание измен Коломбины и детали по графику зависимости активности Арлекина от фазы Меркурия. В общем, если отбросить наукообразие, то об этом в курсе весь персонал, включая заправщиков кофемашин. Зачем это исследовать?

Стоп.

“Неудачный” дубль ей могли подсунуть не просто так. После литобработки она могла бы и не заметить, что перед ней подделка. Значит, дело не только в содержании, с формой тоже что-то не так.

А зачем вообще подделывать внутреннюю переписку? Если исключить тренировочную задачу, то кто-то зачем-то отдал приказ готовить этот секрет Полишинеля к “утечке”.

Учёные — настоящие. Исследование — настоящее. Просто тема тривиальнейшая для тех, кто давно внутри системы. А вот для тех, кто вовне…

— Они заряжают пушку, — цитирует она старый мультик. — Зачем? А, они будут стрелять!

Ксанка улыбается, хлопает её по коленке, и разводит руками: всё, больше подсказок не будет.

Остальное Новенькая, оставшись одна, достраивает сама.

Начальство готовит слив исследований по тульскому серийному убийце-старшему. Резонансный случай: общественность отдельно растревожило то, что у Фальковского, ко всему прочему, в руках была почти полная власть над регионом. А утечка подольёт масла в огонь: люди узнают, что у старших крыши протекают не часто, а очень часто, процент в популяции высок.

Зачем начальство решило выстрелить себе в ногу из миномёта — вопрос отдельный. Может, у начальства тоже что-то сверху не очень крепко приколочено, хотя это было бы слишком примитивным объяснением.

А вот зачем ставить на это дело именно Новенькую, и пихать ей информацию? Хотят, чтобы слив устроила именно она, тулячка? Бред: какая разница, через кого протечёт, для этого каналов полно. Кроме того, им достаточно поручить ей это прямо, словами, зачем такие сложности?

Затем, что ей дают свободу действий. Нет приказа, смотри сама, делай, что считаешь нужным.

Её проверяют.

Новенькая уже в курсе, что в СБ практикуют проверки на лояльность и прочая — но обычно их устраивают будущим агентам ещё во время обучения. Чтоб отсеять непригодных и потрепать нервы тем, кто пройдёт, не иначе. В училище, судя по рассказам, те ещё порядочки.

Неужто Новенькую тоже решили пропустить через такие жернова? Если подумать, ситуация как раз подходящая: на неё одну ничего не завязано, что бы она ни сделала, планы начальства она не испортит. От того, пройдёт ли она проверку или провалится, зависит только, будет ли она сама дальше здесь работать.

Ну и, может быть, жить.

Складная теория, но где же тогда подвох? Смысл таких проверок — поставить испытуемого в условия, когда у него появляются серьёзные сомнения и причины пойти против воли начальства. Какое ей дело до ситуации с Фальковским, с чего бы ей в чём-то расходиться с генеральной линией партии по его вопросу?

Новенькая сжимает кулаки.

Что, если последствия утечки должны задеть её мать?

Есть только миг

когда-то

Вампиром Юрий Андреевич стал в сорок третьем, когда оказался, раненный, в центре переливания крови.

Перед этим он, уже майор, успел и повоевать, и, после того, как попал в окружение и выжил, попартизанить. Даже секретарём подпольного райкома был одно время, тогда же впервые пересёкся с Волковым. Но обратил Фальковского не Аркадий Петрович, а одна невзрачная с виду медсестра.

Она сделала всё, что могла, чтобы спасти его от смерти, и более чем преуспела — но вернуться сразу в строй вампир Юрий не мог: первые годы не-жизни солнце — существенная проблема. Его создательница устроила так, что способного офицера комиссовали по ранению — от которого, благодаря дьявольской регенерации, не осталось ни шрама, — и отправили в Мурманск, за полярный круг.

Позже Юрий Андреевич со смехом вспоминал, как мучился в первые годы, выискивая подходящих жертв, перебирал, шёл на сделки с совестью. Трудно представить, но пить кровь ему было не страшно и даже не противно, а попросту стыдно. Нет, он уже давно не был наивным юношей, и твердолобым гуманистом не был — иначе бы создательница прошла мимо. Она разглядела в нём будущего хищника раньше, чем он сам о себе это понял. Но тогда, в Мурманске, несмотря на немалый боевой и жизненный опыт, он всё ещё не до конца растерял остатки революционной романтики. Если бы не крепкая воля старшей, он, может быть, сорвался бы, бросился в какую-нибудь авантюру ради “всеобщей пользы”, как он её тогда понимал, натворил бы дел. Но обошлось: не засветился и не сгинул, а жил — если можно так назвать то жалкое прозябание, — креп и набирался опыта.

И тут грянул двадцатый съезд.

У Фальковского наконец-то открылись глаза, и он ошарашено уставился на людей вокруг.

Это что ж получается: он всё это время стыдился упыриной сущности, старался как-то возместить обществу мнимый ущерб, из кожи вон лез, работая на морозе, в условиях, которые хладнокровные вампиры, вообще-то, переносят хуже людей — а оказалось, главный его кумир сам упырь ещё похлеще? И зачем, и кому были нужны его старания, если народ, оказывается, всё устраивало и так? А те, в ком Юрий Андреевич видел свет и огонь, выходит, ошибались точно так же, как и он — а то и не ошибались вовсе, действовали осознанно. Тогда в чём разница между хорошим и плохим? Есть ли она вообще?

И тихий голос разума внутри подсказал: нет её, и не было никогда.

Гнев и разочарование выжигали ещё долго. Он больше не мог смотреть на людей со светлыми лицами — их оставалось всё меньше, но они так и не исчезли до последнего, — раньше он опасался их и уважал, теперь презирал за глупость и слепоту.

Он следил за всё новыми и новыми разоблачениями, ужасался масштабу террора и не понимал, как мог сам его не замечать. Видимо, обласканный властью, он избирательно запоминал признаки прогресса и игнорировал вопросы о его цене.

Но постепенно боль унялась, а за ней пришло своего рода облегчение: он понял, что на общем фоне он ещё не самое большое зло, и со стыдом ушёл груз вины. Он всего лишь брал по одной жизни по полнолуниям, он не обманывал миллионы и не порабощал народы.

В родное гнездо он вернулся после гибели создательницы. С его послужным списком найти хорошее место оказалось легко: он устроился преподавать — и заведовать материальной базой, — в Серпуховское высшее командно-инженерное училище.

Фильм про Мальчиша-Кибальчиша вышел в шестьдесят четвёртом, но Юрий Андреевич посмотрел его уже в семидесятые. Детская сказка, выстроенная на выразительных и знакомых символах, всколыхнула что-то забытое.

Выйдя из кинотеатра, Юрий Андреевич криво усмехнулся: красная звёздочка — это не Тайна, а пустая стекляшка.

Красные головы

сейчас

— А вот этот кусок стоило бы выдать красноголовым, — комментирует её улов шеф.

Новенькая вскидывает брови, быстро соображая, кого это господин Рыбак может иметь в виду.

— В смысле, Ротенкопфенам? — Осторожно уточняет она. Предположение кажется фантастическим, но только на первый взгляд. Биография Рыбака располагает и не к таким причудливым интересам. — Коммунистическому подполью?

Мысль подбросить идейным борцам с вампирской властью вкусный кусок информации, которая так и просится в пропаганду против режима кажется странной. Но с тем же успехом это может оказаться частью многоходовой провокации.

— Да какие ж они коммунисты? — Господин Рыбак так заламывает густую бровь и сверкает глазами, что становится похож на мультяшного злодея-филина. И его возмущение выглядит вполне искренним. — Ревизионисты и оппортунисты они смутно-левые, если их теоретиков почитать. Нет, вы видели их последнюю статью, “Сто лет третьего империализма”?

Новенькая отрицательно мотает головой. К такому повороту она не готова, и плохо понимает, о чём вообще речь.

Хотя, чему она, собственно, удивляется: Фёдор Фёдорович Рыбак — человек советской эпохи, с Гагариным служил; а тогда теорию Маркса учили все. Так что вне зависимости от того, как он к ней относится, шеф явно хорошо в ней разбирается. И он просто не любит кое-какеров, ни в каком виде. Даже в рядах вероятного противника.

А у шефа, меж тем, накипело:

— Там уже по зачину видно, что из классиков они читали букварь, вторую и синюю. Про Маркса пишут, что он якобы не смог разглядеть складывание экономических империй и счёл их всего лишь надстройкой над капиталом, представляете? То-то Маркс интернационал собирал и предупреждал рабочих о том, что капиталисты и правители этих самых "Надстроечных империй" конспирируют у них за спиной? И выводы Маркса и Энгельса из поражения Парижской коммуны авторы либо не поняли, либо в глаза не видели…

Новенькая нервно сглатывает. В референтуре при старших принято изучать историю и культуру эпох, родных и понятных начальству. В первую очередь, для понимания того самого культурного кода. С тех пор как попала к Рыбаку, Новенькая уже подтянула историю двадцатого века, отсмотрела под сотню советских и постсоветских фильмов, выучила все песни про лётчиков. Она уже не помнит, когда в последний раз открывала любимые детективы — теперь в свободное время она читает классику и научную фантастику.

И если сейчас окажется, что шеф не просто так поболтать решил, и что всех этих марксов, энгельсов и прочих замшелых сюртуков ей тоже придётся штудировать всерьёз — то лучше сразу уволиться.

— А Ленин у них не смог понять значение информационно-культурной среды, — Рыбак определённо наслаждается тем, что там сейчас творится с аурой у референтки. Отыгрывается за годы, что сам потратил, всё это изучая? — Ну да, мессенджеры, рактивки и спутниковое телевидение Ленин посчитал не стоящим упоминания. Нет серьёзно: “Искра”? Это же лениниский тезис: создание единого печатного органа — это первый шаг в создании партии, без этого никак. Неужто и избитая цитата про кино ничего об оценке важности информационной среды не говорит? Ладно, то, что авторы про политику коренизации не вспомнили — трудное детство, история по комиксам, понимаю. Впрочем, после той бурды, что они выдали в качестве терминологии, к таким мелочам как-то даже неприлично придираться. Не “биологический” капитализм у нас на дворе, а самый что ни на есть вульгарный корпоративный. Корпорация, которая работает на родственной или видовой основе не перестает быть корпорацией. Какая разница, гибнет ли пролетариат от обескровливания или от невыплаченных пенсий и отсутствия техники безопасности?

Сейчас шеф своей словоохотливостью особенно сильно напоминает ей Фальковского. Варки не стареют физически, но по мере накопления жизненного опыта, как любые старики, порой непрочь этот самый опыт вывалить на тех, кто не успел убежать.

— Может, вам стоит опубликовать на них критический разбор? — Новенькая так и представляет, какая бы развернулась полемика на страницах левоэкстремистских порталов. — Если у них настолько всё плохо даже с понятийным аппаратом, то, может, и ну его, с ними связываться?

Она не переспрашивает, пошутил ли шеф о сливе данных террористам. Потому что по форме высказывания — конечно, пошутил. Кто ж такое всерьёз скажет под запись в прослушиваемом кабинете? А по содержанию — как минимум, он всерьёз рассматривает такой вариант.

Не спрашивает она и о том, есть ли у них выходы на контактёров из запрещённой организации, членов которой они, вообще-то, должны ловить: и так ясно, что, оказывается, есть. Видимо, за деталями придётся идти к главной референтке, Тодоревской.

— Не нравятся они тем, что недоучки, — кивает Рыбак. — По верхам нахватались, а туда же: новые концепции городить. Вы, Анастасия Васильевна, всё-таки запомните: те, кто подменяет классовую борьбу хоть видовой, хоть половой и расовой, красными быть не могут, так как не отличают базис от надстройки. И у вашего подследственного та же проблема: в голове пусто, понимания нет, вот и при первом же толчке с дороги сбился. Ткнуть бы их носом, всех и каждого, может, до кого-то и дойдёт, что без фундаментальных основ они тоже быстро выродятся в не пойми что. Уже вон выродились, у них там и эпоха “информационного капитализма” была, и информационные войны как замена реальных. Одним словом, сытая интеллигенция решила поиграть в революцию, а сама никогда воочию не видела, как холодильник побеждает телевизор. Пусть садятся на диету из виртуальных пирожных марки "Мария Антуанетта".

— Недоучкам проще цели указывать, — новенькая бросает пробный шар: правильно ли она поняла, что СБ для чего-то использует красноголовых? Например, чтобы убирать их руками неудобные фигуры. В истории такое сплошь и рядом было, почему нет.

— Развелось их, у каждой службы свои, — подтверждает Рыбак. — А потом разгребай результаты их недомыслия. Головой нужно думать своей, и разбираться в том, за что берёшься. Спасибо, Анастасия Васильевна, можете идти.

Барин

недавно

Юрий Андреевич не хранит трофеи с игр, не делает нигде зарубок, не нанизывает бусины особой формы на фетишистские чётки. И тем более не собирает газетные вырезки о своих похождениях. Эйдетическая память варка всё, что нужно хранит сама, и надёжно защищена от любого взлома.

Распечатанная статья, что лежит на столе, имени господина Фальковского не называет, зато прозрачно на него намекает. Но посвящена она вовсе не серийному убийце, а фармацевтическому магнату.

Юрий Андреевич знает, сколько он взял сверх законной квоты: много. Но люди, будто зачарованные, упорно не обращают на это внимания: не бьют тревогу, не шепчутся о разгуле нелегалов, не боятся гулять ночами. Он бросает тела где попало, но каков выхлоп? Новые дела заводятся и уходят в висяки, разобщённые. Хоть бы кто взялся сопоставить.

Вместо этого журналисты делают что? Берутся копать, как же это так вышло, что тут, в Туле, концерны боками срослись. Вот уж, действительно — никогда ж такого не было, есть о чём срочно проинформировать общественность!

После дюжины игр он уже не тратит время на тщательную подготовку: не видит смысла. Многоходовка с подложным подозреваемым, подгадывание логистики так, чтобы у стрелочника не было твердокаменного алиби, даже засылка к нему надёжных людей, что, как понадобится, дадут нужные показания — всё это в прошлом. Он уже раскидывал улики намеренно, сначала ложные, потом и настоящие: дважды сначала пил от жертвы, а потом уж резал. По городу ползут слухи про чёрный автомобиль — более очевидную подсказку трудно представить. Но никто не спешит не то, что вызвать его на допрос — просто обратиться к смотрящему Тулы с очевидным вопросом: не замечает ли высокий господин на своей — в смысле, вверенной ему, — территории другого хищника, нарушителя правил?

И какой же удар по нему готовят? Журналистское расследование о возможной коррупции в регионе. Они что, серьёзно верят в силу гласности, будто если они ткнут пальчиком в плохое, то оно тут же от этого рассосётся? Магнаты поймут, что были неправы, и тут же перекуются сами или уступят место новым, честным и неподкупным? У них под носом десятки трупов, а до сих пор наивный либерализм меж ушей гуляет. Не доходит до этой серости, что если им так демонстративно дают свободу слова — значит, все их слова ничего не значат.

Он на самом виду, но его не замечают. Не хотят замечать. Он для них больше не собеседник, не начальник и даже не враг, а привычный элемент пейзажа. Может, следующего прямо под ноги полиции выбросить?

Нет, Юрий Андреевич даже не станет этим писакам мешать — пока. Пусть побалуют поразоблачают, это их займёт их на несколько месяцев. серьёзного вреда они причинить не могут — нечем, нет у них никакой власти. Так что он поглядит, кто там из них самый смелый высунется, проявит себя. А там — по старинке: парочка показательных дел, пара уголовных статей поскандальней. По нынешним временам даже “хулиганка” может стать билетом на тот свет, но тут чем очевидней подстава, тем наглядней сигнал: ничего вы не сделаете, вам врут в глаза, а вам остаётся только умыться. И всё стихнет.

Чем бы зацепить их посильнее, всколыхнуть это засасывающее болото?

***

Огонёк ауры, яркий и чистый, без единого тёмного пятнышка, слегка трепещет, уходит в синие оттенки спектра — холодный и липкий страх переполняет запертого в полной темноте мальчика.

Он бредёт вдоль стены наощупь, шарит ладонью по шершавым поверхностям, ищет выход. Молчит: два круга назад по комнате понял, что никто не отзовётся.

Он думает, что он тут один.

Юрий Андреевич перемещается бесшумно, не мешая подростку и пока не выдавая своего присутствия. Пока что он просто любуется живым пламенем, смакует льющийся от него аромат тихой паники и сосредоточенной решительности с нотками тоски и даже раскаяния — свежий, насыщенный букет, ни капли тухлой покорности.

Мальчик боится, но всё ещё думает, что это игра — что ж, тут он прав. В глубине души он уверен, что это скоро закончится — увы, действительно, ничто не длится вечно.

Когда-то Юрию Андреевичу уже приходилось убивать детей — но именно что убивать, не мучить. Оба раза так получилось ненамеренно, в середине девяностых: один раз зацепил малыша в перестрелке, второй — только что закончил с конкурентом, а тут его дочка не вовремя вернулась домой со школы. Тогда в среде молодых дикорастущих бизнесменов из числа вчерашних книжных деток, у которых блатные понятия густо перемешались с киношной романтикой, детей трогать тоже было категорически нельзя. Нарушил это правило — получи славу полного отморозка, которого могут при случае замочить свои же. Не из благородного порыва, а потому что отморозок — это ж бешеная собака, таких отстреливать надо, а то вдруг в следующий раз своих и чужих не разберёт. Юрий Андреевич плохо понимал разницу между двенадцатилетним и двадцатилетним трупами — убирать вместе с “клиентом” заодно и его половозрелых отпрысков не возбранялось, — но постоянно ожидать удара в спину от окружения не хотел, так что правила соблюдал. Так что когда вышла та скверная история с вернувшейся дочкой, он постарался отвести от себя все подозрения и всячески от этого откреститься. Единственный случай, когда он не дал тем, “кому надо” понять, что кончина очередного самонадеянного хозяйчика — его рук дело. Он ведь старательно строил себе репутацию: когда все в курсе, что уважаемый человек Фальковский с теми, кто ему мешает, не церемонится, желающих перейти ему дорогу поубавляется.

А к концу девяностых Юрий Андреевич уже не пачкал руки сам. Зато сам стал вычищать совсем уж отбитых из ходивших под ним: на личном опыте понял, как один такой дурак, берега попутавший, может серьёзно всех подставить.

После Полуночи варки получили легальный статус, но лицензия на потребление касается только лиц старше восемнадцати, трогать детишек нельзя ни в коем случае. Юрий Андреевич никогда против этого закона возражений не имел, сам соблюдал и содействовал отлову идиотов-детоедов. Не по понятиям же, ведь люди многое могут стерпеть, но от такого озлобятся.

Так что Юрий Андреевич прекрасно понимает, что играет сейчас с огнём более, чем в одном смысле этих слов.

Именно поэтому мальчик не в наручниках, а у Юрия Андреевича нет при себе никаких “игрушек”, его инструменты — темнота и нож в кармане. Сегодня он работает тонко.

— Эй! — Мальчик на пробу бъёт ногой деревянную панель, которую принимает за дверь, но по отдаче понимает, что за ней глухая стена. — Выпустите меня уже!

— Не выпущу.

Мальчик подскакивает от неожиданности и разворачивается на звук голоса, его пульс зашкаливает. Он испуган так, как умеют пугаться лишь дети.

— Почему? — спрашивает он свистящим шёпотом.

Юрий Андреевич не отвечает, наслаждается моментом.

— Чего вы хотите? — мальчик вновь и вновь пытается хоть как-то развеять давящую неизвестность. — Кто вы?

— Гражданин второсортной эпохи, — Юрий Андреевич цитирует позабытого нынче поэта, которым когда-то кадрил интеллектуалок. В ужастиках чудовища любят считалочки, а Юрий Андреевич использует Бродского: строчки хороши тем, что сложны на слух, непонятны по сути и мрачны по содержанию. Главное интонацию удачно подобрать, и саспенс нагнетают на раз-два. — Я сижу в темноте. И она не хуже // в комнате, чем темнота снаружи.

В сердце огонька прорастает и крепнет пурпурная паутина тревоги. Мальчик делает было шаг к собеседнику, но не решается отойти от стены. Происходящее всё меньше походит на розыгрыш и всё больше — на настоящий кошмар.

— Вы — человек из чёрной машины? — внезапно догадывается он.

Юрий Андреевич удивляется, затем смеётся: вот так, даже городские байки сложили два и два быстрее следователей.

— Да, это я.

— Мне двенадцать. Я несовершеннолетний, — мальчик расправляет спину, отвечает как на уроке, ясно и чётко. Так в школах нынче учат: до восемнадцати тебе ничего не грозит. — Отпустите.

— Не отпущу, — спокойно повторяет Юрий Андреевич.

— Но вы должны!

— Мне всё равно.

Уверенность в собственной безопасности покидает мальчика так же быстро, как вспыхнула. Его возмущение несправедливостью настолько остро, что от бушующих красок ауры режет глаза.

— Есть же закон! — от волнения он забывает складные формулировки умных слов.

— Я здесь закон. Я его хозяин.

Как же, оказывается, легко вызвать детские слёзы. Юрий Андреевич чувствует их горечь в трёх метрах от жертвы. Он даёт мальчику выплакаться, какое-то время не отвечает на попытки урезонить и усовестить бессердечного монстра.

Поджидает удачный момент, чтобы сделать следующий ход.

— Меня будут искать! Мама не успокоится!

— Тогда я возьму и твою маму, — пожимает плечами Юрий Андреевич. Мальчик, конечно, не видит жеста, но чувствует его в тоне реплики. И верит: это чудовище поступит именно так, как говорит.

— Вас найдут! — А вот и долгожданные нотки отчаяния в крике. Самая лучшая разновидность: отчаянная решимость. Вот так должны были кричать погибающие пионеры-герои.

— Я давно хожу среди вас и беру всё, что захочу. И никто меня не ищет. Никто не останавливает. А знаешь почему? Потому что все на это согласны.

— Неправда! Есть закон, есть Договор, и тех, кто нарушает — казнят!

— Тебя никто не найдёт, — улыбается Юрий Андреевич. — Меня никто не казнит, А твою маму я возьму по лицензии. По закону, по Договору.

Рыдания — самый красноречивый ответ. Но Юрий Андреевич хочет дожать ещё немножко. Он подходит к сползшему на пол ребёнку, присаживается на корточки, продолжает вкрадчиво:

— Я спас твой город, спас твоих дедушек-бабушек и их родителей. Получается, что и твою маму я тоже спас, ведь без меня бы она не родилась. Знаешь, что такое долг жизни? Люди — и твоя родня, выходит, тоже, — подписали Договор, потому что согласилась его платить. Значит, и твоя мама согласилась. Вся твоя семья, по Договору, готова отдать мне кого-то. Может, соседа, а может — тебя. Ведь если бы тебе уже было восемнадцать, твоя мама бы не возражала, понимаешь? Я просто беру на несколько лет раньше. Какая разница, если возьму всё равно?

Мальчик силится поймать подлог в рассуждениях, он чувствует неправильность — и хорошо, что чувствует. Так обиднее, так больнее, и, главное, перед ложью, которую не можешь опровергнуть, опускаются руки. В этом-то и смысл неприкрытого вранья в лицо. А опровергнуть ему ума и жизненного опыта не хватает, нет нынче в школьной программе курса логики. Даже с математикой у него так себе, по верхам: зачем будущему музыканту геометрия?

Так что нету у этого Мальчиша звёздочки, не дали ему великой Тайны, как победить злых буржуинов.

— Не трогайте маму, — только и может сказать он бессильно и зло.

Тут просится на язык избитая подначка “А то что?”, но у Юрия Андреевича заготовлен козырь посильней.

— Не трону, если…

Ловушка распахивается, а мальчик сам готов в неё прыгнуть: ведётся, хватается за это повисшее “если”, подаётся вперёд. А как же иначе? Он чувствует, что слаб и зависим, лишён всякой возможности хоть что-то предпринять, его вера в справедливость, в поддержку близких пошатнулась. А тут оказывается, что он всё-таки может хоть как-то отвести угрозу, спасти маму. Это ли не подвиг? Дайте, дайте же действовать, скажите, что делать!

Как же он прекрасно горит!

— Что “если?”

— Если ты отдашь мне моё сам, — Юрий Андреевич тихо кладёт на кафельный пол нож, дешёвую, но хорошо заточенную “бабочку”, встаёт и, отступая, толкает нож мальчику. — Режь, как я скажу, и твоя мама будет жить.

Мальчик поднимает нож, крутит в руках. Пробует остроту.

Он готов, Юрий Андреевич отлично это видит, и легко уходит из зоны поражения.

Мальчик яростно бросается во тьму, бьёт ножом во все стороны так, будто хочет исполосовать её саму. Юрий Андреевич смеётся, без лишней издёвки: ему и правда весело. Пусть юный боец вымотается как следует, пусть убедится в тщетности сопротивления.

Мальчик сдаётся нескоро. Срывает голос, выкрикивая всякие глупости, в рьяных порывах достать-таки врага налетает пару раз на стены — но ссадины в таком возрасте дело житейское. Юрий Андреевич и пальцем его не трогает — не хочет выходить из образа, он ведь не банальный дядя-садист, а необоримая потусторонняя сила.

А что, если его потому и не ловят, что давно это почувствовали, догадались раньше его самого? Если они и правда приняли такие правила игры, признали его хозяином города? Если он за них — нечто за гранью закона и справедливости, сродни стихии или духу, каким их далёкие пращуры платили жертвенную дань?

Он снова смеётся, теперь уже своим мыслям. Это было бы чертовски забавно, окажись правдой, но — нет. Может, люди и испытывают нечто подобное неосознанно, но не трогают его не потому, что боятся поднять руку на барина, а потому что работают спустя рукава. Разучились по-другому, бестолочи.

Усталый мальчик садится в угол, обхватывает голову руками.

— Ты всё ещё здесь?

— Вы, — поправляет Юрий Андреевич. — Я жду.

Они молчат. Мальчик хочет жить. Физическая активность разогнала страх и отчаяние, нужно ещё чуточку подождать, пока они оплетут его вновь.

Если бы только Юрий Андреевич умел давить волной, он бы довёл ребёнка до пропасти за считанные минуты.

Ничего, он справится и так.

— Ну что, герой? Хочешь, чтобы в следующее полнолуние мама отправилась вслед за тобой?

— Нет, — мальчик крепко сжимает нож. — Обещайте, что не тронете её.

С первой попытки у него не получается, и Юрий Андреевич командует пробовать ещё и ещё, едва сдерживаясь от того, чтобы перехватить неумелую руку и сделать, как надо. После затянувшейся прелюдии запах крови бъёт по нервам, мешая сосредоточиться. Нет. Мальчик должен сам.

— Молодец, достаточно. Брось нож.

Мальчик подчиняется, и Юрий Андреевич, не медля больше, отталкивает оружие в сторону носком ботинка, опускается на колено и бережно, почти что с нежностью берет израненную руку ребёнка в свои.

Сложнее всего не запустить сейчас в рану клыки. Нет, даже сосать нельзя — судмедэксперты, будь они неладны, нынче опытные. Он лакает кровь по-собачьи, слизывает потёки, проводит кончиком языка по краям порезов, чуть разводя пальцами кожу.

Слюна вампира бесследно распадётся через несколько минут, как и любые другие жидкости и ткани его тела, отсоединённые от оного, так что биоматериала преступника у следствия не будет. То же самое произойдёт и с кожей под ногтями мальчишки: тот, запоздало сообразив, пытается выцарапать убийце глаза. Юрий Андреевич перехватывает его руку, но не сжимает сильно. Вместо этого переплетает их пальцы в замок и удерживает так, будто он — самый близкий друг.

Потому что ткани-то исчезнут, а синяки, если он оставит их на теле жертвы, — останутся.

Мальчик настойчиво требует что-то там пообещать. Он обещает, несёт какую-то несуразицу и вновь ловит губами восхитительные капли.

Огонёк догорает и гаснет.

Юрий Андреевич остаётся один в темноте.

Семейные узы

сейчас

А ведь в итоге Рыбак оказался прав: дело нужно было копать до конца.

Новенькая пробивает по базе: смерть двенадцатилетнего Владислава Соснина не квалифицировали как убийство. Мать попала под строгий надзор по подозрению в ненадлежащем уходе за ребёнком, но всё ещё жива.

Когда волковский референт выехал брать Мозеса, в списке предполагаемых жертв значилось тридцать два имени погибших за два с лишним года. Фальковский долго увиливал, но наконец выдохся, и теперь признания льются из него потоком.

Их оказалось куда больше. И в машине временами убивал, и от Тулы отъезжал довольно далеко. Пока что говорит о двух убитых детях, после Владика был ещё один мальчик — но он в первоначальном списке есть.

Конечно, каждое новое имя нужно перепроверять. У Фальковского нет резона приписывать себе чужие трупы, но кто его знает.

Новенькая неспешно пьёт кофе. Да, она не училась работать со старшими, только с преступниками-людьми. И может, это у неё из-за недостатка квалификации, но принципиальной разницы между серийным-старшшм и серийным-человеком она не видит.

Ах, да, это если не считать того, что каждый старший — серийный людоед по определению. Видовая норма, а не отклонение.

“Долг жизни”, чтоб его.

Что вот этого — слов нет таких, как его назвать, — её собственная мать большую часть жизни считала достойным старшим — это полбеды. Мать не знала, не могла знать его настоящего лица.

А ещё — её мать сейчас жива благодаря Фальковскому, в том числе. Смотрящий Тулы, он имел полное право отправить её под суд и потом потребить по лицензии, но вместо этого по неофициальному — а потому необязательному к исполнению — запросу СБ дело прикрыл и без проволочек передал её Тодоревской.

Только фамилию он ее не помнил. А значит, сделал это не потому, что хотел спасти ее в награду за “верную службу”. Он даже не смотрел личного дела. Просто в этот момент решил (для разнообразия, не иначе) одарить кого-то из черни своей милостью.

И то, что мать пошла на преступление из охранительских побуждений, защищая существующий уклад, а с ним и Фальковского, и прочих старших — понять сложнее. Новенькая вот до сих пор не может.

Она не испытывает к старшим неприязни, тот же Рыбак только сперва отталкивал, а теперь вызывает если не симпатию, то уважение. Хотя кто его знает, может, и он двойную жизнь ведёт.

Но бросаться защищать физически более совершенных и более обеспеченных ресурсами существ, чем ты сама; сделать это по собственной инициативе, не за зарплату, когда эти существа о том даже не просили? И ведь от кого защищать — от безоружных людей-христиан? Даже пусть они из запрещённой конфессии, но всё равно люди и всё равно безоружные. Новенькой бы такое в голову не пришло. Назвались старшими — сами деритесь в своих драках.

“Долг жизни”

Образ мальчика, оказавшегося один на один с чудовищем в темноте, никак не хочет её отпускать.

Потому что ей давно уже намекают: скоро и её саму одно чудовище — другое, но похожее, — спросит: хочет ли она спасти маму?

Сойди, Моисей

когда-то

В мемуарах Юрий Андреевич так иллюстрировал скудность жизни при Советах: пределом его личных мечтаний был всего лишь хороший автомобиль. На большее фантазии не хватило.

Но тут Юрий Андреевич слегка лукавил: автомобиль-то у него был. И “всего лишь хороший” его отнюдь не устраивал: ему хотелось, ни много ни мало, собственную “Чайку”. Бесценная — в буквальном смысле, ведь в свободную продажу она никогда не выставлялась, — красавица, созданная для элиты, манила именно своей недоступностью простым смертным.

Юрию Андреевичу хотелось хоть как-то обозначить своё превосходство над окружающим миром, даже не столько из-за всеобщей уравниловки — честно говоря, тогда, погружённый в ту жизнь и не знавший иной, он особо этой уравниловки не замечал, — а из-за ежедневной, ежечасной необходимости притворяться не-собой.

Юрий Андреевич, будучи бессмертным и сильным существом, должен был играть по правилам, что значило: изображать человека. Обычного, слабого, несовершенного — и стареющего.

Он имитировал увядание кожи, носил очки с толстенными стёклами, а позже стал выбривать лысину, чтобы скрыть не седеющие волосы. Он ненавидел слабость, но должен был постоянно сдерживать себя. Страна вокруг него дряхлела, скатывалась в застой, и его отражение в зеркале будто отражало эти изменения, а вовсе не его самого.

“Чайку” он в те времена, кстати, так и не получил. Сумел добыть подержаный ЗИМ, тоже чёрный, тоже солидный, но это было вторым местом в забеге, не первым. Да и не помог ему тот ЗИМ: он производил должное впечатление на старшее поколение, но молодёжь, студенты считали его пусть не по годам бодрой, но всего лишь ещё одной властной морщинистой харей, собратом обкомовских дедов. Герой войны и полярник — это, конечно, почётно, но стиляги не признавали его за авторитет. Ему не нравилась мысль, что, возможно, они в чём-то правы, и он действительно отстал от жизни.

Выход Юрий Андреевич нашёл довольно простой: “Мелодия” выпускала всё больше пластинок, он скупал все новинки — особенно редкие — и сначала слушал сам, а потом шёл “меняться”. Поначалу не важно, на что — важнее было показать, что он “свой”, и у него есть что-то ценное. Это сработало.

Да, поначалу джаз оставался ему непонятен. Казалось бы, невелика беда, но тут Юрий Андреевич сдаваться не захотел: не готов был согласиться с развенчанными кумирами юности даже в такой мелочи. Он пробовал слушать композиции целиком и отдельными фрагментами, чтобы если не полюбить, то хотя бы разобраться и понять. И всё-таки нашёл ключ к “буржуазному” жанру: Go down, Moses — это первая вещь, которая ему действительно понравилась. Потом он бравировал тем, что слушает ее в “оригинальном” исполнении, предпочитая Пола Робсона Луи Армстронгу. И добавлял, что музыка истинных негров предпочтительнее для него искусству “негров белых”, в которых превратили русских Ленин и Троцкий.

“Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь”. Он не считал, что продал родину-мать. Просто она оказалась мачехой, а потом благополучно умерла сама, а он всего лишь “подстроился” - как и многие тогда.

Нет, конечно, после того, как совок рухнул и продавать стали всё что угодно, лишь бы деньги водились, “Чайку” он всё-таки приобрёл, просто чтобы была в коллекции — но своё главное, заветное значение в его глазах она потеряла.

Аграрный вопрос

сейчас

Материалы для повторного открытия уголовного дела по факту смерти Владика Соснина собраны, остаётся согласовать дату командировки в Тулу. Новенькая едет сообщить его матери правду о том, как он погиб — такие вещи по комму говорить не принято.

Обычно личные встречи с родственниками погибших — самая неприятная часть работы следователя, и мало кто хочет брать на себя печальную обязанность.

Но для Новенькой это прекрасный шанс не только помочь гражданке Сосниной снять груз с совести, но и повидаться с собственной матерью. Может, есть время её предупредить, как-то подготовить, по возможности вывести из-под удара.

Только всё ещё не ясно, какого: Новенькая видит все материалы, и там нет ничего, ни намёка на историю с матерью. Или что-то ей не показывают?

Мать взяли в оборот просто потому, что очень уж она под руку подвернулась. Позвонила дочери с чистосердечным как раз тогда, когда системе в целом и референтке Тодоревской в частности нужны были “руки” в “поле”. Так что за убийство по неосторожности мать не только не внесли в категорию, но, выдернув из-под топора, обеспечили алиби и перебросили из Тулы в безопасное место. Не без помощи господина Фальковского.

После этого мать Новенькой осталась внедрённым агентом-информатором в структуре подземной железной дороги. На тот момент она была очень нужна, а как операция закончилась, её оставили там, где была — не особенно важный узел, не особенно важная фигура, толковых данных не приносит, но пусть пока сидит.

Иными словами, системе некритично её потерять, если она провалится. А если она провалится — а она человек, специальной подготовки не прошедший, и к тому же эмоциональный, — и о ней узнает подполье, то ничего хорошего её не ждёт. Особенно если всплывёт, что из-за её ошибки погиб священник.

Саму Новенькую завербовали тогда же, сразу после рокового звонка. Не то, чтобы она была сильно против, но без шантажа благополучием близкого родственника можно было бы и обойтись.

На новую работу в референтуру Новенькая пришла с новенькими же документами на имя Анастасии Васильевны Морис. Их выправили, чтобы у “чудом спасённой” хозяйки “станции” не обнаружилось однажды дочки-сотрудницы Лубянки.

Личность матери менять было нельзя: в операции она была нужна именно как проверенный контакт и едва не состоявшаяся жертва режима.

С момента вербовки звонить и писать матери опасно, её могут раскрыть. Чтобы повидаться с ней, Новенькой теперь нужно заранее продумать, залегендировать и согласовать тайное свидание в лучших традициях шпионских бестселлеров.

— Милые котята, — Тодоревская возникает за плечом как раз тогда, когда Новенькая отправила последнее сообщение, подтверждающее встречу. — А для тебя есть задание: как поедешь в Тулу, загляни к маме, чаю попейте. Ты расскажешь ей о работе, а потом забудешь у неё флешку.

А вот и чудовище со своим предложением, от которого попробуй отказаться.

Они хотят слить Фальковского именно через её мать? То есть, логика-то в этом есть: если у матери получится сыграть свою роль, её статус в структуре подрастёт, и как с агента, с неё, возможно, будет больше толку. Но это очень и очень зыбкое “если”.

Зачем им это, они же знают, какая она импульсивная…

...Затем, что это двойная проверка. Не только Новенькую, но и её мать хотят оценить и решить: сбросить карту или оставить. Их обеих ждут экзамены без подготовки.

Наживка

недавно

Дверь закрывается за посетителем, и Юрий Андреевич возвращается к столу. Прислушивается к себе: ничего.

Он знает, кого к нему прислали, а гость теперь знает, что он знает: Юрий Андреевич прямым текстом сравнил молодого референта с волковской трофейной саблей. Что же, он так долго ждал поединка интеллектов — и вот, дождался. А ведь это один из лучших, Волков к себе других не берёт.

И что же? Разве ж это можно назвать тонкой игрой, когда наживка чуть ли не с порога и хвостиком тебе машет, и на лапку хромает, всем своим видом крича “я наживка!”

Фальковский посмеивался, когда для поимки Мозеса на улицы отправили агнцев — людей отзывчивых и самоотверженных. Обычно варки на такое ведутся, а Фальковскому было скучно: они б ещё кувшин с бананом поставили, ей-богу.

И ещё этот намёк на ауры… да не в ауре сейчас дело!

Он возьмёт этого человека потому, что он тут хозяин. Покажет уровень. И у него давно заготовлен план, так что Волков прислал ему последнюю недостающую деталь. Спасибо ему за это.

Итак, приезжает столичная ищейка в провинцию, поймать убийцу. И они находят друг друга: убийца ловит ищейку, ищейка стреляет в убийцу. Два трупа, драма на охоте.

Стрелочник, Семён Витальевич Бродский, давно под рукой, на крючке, и улики, что на него укажут, на нескольких местах преступлений находили, в протоколы внесли. Уж с таким-то паззлом следствие должно справиться.

А Юрий Андреевич Фальковский с играми пока что завязывает. Надоело. Ещё пять трупов назад надоело — с каждого нового получаешь заметно меньше, чем в прошлые разы. Нет, ему это больше не нужно.

И план у него такой нарочито плохонький, шитый белыми нитками детектив, для того, чтобы всем стало ясно даже в Москве: ничего вы не сделаете. Нет такой силы, что уберёт Юрия Андреевича из Тулы. Сила — она не в оружии, а в связях… или в чём-то другом?

И снова пусто. Почему опять так пусто?

Ничего. Скоро он убъёт серьёзную цель, и снова почувствует себя живым.

План

сейчас

— Завтра уезжаете? — Интересуется после её ежедневного доклада Рыбак. — Как мама?

Новенькую так и подмывает ответить “Вашими молитвами”.

— Спасибо, завтра узнаю.

Просто так шеф бы не спросил. Неужели проверка, вот прямо сейчас, без объявления войны?

А ведь и правда, зачем рисковать агентом в поле, если можно внезапно спросить его что-нибудь о больной теме и прочесть спектр реакций, как открытую книгу. Это с выпускниками училища такое не пройдёт, а Новенькая только недавно начала тренировки, чтобы закрываться от эмпатов.

Итак, чудовище вежливо интересуется, что же она надумала. Что ж, у неё есть, что ответить.

— Фёдор Фёдорович, я завтра поговорю с гражданкой Сосниной. мне видится, что она, в её ситуации, может оказаться подходящей фигурой для ваших планов. — Новенькая предлагает, ни много ни мало, размен: вместо своей мамы другую. Гражданка Соснина, в данном случае, ничего не потеряет: она уже потеряла всё. Но если Рыбак сейчас одобрит план дать утечку через неё, то она получит оружие для своей борьбы. — Только не могли бы вы, пожалуйста, объяснить, что вы хотите на её знамени увидеть? Как мне выстраивать для неё нарратив, в какую сторону этот свисток должен пар выпускать?

Рыбак разглядывает её секунду-другую, и она уже готовится разгадывать очередные полунамёки. Но тут шеф достаёт и включает глушилку.

Теперь их никто не слышит, никто не пишет. Неужели начальство в кои-то веки снизойдёт до нормального ответа?

— Нет, пар спускать не нужно. Наоборот: задача — запустить “снизу” общественную дискуссию. Чтобы дошли и поставили вопрос о внедрении повсеместно механизмов проверки психологической стабильности старших.

Новенькая хлопает ресницами, осмысливая сказанное, проглатывая готовые вырваться “а что, такие механизмы вообще есть?”, “как вы это себе вообще представляете?” и особенно “не провокация ли это? что будет с теми, кто высунется эту дискуссию поддержать?”

— Совет ССН ни за что не пойдёт на такие неудобства.

А у людей нечем, просто нечем его принудить.

Рыбак лишь хмыкает. До Новенькой начинает доходить: разработка уже идёт на всех парах. А значит, и для Аахена есть какой-то аргумент, большой и весомый, что заставит Совет передумать — есть уже или скоро будет. Может, не завтра, не через год. Может, даже не через десять лет — старшие оперируют более протяжёнными отрезками времени.

Но рано или поздно Аахенской системе придётся поменяться.

А пока что — поставить вопрос, только это. Закинуть в инфополе идею, и не дать ей захиреть.

— И всё-таки: вам-то это зачем?

— Раньше таких вот Фальковских выбраковывали быстрее. Да и подобной власти у них быть не могло. а теперь система выстроилась так, что для задач очистки приходится или заводить ручных террористов, что, вообще-то, опасная тактика. Плохая это затея — раздавать гранаты обезьянам.

— Или?...

Он лишь пожимает плечами, но Новенькая догадывается сама:

— Вам нужны действенные механизмы контроля над своей популяцией. И раз внутренняя регуляция больше не работает, стоит попробовать внешнюю. Так что “или” — взращивать в самом обществе сознательность, — Новенькая намеренно не говорит, какую. По привычке хочется вставить “гражданскую”, ведь эта добродетель сейчас на слуху. А понимать под ней принято поступки в духе того, что совершила её мать. Рыбак же явно хочет получить несколько иной результат.

Шеф удовлетворённо кивает и выключает глушилку.

— Анастасия Васильевна, вы можете быть свободны.

Она встаёт. “Сводобна”. Экзамен пройден.

И всё-таки на пороге она останавливается, и уточняет:

— Но что насчёт моей мамы?

— Нам не нужны фанатики, Анастасия Васильевна, — отвечает ей разумное чудовище.

Нарисуй на бумаге простой кружок

когда-то

Тула, Тула… Он переехал сюда, как он думал, ненадолго, переждать, пока сменятся одно-два поколения и в Серпухове забудут, как он выглядел. А оказалось, что навсегда.

Пришли восьмидесятые, и командование поинтересовалось, не собирается ли “сталинский сокол” на покой. По документам ему шёл восьмой десяток, и маскировка спасала плохо. Поэтому в 1983 году, когда училище преобразовали в высшее военное командно-инженерное училище ракетных войск имени Ленинского комсомола, Юрий Андреевич, почетный житель города и депутат городского совета, вышел, наконец, на пенсию.

В рынок он вписался легко — помогли “заработанный” за время службы капитал, связи и цепкий ум. В начале девяностых “пенсионер” Юрий Андреевич успел открыть коммерческую фирму, с помощью связей "помог" нужным людям заключить контракт с турками на постройке в Серпухове многоэтажных домов — и скончался. Наследником фирмы и состояния назначен был его “племянник”, о существовании которого до сих пор никто не знал, но в девяностых это никого не удивило.

Но обстановку всё же пришлось сменить. Фальковский воспользовался перетасовками после "Черного Октября" и связями "дядюшки", чтобы устроиться в итоге помощником мэра Тулы по вопросам развития бизнеса и инвестиций, а там и помощником губернатора по ним же. Он строил свой мирок, свою миниатюрную империю, не особо заботясь, что творится вокруг.

Но тут грянула Полночь.

Эпидемия, война, разруха — всё это он уже когда-то видел, всё это он когда-то пережил. Но тогда он был ребёнком, щепкой в бурном океане, а теперь у него были опыт и иммунитет.

Он мог бы уехать. Мог бы просто остаться в стороне от людских бед, ему-то, немёртвому, орор не страшен, а война — что мать родна. Но он бросился собирать заново рассыпавшиеся структуры и связи, без которых город бы просто вымер. Организовывал. Налаживал. Спасал. Просто потому, что “сталинский сокол” знал, как это делается. Пусть он ненавидел эпоху, из которой вышел, и давно умершего человека, с которым её прочно ассоциировали, но методы всё ещё работали. И Юрий Андреевич не стеснялся их применять.

За два года он решил проблемы с очередями за хлебом и трупами на улицах, а вскоре и эпидемию удалось взять под какой-никакой контроль. Выстроил из надёжных людей костяк, способный удержать власть и порядок — а там уже помочь населению.

И в эти годы он будто заново родился. Он снова жил, снова работал, снова видел цель. Когда же самое тёмное время миновало, он ненадолго увидел будущее и для себя: теперь ему не нужно было бояться, что вчерашние пассионарии постареют и утянут его за собой в болото нового застоя. Варкам больше не нужно притворяться смертными. Больше никаких морщин, лысин и очков — люди признали его право ходить среди них, не скрываясь.

Он остался в Туле, потому что пророс сквозь неё. А потом заставил нарасти на себя, как когда-то уже делал в Серпухове — но теперь он сработал чище, лучше.

Тула обязана ему. Она — его. Она — это он сам.

Слишком поздно пришло понимание, что ей больше нечего ему предложить. Потому что он, Юрий Андреевич Фальковский, не знал, чего ещё добиваться. Дальше удовлетворения потребностей в еде, крове и уюте вести оказалось некуда — ни людей, ни систему, ни себя.

Приглашение на казнь

сейчас

— Это всё, что мы можем для вас сделать, — Новенькая прощается с Сосниной, стараясь смотреть женщине в лицо, но не в заплаканные глаза. Почему-то ей всегда трудно смотреть на лица испытывающих сильные переживания людей. — Я сообщу, когда состоится его казнь.

Часть дела сделана. Остаётся вторая, куда более простая и сложная одновременно.

Она прокручивает в голове, что будет говорить, как объяснять, всю дорогу. Разговор будет долгим.

По дороге к кошачьему приюту Новенькая заезжает выбрать тортик к чаю. Она осознаёт, что слишком долго смотрит на витрину в одну точку, когда продавщица спрашивает, всё ли у неё в порядке.

В кармане плаща у неё заготовлен шприц-пистолет с успокоительным. Она готова к разным вариантам развития событий.

Забор приюта выкрашен зелёной краской. По дороге к нему Новенькая подмечает, кто есть из соседей и просто прохожих, сколько человек праздно провожают её взглядами. Её визит легендирования просто: в приюте родились котята, хозяйка как раз их активно пристраивает — и, разумеется, проводит собеседования с потенциальными “добрыми руками”. А Новенькая пришла по объявлению.

Мать всегда любила животных. Она самоотверженно волонтёрствует уже много лет. А ещё она сдавала комнаты — впрочем, судя по размерам приюта и ухоженности зверей в вольерах во дворе, кого Новенькая успевает разглядеть, подходя к калитке, у матери и сейчас всё в порядке с доходами. Видимо, со сдачей тульских квартир всё по--прежнему.

До инцидента подпольщики не вербовали её. Проверяли тайком, подселяли ненадолго квартиранта-эмпата, что наблюдал её в естественных условиях. Тогда они увидели женщину честную, отзывчивую, готовую помочь в беде. Но немного взбалмошную, из-за чего отказались от мысли раскрыться ей полностью. Так что ей предложили, а она согласилась принимать у себя “людей в трудной ситуации, что придут от знакомых”, но больше ничего не знала.

Кто бы мог подумать, что у зоозащитницы любовь к животным вовсе не обязательно распространяется и на людей? Никогда ж такого не было.

У Новенькой нет жёстких инструкций, что и как говорить, но есть определённые ограничения. Она не может объяснить матери всё. Что, если мать не станет слушать? Если она опять поддастся минутному порыву?

Если она решит, что активизм Сосниной “опасен”, и начнёт ему всячески препятствовать?

Если она после разоблачения Фальковского также потеряла ориентиры, разочаровалась во всём, во что верила, как сам Фальковский после развенчания культа личности?

У Новенькой готов нарратив: “мама, представь, что твоего ребёнка принуждают к чему-то, угрожая тебе”...

— Здравствуйте, здравствуйте, — мать давно уже ждёт её у калитки. Невысокая, худая, с гордой осанкой, она на полголовы ниже дочки. Она старается разговаривать с Новенькой, как с незнакомкой, и совсем чуть-чуть переигрывает от волнения. — Проходите. Это ж вы ко мне за котёнком, да? Может, сразу двоих возьмёте?

— Одного, — улыбается Новенькая. — Я тут тортик купила, “Муравейник”. Простите, если что, забыла уточнить, любите ли вы такие…

Любит, всегда любила, хотя у самой готовить не получается.

Они идут к дому, где на крыльце спит знакомый трёхцветный кот — редкого в природе окраса генмод. Он растолстел с прошлого раза, как Новенькая его видела. Их уже никто не слышит, глушилка включена, и Новенькой больше не нужно притворяться.

— Привет, Фальк, — она наклоняется почесать кота за ушком.

— Фёдор, — поправляет мама. — Переименовала, от греха подальше: мало ли, вдруг соседи потравят. Ты представляешь, что тут творилось, когда его взяли?

Мать говорит о “нём” обыденно, как о мелких бытовых неприятностях, вроде прорвавшейся трубы. Вот так. Шприц-пистолет в кармане не понадобится, игры с нарративами тоже.

Господин Фальковский даже не поинтересовался именем той, что восприняла философию “долга жизни” всерьёз. А та, что готова была за него и убить, и умереть, пока он был хозяином Тулы, после его ареста просто переименовала кота. Что ж, они друг друга стоили.

— А почему Фёдор? — Новенькая догадывается и так, но всё же спрашивает.

— Это я в честь твоего господина начальника. Ну, давай, рассказывай, как там у тебя всё.

— Может, сначала котят глянем?

— Так ты и правда решила взять одного?

Новенькой больше не хочется задерживаться тут дольше необходимого. И уж тем более говорить о работе и начальстве. У матери один хороший господин сменил другого, и ей просто хочется вытащить из дочери побольше деталей к его портрету. Зачем это всё? Взять котёнка, пояснить и “забыть” флешку, и сбежать “по срочному вызову”.

— Вот они. Уже выбрала, которого?

Новенькая знает их по снимкам и видео, но окончательно определяется, когда видит три комочка в корзинке.

— Мальчика, рыжего.

— Но анкету ты мне заполни, как положено. Буду отслеживать, ты меня знаешь.

Новенькая рассеянно кивает, берёт сонного рыжика. Тот, ещё не окончательно проснувшись, вцепляется всеми коготочками в подстилку, не даётся сразу.

— Будешь Мальчишом.