Эйб

Эйб

Незаметным и незамеченным героям.

Ночью проснулся и сначала понять не мог, что не так…

Потом дошло: Аргус орёт. Аргус у нас парень справный, орёт, когда дело уже сделано. Супостат или задержан, или забодан.

Сначала думал: ну его, поорёт и успокоится. Но только собрался снова уснуть, как услышал: к Аргусову басищу ещё голосок присоединился. «Помогите-спасите!» — блажил голос.

Ну что ты будешь делать?! Пришлось просыпаться.

С кровати ноги скинул, в опорки их вбил, мантию поверх пижамы набросил, палочку в руку и двинул разбираться.

Только было за порог шагнуть собрался, как вспомнил про этот их… комендантский час.

За окном хоть глаз выколи, а сирена, главное, молчит.

А это значит что? А то, что на улице не чужой заливался, а из этих… жрунцов-егерцов.

Плюнул мысленно с досады, да и вышел. Тут к Аргусу и жрунцу ещё и сирена присовокупилась.

Вышел, плечами передёрнул — зябко, хоть и май на носу.

Гляжу, Аргус рогами к стенке чужака припёр.

И чужака этого я знал.

— Доброй ноченьки, Крыса, — сказал ласково. — Чего не спится-то?..

— А-а-а-а! — заблажил Тим Рэттон, пожрунец и егерь. — Аберфорт, убери эту скотину! Прогони прочь страшилище страшное!

Аргус только башку ниже нагнул и крепче рогами поганца прижал.

— Очень даже обидно мне такое слышать, — перекрикивая сирену, возразил я. — Как можно милую и добрую животину, которая дом стережёт, так непорядочно называть?

— Убери его-о-о-о! — не своим голосом визжал Крыса.

— Аргус, ко мне! — скомандовал я.

Послушалось «страшилище страшное». Мекнул презрительно и назад скакнул. Крыса немедля шмякнулся на четвереньки, как крысам и положено.

Тут и кавалерия подоспела. Все прямо один другого краше, в колпаках своих дурацких. У Жабы из-под балахона кальсоны торчат, у Рэттона-младшего вместо волшебной палочки кусок колбасы в лапках.

— Эйб, ты опять? — один главнокомандующий Альберт Ранкорн по всей форме, но без маски и колпака.

Умный парень, понимал, что колпак дурацкий ему не поможет. И так весь Хогсмид в курсе, кто тут у нас героически истребляет запасы продовольствия и крамолу в «Трёх мётлах» изыскивает. В основном на дне бутылки.

Повезло Роуз, ничего не скажешь.

— Чего опять? — улыбнулся я ласково. — Налицо злодейское проникновение на территорию моей частной собственности и злодейское же злоумышление противу моего козла.

Ранкорн только вздохнул тяжко и глазки горе возвёл.

— Эйб, — сдавленным голосом сказал он. — Твой брат, когда с башни падал, точно думал: «Ну наконец-то! Эйб больше не моя проблема…»

Хитрый он, Берти Ранкорн. Всё пытался меня поддеть, да так, чтобы я обвиноватился по всем статьям. И всё-то ему это не удавалось.

— Так ты, Берти, тоже разбегись и сигани с башни. Сразу полегчает, — посоветовал я. И улыбнулся сочувственно.

— Да вырубите вы наконец эту сирену! — рявкнул Ранкорн, и сирена немедля заткнулась.

— Рэттон, ты что здесь забыл? — Ранкорн перенаправил начальственный гнев на подчинённого.

— Что-то двигалось у озера. Потом сюда побегло. А я за ним, командир! — доложил Крыса.

Ну хоть мозгов хватило смолчать, зачем он на самом деле ко мне направлялся.

Так и стоял, болезный, на четвереньках, не рискуя вставать в присутствии Аргуса.

— Сирена сработала? — уточнил командир грозного воинства.

— Не-е-ет, — слабеющим голосом протянул Крыса-старший.

— Так какого рожна ты за ним побежал? Эйб сколько раз предупреждал: его козёл по ночам у озера с водяными озорует!

Вообще-то трижды. Но кто ж меня слушал, кроме Берти Ранкорна?

— Вставай, недоразумение, — сквозь зубы процедил командир егерей. — Вставай, не позорься.

Крыса дёрнулся вставать с четверенек. Аргус к нему тут же подскочил и рога предупреждающе наставил. Крыса пискнул и замер.

— Мерлиновы яйца, — выдохнул предводитель грозного воинства при виде козла. — Эйб, ты опять? Опять чудишь с козами? — поправился на ходу.

Аргус, конечно, впечатлял. Он же здоровущий, мне по пояс. Рога вразлёт.

И в водорослях, и в траве озёрной весь. В темноте встретишь — и впрямь страшилище страшное.

— Давно бросил. Аргус у нас настоящий козерог, — и, видя недоумевающий взгляд Ранкорна, я пояснил: — Плавает хорошо. Водоросли жрать любит, вот и научился. Водяные за ним приглядывают. Он их гоняет, а они вроде как в догонялки с ним играют.

Ранкорн как-то странно поглядел сначала на козла, потом на меня. После вздохнул и молвил тишком:

— Разбегусь и прыгну…

А потом громко, на страх воинству в кальсонах:

— Отзови козла, Эйб.

Я не стал куражиться:

— Ко мне, Аргус. Фу, пусти егеря Рэттона.

Рыдающего Крысу уволокли подельники. Ранкорн ещё посверлил меня взглядом, но, не добившись в ответ ничего, кроме ласковой улыбки, отчалил следом за своими бездельниками.

А я постоял, поглядел им вслед. Когда вся банда скрылась из виду, сказал:

— Вставай, сынок.

Кормак Маклагген, довольный, как лис, порезвившийся в курятнике, поднялся с земли, где всё это время лежал распластавшись.

Кормак сегодня дежурил на перехвате беглецов. За восемь месяцев мы пути-дороги самоходов изучили и успевали их перехватывать до егерей.

— Доброй ночи, сэр. Перехватил троих, сэр. Сидят в овчарне, накормлены, напоены, успокоены, сэр. Я лично утёр им слёзы, сэр. Завтра Гопал пришлёт проводника, сэр. У Невилла ждут ещё двое, малышня, сэр. Отца разыскивают за нападение на пожирателей, отец у наших, ребятишек из школы эвакуируем, сэр, — шёпотом отчитался диверсант.

Слёзы он им утёр. Лично…

Рожа у Маклаггена едва не трескалась от счастливой и наглой улыбки. Симпатичная рожа, чего уж там. Сажей, правда, перемазана, чтоб в темноте не отсвечивать.

— Аргуса на Крысу зачем натравил?

Улыбка сделалась ещё шире.

— Так Аргус его заметил, и как тут было не воспользоваться? — подумал и добавил-таки, стервец: — Сэр.

И действительно! Козёл козла всегда поймёт и на какую-нибудь шкоду сподобит.

— Ещё раз назовёшь меня «сэр» — остаток жизни просидишь в убежище интендантом. Ты меня знаешь, — посулил я.

— Прости, Эйб, — Маклагген изобразил раскаяние. — Приказания будут?

— Приказания ему, — вздохнул я.

Аргус тем временем подобрался к приятелю поближе и приязненно толкал его лбом.

— Хороший, — на перемазанной роже Маклаггена отобразилось что-то вроде нежности. — Хороший мальчик. Умница Аргус.

Так, ласково ворча, Кормак принялся чистить рога, а затем и всего козла от ряски. Аргус ему это позволял. Иногда, правда, отвлекался и почавкивал водорослями, из-за которых и выглядел «страшилищем страшным».

Это ж наверняка водяные на него навертели. Вон торчат недалеко от причала. Нравится им глазеть, когда Аргус их подношения лопает.

А вот Кормак что-то притих. Гладил Аргуса по рогам, глаза прятал и молчал.

— Ну говори уже, — поторопил я.

— Эйб, а ты можешь поговорить с Невиллом? — тихо попросил Кормак.

— Поговорить-то могу… — вздохнул я.

— Они его мучают, Эйб. Твари эти… — прошипел он яростно.

Меня аж передёрнуло — столько ненависти и боли было в его голосе. Тяжкой ненависти, застарелой, выжидающей.

Ему же и двадцати нет… Не должен парнишка так ненавидеть.

Ох и не повезёт Кэрроу, когда до дела дойдёт, если уж такой дуболом, как Маклагген, при упоминании дорогих профессоров зубами скрипит.

— Его надо выводить. С каждым разом всё хуже, — торопливо продолжил Кормак. — На нём живого места не осталось. А он как с цепи сорвался, злит нарочно этих тварей. Они его изуродуют! Знаешь, что Невилл вчера натворил? После того как Алекто с ним поигралась? — тут глаза у парня сделались и вовсе бешеные. — Кровь с себя смыть не успел! Вышел во двор и влепил Патронусом по ближайшему дементору.

— Хорошо влепил? Патронус какой? — перебил я парня, чтобы немного дать ему от той ярости охолонуть.

Пусть выдохнет. А про Патронуса Невилла я и так знал. У его отца до телесного Патронуса тоже не доходило. Но гонять дементоров это ему не мешало.

Я к Невиллу сколько приглядывался — и всё чаще видел в нём черты Фрэнка. Такой же улыбчивый тихоня.

У таких, как Лонгботтом, тихих и основательных, всё хорошо получается. Даже если они про себя думают, что получается плохо.

— Ещё как! Хоть и не телесный, но гадам хватило, — вновь заухмылялся Кормак. — На загляденье. Так и брызнули прочь, тряпки застиранные.

Растёт внук Августы. Скоро бабушку догонит в умениях. А то и отца.

Кормак тем временем продолжал:

— Хорошо, я подоспел вовремя. Пихнул его в нишу, запулил вслед дементорам своим Патронусом, ну а когда змеесосы набежали, сказал, что мне хотелось потренироваться. И что они всей дружиной могут друг дружку вкруг…

Дальше Маклагген выдал такое, что даже при старом козле, как я, говорить не стоило. Хорошо хоть темно — не видно было, насколько я покраснел.

— …а потом мы немного подрались, — на мажорной ноте закончил Кормак.

— А спасать, значит, будем Невилла? — уточнил я. — То, что ты на левую ногу припадаешь и правый бок бережёшь, это так, пустяки? Ногами били?

— Змеесосы, — ничего, кроме презрения, в голосе парнишки не было. — Даже про палочки забыли… Белобрысый их еле раскидал.

Белобрысый — это понятно, Малфой. Виноватый перед новой властью по всем статьям. Как его змеемордый не уходил насмерть до сего дня, непонятно.

— Что Невилла прикрыл — хорошо. Но так подставляться не стоило, — упрекнул я.

— Что они мне сделают? — засветил во тьме белозубой ухмылкой Кормак. — Я ж тупой. А что особенно неприятно — я не просто тупой. Я тупой племянник Тиберия Маклаггена.

И Аргуса, который свои водоросли дохрупал, вновь по рогам погладил.

— А я тупой и никчёмный брат Альбуса Дамблдора. Но рано или поздно до них дойдёт.

Дойдёт, конечно. Когда за безносого встанут те, кто пока больше молчит и выжидает.

А после придут те, за кем деньги. И все они очень любят покой и тишину.

Со временем именно они развернут межеумка отсутствующим носом в нужную сторону. И вот тогда дядюшка Тиберий ещё неизвестно за кого встанет: за племянника шебутного или за мягкую подушку под своим седалищем.

Хотел я было это всё Маклаггену сказать, да передумал. Парнишка, гляжу, тоже призадумался. Аргус его лбом подталкивает: гладь, мол, чего ты? Замер диверсант мой, за рог держался, а мыслями где-то далеко витал.

— Эйб, мы ведь победим? — спросил тихонечко. То ли спрашивал, то ли убедить себя пытался.

— Куда мы денемся, — ответил я ему спокойно. — Выбора у нас нет, парень. Или победить, или всё в крови утонет.

— Так поговоришь с Невиллом? — словно очнулся Кормак.

Ожила рука, треплет Аргуса за шею. Улыбка у диверсанта вновь разъехалась на половину рожи.

— Пришли его сейчас, — попросил я. — Сам выходить не вздумай. Себе на замену в патруль поставишь Симуса. Девочки пусть тебя подлечат.

Реакция у Аргусова приятеля оказалась такой, как я и предвидел. При упоминании Симуса взвился, но стоило про девчонок сказать — тут же присмирел.

— К дому пошли, — позвал я. — Передачу донесёшь?

— Донесу, конечно, — фыркнул он.

Ну и пошли мы с ним. Аргус рядом поскакал, всё ластился к приятелю.

Для передачи выбрал я ему мешочек полегче. Привет от короля «Сладкого королевства», его сливочного величества Амброзиуса Флюма. Пусть ребятня порадуется.

Кормак, понятное дело, рвался навьючить на себя ещё мешков, да я не дал.

Обнялись на прощание два козла, Кормак и Аргус, получили по поощрительному подзатыльнику от третьего козла, Аберфорта, и побежали каждый в свою сторону.

Третий козёл, самый старый и глупый, сел дожидаться командора Лонгботтома. А когда оный командор припожаловал со словами: «Аберфорт, сразу говорю: не тратьте время. Ребят я не оставлю», — третий козёл только вздохнул поглубже и попросил:

— Садись и рубашку снимай. Погляжу, что с тобой.

Невилл меня секунду-другую взглядом посверлил, но послушался.

Я палочкой вдоль его груди провёл, а он всё смотрел за тем, что я делаю, и запомнить старался.

И хорошо, что он мне в лицо не глядел, потому как я очень завопить хотел или заругаться уж совсем почёрному.

Синяк на синяке, шрам на шраме, рана на ране. Лицо хуже всего, потому как паскудники свои паскудства скрывать не любят.

А Невилл из гордости, да чтоб своих ребят не будоражить, жаловаться не ходил. Да и кому тут пожалуешься…

Отделали его знатно. Я под пристальным взглядом командора Лонгботтома синяки свёл, ссадины подзатянул и боль утишил. Заодно оценил общий ущерб и перспективы прикинул.

Это ж не парнишка Невилл, а карта безумия обоих Кэрроу.

Самые старые шрамы — ещё терпимо. Расписывались братец с сестрицей, во вкус входили. Как вошли — побои и мучительства злее стали.

Только вот, похоже, ныне и Алекто, и Амикус себя едва контролируют.

По нраву мучительство пришлось. Манит сладкой безнаказанностью. Шепчет завлекательно: давай ещё, за это не спросят.

День-другой-третий — и не удержится или братец, или сестрица. Или оба разом. Покалечат парнишку. На нём и так нетронутого места осталось с мою ладонь.

И повезёт, ежели только покалечат…

— Вы позволите забрать мне пару мешков, Аберфорт? Или всё-таки начнёте апеллировать к моему немощному состоянию? — и голос у командора Невилла аж звенел сарказмом.

Встал он и натянул рубашку. Гораздо живее встал и почти не морщился при этом.

Много чего я мог сказать ему в ответ. Наорать мог. Высмеять. Одёрнуть так, чтобы слёзы вышибло.

А вместо этого просто молвил с укоризной:

— Невилл…

Тихо стало. Дрогнул несокрушимый командор Лонгботтом.

— Простите, Эйб, — выдохнул и глаза на миг опустил.

Вежливый парнишка. Всё на «вы» меня величал, хотя я уж не упомню сколько раз просил его на «ты».

— Возьмёшь оставшиеся два, — сказал я ему. — Завтра ещё будет, ну да это Симус дотащит. Кормака сегодня ночью не выпускай. Да и завтра тоже. Пусть отдохнёт.

Тут Невилл разулыбался:

— Уже отдыхает, Эйб. Девочки, как увидели его синяки, схватили и ну лечить.

— И ведь наверняка, паршивец, рубаху с себя сдёрнул, когда рожу шёл отмывать? — предположил я.

Невилл улыбнулся смущённо.

Хорошая у него улыбка. Как у Фрэнка… была.

— От бабушки есть что-нибудь? — чуть замялся он, прежде чем спросить.

Тут уж я не удержался, заржал:

— Командует пиратским кораблём, — сквозь смех проговорил я. — Гопал и Сенечка у неё по одной досточке ходят, палубу скребут, медяшку драят, честь под бескозырки отдают да во всём слушаются. Сплошное «по бим-бом-брамселям».

У Невилла разом от сердца отлегло. Даже засмеялся тихонько.

Августу я в марте пристроил к своим контрабасам.

Были у меня два брата-акробата, Гопал и Семён. Во время оно контрабанду через канал стали таскать. По морям, по волнам. Из Франции в Англию. С острова на материк и обратно.

Оба английского не знают. Объясняются жестами и неприличными словами, каждый на своём языке. И что удивительно — прекрасно друг дружку понимают.

Но удачливые черти. Где другой давно бы голову сложил, эта парочка со свистом проскакивала, да ещё и с прибытком выходила.

Весёлые у меня были контрабасы. Пока война не началась и адмиралом к ним не попала Августа Лонгботтом.

И главное, вроде бы жадные оба. До забвения себя жадные. Но беженцев по потаённой дороге взялись возить без всякой оплаты. Груза стали меньше брать. И ещё парочку таких же сорвиголов на перевозку спроворили.

Вот и мотаются теперь через Ла-Манш три кораблика. Беглецов вывозят, грузы для Ордена таскают. Ну и контрабанду — куда ж без неё.

С риском для жизни, но не без прибытка.

За неделю до прибытия адмирала Августы Сенечка и Гопал уходили едва ли не насмерть троих егерей. Одними кулаками. Без всякого, как выразился Сенечка, «противоправного колдунства».

Палочки, правда, у всех побитых куда-то делись.

Куда — оба брата-акробата были абсолютно не в курсе. Смотрели на меня чистыми детскими глазёнками и клялись, каждый на своём матерном, что не было там никаких палочек и ничего волшебного. Только кулаки и немного сноровки. Сплошная необходимая оборона.

Я им, конечно, поверил, но когда на пороге «Кабаньей головы» возникла вдруг Августа с саквояжем в руках — собранная, спокойная, всё в том же допотопном наряде, в потравленной молью горжетке и в шляпе с чучелом грифа, — понял: вот оно.

Эта спуску моим безобразникам не даст. На внуке и на сыне неплохо натренировалась, а на смертоедах навыки в боевой магии отточила.

Вот и поехала будущий адмирал Лонгботтом пугать своей знаменитой шляпой Летучего Голландца, кракенов и прочих морских змеев. И не только их.

С тех пор как Августа Лонгботтом отделала министерских ищеек во главе с Долишем и ушла в подполье, Министерство стояло на ушах. Долиш, бедолага, до сих пор в Мунго отлёживался — Августа шутить не любила, приложила его от всей душеньки, как в старые добрые времена.

Именно эта непреклонная дама вместе с контрабандистами Гопалом и Сенечкой наладила через Хогсмид всю логистику Ордена. Да так наладила, что гоблины позавидовали бы. Оружие, припасы, зелья — многое текло в замок через мой потайной ход. И не только в замок, но ещё и по базам и схронам Ордена.

Помог я Невиллу мешки на себя навьючить, посмотрел ему вслед. Потом на портрет Арианы долго глядел.

Улыбалась мне сестра. Как живая. Навеки красивая и юная. Улыбалась, словно поддержать и успокоить хотела.

Потянуло тут у меня на сердце. Заныло оно. Засбоило. Ну куда это годится?

Всё одно не усну, подумалось. Пойду, что ли, поговорю со своим мальчиком. Ранкорн сирену обратно не насторожил, хоть посижу в тишине.

Только вышел — Аргус, скотина неуёмная, рядом нарисовался. Бородой трясёт, взмекивает грозно. Мол, куда это ты?

— Сам знаешь, — кивнул я ему. — Нету сил в себе держать. Выговориться надо.

Козёл мой только башку пригнул и лбом мне в бедро уткнулся.

Но не отстал: мало ли кто следом увяжется, изобидеть меня решит.

Ладно, чего уж там. Не в первый раз он меня к могиле под дубком сопровождал.

До могилы не доходя, ускакал Аргус в сторонку. До разнотравья молодого ещё жить и жить, но какие-то ростки он себе находил. Да и я в прошлый раз натрусил ему, да и другим лесным обитателям, прошлогоднего сенца.

Аргус деловито подбирал сено, изредка поглядывая на меня своими жёлтыми глазами с горизонтальными зрачками. Умная скотина. Понимал всё не хуже иного волшебника, только говорить не мог. Оно и к лучшему: меньше болтовни — целее шкура.

Подошёл я к дубку, что над холмиком высился, подивился вновь на то, как тот при безветрии зашелестел мне навстречу прошлогодними высохшими, но не опавшими листьями.

Весна в этом году выдалась поздняя, холодная, но сегодня впервые за долгое время пахло по-весеннему. Прелой землёй и травкой проклюнувшейся.

Корень у самой могилы из земли вылез. Да так ладно вылез, что на нём и посидеть удобно.

Сел я на тот корень:

— Здравствуй, сынок.

Прислонился к шершавому стволу, на починок сделал глоток из фляжки. Огневиски обожгло горло, пошло приятным жаром по жилам. Хорошо. На мгновение даже показалось, что нет никакой войны, нет сопляков-егерей, шныряющих по Хогсмиду, нет безносого безумца и спятивших его подпевал.

Даже Аргус сеном хрупать перестал и затих, на меня глядя.

— Ну чего уставился? — буркнул я козлу. — Жуй давай. Скоро нам обоим не до травки будет.

Аргус согласно мотнул рогами и вернулся к завтраку.

Холмик под корнями совсем в землю ушёл. Едва виднеется. Трава старая камень памятный прикрыла. На камне мох изумрудный, аккурат по буквам: «Аурелиус Дамблдор. Не было дня, чтобы я не вспоминал о тебе».

— Слышал, что творится? Мне б по-хорошему сгрести всех паршивцев, что в Выручай-комнате сидят, да Сенечке и Гопалу передать, чтоб увезли их от греха подальше. Так ведь они обратно побегут. А так хоть под присмотром. Минерва, Филиус и Гораций их еле держат. И сами еле держатся. А зельевару и того горше. Когда тебе в спину плюют. Даже свои.

Зашумели высохшие листья. Словно спрашивал у меня что-то дубок. Да не дубок уж, пожалуй. Дуб скорее.

— Да, Альбус проговорился. А может, и не проговорился, специально сказал. Дядюшка твой, братец мой хитромудрый, прямыми путями не ходил. Хотел, видать, чтоб ещё кто-то знал, что Северус не предатель. Железный мужик, я тебе скажу. Выжгла в нём память о любви убитой всю слабость.

Шелестели листья. Успокоить хотели.

— Да не волнуюсь я, не волнуюсь. Отволновался своё ещё в первую войну. Так вот и тянем от войны до войны. Ничего не видим, никого не слышим. Всё правоту свою доказываем: «Я правее, я! А ты в честь этого сдохни!» Ничему не учимся. И плакаться на то некому.

Еле шептал что-то дубок.

— Я не жалуюсь, сынок. Не умею просто. Драться умею, терпеть научился, а жаловаться — никак. Да и толку-то? Двадцать детишек в Выручай-комнате сидят, пока взрослые глаза отводят да шепчут: «А что я могу?» Не просто так ведь засели в замке. Воевать готовятся.

Шумела старая листва тихонечко. Словно соглашался со мной дуб.

— Они воевать, а я уже целую рощу тут насажал. Тебе в память, Ариане — ивушку, Альбусу — вяз. Аластору — падуб. Сириусу — ясень. Добби вот терновник себе выпросил, перед тем как я его в помощь ребятишкам послал. Словно чуял недоброе. И ни слуху ни духу от него теперь. Кому ещё? Сколько ещё?

Молчала листва. Я на ствол спиной опёрся, голову задрал, чтоб ни одна слеза из глаз не выкатилась. Сквозь листву и не разглядишь ничего. В самом деле, дуб уже, не дубок. Гляди-ка, почки новые набухли уже.

Тут листва отжившая сама собой раздвинулась, и увидел я посветлевшее предутреннее небо. Звёзды увидел.

Скоро утро. Но ещё ночь.

Потом трава зашуршала. Аргус спешил. Предупредить хотел, что кто-то пожаловал.

Да я и сам услыхал. Шаг лёгкий, женский. Рози.

Подошла, к дубу прикоснулась, меня за плечо тронула, Аргуса по загривку потрепала.

Не козёл сторожевой, а черт-те что. Все-то его гладят, а он только щурится блаженно и с копыта на копыто переступает.

Присела Роуз со мной рядом, ладошки сложенные между коленок просунула.

— Здравствуй, Эйб, — сказала. — Я там мешок принесла, под стойкой у тебя оставила. Бадьян для раненых. Растопырник ещё. И пива пару фляжек.

— Спасибо, Розмерта, — выдохнул я в ответ. — Завтра… Сегодня, то есть, передам ребятишкам.

— Будь осторожнее. Рэттон больно уж на тебя озлился.

— Большое огорчение, — буркнул я. — Сердилась крыса на мир, а мир и не заметил.

— Тронуть он тебя побоится. Но вот пакость какую устроить — это запросто, — предупредила Рози.

Мадам Розмерта. Когда она в первый раз мешок с провизией в «Кабанью голову» принесла, я дар речи потерял. Спросил только:

— Ты в своём уме, Рози? Они ж у тебя в доме постоем! Ежели заметят…

А она усмехнулась только:

— Не поймают. С Ранкорном осторожнее. Какой-то он… непростой.

Вот так и повелось. Весь Хогсмид через мадам Розмерту провиант в школу шлёт. Через головы квартирующих у неё смертоедов.

И я туда же. Потому как овчарня, в которой мы беглецов прятали, тоже не моя была — Рози принадлежала.

Опасно это. Если за продукты в школу ещё отбрехаться можно, мол, детишек хотели побаловать, то за овчарню… За это даже не Азкабан. Дементоров скличут. Полакомиться.

Твою же ж…

— Ты по ночам-то меньше шлёндрай, — проворчал я. — А то отследят, куда с мешками бегаешь…

— Скажу — на свидание к тебе, — фыркнула Рози. — Пусть проверяют.

— Ну знаешь ли… — начал было я.

Но тут мне прямо по темечку жёлудь прилетел. Здоровенный! И так больно стукнул. Откуда только? Конец апреля, какие тут жёлуди?

— Знаю, Эйб. Ещё тебе скажу: с мёртвыми говорить нужно. Но вот забывать, сколько вокруг тебя живых, не стоит.

Руку мне на плечо положила и чуть стиснула. Встала легко, ещё Аргуса по загривку потрепала и ушла.

Такая вот она, Рози…

— Вот и поговорили, — сказал я дубку.

Шелестела листва, словно смеялась.

Утром я всё же немного поспал. Пару часов, но мне хватило.

Посетителей мало было. Кто по доброй воле в Хогсмид сунется, если у егерей тут база? От безделья ко всем встречным-поперечным привязываются: кто, откуда да зачем.

Но это если тверёзые. А если клюкнули — всё. Половину деревни выноси — никто и не спохватится. Оттого Рози их и поила. За свой счёт. Улыбнётся завлекательно: «Ах, господин Ранкорн, пиво в этот раз особенно удалось. Не хотите ли попробовать?..»

Мне б господину Ранкорну ноги из задницы повыдергать, ан нет, терпеть приходится.

Вот и сегодня. Пока господин Ранкорн и компания огневиски дегустировали, Симус Финниган успел до овчарни проскочить. Вывел из Выручай-комнаты малышей-близняшек, о которых Кормак предупреждал. И беженцев, что в овчарне своей отправки ждали, подбодрил да обнадёжил.

Пока он беглецов готовил в дорожку дальнюю, ко мне Гопал заявился. Контрабас номер один. Выразить протест.

— Старая женщина совсем сошла с ума, — сообщил на пенджаби. — Она собирается нас покинуть.

— Помирает, что ли? — уточнил я.

Тут Гопал предсказуемо разорался: «Да как у тебя язык повернулся! Да как ты можешь такое говорить про эту святую женщину, которая Сене как мать, а мне как бабушка! Почему ты такой жестокий, мастер Эйб?!»

Прооравшись, сообщил уже нормальным голосом:

— Старая женщина собирается на войну. И не собирается брать нас с собой. Кто станет ей щитом в битве? Её внук — славный воин, но он будет командовать и не сможет присмотреть за ней. А мы сможем!

Я за голову схватился. Мысленно.

— Гопал, ты вообще помнишь, что ты обычный жулик? Твоё дело — контрабанду через канал таскать, — попытался я образумить спятившего сотрудника.

Он только плечами пожал:

— Это не мешает мне любить старую женщину, которая Сенечке как бабушка, а мне как тётя. Вразуми её, жестокосердный! Скажи, что на войну лучше идти мужчинам! — и тут же поменял тон на деловой: — Беглецы в овчарне? Дюжина, как ты и говорил? Вывозим, как обычно, порталом?

— Ага. Дюжина да ещё парочка, — только и смог сказать я.

Порысил Гопал в овчарню собирать беглецов в дорогу.

Вскорости Симус вернулся. Навьючил на себя мешки, весело крикнул на прощание:

— Не грусти, Эйб! Мы им ещё покажем! — и шустро двинул обратно в замок.

Покажет он…

Не успел я опомниться, услыхал, как колокольчик на двери звякнул. Кого опять гриндилоу принесли?

Выскочил я в зал и чуть в обморок не хлопнулся. У стойки тёзка моего Аргуса озирался.

Аргус Филч собственной сутулой персоной. Он-то что здесь забыл?

Филч терпеть меня не мог с тех самых пор, когда я объяснил ему, что своего козла Аргусом кличу не чтоб его уязвить. Это просто самого Аргуса Филча в честь моего козла поименовали.

Обиделся он тогда на меня крепко. В «Кабанью голову» и не совался. У Рози отирался, хоть ему в «Мётлах» дороговато выходило.

Я без всякого «здрасьте» за стойку встал. Молча налил Филчу большую кружку сливочного. Молча на стойку выставил.

Аргус так же молча кружку уцепил и в пару глотков её осушил. Грохнул кружкой об стойку. Даже пену с губы не утёр.

— Ещё! — рыкнул.

Я кивнул понятливо. Нацедил ещё кружку. И чтоб бедолагу отпустило, от щедрот своих плеснул в стопку чего покрепче и в кружке с пивом ту стопку утопил.

Аргус только крякнул. Приложился ещё разок.

На втором глотке его прорвало:

— Эйб, — выдохнул он. — У тебя ружжо есть? Одолжи на часок.

Вот тут я почувствовал, что земля у меня из-под ног уходит. И без чего покрепче тут никак не разберёшься.

Плеснул я и себе стопочку. И Аргусу в кружку долил, чтобы тот хоть немного в ум пришёл. Чокнулись мы молча.

Я виски как водичку выглотал.

— Объяснись, — сказал.

— Чего тут объяснять? — а у самого губы тряслись. — Надо кое-кого призраком сделать. Заслужили.

Так. Допекли малолетние засранцы славного хранителя швабр и воителя с навозными бомбами.

— Аргус, — сказал я ласково. — За убийство ребятенков тебя на первой ветке… Да я им сам верёвку в петельку совью.

Филч в ответ головой качнул и содержимое кружки одним глотком допил. Кружку опустевшую мне под нос сунул и потребовал:

— Плесни ещё. Да не жмись. Пива поменьше, шотландского молочка побольше. А можешь и вовсе без пива.

Я послушался. Без пива так без пива. И себе заодно плеснул на донышко.

— Так на кой ляд тебе ружьё? Кого изничтожать собрался?

Мог бы и сам догадаться. Аргус Филч мои подозрения подтвердил:

— Кэрроу, — сказал. — Некоторых тварей не то что к детям — и к взрослым подпускать нельзя.

И Филч принялся рассказывать:

— Они ж всё портят, Эйб, — вроде бы и шептал он, а выходило так, что криком кричит. — Эти Кэрроу… они ж замок не берегут! Вчера разнесли кусок галереи на третьем этаже! Стены пятнадцатого века, Эйб!

— Оно, конечно, за стены обидно, — согласился я. — Так в Кэрроу не просто стрельнуть — в них ещё и попасть нужно. Это тебе не стена пятнадцатого века. Сумеешь?

— На братца две пули, потом за ствол возьму да как врежу прикладом… Крепкий у ружжа приклад? — допытывался он.

— Крепкий, конечно, — кивнул я. — Только, знаешь, я слыхал, что безносый своим любимцам мозги каменюками заменяет. Боюсь, не выдержит стреляло.

Филч на дно кружки поглядел и на меня взгляд поднял. Тяжёлый взгляд. Плохо дело. Не берёт козлова тёзку хмель. И злость не отпускает. Ежели ту злость не стравить, то и до беды недалеко.

— Всё бы тебе хиханьки, Эйб, — скривил губы Филч. — А ты знаешь, что сестрица Кэрроу на меня дементора натравила? Мимоходом так. Кошку мою пнула, а когда я возмутился… вот. Если б не парнишка Лонгботтом, я бы с тобой сейчас не разговаривал.

Тут у меня в голове щёлкнуло. Вот засранцы! И ведь ни один, ни второй не проговорились, с чего это они по дементорам пальбу затеяли.

— Так дашь ружжо, Эйб? — продолжил гнуть своё Филч. — Я их своими руками…

— Да уж не чужими, — согласился я. — Не злись, Аргус. Не сдюжишь ты.

Он меня взглядом побуровил, вздохнул в пустую кружку и на стул у стойки осел.

— Сам знаю, — ответил тихо. — Но попытаться стоило. А ещё они книги из Запретной секции берут и не возвращают. Мадам Пинс рассказала. На кой им книги, Эйб? Они ж читать не умеют.

Ну, на кой? Воруют, поди. И тут меня осенило:

— Аргус, а ты сколько лет в завхозах? У тебя ж в твоей каморке, поди, сокровищ до потолка… — и посмотрел на него со значением.

Не понял он моего взгляда. Глядел на меня в недоумении Филч и часто моргал.

— Так при таком богатстве к чему тебе ружьё? Бахнешь раз, не попадёшь — претерпевай потом в Азкабане. Там темно и сыро, дементоры ещё, а у тебя радикулит. О миссис Норрис, опять-таки, кто позаботится?

Филч глаза в пустую кружку уткнул. Гляжу, стало доходить.

— Ты мои обстоятельства знаешь, Эйб. Я там, может, десятую часть использовать смогу. А на остальное… — пробурчал тихо.

Это он про сквибство своё. Всё никак успокоиться не мог.

— А на остальное потребуй в помощь Лонгботтома или Маклаггена. На отработки. Когда они в очередной раз Кэрроу разозлят. Финнигана лучше не бери — разнесёт весь замок до срока.

Аргус губами пожевал — точь-в-точь мой козёл. Хотя нет, мой Аргус, пожалуй, красивее.

— Когда оба козлёнка в твоей каморке окажутся, жалуйся им на то, сколько у тебя всякой вредной дряни за годы скопилось. И не забудь оговориться, где и для какой пакости конфискат.

Взгляд у Филча вдруг сделался осмысленным и ясным. Радостным даже.

— Эйб… — выдохнул потрясённо.

— И никакого ружжа не нужно, — кивнул я. — Будут твои Кэрроу как угорелые носиться. Помощи им ждать неоткуда. А ты в стороночке со шваброй. Если первым шкодников заметишь — тут же хватай и тоже к швабре приставляй: мол, наказаны детишки, трудятся в поте лица, грехи избывая. Понял?

Вместо ответа Филч явил мне кривую улыбку.

— Правильный ты мужик, Эйб, — выдохнул счастливо. — Плесни на донце, мне ещё инвентаризацию в каморке провести нужно. Рассортировать всё, сосчитать, кому что прикинуть…

Вечерком Сенечка из Франции прислал весть: последний груз в четырнадцать душ доставили, Великанше на руки сдали. Великанша ответно шлёт шалом и бебихи с пометкой Vive la résistance, и троицу здоровых типов при оружии.

Заодно Сенечка сообщал, что за кэпа Августу они таки волнуются, потому как она им с Гопалом — родное сердце.

Итак, Олимпия приняла беглецов, отправила заказанное Орденом и очередную тройку волонтёров. Неплохо.

Орден готовился к долгой войне. С моей подачи готовился. Помнил я, как в первую и вторую войну кисло нам приходилось без запасов да без монеты. Оттого и тряс брата, Кингсли и Люпина.

По поводу Августы я посоветовал Сене разыграть болезнь. Вот прямо лечь и изобразить инфлюэнцу. С соплями, температурой и ужасной слабостью. По-моему, это единственное, что могло удержать адмирала Августу на борту.

Не ко времени Крыса-младший под окнами заблажил: «Комендантский час! По домам! Не высовываться!» Не дал додумать.

Может, и точно ружьишко достать, зарядить солью да щетинкой рубленной и бабахнуть кому из смертоедов в филей?

Вздохнул я сокрушённо в ответ на такие мысли. Удовольствие, конечно, получу, а толку? Да и недолгим то удовольствие выйдет.

Вздохнул ещё горше и отправился на боковую.

Диверсанты из убежища ещё днём весточку прислали: сегодня ночью не шалим. Да где им шалить — побитые все, хоть и ярятся, а передых нужен.

Знал бы я, что это последняя спокойная ночка, выспался бы на три дня вперёд.

Утром проснулся, глаза открыл и сам удивился тишине. Сначала удивился, потом встревожился — не случилось ли какой дряни за ночь. Рука сама собой к радиоприёмнику потянулась. Включил, передёрнулся от сладкого голоска, что долдонил в тот момент о возросшей сознательности магического сообщества и о грядущей победе над маглами. Имя тайное шепнул, и сладенький голосок враз сменился усталым голосом Ромула:

— Не отчаивайтесь, друзья. Сегодня ночь костров. Помните, что это значит? Свет всегда одолевает тьму. Ночь не может длиться вечно…

Ну здравствуй, Римус. Рад тебя слышать. И спасибо, что напомнил про Бельтайн. А то я за всей этой суетой едва не пропустил праздник.

— Да не нуди ты, Ромул, — перебил Люпина задорный голос Бруно. — В Уилтшире уже начали праздновать: подпалили хвосты двум дружкам Сивого. Эй, Грейбек, как там твои шавочки? Ты уж их сильно не ругай, подуй им на лапки и спинки, пусть скулят поменьше…

И тебя, Ли, я особенно рад слышать.

— В дополнение к этому рады сообщить, что в Фолкстоне костры Бельтайна зажгли несколько раньше. Дотла сгорела база егерей. Министерство магии утверждает, что ущерб минимальный, и мы с радостью подтверждаем: именно так оно и есть. Подкопчённые егеря гостят в больнице Святого Мунго, магическое сообщество ничего не потеряло, а сгоревшая свинарня всё равно принадлежала свинолюбам и свиноводам Лестрейнджам.

— Бруно, — мягко перебил Римус. — По сообщениям наших информаторов, сгоревшее здание являлось одной из загородных резиденций Родольфуса Лестрейнджа и не имело никакого отношения к животноводству…

— А вот тут бы я поспорил, — снова вмешался Ли Джордан. — Судя по оправданиям министерства, скотобазу спалила сама скотина. Лестрейнджам следовало сначала объяснить постояльцам, что спички детям не игрушка, а коллекционные вина — не компот. Но в любом случае ущерб минимален. Не плачь, Родольфус: скоты-егеря наказаны, а всего вина не выпьешь…

Я начал смеяться. Эта парочка жгла в прямом эфире не в первый раз. Люпин пытался хоть как-то сдерживать Джордана, и на контрасте всё звучало ещё смешней.

А потом спохватился. Фолкстон! Именно там должна была пришвартоваться шаланда Гопала и Сенечки. Передать товар и ждать дальнейших указаний из центра.

Похоже, не дождалась. Адмирал Августа сошла на берег. И, скорее всего, не одна, а в тёплой компании двух сорвиголов.

Или сгоревшая база егерей — просто совпадение? Ладно, позже разберёмся.

Выключил я приёмник и окошко распахнул.

А за окном-то истинно рай. С озера холодком тянет, в поле туман дымкой. И высоко где-то в проясневшем небе звенит-заливается жаворонок.

И словно бы нет на свете ничего, кроме трели птахи безгрешной: ни беглецов, ни молчаливых соглашателей, ни горя, ни войны.

Я так и застыл, всю эту благость в себя впитывая.

Мальчик мой тихо ушёл в такое же утро. Ушёл счастливый. Заснул просто, улыбаясь во сне, и уже не проснулся.

Тут снизу вопросительное «М-м-ме-е-е-е!» раздалось. Аргус, кто же ещё. Увидал меня и прискакал. Вон стоит внизу, бородищу вверх закинул, смотрит вопросительно.

— Да хорошо всё, — крикнул я ему. — Вспомнилось просто.

И окно закрыл, чтоб он не увидал, что у меня опять глаза на мокром месте. Ну куда это годилось, а?

Разозлился я на себя. Что я, девчонка несмышлёная, рыдать поутру? Дел на мне сколько? Не могу я себе позволить сопли распускать! Не могу — и всё!

Со зла оделся похуже, ведро с метлой взял и пошёл полы в трактире драить-мыть-скрести.

Бельтайн всё-таки! Повернуло солнышко на лето. Надо прибраться.

Пока мыл, успокоился. Вспомнил даже, как мальчик мой всё удивлялся, что у меня служанки нет. А я смеялся: уж какие тут служанки. Он и помогал мне по первости. Пока мог.

Домывал я зал, когда в дверь постучали.

— Эйб, проснись! — заполошным голосом вопил Амброзиус Флюм.

Я дверь распахнул, Амброзиус мне в грудь ткнулся с разбегу.

— Аберфорт, там эти! — выпалил он. — Не дают нам древо наряжать! Розмерта с ними спорит! Беги скорей, а то как бы до беды не дошло!

Тьфу ты! Ну да, следовало ожидать. Чтобы эти сквернавцы да не изгадили честному люду праздник?

— Ну пойдём, — сквозь зубы сказал я.

Только на полдороге спохватился, что в путь-дорожку двинул как был — с ведром в руке, с закатанными штанами, да ещё и Амброзиуса одной рукой придерживал, чтобы тот от меня не отставал.

Уже на подходе к майскому шесту я услышал громкие голоса. Солировали двое: жёнушка Амброзиуса и Роуз. А отквакивался от них мусью Гидеон Бьюфон, более известный в Хогсмиде как граф Жабеон или попросту Жаба.

«Наш заморский сторонник», — с издёвкой представил его когда-то Ранкорн.

Берти Ранкорн, конечно, штучка ещё та, но, представляя Жабу, старался не ржать в голос. В чём-то я его понимал.

Месье Жабеон Бьюфон, аристократ и вроде как даже цельный французский граф, не попал в число «Священных двадцати восьми» исключительно потому, что графскую корону ему принесли самые что ни на есть пошлые маглы. Случился у его прапрабабки грех, а затем и брак с аристократом. Испортила бабуля внучку биографию: кровь жабью разбавила пусть и голубой, но магловской кровушкой.

Вот ведь незадача! Ратуя за полнейшее подчинение мерзких людишек магам, мусью Бьюфон как-то не спешил отказаться от магловского титула.

Ещё в первую войну Бьюфоны дружно скакнули на сторону Грин-де-Вальда. А потом так же дружно отползли в сторонку, надулись и дружно заквакали про «невиноватые, заставили».

Но опыт предков ничему Жабеона Бьюфона не научил.

Когда безносый полез наверх из ямы, где доселе таился, мусью Бьюфон спешно засобирался к нам в Англию. Править, понимаешь, железной рукой. Изничтожать магловскую заразу. Направлять других полудурков на полудурошный подвиг.

Бедолагу Томми при виде союзничка с континента перекосило, поди. Неловко ведь: с одной стороны, Томовой дурной затее горячий сопереживатель, с другой… Ну дурак же дураком.

И ни к какому делу его не приставишь — он же править собрался, советы мудрые давать или руководить процессом. Творить и красоваться.

Поэтому графа быстренько сплавили в Хогсмид под начало Альберта Ранкорна. Вроде как при деле дурень заморский, и дурнины под приглядом не наворотит.

Ранкорн ему в первый же день простыми словами всё объяснил: кто кому чего должен, кто командует, а кто подчиняется и что Жабу ждёт в случае неповиновения. Перестарался слегка, ибо не удержался и открыл Бьюфону великую тайну, отчего это Жаба бестолковая нашему змеемордому не глянулась.

Дружила жаба с гадюкой — прямо по поговорке.

Только вот сейчас Ранкорна на горизонте было не видать, и остановить недоумка мусью некому.

Рози разошлась уже не на шутку, жёнушка Амброзиуса ещё миг-другой — и в Бьюфоновы зенки вцепится. Да и остальные дамы того гляди к драке присоединятся. Вместе с господами.

Пора вмешаться.

— Это что за ор на болоте? — дружелюбно спросил я, опуская наземь ведро и отпуская локоть Амброзиуса. — Брачные игрища у земноводных или как?

Рози от неожиданности поперхнулась. А мусью Бьюфон выпрямился во весь свой немаленький рост и гневно на меня воззрился.

— Эйб! — обрадовалась жена Амброзиуса. — Этот жабоквак… графёнок этот запрещает нам майское древо наряжать!

— Чем аргументирует? — деловито поинтересовался я.

Тут Жаба не выдержал. И молвил человеческим голосом:

— У меня есть все основания полагать, что таким образом вы подаёте сигнал злоумышленникам!

Вот в чём проблема жаб и им подобных: не выносят они, когда кто-то в их присутствии о них же говорит и никакого внимания при этом на их жабью значимость не обращает.

— Подаём, наверное, — печально согласился я. — Должен же кто-то им сказать, что праздник на носу. А то они, глядишь, не заметили.

— Ага! — торжествующе квакнул Жаба.

В толпе начали хихикать.

Феерический дурень. Даже жалко такого обижать. Но ведь придётся.

— Ого! — кивнул я покаянно. — Мы ещё, мусью Жабеон, в сочельник Санта-Клауса ждём. И ёлки наряжаем. Подаём таким образом сигнал всем злоумышляющим, что на земле время мира и благорастворения.

— Кого творения? — не понял граф.

— Бла-го-рас-тво-ре-ни-я, — по слогам подсказал я. — В воздусях.

И руками вокруг себя большой круг обвёл, показывая, где и какие они — воздуся.

— Ты смеёшься надо мной? — немедля надулся Жаба.

— А что, так заметно? — посочувствовал я. И ведро аккуратненько подхватил.

Бьюфон среагировал предсказуемо — схватился за палочку.

Не успел, болезный! Грязная вода выплеснулась словно сама собой и окатила графа от самой графской короны до самых графских туфель.

Думал я ещё ведёрком сверху благословить неразумное земноводное, но помешал рык внезапно объявившегося Ранкорна. Орал Берти так, что я чуть ведро не выронил:

— Бьюфон! Ты что здесь?! Кто позволил?!

Как будто ему чьё-то позволение потребно. Дурак с инициативой тем и отличается от просто дурака.

— Ces gens donnent le signal à la Résistance. Ce sont des insurgés eux-mêmes! — тут Жаба дал петуха.

Про «ля резистанс» и про «дэз энсюрже» — это даже я понял.

Вот так вот на Бельтайн Хогсмид дружно, всей деревней приписали к Сопротивлению. Поздновато, правда, спохватились…

— Да ты! — заревел Ранкорн. — Ты-ы-ы-ы!..

Дальше понеслось такое, что женщины, не сговариваясь, начали закрывать уши ладонями.

Я только рот раскрыл.

А Берти, многознатец наш, видя, что Жаба пытается квакнуть что-то поперёк, перешёл на французский. Чтоб быстрее доходило, видать.

Ну что сказать… Все эти con, enculé и fait chier звучали, конечно, красиво, но впечатляли меньше.

А затем Ранкорн сгрёб Жабу за ворот и поволок за собой. Легко поволок, хоть Жаба его на голову выше был.

— Я, Эйб, на Пер-Лашез был, ну когда… да ты сам знаешь, — поделился со мной Амброзиус. — Так даже там так не орали.

— Могёт Альберт, — согласился я. — Не зря командовать назначен. Кстати, что ты тогда на Пер-Лашез забыл?

Флюм смутился:

— Да по дурости, — тихо признался он. — Любопытно стало, что это блондинчик молодым дурням обещает. Вот и… А когда вокруг заполыхало, сразу дошло: ничего, кроме смерти. Прости, Эйб. Знаю, что для тебя это больная тема.

— Забыли. Ошибиться каждый может, — я протянул ему руку, и он её пожал.

Удивил Амброзиус, чего скрывать. Но долго удивляться мне не дали. Гневная Рози спешила выразить своё глубочайшее мной возмущение:

— Аберфорт Дамблдор! — голос у неё от гнева сделался ниже. — Кто просил тебя вмешиваться в наш спор? Мы сами в состоянии за себя постоять!

Амброзиус от меня на всякий случай в сторонку отшагнул. Да ловко так: только что был Флюм — и вот нету его. Растворился в воздусях.

— Прошу прощения, мадам Розмерта, — склонил я повинную голову. — Не утерпел. Очень уж хотелось ведёрком стервеца пристукнуть.

Братец Альбус всегда говорил: никогда не спорь с женщиной. Особенно с женщиной в гневе. Что и говорить, большой был специалист по женской натуре. Может, поэтому от женщин и держался подальше.

И вот тут Роуз окончательно на меня вызверилась:

— Нет, ты, похоже, издеваешься! — воскликнула она. — Эйб, ты прикинь своей дурной головой, сколько на тебе всего сейчас держится! А ты лезешь к каждой бочке затычкой! Если с тобой что случится, мы… я… Да включи ты наконец голову! Сиди тихо, Эйб!

Развернулась в ярости, амазонка золотоволосая, косой заплетённой по воздуху хлестнула и пошагала куда-то от тупоголового Эйба подальше.

Неловко-то как. Стоял дурак дураком: штаны до колен закатаны, в руке ведро, вторая рука бороду сгребла в замешательстве.

Да и чего заругалась-то? Чего там на мне висело? Суперинтендант Ордена. Еда, подштанники да зелья. Случись что — и без меня будет кому это всё принять, пересчитать и отправить.

Флюмы смотрели на меня странно. Амброзиус вроде как даже с сочувствием, а вот жёнка его… ну как на мозгами ушибленного, что ли.

— Эйб, ты бы в самом деле поутих, — посоветовала она. — Ладно, Ранкорн тебе благоволит. Но Ранкорна на Жабу поменять в их гадючьем деле — раз плюнуть. Тогда-то что?

— Тогда ведро под рукой держать стану, — буркнул я.

Она только головой покрутила.

— Ох, Аберфорт, — вздохнула она. — Вроде ж умный мужик… — и снова вздохнула почему-то.

— С чего Жаба-то завёлся? — решил выяснить я.

— Да ни с чего, — отмахнулась она. — Явился, расквакался: мол, предводитель и светоч не разрешал, мол, суеверие это всё, а в Жабеоновых краях так и вовсе дикарская традиция. Ну не дурак ли? Пока он квакал, мы тишком успели в лес зелья из твоей доставки отволочь да спрятать.

— Так оно и понятно, миссис Флюм, — развёл я руками. — Дела у наших амфибиев идут не так чтоб очень. Надо чего-нибудь запретить или кого-нибудь наказать. Для собственного успокоения, бодрости духа и чтоб враг трепетал.

— Так я не понял: Ранкорн разрешил праздновать? — уточнил Амброзиус.

— Сдалось нам его разрешение! — в сердцах высказалась его жена.

— Не запретил, главное, — подбодрил я Флюма.

С тем и разошлись. Я вернулся, крыльцо домыл, коз покормил, в загородку из козовника выпустил. Пол в зале свежей соломой присыпал, кошку-гулёну отругал за шкоды и лень. Тут и первые клиенты нарисовались: Наземникус, чтоб ему, с каким-то мятым типом. Сели в уголке и под сливочное о чём-то долго столковывались. Судя по довольной роже Флетчера, сговорились-таки в его пользу.

Ушли потом оба. Наземникус ещё и подмигивал мне со значением, паршивец.

А через час после того, как они свалили, Аргус Филч сову прислал с конвертом вполне официального вида.

Я сургуч на конверте сломал, первые строки послания прочитал и присел — ноги подкосились.

Командор и мастер уборки прислал мне свою духовную! В завещании я объявлялся Аргусовым наследником и душеприказчиком. Наследовал я его драгоценную кошку миссис Норрис, на прокорм коей Аргус выделял мне двести галеонов, а оставшиеся восемьсот я должен был передать мадам Пинс — «нежному и преданному другу». Такими вот дурацкими словами и написал в своём дурацком завещании!

Деньги и копия завещания хранились, как и положено, в «Гринготтсе».

Мерлинова борода, что ж такого Филч в своей каморке отыскал, что ему тестамент понадобился?

Хотел я сначала порвать пергамент. Потом думал Аргуса в ответном послании обложить последними словами, чтоб в ум-разум вернуть. Потом плюнул, на отдельном листке накорябал согласие быть исполнителем последней воли хранителя Аргуса Филча, но-таки не удержался и приписал в конце: «Идиот, кошку твою я и так прокормлю. Отпиши все деньги „нежному и преданному другу“, стихотворец хренов. И не начуди там!»

Отправил сову обратно, а сам к плите встал, чтоб хоть немного успокоиться. Да так увлёкся, что о времени позабыл. Оно и понятно: кухарить — дело серьёзное, времени и умных мыслей требует.

Так захлопотался, что не сразу услыхал, как под окнами Флюм голосит:

— Аберфорт, началось уже! Девчонки у шеста пляшут! Да уйди ты, скотина приставучая!

Последнее относилось к Аргусу, который делал вид, что страшно недоволен и готов забодать гостя.

— Так я ж не девчонка! — высунулся я в окно.

— Так без твоего мёда какой праздник? — возразил Флюм и принялся чесать Аргусу холку.

Хмыкнул я, котёл с рагу с огня снял, в сторонку отставил. Лепёшки испечённые прихватил, бочоночек с медовухой и вышел во двор.

Темнело уже. Мы втроём — я, Флюм и Аргус — двинулись неторопливо на смех и музыку, что из темноты от майского древа неслись.

Вышли в поле — я аж головой закрутил. Вся деревня собралась, дружно позабыв про комендантский час. Пламя так и бьёт в ночные небеса — из Лондона, поди, наш костёр видать.

Горит костёр, гонит тьму и зло. Из музыки — волынка, харди-гарди, скрипка да барабан, но жгут столь страстно, что в трёх шагах от них собеседника уже не слышно.

Те, кто помоложе, за ленты схватились да вкруг древа пляшут. Хохочут, перекрикиваются. Рядом те, кто постарше, стояли, притопывали в такт, ладонями ритм отбивали да подзадоривали танцоров.

Чуть в сторонке с независимым видом Берти Ранкорн и оба Рэттона мялись. Крысы, что старший, что младший, — с видом совершенно смущённым. Альберт стоял, травинку зубами прикусив, совершенно спокойный. Улыбался даже. Кивнул мне издалека, потом глазами на майское древо указал.

Я глянул — и обомлел. У столба Кормак Маклагген отплясывал. С голым торсом, понятно. И босиком. Вот паршивец!

Ранкорн с усмешкой мне крикнул:

— Не смотри так грозно, Эйб! Увольнительная у твоего козлёнка! Кэрроу лично отпустили — в награду за борьбу с беспорядком в школе!

Ага. Ну понятно. Провёл-таки Филч инвентаризацию в своей кладовочке.

— Выпьешь, Эйб? — махал мне Ранкорн фляжкой.

— Убери ты своё пойло, Берти, — кажется, впервые я его по имени назвал. — Погоди, вот бочонок откупорю.

Ранкорн кивнул, хлебнул и фляжку спрятал.

А я к костру шагнул, пробку вышиб и заорал что есть сил:

— Огонь, жги!

— Землю согрей! — единой грудью выдохнула темнота.

— Солнце, свети! — ещё громче гаркнул я.

— Зима, прочь!

— Мёд пьём! — подбодрил я.

— Лето пришло! — с хохотом отозвалась толпа.

А потом уж зашумели, со смехом ко мне кинулись — подставлять стаканы да рога. Музыка смолкла: музыканты тоже люди, летнего медку хотят, стаканчики деревянные подставляют.

Амброзиус первым оказался. Приложился — и ну раздавать лепёшки, мной испечённые.

Рози из темноты выпорхнула. Рог мне протянула. Наклонил я бочонок.

— Давай-ка сам, Эйб, — и мне рог протягивает.

Я отказываться не стал. Под одобрительные вопли и хохот выпил до последней капли и вновь рог наполнил:

— Держи, Роуз. Лето пришло! — ударила медовуха в голову, закружила.

— Лето пришло, — и глядела Роуз на меня лукаво.

— Мне тоже, Эйб! — Кормак тоже стакан протянул. — Ну пожалуйста! — а сам, паршивец, глазом блудливым на вырез платья мадам Розмерты косил. В самое, можно сказать, декольте!

— Эй! — одёрнул я его. — Сюда смотри!

Рози захохотала в голос. Одним глотком рог осушила, сунула его в чьи-то руки и крикнула:

— Лето пришло! — и ринулась к костру.

— Лето пришло! — уже вразнобой отозвалась толпа.

Музыка вновь дала жару. А я, пользуясь случаем, быстро спросил у Кормака:

— Ты один?

— Здесь Нотт, — так же быстро ответил он. — Но он не из дружины. Наши все в убежище вглухую, в замке совсем кисло. — И уже громко, чтобы слышали и Ранкорн, и оба Крысы: — Эрни Макмиллан тоже награждён, сэр. Помогал мне устранять последствия взрыва.

Который они с Макмилланом, скорее всего, и устроили.

— К сожалению, при инциденте пострадала дружина охраны правопорядка. Лечатся в больничном крыле, сэр. Скоро будут в строю.

Последнее скорее предназначалось парнишке Нотту, который подошёл к нам со стаканчиком. Я не чинясь плеснул. Тео кивнул скованно и еле слышно буркнул:

— Спасибо, мастер Аберфорт.

— Пей, сынок, — подбодрил я, несмотря на возмущённый взгляд Маклаггена. — Лето пришло.

— Лето пришло, — на смену Нотту шагнул из темноты Эрни Макмиллан. С синяками на физиономии.

— Подрался с кем? — я наклонил бочонок.

— Кэрроу, — безмятежно объяснил он. — Не разобрался и ударил.

Я только зубами скрипнул. Не разобрался он, гад. Скорее, злость сорвал на первом подвернувшемся.

— Ваше здоровье, Аберфорт! — Эрни высоко поднял стакан. — За Дамблдора!

Макмиллана услышали. Ранкорн травинку свою выплюнул и головой покачал. Рэттона-старшего аж перекосило.

— Амброзиус, дай стаканчики, — попросил я.

Флюм всё сразу понял. Хлопнул Макмиллана пониже спины, направляя к шесту, где вновь кружил хоровод:

— Веселись, парень! И зря не шуми.

А я отправился к Ранкорну:

— Хлебни, Берти, — я наклонил бочонок. — Рэттон, не стесняйся, подставляй. Ты тоже, малой! Чего в сторонке жмёшься? Шёл бы к шесту.

— А можно? — застеснялся Рэттон-младший.

— Иди, а то Бельтайн пропустишь, — подбодрил Ранкорн.

И младший Рэттон ринулся к столбу.

— Твоё здоровье, Эйб, — Альберт отсалютовал стаканчиком. — Лето пришло.

Крыса-старший опрокинул в себя медок без всяких здравиц.

Тут от костра раздался слитный восторженный ор: похоже, кто-то отважился прыгнуть через пламя.

Оглянулся я. Так и есть: Кормак Маклагген собственной подкопчённой персоной. Хохотал в восторге и девчонку какую-то обнимал.

Следом перелетел через костёр Теодор Нотт. За ним — Эрни. А за ними — Рэттон-младший. Но если первые вполне удачно и без последствий, то младшенького Крысу подпекло чутка. Рухнул под смех окружающих и за пятки схватился с воплем.

— Тому лапки поджарило! — взвился над толпой задорный девичий голос. — Девоньки, лечим!

А девчонок наших дважды просить не надо. Подхватили Рэттона и уволокли с хохотом во тьму. Крыса-старший дёрнулся было за потомком, но потом услыхал, как тот из темноты загоготал и заблажил: «Ой-ой-ой! Девчонки, я хороший!» — и расслабился папаня.

— Ну а ты, Эйб? — Ранкорн на костёр кивнул.

— А давай! — взял меня азарт. Или это медовуха в голову дала?

Разбег взял с рёвом, толкнулся что есть сил ногами и прямо сквозь пламя, дурак старый! А тут как язык пламени вверх дал — бороду мне лизнул.

Ранкорн следом, под свист и вопли. Полы мантии поджёг.

Народ вокруг свистел, хлопал да смеялся. Кто-то Ранкорна водой окатил, а кто-то меня по бороде хлопал.

— Эйб, — прямо мне в ухо звонким голосом, — бешеный! Горазд ты прыгать!

Рози. Смеялась, раскраснелась вся. Я засмущался чего-то.

— Давай вместе, — подзадоривала. И руку протянула.

А, была не была!

Схватил я её за руку. Разогнались мы. Взвились в воздух разом. Взревело пламя.

Время словно замерло. Звуки пропали. Только и слышал я, как кровь в ушах стучит.

Летели мы над пламенем. Земля в пятки толкнула мягко, пухом лебединым приняла. Роуз запнулась на миг, я её подхватил.

Звуки нахлынули разом. Орали вокруг восторженно, волынка надрывалась, кто-то меня по плечу хлопал, кто-то рог с мёдом протянул.

Я отпил, рог Рози протянул. Она смотрела на меня и глаз не отводила. Глаза шалые, отблеск майского костра в них и слеза. Слеза, одна-единственная, на щёку выкатилась. Сморгнула её, рог приняла, допила мёд.

Я рот открыл, чтоб сказать…

И тут — ОЙ! Как оно дало мне под зад! Да как заорало: «Ме-е-е-е!»

Аргус, скотина подлая! Тоже через костёр сиганул и рогами мне аккурат пониже спины, повыше ног… Да больно так! У меня аж слёзы вышибло.

Хорошо хоть чуть наискосок от Роуз стоял, а то бы сшиб её с ног, дурак старый. Распрыгался!

И, видать, чтоб ещё горше стало, высунулась откуда-то рука, обхватила захохотавшую Роуз за талию да уволокла в танец.

Хотел я на Аргуса рявкнуть в сердцах, только станет он дожидаться: с места прямо взвился и снова через костёр махнул. Вот шкодливец!

Услыхал я, как вокруг гогочут. Обидно стало до крайности. А того обиднее, что громче всех гоготал Ранкорн.

— Эйб, — стонал сквозь смех, — скажи хоть слово! Не зашибла тебя твоя милая и добрая животина? Видать, надоело ему дом стеречь — за твою нравственность беспокоится!

Хотел я было на Ранкорна рявкнуть, но вместо этого вырвалось:

— Да иди ты! Помоги разогнуться… Ой!

Ранкорн меня за руку подхватил, отвёл в сторонку. Палочкой вдоль спины провёл и присвистнул обеспокоенно:

— Аберфорт, спили ты рога своей скотине! Он же тебя едва не покалечил. Ты идти-то сможешь?

— Да куда я денусь, — закряхтел я.

Вот и отпраздновали: лето пришло, Эйб охромел.

Рядом с нами парнишка Нотт оказался. Кивнул ему Берти. Ранкорн руку мою себе на плечи закинул, Тео с другой стороны подпёр, и двинули мы потихонечку к «Кабаньей голове».

Вроде как на середине пути легче стало, но всё равно болело зверски. Всё болело: и задница, и поясница, и спина, и ноги. Синячище пониже спины как проявится — будет ой каких размеров!

Ранкорн и Нотт меня в дом заволокли, по лестнице подняли, на кровать бочком свалили.

— Сэр, по моему мнению, вам нужно в больничное крыло, — обеспокоенно сказал Тео.

— А по-моему, мне просто нужно хлебнуть чего покрепче. Ну-ка, сынок, дай вот ту бутыль, — и я указал на полку с разнообразными лечебными снадобьями разной крепости.

Тео изумлённо уставился на Ранкорна. А тот качнул головой укоризненно, но бутылку подал.

Приложился я к лекарству, пару глотков сделал и сразу почувствовал: полегчало. Вот прямо сильно полегчало.

— Всё, парни, — сказал я. — Валите праздновать. В Бельтайн следует с девчонками плясать, а не старых козлов обихаживать.

— Аберфорт, я могу остаться, — упрямо замотал головой парнишка.

— Давно к Кэрроу на воспитательные беседы не попадал? — насмешливо спросил я. — Не хватало тебе из-за меня подставляться.

Вздрогнул парень. На миг в лице переменился. Видать, не в папашу пошёл — не окаменел сердцем.

— Иди, сынок, — я смягчил голос. — Хоть остаток ночи проведи как должно: с костром, майским древом, медовухой и девушками.

Улыбнулся он и глаза на миг прикрыл:

— Лето пришло, — сказал тихо.

— Лето пришло, — согласился я.

Ранкорн мне напоследок руку протянул:

— Счастливого Бельтайна желать не буду, — сказал с ухмылкой. — Не с твоим счастьем и не с твоим козлом.

— Иди-ка ты! — отмахнулся я.

А он всё ржал:

— Уже ушёл. Завтра загляну — жив ты или нет.

— Не дождёшься, — а сам на кровать откинулся и засмеялся тихонько.

Когда оба помощника ушли, я ещё полежал немного. Потом собрался, с постели себя согнал, дохромал до нужной половицы. Поднял её, достал ухоронку свою со старых времён.

Открыл — всё на месте. Всё, что мне Деклан Сэвидж ещё во время войны с блондинчиком собрал.

Убойные вещи, которых по здравому размышлению хватит на то, чтобы упокоить упыря безносого, хоть он трижды бессмертным будь. И противоположного действия — когда нужно кого-нибудь спешно на ноги поставить.

Перебрал я всё, стариной Декланом собранное. С сорок пятого по шестидесятый мы с ним хорошо побегали. Не одну пару сапог в горах сбили, побегали в лесах да повязли в болотах. Не было у меня напарника лучше и друга ближе.

Брат тогда у Нурменгарда блондинчику рога в поединке обломал. Крепко обломал. Да в живых эту бестию разноглазую зачем-то оставил. Говорили они с ним после поединка долго. О чём говорили — я не слышал. Да и не прислушивался, если честно. Грин-де-Вальд в замке не один был: самые упорные и злые с ним тогда оставались. Вот с ними-то я и разбирался в компании своих упорных и злых. Не до того мне было, чтоб уши греть.

Потрепали нас крепко. Кого и вовсе до смерти, кого изранили сильно — и с нашей стороны, и с их. Так что не до чужих бесед стало.

Изредка я на них поглядывал, пока друзей врачевал. Да и врагов тоже. Сидел блондинчик, голову свесив. Брат рядом стоял, говорил ему что-то. Блондинчик сначала огрызался, после притих. Слушал Альбуса. Морщился только и головой тряс. Брат потом рядом с ним присел. Продолжил говорить или просто сидел — я уж не видел. Под конец беседы махнул нам рукой, мракоборцев подзывая.

Я не пошёл. Боялся, не удержу сердца: скину гада разноглазого в пропасть за все его фортели.

После его ареста мы его последышей где только не вылавливали. Не все там чистыми остались. Пришлось искать да ответа за сотворённое скотство требовать. Пятнадцать лет почти гонялись. А пока искали и ловили — новое поколение драконьих зубов проклюнулось да наросло.

Первые пять лет самые лихие были. Где нас только не носило тогда.

Потом Альбус меня от активных операций постепенно отставил. Сказал:

— Нам нужен свой человек на изнанке. Чтобы присматривал за теми, кто не очень чтит закон.

— И никого другого ты на эту роль не нашёл? — спросил я. — Почему я? Наземникус знает ту сторону куда лучше.

— Флетчер начнёт крутить свои делишки. И только ими и ограничится. Мне больше некого просить, Эйб.

Вот так всегда. Больше некого просить. Иди, Эйб, заткни собой очередную дыру в гениальном плане Альбуса.

Забавно: я ведь собирался довести этот занюханный трактир до ума. Ремонт задумал. Прикидывал даже, что он сможет составить конкуренцию «Мётлам». В результате засел окончательно в «Кабаньей голове». Холостяком дурным да нелюдимым. Бесталанным и глупым братом великого Альбуса Дамблдора.

Изредка по старой памяти меня дёргали на подмогу, но с каждым годом всё реже и реже.

В пятьдесят пятом, за пару недель до разговора с братом, Деклан Сэвидж после очередной зачистки логова последышей Сивого вручил мне небольшую кожаную сумку и буркнул:

— Собрал тут для тебя.

Собрал и собрал. Я кивнул: «Угу, спасибо», подумал, что посмотрю позже, когда свободная минута выпадет. И вспомнил о подарке через месяц, когда встал за стойку «Кабаньей головы» окончательно.

Открыл — и обомлел. В сумке этой оказалось сокровищ больше, чем в том же «Гринготтсе». Правда, специфических сокровищ, больше думанных и деланных для драки, а не для сомнительной чистоты трактира. Деклан, миниатюрист знатный, давно увлекался изготовлением амулетов и оберегов. А тут тебе и кольца, и медальоны, и пуговицы, и часы жилетные, и булавки. К каждой вещичке пергамент приложен с объяснениями, что, куда и зачем. Пергамент тоже уменьшен, поскольку Сэвидж был парень основательный и расписывал всё подробно.

Искал я Дека потом, чтоб ему это богатство вернуть. Кабатчику из Хогсмида такие сокровища не по чину — пропадут почём зря. Да не нашёл. Брата спросил, а в ответ услышал сухое: «Жив, работает».

Схоронил я тогда сокровища под половицей. Использовал кое-что из подарка дважды — во вторую войну, когда прихвостней Тома поприжали. И не так давно Гопалу с Сенечкой в корыто их пиратское встроил кое-что.

Перебрал я в очередной раз сокровища свои, кое-что отложил, кое-что в себя закинул, остальное спрятал обратно под половицу. И с кряхтением спать завалился.

Снилось мне под действием Сэвиджева зелья не пойми что: пригорюнившаяся Рози, Кормак, о чём-то напряжённо говоривший с Ноттом, Аргус-зловредина, задумчивый Ранкорн, куривший трубочку на крыльце «Трёх мётел» (хотя Ранкорн отродясь не курил), Римус, споривший о чём-то с Кингсли, и заполошный двойной вопль Сенечки и Гопала вслед уходящей Августе.

От этого-то вопля я и проснулся.

Глянул за окно мутным взглядом — и обомлел. День давно! С кровати не то что встал — взлетел просто! Даже испугался сначала этой лёгкости: ничего не болит, не скрипит и хорошо гнётся. Вроде как помолодел я на ровном месте.

Потом вспомнил предостережение прописанное: лёгкости и отсутствию боли не радоваться, ни о чём грустном или сильно весёлом не думать, держать себя в руках и помнить о небольших побочных явлениях — эмоциональной нестабильности.

А о чём прикажете думать? О козах, например. Поэтому подумал я — и пошёл в козовник. Воду поменял, покормил, убрал. Да споро так, что сам себе удивился.

Не успел закончить — услыхал хлопок аппарации. Снова. И снова. И снова! Так часто захлопало, что у меня ведро из рук вывалилось.

Высунулся я во двор. Мать честная! Смертоеды! Аж в глазах почернело, сколько их насыпалось: поболе двух десятков. У меня сердце зашлось. Вот и не расстраивайся тут.

Что-то стряслось.

Я монету Невиллову в кармане нащупал. Отправил весточку: «В Хогсмид не лезть, у ПС подкрепление».

Хотел я на улицу выйти, взглянуть на них поближе. Ан около моего дома уже парочка отиралась. Смотрели волками.

— Иди в дом, старик, — каркнул один.

Второй молчал, взглядом меня сверлил. Этого второго я знал — из охвостья Булстроудов. Три недели назад сбывал у меня вещички, у задержанных маглорождённых награбленные. Очень радовался, что я ему цену хорошую дал.

И он меня узнал. Взглядом заелозил, плечиками пожал: мол, не своей волей.

Зло меня забрало. Да так не по-детски забрало! Хорошо хоть вспомнил предостережение — в узде себя держать.

Стиснул я зубы и молча убрался обратно в дом. А уж там сообразил: не иначе как безносому перца под хвост сыпанули. Да хорошенько, видать, сыпанули.

Трактир можно было и не отпирать — сегодня посетителей не предвиделось.

И в подтверждение моей догадки со двора донеслось гнусавое: «Комендантский час! Все по домам! Из дома не выходить!»

Ничего себе! Средь бела дня!

Почуял, что монета у меня в кармане нагрелась. Глянул — сообщение от Невилла пришло: «Эйб, включи радио».

Я по лестнице к себе на второй этаж взлетел просто. Включил, громкость свернул на минимум. Пароль пока сработал старый.

— …по сообщениям наших информаторов, похитители улетели из банка на драконе, — голос Ли дрожал от восторга. — Выезды и вылеты из столицы перекрыты. Молния бьёт всё ближе!

Меня радостью как волной накрыло. Вот же дурнина: никогда такого не случалось, чтоб меня от злости до радости как на качелях носило.

Снова почувствовал, что в другом кармане серебряный сикль нагрелся. Выступило на монетке одно слово: «Эйб???». Привет от Флюма.

«Обнесли банк. Готовность три».

Сикль не галлеон — много букв не втиснешь, но Амброзиусу хватит. Передаст дальше по цепочке. Готовность три значила: в конфликты не вступать, защиту активировать на максимум, о подозрительном шебуршении среди пожирателей докладывать старшим групп.

Хотя чего тут докладывать: носились егеря по улицам с выпученными гляделками, руками размахивали, орали друг на дружку в запале.

Не успел я этим зрелищем насладиться, услыхал: в дверь заколотили.

Я палочку достал, поднял, засов откинул — и шаг назад, в сторону.

А на пороге Альберт Ранкорн. Аргуса за рога удерживал и стонал с натугой:

— Эйб, забери свою скотину! Убьют же! Палочку спрячь, дурень!

Аргус, что интересно, не орал, не вырывался, но башку гнул так, что ещё миг — и не удержал бы его Ранкорн.

Я козла за рога перехватил, в трактир затолкал.

— Не высовывайся, Аберфорт, и своим передай: пусть тихо сидят, — выдохнул напоследок Ранкорн, дверь захлопывая.

Аргус разогнался было дверь высадить, да я его стреножил заклятием:

— Лежи и думай, — сказал сурово. — Я из-за твоей шкоды чуть не обезножел.

Пытался Аргус отмекиваться протестующе, но я не слушал. Бегал от окна к окну, за смертоедами наблюдая.

После полудня в деревню Кэрроу пожаловал. Собрал воинство на площади, орал визгливо, после чего пожиратели перестали мельтешить и попрятались по домам.

Тихо сделалось. Вымер Хогсмид.

А у меня снова сикль в кармане нагрелся. Огорчил словами: «Ждут Гарри». Тут меня снова зло забрало.

На этот раз на Альбуса, из-за его игр с парнишкой. Не нравилось мне это. Так не по сердцу пришлось, что я против обыкновения не раз и не два говорил брату: да за что ж ты его так? Не по-людски вовсе. Парень и так хлебнул: ни отца, ни матери, родственники — одно название.

Но Альбус всякий раз выслушивал и бил в ответ категоричным:

— Ты не знаешь всего!

И взывать к его совести было бесполезно. Уж с чем с чем, но с собственной совестью брат договариваться умел.

А на мои «Так расскажи» получал я в ответ ледяной взгляд и молчание.

Аж затрясло меня от таких воспоминаний. К этим ещё и следующие прилепились: про Ариану, про войну первую, про мальчика моего, про вторую войну. И про третью, что на пороге зубами щёлкает, крови горячей ждёт…

Что-то, подумал я, долгонько меня зелье Деклана треплет. Вроде уже отпустить должно. Да и не так оно вроде должно действовать…

Хорошо, догадался глаза поднять. Ах ты! Глянул я за окно — и рука сама собой к палочке потянулась. Болтается за окном тряпка чёрная. Дементор, чтоб ему! Прилетел, нежить, на Эйбовы горестные мысли.

Снизу ещё боевитое «Ме-е-е-е-е!» раздалось и копытца застучали: козлик мой освободился. Вот мы этой паскудине в рванине!..

У меня отчаяние злой радостью сменилось. Выхватил я палочку:

— Ах ты ж мразь! — выдохнул. — Ну держись!

Только его и видали. Рванула страхолюдина паскудная вертикально вверх, не дожидаясь вразумления.

Аргус лестницу в два прыжка одолел. Встал рядом со мной, рога в сторону окошка наставил. Я одну руку ему на холку положил, второй окно под прицелом держал:

— Ничего, — сказал Аргусу. — Это ещё не горе, это так, треть горя…

Не успел я договорить, как сирена во дворе завякала. Егеря из «Трёх мётел» посыпались.

— Поттер! — орали. — Поттер!

Я окно приоткрыл, слушал с напряжением. Сирена толком ничего расслышать не давала.

Голоса сначала удалились, после по улицам рассыпались, но от нас пока вдали держались.

— Давай вниз! — велел я Аргусу.

Спустились мы. Сердце у меня в груди бухало, кровь в ушах шумела. Вроде бы шаги почудились. А потом вновь заволокло всё чёрным отчаянием.

Скакнул в небеса серебряный олень, наподдал тряпью чёрному, на живое дыхание слетевшемуся.

— Сюда, здесь он! — заблажили с соседней улицы. — Его Патронус, точно!

Я дверь чуть приоткрыл — и шаги по нашему переулку заспешили.

— Сюда, Поттер! — окликнул я. — Наверх, быстро! Мантию не снимать!

Дышали беглецы с надрывом. Видать, пришлось побегать.

Я аккуратно дверь за ними притворил и нос к носу столкнулся с Рэттоном.

— Опять ты! — заорал Крыса. — Ты чары запустил, старый козёл!

— И ещё запущу! — ответно заорал я. — Дементоры ваши поганые в моём переулке шакалят! Кошку на прогулку не выпустишь! Аргус извёлся весь!

И прочее в таком же духе. Главное — чтоб погромче и с надрывом.

Словно в подтверждение моих слов, грохнула у меня за спиной дверь, одним ударом распахнутая. Аргус на Крысу напрыгнул да как наподдал! Заодно и второго егеря, что на подмогу спешил, сшиб наземь и унёсся, стуча копытами.

— Что тряпьё ваше драное в моём переулке забыло?! — продолжал орать я. — Раз отогнал и ещё гнать буду!

И запустил Патронуса не глядя. Серебристое козлище взвилось в воздух и рвануло дементоров на рога наматывать.

— Не такой, — неуверенно вякнул с земли Рэттон. — Там олень был.

— Сам ты олень плешивый! Это козёл! Козёл, понял?!

Словно в подтверждение моего вопля, мимо выхода из переулка проскакал Аргус. Следом за ним валила компания егерей и с азартными воплями пуляла заклятиями из палочек, стараясь попасть и не попадая.

«Мерлин вам в помощь», — позлорадствовал я про себя. В скором времени егерей ждал неприятный сюрприз.

За эксперименты над козами меня судили не зря. Вот только результаты этих экспериментов я мало кому озвучил.

— Ты нарушил комендантский час, старый дурак! — угрожающе прошипел Булстроуд. — Ты за это ответишь!

Я поймал его взгляд. И с улыбкой неожиданно тихо спросил:

— Ой ли?

— Угрожаешь, Дамблдор? — выставил вперёд челюсть Булстроуд.

У меня аж кулаки зачесались: врубить слева и добавить справа. Еле сдержался. Продолжил на контрасте, ещё тише, но с нажимом:

— И где ты тогда краденое сбывать станешь, умник?! А?!

Вздрогнули оба ухаря. Крыса тоже чистеньким не остался — бегал ко мне не раз и не два, притаскивая краденные и отнятые у арестованных вещи.

Я скупал. Для того меня тут и оставили, верно? Вещь много чего о своём хозяине рассказать может: кем был, с кем жил, где жил, откуда пришёл, к кому направлялся. Да и поганец, что эту вещь притащил, нет-нет да проговорится под пивко, куда арестанта отправили. А если не проговорился, то есть и другие способы его разговорить. Не столь бережные, но очень действенные.

— Ладно, обознались мы, — кашлянул Булстроуд. — Но ещё раз такое устроишь — пожалеешь!

«Напугал ежа голой задницей», — хотел сказать я. Но не успел.

По улице вразнобой попёрли егеря. Только на этот раз молча и в обратном порядке: егеря впереди, Аргус сзади. О серьёзности намерений козла говорило то, что он тоже не орал. Аргус парень честный: если хочет дать противнику шанс — предупреждает задорным «Ме-е!». А если намерен супостата изничтожить — станет атаковать молча.

Я ж говорю: не зря судили. Не за то, за что следовало, правда. Я-то мыслил такие чары, чтоб в козовнике чище было. Чтоб вода в поилки шла тёплая и чистая. И ещё всякого по мелочи, что больше обихода каждодневного касалось: станок для дойки зачарованный, чтоб спокойно козы стояли и не барагозили, метлу да вилы самоходные, чтоб брали побольше да кидали подальше.

А получилось и вовсе чудно. Недоглядел я, что одна коза сукотной оказалась. Козлятки народились — на загляденье! Две козочки и козлик. Козлика я Аргусом назвал, а сестрёнок его — Ромашкой и Вербеной. Умные — страсть! Привязчивые, ладные и красивые. И здоровенные.

Со временем и вовсе чудное выяснилось: на троицу эту магия не действовала. Никак.

«Абсолютный иммунитет», — сухо сказал брат, когда снизошёл моих питомцев проверить. После чего все эксперименты с козами мне настрого запретил.

Да я и не собирался продолжать. Поди пойми, как оно сработало да в какой последовательности. Альбус, может, и понял бы, размотал клубочек, но, видать, не захотел возиться со скотиной. Ну и зря! Козы — они славные. Всяко лучше некоторых человеков…

Вроде тех, что, постанывая, поднимались сейчас с земли. Наконец Крыса с Булстроудом, один другого вражину поддерживая, убрались из переулка.

А я вернулся в дом. Нашёл беглецов наверху — серьёзных, с лица спавших, но решительных. И начали мы с ними разговаривать, а вернее — ругаться.

Я ещё на взводе был после перепалки с поганцами-егерями. Да и весть о гибели Добби больно меня расстроила и масла в огонь подлила. Не зря забавник-эльф себе терновник просил. Ведь чуял!

Поэтому на парнишек и девочку я буром попёр: мол, не за своё дело взялись, вам бежать без оглядки, а вы… Чего ради геройствовать взялись?

Мыслил сначала переупрямить их, после Гопала вызвать и троицу по потаённой морской дороге на материк сплавить. Да, кажись, перестарался с укорами да вразумлениями. Накормил я их, думал, размякнут — дожму и уболтаю. Ан нет.

Парнишка Поттеров — злой, всклокоченный, исхудавший — отругивался по-взрослому.

Слово за слово — наговорили мы друг другу много чего лишнего. Я так и вовсе язык распустил. На жалость давил, к разуму взывал.

Больше-то надежд у меня было на девочку-разумницу. Что Гермиона услышит и поймёт.

Альбус когда о ней мне рассказал однажды… показалось мне даже, что брат её в чём-то опасался. Он тогда сказал: «Мисс Грейнджер ещё превзойдёт меня. Но она гораздо честнее… и умнее».

В чём я с позором и убедился. Это же она меня на разговор об Ариане вывела. И слушала со слезами, пока я плакался в жилетку, юность свою нелепую пересказывая. Ладно хоть про дальнейшее горькое житьё-бытьё и про мальчика моего умолчал.

А потом увидел я взгляд, каким она на парней смотрела. И всё сразу осознал. Двум козлятам, может, и невдомёк было, в какую историю они влипли. А она поняла. И шла за ними на смерть, оберегая и подбадривая.

Закончилось предсказуемо: посмотрел я с мукой на портрет сестры. Та только голову склонила.

Ариана привела Невилла. Отважный командор Лонгботтом с синяками разной свежести на физиономии вспыхнул восторгом при виде друзей и кинулся их обнимать.

Проводил я их и осел на кровать бессильно.

Что же оно такое делается? Дети идут на войну. Дети идут умирать за нас. Обезумел этот мир.

Не успел додумать — в зале трактира хлопнуло характерно. Что за?..

Я даже не понял, как вниз слетел: палочка в руках, в глазах аж полыхает.

Посреди зала парнишка с девчонкой стояли. Озирались растерянно. Меня увидали — парень руки поднял, беляночка-девчонка ко мне шагнула.

— Здравствуйте, Аберфорт, — сказала нежным голоском. — Я Луна Лавгуд, а это мой друг Дин. Мы очень рады вас видеть. Невилл сообщил, что Гарри вернулся.

Рады они… Я-то вот совсем не рад оказался. Настолько, что галлеон нагревшийся в кармане не почувствовал.

— Мерлинова борода, ну вы-то куда? — только и смог жалобно проблеять я.

— К друзьям, мастер Дамблдор, — парнишка опустил руки. — Им нужна помощь.

Когда он сказал это, у меня сердце заныло.

— Парень, у тебя даже палочки нет, — просипел я.

— Думаете, такой пустяк меня остановит? — мягко улыбнулся он.

Не успел я спровадить эту парочку, как из переулка раздались новые хлопки аппарации. И почти сразу в дверь застучали.

Я распахнул дверь. Уизли! Половиной дружной компании. Впереди, как обычно, Молли с её вечно озабоченным лицом.

— Похоже, поспать мне сегодня не дадут, — с сарказмом выдал я.

— Я тоже рада тебя видеть, Аберфорт, — хмыкнула Молли. — Не подскажешь, с какого перепугу твой козёл гоняет по Хогсмиду егерей?

— От возмущения, — буркнул я, пропуская их в дом. — Не согласен с режимом безносого и его прихлебателями.

Близнецы Уизли дружно захохотали. Девчонка улыбнулась краешком рта. Артур хмыкнул и протянул мне руку:

— Будут ещё наши. Биллу и Флёр понадобится больше времени, чтобы добраться.

Да кто бы сомневался!

Только успел я этих спровадить, как из переулка донеслись новые хлопки. Ещё гости — на этот раз снова парнишка с девчонкой.

Дальше снова хлопки. И снова. И снова!

Знакомые и незнакомые лица. Юные и старые. Решительные и сосредоточенные.

Наскоро обнялся с Римусом и Кингсли.

— Мерлин великий, что у тебя тут творится, Эйб? — в какой-то момент прозвучал у меня за спиной потрясённый голос Роуз.

— Проходной двор, — рыкнул я, открывая дверь очередному Уизли.

— Моя семья уже там, сэр? — робко спросил он.

Выглядел парнишка слегка потрёпанным — так, словно успел с кем-то схватиться.

Рози смотрела на нас с изумлением.

— Ты Перси, верно? — уточнил я. Он напряжённо кивнул. — Ступай смелей, сынок. Твои все там.

Он выдохнул с облегчением и бросился в проход.

— Война, Эйб? — тихо спросила Роуз. — И ты тоже? — она кивнула в сторону открытого прохода. Столько было в её голосе… Столько ужаса и столько тоски. И столько надежды, что у меня на миг замерло сердце.

— Да, девочка моя, — я очень старался, чтобы голос не выдал волнения. — Тоже. Должен.

Я шагнул к ней, взял её лицо в свои руки:

— Послушай меня, Роуз. Постарайся запомнить. Завещание в «Гринготтсе». Всё отходит тебе. Молчи! — оборвал я слабую попытку возразить. — Присмотри за Аргусом и за козами. Если мы проиграем — не жди ничего. Уходи сразу, мои парни тебя вывезут. Начнёте там снова.

В сказках, что читал мне в детстве отец, а за ним брат, герои, уходя на битву, всегда говорили что-то умное и возвышенное. Но я не герой. И даже не очень умный. У меня так и не хватило смелости сказать ей то, что я должен был сказать лет десять назад.

А потом ударил голос. Безносый Том предлагал выдать ему Поттера. Слушать это было невозможно: столько злобы и тяжкой ненависти падало на нас.

Роуз стояла, закрыв уши ладонями. Я прижал её к себе. Так, обнявшись, мы простояли невесть сколько времени.

А потом я услышал недоумённое:

— А-а-а!.. — со стороны прохода.

Это был Филч. Аргус глазел на нас, открыв рот.

— Чего застыл? — не очень-то дружелюбно спросил я.

— Детишки, Эйб, — слабым голосом ответил он. — Выводим самых малых.

И началось светопреставление. Поток хлынул в обратную сторону.

В толпе я внезапно заметил одного из Яксли и самого молодого Флинта.

Да что же они творят, эти любители?! Своими руками выдворяют из замка готовых заложников, идиоты! Уж Кингсли-то должен был им подсказать…

В суете, детском плаче, воплях и топоте ног я пропустил очередной хлопок аппарации.

Роуз взялась руководить: распахнула двери, командовала, куда направляться дальше.

Чья-то рука тронула меня за плечо. Я резко обернулся: Августа. В своей неизменной шляпе с грифом.

— Эйб, — спокойно сказала она, словно и не было вокруг перепуганной малышни. — Думаю, тебе стоит поторопиться. Мои пираты сейчас взялись помогать твоему козлу, но пожирателей слишком много. Кто-то может прорваться.

Роуз в это время присела рядом с плачущей девочкой. Улыбалась ей, гладила по плечу и что-то ласково говорила, указывая на дверь.

Поток школяров поредел.

— Давай, Аберфорт, — подбодрила Августа. — Я всё закрою.

Я шагнул к проходу. Аргус Филч протянул руку, помогая подняться.

Я ушёл не оглядываясь.

— Что делается, Эйб! Что творится! — зачастил Филч, шагая за мной. — Ужасти! Все как с ума посходили!

Я пожал плечами. Не до ужастей и не до причитаний Филча мне было: перед глазами стояла Роуз.

— Эйб, я спросить хочу… — продолжал трепаться Аргус.

Я решил: спросит насчёт меня и Рози — зашибу. Не насмерть, но больно.

Но вместо этого Филч совсем уж потерянно выдал:

— Ты мужик опытный. Можно я рядом с тобой буду? Не умею я воевать, Эйб. Боюсь очень.

Я аж споткнулся. Притормозил, обернулся, взял его за плечи и встряхнул. Поймал поплывший взгляд:

— Выйдем — спрячься, — велел. — В Большом зале безопаснее всего. Воевать тебе не надо, Аргус. Если из укрытия увидишь, что кого из детей поранили, тащи в зал.

— Спасибо, — пролепетал он.

И мы двинули дальше.

В убежище встретила нас очень злая малышка Джинни Уизли. Она немедля бросилась к нам:

— Аберфорт, я могу пойти с вами?! — она чуть не плакала. — Мама запретила…

— Раз запретила — останешься здесь, — не дал закончить я. И повысил голос, видя, что она собирается возразить: — Смирно, боец Уизли! Слушать приказ! Остаёшься здесь! Принимаешь новых бойцов, разъясняешь им ситуацию. Раненых эвакуировать в обеденный зал под присмотр капрала Филча. Почём зря не геройствовать, глупостей не совершать! Задача ясна?

— Да, — ошеломлённая девочка кивнула.

Глянул я — а капрал Филч приосанился, нахмурился по-взрослому.

Тут убежище ощутимо тряхнуло.

— Пошли, Аргус, пора, — хлопнул я Филча по плечу и шагнул к выходу.

Капрал Филч потрусил за мной.

Шёл я широкими шагами. А впереди полыхало уже крепко. Орали так, как только в азарте боя орут: злобно, с отчаянием и болью.

Филч, кажись, рад был к моей спине приклеиться. Аж мимо Большого зала проскочил в испуге.

Я повернулся, его в нужную сторону направил и подтолкнул обратно. Крикнул вслед:

— Держись, капрал!

И шагнул в облако пыли, что клубилось в коридоре.

Стоило мне один раз уклониться от заклятия, ударившего рикошетом, как с плеч моих словно два десятка лет свалилось. Тело само вспомнило, подобралось, голова стала на редкость ясной и холодной.

Ноги сами понесли меня во двор, к выходу: больно уж громко оттуда орали. Больно растерянно.

Двор, как и коридор, заволакивало пылью. В мутном облаке мелькали разноцветные вспышки. Что-то взрывалось, сыпался камень. Кричали невидимые во тьме люди — кто-то зло, кто-то испуганно. Пахло кровью, раскалённым камнем, пылью. Бедой да войной пахло.

На ступеньках я столкнулся со смутно знакомым парнем. Выставив вперёд палочку, он отступал спиной вперёд, оскальзываясь на каменном крошеве. Парень влетел в меня, упал, извернулся и чуть не выпалил заклятием:

— Эйб! — выдохнул Кормак Маклагген. — Привет! Там, кажется, смертоеды. И дементоры.

Я схватил его за воротник, вздёрнул вверх:

— Поглядим, — рыкнул, забрасывая его себе за спину. — Страхуй спину! Не высовывайся!

Крикни я ему просто не высовываться — козлёнок точно не стерпел бы и взялся геройствовать. А так будет держаться за мной. Всяко надёжнее: опасность я не то что спиной — задницей почую.

Оказалось, Кормаку не казалось. Небо пестрело чёрными заплатами драного тряпья. Словно ждали моего появления — разом ринулись вниз. Подступило к горлу отчаяние.

Я выхватил палочку. Ну, гады, держитесь!

— Эйб с нами! — из-за спины отчаянно завопил Кормак.

Отозвались восторженно на его вопль другие голоса. Много голосов. Слишком много детских голосов…

Никогда — ни до, ни после — не удавалось мне выдать Патронуса такой мощи. Тряпьё гнусное как метлой смахнуло!

И разом заулюлюкали мои ребятишки.

— Бойцы, слушай сюда! — заревел я, разом заглушив их вопли. — Не высовываться! Дуром вперёд не лезть! Передвигаться перебежками! Прятаться и бить! Всё как учил!

Ну да, наведывался я пару-тройку разочков в Выручай-комнату. Дал пару уроков практической магии: уворачиваться учил, страх укрощать, контролировать ярость. Ну и ещё понемножку: как раненых эвакуировать, как двигаться, как таиться. Думал — не пригодится, успею их вывезти. Не успел.

— Эйб! — вынырнул из пылищи чумазый, с вытаращенными глазами Симус. — В коридоры прорвались! Нужна подмога!

И словно в подтверждение его слов сзади грохнуло: отрикошетившее заклятие снесло каменную арку и ушло в молоко. Кормак прикрыл нас щитовыми чарами от летевшей во все стороны каменной крошки.

— Макмиллан, ко мне! — заорал я.

Эрни вынырнул из пыли через пару секунд:

— Эйб! — выдохнул он вместо приветствия.

— Макмиллан — левый фланг! — приказал я. — Симус — правый! Маклагген — держишь центр!

— Есть, сэр! — одной глоткой выдохнула троица.

— Долго не продержитесь, но на время их свяжете. Отступать в Большой зал! В коридоры не соваться!

Да, так они меня и послушают! По промелькнувшему на чумазых рожах возмущению я всё понял.

Спорить с ними было некогда. Я бросился в замок. Грохотало и тряслось всё, стены ходуном ходили! Перебегал я быстро и бежал аккурат на крики. Успел стреножить и обезоружить двух паршивцев-егерей.

А потом столкнулся с Поттером. Наорал на него походя за тупость: это ж надо было своими руками отпустить прорву заложников! Он огрызнулся так же, походя: мол, братец мой драгоценный никогда бы так не поступил. «Ага, продолжай мечтать», — хотел сказать я. Но не успел: за поворотом загрохотало слишком уж громко, и нас разнесло.

За углом прижали группу Помоны. Сама профессор Стебель, взлохмаченный Невилл, ещё несколько знакомых физиономий из убежища. Невилл пулял из палочки одним заклятием за другим, Помона прикрывала учеников, а братия из убежища берегла цветочные горшки.

— Невилл, правее! — выкрикнул я.

И показал насколько, засветив своим заклятием по смутной фигуре на галерее. Лонгботтом присоединился. Вдвоём мы довольно быстро согнали противников с галереи.

— Мандрагора, — на мой вопросительный взгляд ответила Помона.

Проводил их группу до выхода на стену. Ох и не повезёт же кому-то из неприятелей! Я один раз попал под крик этого милого растеньица, так недели три потом на ровном месте спотыкался.

Вернулся в замок и снова перебежками в ту сторону, где громче орали и стреляли.

По пути столкнулся с Августой. Двигалась она точно так же, как я: согнувшись, перебегая с места на место. Как ей в такой суете удалось не потерять свою шляпу с грифом, я не знаю. Колдовство, не иначе.

— Где Невилл? — задыхаясь, спросила она.

Затаились мы за чьим-то постаментом. Статую, что некогда украшала постамент, в щебёнку размолотило.

— На стене, с Помоной, — я дышал не легче.

— Тебе помощь нужна?

— Справлюсь. Во дворе ребятишки, взрослых нет. Лучше туда.

— Поняла. Прикрой.

Ожидать такой прыти от адмирала Лонгботтом я не ожидал. Но Августа просто выпорхнула из-за постамента, ураганом пронеслась вниз по ступеням и влетела в боковой коридор.

Я успел дважды зарядить по пожирателям, палившим ей вслед. Оба раза успешно.

А потом замок содрогнулся. Грохот падающих камней, крики боли. И новые клубы пыли, которые укрыли меня от прибывшего подкрепления пожирателей. Кто-то из этих недоумков обрушил стену, открывая проход.

Пригибаясь, я побежал на крик. Кричали дети, и этот крик словно ножом меня резанул.

— Фред! — надрывался чей-то голос. — Нет, нет, нет!

Перси Уизли кричал. Он стоял на коленях возле тела брата и прижимал к груди его голову. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: Фред Уизли больше никогда не встанет с земли.

Всё уходило: крики, плач, слёзы. Всё оставалось по ту сторону бытия.

А по эту был я, Аберфорт Дамблдор — отец, потерявший сына, брат, потерявший сестру и брата, сын, потерявший отца и мать. И никому за это не отомстивший.

Два шага в сторону. Оглядеться.

Фигуру пожирателя в чёрном длинном балахоне я увидел сразу. И сразу понял: он. Его рук дело.

Не торопится. Выжидает, тварь, когда на крик Перси прибегут другие. Знакомая повадка.

Я поднял палочку. Выпалил намеренно поверх головы смертоеда. Хотел просто отвлечь внимание на себя, но вышло удачнее: заклинание выбило несколько камней из стены, и полетели эти камни аккурат ему на голову. Жаль, не разбили.

Один камень сбил с поганой рожи маску. Не только повадки, но и рожа знакомая. Угадал я паскудника: Август Руквуд собственной рябой персоной! Глаза как у снулой рыбины, рожей только боггартов пугать. Облез малость в тюрьме, выцвел, как подвальный паук. Не успел по новой чужих мук насосаться. И не успеет.

Попытка меня атаковать закончилась пшиком: я легко уклонился, парировал, снова уклонился. Дожидаться новой атаки Руквуд не стал — бросился бежать. Я припустил за ним следом. Перси рванул за нами и очень скоро меня обогнал, скрывшись в клубах пыли.

В пыли, во тьме, в скрежете гальки и битого стекла под ногами я почти потерял их обоих. Направил меня яростный рёв:

— Руквуд! — ревел Перси Уизли.

Мальчишка атаковал яростно и неразумно: очень много сил и никакой техники. Он стоял лицом ко мне, и я видел его лицо, искажённое ненавистью. Руквуд быстро его сбил. Повалил на пол и уже поднял палочку — добивать.

Но почуял смертный холод за спиной, мерзавец! Пригнулся и на развороте попытался ударить в меня.

Я парировал не заклинанием: бросил камень. Пока он отбивал каменюку, подскочил к смертоеду и от всей души добавил кулаком по рябой морде. А уж потом вырубил и стреножил заклинанием.

Собирался я его добить, да не успел. Снова грохнуло: стена, к которой отлетел Руквуд, расселась посередине, и из пролома хлынули пауки.

Плюнул я на Руквуда — прямо слюной плюнул — и прыгнул к Перси. Ухватил его за шиворот и поволок прочь. Где-то за спиной истошно заорал Руквуд.

Я бросил короткий взгляд назад. Здоровенный паучина сноровисто опутывал смертоеда паутиной. Приятного аппетита, акромантул. Гляди, не отравись приятелем.

— Помоги-и-и! — ударил мне в спину истошный визг Руквуда.

Перси Уизли слабо дёрнулся и попытался встать. То ли на помощь Руквуду собирался броситься, то ли обратно в бой рвался.

— Куда?! — рявкнул я. Нагнулся, взвалил его себе на плечо и порысил к Большому залу.

Сдал потерявшего сознание Уизли мадам Помфри и шатнулся было к выходу.

Кто-то схватил меня за руку. Капрал Филч держал меня крепко и тыкал пальцем куда-то в район моего плеча. Испуганным или сдавшимся не выглядел. И вопил вдобавок:

— Эйб, у тебя кровь! — и вновь пальцем тыкал.

— Не моя, — выдохнул я. — А если и моя — не важно.

Вырвался и успел сделать только три шага. Налетевший паук сшиб меня набок, встал на дыбы, готовясь обрушиться всей тушей. Палочку у меня из руки выбило и унесло. Успел вскочить и слышал только, как катилась моя палочка по полу, на камнях подскакивая.

Чудом каким-то я перехватил тварину за передние лапы, самые здоровущие. Паук защёлкал челюстями в опасной близости от моего лица, а я почему-то вспомнил, как брат по-научному называл челюсти «хелицерами». Чего только в смертный миг в голову не полезет…

Я поднатужился и со стоном толкнул паука ближе к лестнице. Ещё одно запредельное усилие — но вместо того, чтобы столкнуть тушу вниз, я с мерзким хряском выломал пауку половину лапы. Понимая, что всё, больше держать не за что, а у него-то ещё семь лап…

Додумать не успел: швабра со всего маху врубилась паучине под брюхо и очень ловко опрокинула страховидло на спину! Капрал Филч с молодецким хеканьем поднял швабру и засадил по волосатому брюху ещё раз.

— А ты говоришь — ружжо, — выдохнул я, отбрасывая в сторону оторванную лапу.

— Палочку подбери, дубина! — орал Филч, продолжая бешено охаживать акромантула шваброй.

Сказывался многолетний опыт и ежедневные тренировки на уборке: ни одного удара мимо! Бил Аргус и, поди, представлял на месте паучины всех тех паршивцев, что сорили в коридорах да по мокрому неслись в грязной обуви.

Палочку я подобрал. И ей же отправил уже полусдохшего паука в края вечной мушиной охоты.

Разозлившийся Филч отпихивал тушу подальше от входа:

— Аргус, — окликнул я его. — Далеко не убирай. И найди бутылку или плошку, чтоб закрывалась. Яд акромантула — штука дорогая. Понял?

Филч очень шустро повернулся ко мне:

— Не брешешь? — подозрительно прищурился он.

— Хватит на пару лет безбедной жизни. Ну или на новые ценные книжки для нежного друга. Много книжек…

Филч разом поменялся в лице. Что значит правильная мотивация! Остатки страха, злость, дурную ярость — всё смыло дождём воображаемых галлеонов. Отсветы золотого водопада зажгли глаза Филча вдохновенным неземным светом. Уже не обращая на меня никакого внимания, он бросился в зал за тарой.

— Спасибо! — запоздало крикнул я ему в спину.

Кажется, он не услышал. Ни меня, ни нового взрыва.

Взрывом меня снесло и сбросило с лестницы. В момент падения я приложился головой о камень и на время выпал из реальности.

А когда очнулся, то пожалел. Надо мной, над Хогвартсом, над всем этим миром царил голос Тома Реддла. Безносый отзывал своих псов. Безносый диктовал условия. Безносый давал нам передышку.

А ещё надо мной нависла знакомая физиономия. Запылённая только. Мать честная, это ж я у него на коленях лежу!

Стиснув зубы, я попытался сесть. Чьи-то руки подхватили меня.

— Эйб, — голос Кормака Маклаггена словно отодвинул проклятый голос змеемордого. — Эйб, ты как?

Кормак плакал. Слёзы проложили мокрые дорожки на пыльных щеках.

— Помоги сесть, — выдохнул я.

Кормак послушался:

— Двор не удержали, Эйб. Августа нас увела. Мы ушли в зал, как ты приказывал, — Кормак, не дожидаясь следующей просьбы, потянул меня вверх.

С помощью Маклаггена я кое-как утвердил себя на ногах. Мир вокруг плыл и двоился. Кормак держал меня, обхватив обеими руками.

— Хорошо, что я тебя заметил, — продолжал частить он. — Я боялся, что ты умер. А ты не умер. Тебе в больничное крыло нужно, Эйб. — Говорил и шмыгал носом.

Тут меня тряхнуло и расправило: Сэвиджево зелье в очередной раз вступило в действие. Не самым приятным образом — по жилам словно огонь потёк.

— Эйб, только не умирай! — Кормак уцепился за меня крепче.

— И в мыслях не было.

Собственный голос мне не понравился: скрежет, а не голос.

— Значит так, сынок, — продолжил я. — Берём парней покрепче — и давай во двор и по коридорам. Обшарим всё до последнего закутка.

— Зачем? — нахмурился он.

— Как этот поганец подсказал — собрать раненых, — терпеливо объяснил я. — Кого-то не заметили, кого-то потеряли, кого-то могло завалить. Кто-то просто спрятался и боится выйти. Нужно найти всех.

— Понял, — подобрался он. — Ты с нами?

— Да.

И мы пошли искать. Не самая лучшая работа. И тяжелее всего было возвращаться в зал и видеть лица ребятишек. Растерянные, повзрослевшие, потрясённые лица детей, которых оставили один на один с войной. И побледневшие, вымученные лица взрослых, что не смогли их защитить.

Кто-то из ребят плакал. Кто-то сидел, глядя перед собой невидящими глазами. Кто-то смотрел в пол. Кто-то хлопотал около раненых.

При мне крепкий парень, Вуд, кажется, на своих плечах внёс в зал убитого мальца. Какая-то девочка закричала. Кто-то зарыдал. Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.

Кто-то крепко взял меня за руку и стиснул:

— Гляди на меня, Эйб, — шепнул голос Августы Долгопупс. — Смотри на меня, кому сказано! Ты не можешь сейчас сдаться. Не можешь показать детям свою слабость. Держись, Эйб. Мы за них отвечаем.

— Да, — выдохнул я. — Августа…

— Слушаю, — построжела она.

— Из Большого зала есть проход. Брат озаботился. Двери запечатать. Третью колонну справа от входа снести «Бомбардой». Под ней. Выход за озером, в предгорьях. Если что — выводи детей.

— Кто ещё знает? — торопливо спросила она.

— Минни и Фил. Но они в любом случае останутся в группе прикрытия.

Августа коротко кивнула. Я видел, что она хочет задать вопрос, и догадывался, о ком будет этот вопрос. Но Августа удержалась. Со вздохом отпустила мою руку.

К моему счастью, тот, о ком она хотела спросить, сильно хромая, как раз шагнул в зал.

Я мягко перехватил её руку. Августа вскинула на меня отчаянный взгляд:

— Это он? — сдавленным голосом спросила она.

Я кивнул.

— Цел? — она задыхалась.

— Хромает. Сильно. Но держится молодцом. На Фрэнка похож, копия. Так же брови насупил.

— Да, — выдохнула она. — Отвлеки его на миг. Не хочу, чтобы он видел меня такой.

Несгибаемый адмирал Лонгботтом!

Я пошёл к Невиллу. Но перехватить, чтобы дать бабушке Августе время привести себя в порядок, не успел. Невилл резко развернулся и бросился к выходу.

Безносый снова включил свой громковратель. И часа не выдержал, болезный! Трепал он о том, что Поттер был убит при попытке сбежать. То бишь врал как законник.

Шум в Большом зале перекрыл его вранину. И не успел я заорать, чтобы все оставались на своих местах, как ребятня ринулась к выходу. И меня за собой потянули.

Во дворе уже мялись смертоеды. Ох и много ж их оказалось! Кто в масках, кто без — видать, решили, что всё, победа за ними и рожи можно больше не прятать. Как и собственное паскудство.

Плачущий Хагрид как раз укладывал мальчика на землю. А безносый прохаживался рядом с телом и продолжал заливать, как хорошо и весело мы теперь заживём.

Невилл стоял перед нашим строем. Стоял скованный заклинанием. Стоял не сгибаясь и не показывая, насколько ему больно. Я не видел его лица, но знал, что смотрит он на Тома-безумца без страха. И уж точно без всякого почтения.

И голос его, когда он с насмешкой ответил Реддлу, что скорее ад замёрзнет, чем он станет этой глисте кланяться, не дрогнул.

Безносый, понятное дело, взбеленился: не привык, чтобы ему поперёк слова молвили. Напялил на парня шляпу эту дурацкую и поджёг.

Впрочем, я это всё краем глаза видел, поскольку больше меня заинтересовало внезапное шевеление как бы усопшего Поттера. Следует отдать ему должное: оживший козлёнок для начала вытянул из-под одёжки ту самую мантию, укрылся ей и — ай молодца! — тут же исчез.

Додумать я не успел: во дворе поднялся ор, и сразу стало происходить много всякого.

Момент, когда Невилл снёс голову змеюке безносого, я пропустил. Только увидел, как полетела над двором здоровенная башка, щёлкая зубищами. Ну да всё, отщёлкалась!

Со стороны защитной стены, как раз с той сторонки, где Хогсмид, накатывало шумом: топотом многих ног и сердитыми криками. Стало быть, с егерями в Хогсмиде покончено и наши спешат с подмогой!

С неба смертоедов атаковали фестралы. Великан рожей — ну вылитый Хагрид, только росточком побольше да статями помощнее — накинулся на великанов безносого. Да так ладно кулаками замахал, что я только головой тряхнул и крякнул в восхищении.

Воткнулась рядом с моей ногой в землю стрела. Я резко повернулся в ту сторону: от Запретного леса накатывала кавалерия — кентавры!

Палочку я из рук не выпускал, так что влиться в хаос драки у меня получилось само собой. Приложил Оглушающим одного паршивца в чёрном, заплёл ноги другому, кулаком приголубил третьего.

По всему двору разнесло схватки. Краем глаза я успел зацепить, как Маклагген Оглушающим приземлил напрыгнувшего на него смертоеда. Давай, козлёнок, не подведи!

Я пробился к Кормаку, встал у него за плечом, прикрывая со спины. Он меня тоже заметил:

— Эйб! — заорал в восторге. — Гарри жив! Наша берёт!

Берёт, берёт! Я отразил заклятие, пущенное ему в спину, и уже вдогонку убегающему егерю швырнул «Редукто».

Многие смертоеды побежали. Побежали разом, понимая, что ещё миг-другой — и пощады не будет.

Народу во дворе добавилось. Мелькнула вдалеке золотая коса. Не утерпела-таки Рози! Полезла в драку — и ведь наверняка меня выручать!

— Эйб, давай внутрь, — Кормак тяжело дышал. — Тут и без нас есть кому заняться.

И мы поспешили в замок.

В коридорах ещё сражались. Я увидел, как здоровяк Хагрид, ухватив какого-то смертоеда лапищей, запулил им от всей души в стену. Видел, как Ли и Джордж Уизли валят ещё одного. Видел, как Невилл и Рон спутывают Сивого.

И вдруг вновь нос к носу столкнулся с Руквудом.

Ты подумай! Этой дрянью даже паук побрезговал! В ярости я отшвырнул его от себя и, пока он падал, добавил Оглушающим.

А потом снова бил, бил, бил кого-то, снова и снова бил, пока некого стало бить.

— В зал, Эйб, — выдохнул Невилл, прикрывавший мою спину. — Все уже там.

— Идём, Аберфорт, — другой мой защитник, Кормак, дышал с трудом.

В Большом зале встретила нас странная тишина. Молчали застывшие вдоль стен ребятишки. Молчали их учителя. Молчали убитые. Молчали немногие смертоеды, прятавшиеся за спиной безносого. Молчали пленные. Молчали люди и нелюди.

Все взгляды были прикованы к двум фигурам в центре замка.

Говорил Поттер. Спокойно говорил, словно бы с жалостью. Как по мне, так говорил слишком долго. И как по мне — напрасно говорил. Таким, как межеумок Том, словами ничего не объяснить. Такие только оплеухи понимают. Да и то не всегда.

Маклагген протиснулся вперёд, в первые ряды зрителей. Следил не моргая за теми двумя, крепко сжимал палочку.

И я знал: если Гарри не сдюжит — бросится мой козлёнок вперёд, а за ним и другие, яростные, юные, не отравленные трусостью взрослых. Будут бросаться вновь и вновь, пока не вобьют безносого в землю по самую лысую макушку.

Но сначала безносому придётся сцепиться со мной. А там посмотрим.

Гарри не подвёл. Вышиб «Экспеллиармусом» палочку у супостата. Перехватил, не дав пущенной «Аваде» угодить в толпу.

И получил змеемордый то, чего всю свою нелепую жизнь желал другим: бесславный конец, проигрыш и смерть.

Один невероятно долгий миг в зале стояла полная тишина.

А потом стены дрогнули: от радостного крика одних и горестного вопля других.

Зал вдруг залило светом — настоящим весенним солнцем, что вставало над горами и глядело в окна замка.

Люди и нелюди бросились к мальчишке в центре зала. А он стоял, опустив руки, опустошённый, уставший, умученный до полусмерти мальчик. Победивший герой.

Я выскользнул из замка. Нужно было найти своих, узнать, что с Рози.

Оказалось, не один такой я был.

На ступеньках сидел Слизнорт. Почему-то в пижаме. Сидел, шевелил моржовыми усами. Тоже уставший вусмерть, совсем не герой. Как и все мы.

— Посиди со мной, Эйб, — вдруг попросил он. — Что-то я забегался.

— Ты наших привёл? — я присел рядом.

— Ага, — подтвердил он устало. — Детей до станции довёл. Вернулся, а тут егеря. Если б не твои головорезы и твой козёл… не знаю, чем бы это всё закончилось.

— Какие головорезы? — не понял я.

— Индус и русский. Какие-то они у тебя бешеные. Как и козёл. Хорошо, Чарли Уизли вовремя подошёл. Успел спасти егерей от забодания и избиения.

— И где те егеря? — мимоходом поинтересовался я.

— Сидят в овчарне, крепко связанные. Три твоих бешеных козла их охраняют. Еле уговорили остаться: всё рвались спасать какую-то старую женщину…

— Августу, — подсказал я.

Гораций шевельнул усами:

— А она-то здесь каким боком?

— А она у них адмирал.

Встал я с кряхтением и в ответ на недоумённый взгляд профессора махнул рукой: мол, долго рассказывать.

— Ты Рози не видел?

— Мадам Розмерту? — уточнил он. — Эк ты её назвал… Интере-е-есно.

Интересно ему! Аж приободрился, усами вдвое шустрее зашевелил.

— Так видел?

— Во дворе оставалась, с Ранкорном.

— Он-то здесь зачем? — изумился я.

— Перелинял, — ухмыльнулся Слизнорт. — Увидишь. Да вон они.

И Гораций показал рукой.

Я повернулся.

В самом деле: Роуз стояла в отдалении и разговаривала с каким-то незнакомым парнем. Незнакомым, но было в повадке его, в том, как он держал голову, как двигал руками, что-то до боли знакомое.

Я пошёл к ним. Парень, взглянув на изменившееся лицо Роуз, резко повернулся в мою сторону.

Сердце у меня замерло. Споткнулся я и чуть наземь не полетел.

Деклан Сэвидж! Только почему-то невероятно молодой. Моложе тех лет, когда мы с ним разбирались с последышами блондинчика.

— Здравствуйте, Аберфорт, — и голос такой же, и манера склонять голову к плечу, когда говорит. — Рад познакомиться с вами вновь, — сказал, и глаза его заискрились знакомой улыбкой. — Днём раньше вы видели меня в образе Альберта Ранкорна. А теперь позвольте представиться: мракоборец Аберфорт Сэвидж, младший сын мракоборца Деклана Сэвиджа.

Сердце у меня замерло и ухнуло куда-то в пропасть. Вот так знакомство! Это он под обороткой, что ли?!

— Оборотное зелье, — подтвердил мой тёзка. — Дрянь редкостная.

А то я не помнил этот дивный вкус…

— А отец… — вырвалось у меня.

— В отставке, — улыбнулся он. — Очень ждёт вас в гости.

Я вздохнул.

— Погоняли вы меня, Аберфорт, — добродушно продолжал сын Деклана. И тут же поправился: — Не меня… Ранкорна. Да я не жалею. Прав был отец: упрямого козла Эйба никто не обскачет.

— Это точно! — вставила Роуз из-за его спины.

— Эйб! — раздалось с крыльца.

Дёрнулись на оклик мы вместе.

— Простите, — улыбнулся Аберфорт Сэвидж. — Но это точно меня. Ещё увидимся! — и поспешил к окликнувшему.

А я повернулся к Роуз:

— Ты ранена? — она встревоженно смотрела на продранный рукав моей мантии и на чужую кровь на рукаве.

— Нет. Это не моя.

Она смотрела на меня без улыбки. Серьёзно смотрела, словно ждала чего-то. Откашлялся я, плечами пожал. Она меня опередила:

— Когда мне было пять лет, — тихо начала она, — на наш дом напали. Оборотни. Пытались меня укусить. Отец помешал, его сильно порвали, и не знаю, чем бы всё закончилось… На наше счастье, подоспели мракоборцы. Я видела, как они дрались. Из-за тела отца видела. Один из них схватил зверя за холку и за хвост, поднял и бросил в стену. И я услышала, как скулил оборотень. Помнишь, что ты крикнул тогда?

Я вновь откашлялся:

— Ты её не получишь…

— Потом ты вывел нас с мамой. Твой напарник остался с отцом. Ты нёс меня на руках, звал меня крохой и пел мне. Все две мили до соседей пел, помнишь? Ты такой красивый был тогда. И такой спокойный. И пахло от тебя костром, лесом и ветром.

Я и помнил, и не помнил. Мы тогда ставили громадные антиаппарационные купола, чтоб ни один паскудник не выскользнул, поэтому пришлось тащиться до соседей так долго. Девочку с матерью я отправил в больницу камином.

— А потом, уже в больнице Святого Мунго, помнишь, что ты сказал моей маме?

Я покачал головой.

— «Будь я посмелей, сударыня, я бы попросил руки вашей дочери», — сказала она. — И так серьёзно добавил: «Никогда не видал такой отважной крохи». Кепку снял, поклонился и махнул ей так, словно это шляпа с перьями, а ты галантный кавалер.

— Да ладно… — начал было я.

— У тебя бороды тогда не было. Только усы, — перебила Рози. — И глаза человека, который не спал много дней. Я тогда поклялась, Эйб, что, когда вырасту, выйду замуж за этого парня.

— Тебе ж всего пять лет было, — прозвучало это жалко.

— И вот этот парень стоит передо мной и боится прямо посмотреть мне в глаза.

Я качнул головой. И всё-таки заставил себя смотреть прямо:

— Рози, я… — голос как у вороны осипшей. — Девочка, зачем я тебе? Я же старый…

— Всё? — коротко спросила она. — Так и не осмелишься сказать?

Я бы лучше ещё раз с пауком схватился. Или Руквуда Оглушающим прибил. Или ещё что-нибудь столь же героическое и глупое сотворил. Только бы не видеть, как она со слабой улыбкой глядит на меня. Сквозь слёзы глядит.

И я полез в жилетный кармашек.

Но кольцо выскользнуло из пальцев.

Сзади неслышно полыхнуло. Я успел услышать чей-то яростный крик. И успел закрыть Роуз собой.

Боль и тьма придавили разом. А потом я услышал, как шелестит листва моего дубка.

Всё. Пора. Иду, сынок. Скоро буду.

Всё-таки поторопился.

Стрелял в меня, не поверите, мусью Жабеон Бьюфон. Какового мусью к моему возвращению в мир живых уже спеленали и сдали мракоборцам. И даже не побили, что крайне обидно.

Выяснилось, что эта жаба, как жабе и положено, затаилась под каким-то камешком, а когда во дворе поутихло, решила геройски скакнуть в сторонку. Предположительно — во Францию. Помешали жабе Рози и старый козёл Эйб, объяснявшиеся во дворе: не давали счастливо утечь. Вот он и поторопил нас, скотина.

Старину Эйба спас свитер из козьей шерсти. Ну да, я умею вязать… и что? А вот мантию мне добили окончательно. Сносу не было бы той мантии, а тут мало того, что рукав продрали, так ещё этот графёнок дыру на спине прожёг. И никакими заплатами ту дыру не прикроешь.

Очухался я, когда меня потащили в лазарет. Хорошо так, спокойно плыло над головой голубое майское небо. Тихо было вокруг да благостно. И не болело ничего, если не шевелиться.

На носилках тащили, словно бы я сам не дошёл. С одной стороны носилок был тёзка мой, а с другой — козлёнок Кормак.

Рози шагала рядом и держала меня за руку.

— Роуз… — слабо выдохнул я.

— Стойте! — приказала она. — Что? Что, Эйб?

— В жилетном кармашке… — просипел я.

Она нырнула пальцами в кармашек, вытащила оттуда кольцо.

— Роуз, выходи за меня, пока меня не пришибли, — наконец-то отважился просипеть я.

— Умеешь ты выбирать момент. И слова тоже, — она качнула головой и решительно надела кольцо на палец. Приказала сурово Кормаку и Сэвиджу: — Тащите его к Поппи! Становиться вдовой из невесты я не собираюсь!

И сама резво зашагала вперёд. Может, потому так резво, что не хотела, чтоб слёзы её кто увидал.

— По-моему, она согласна, — неуверенно сказал Сэвидж, глядя ей вслед.

— Но если передумаешь, Эйб, мы скажем, что ты был контужен и вообще не в себе, — добавил Кормак.

— Не передумаю, — выдохнул я.

И вновь потерял сознание.

На земле мир и в человецех благорастворение.

Полгода всего прошло. А уж благорастворение такое случилось, что охота была плюнуть и заругаться.

Из госпиталя я сбежал безбородым и хромая. Через неделю после ранения и сбежал.

Бороду своей рукой состриг да сбрил, как только смог добраться до ванной самостоятельно. Усы вот только оставил.

И пожалел немедля: глядел на меня из зеркала хоть и седоватый, но вполне ещё бодрый мужик. И глядел почему-то испуганно.

Рози, когда рожу мою бритую увидала, закрыла рот руками, потом кинулась меня обнимать. Смеялась и плакала одновременно.

За время моего отсутствия за трактиром и козами приглядывал Аргус Филч. И за «Тремя мётлами» тоже, потому как Рози эту неделю от меня не отходила.

Там вот, в госпитале, я и узнал про Римуса и Дору. И ещё много про кого узнал, кому бы ещё жить и жить.

Оплакал мёртвых, обнимал живых.

За эту неделю живые вытрепали мне нервы окончательно: бегали с визитами, поздравляли с будущей женитьбой, жали руку, говорили, что я герой.

— Сбежать не хочешь? — как-то вечерком спросила Роуз, которой тоже доставалось и поздравлений, и визитов.

Вот тут я и понял, что с женитьбой не ошибся. Эх, был бы маховик времени — сиганул бы я в прошлое, лет на двадцать назад, да сделал бы предложение сразу, как увидал Роуз!

В общем, из госпиталя мы удрали вместе. Рука об руку, как жениху и невесте положено.

Встретили нас два Аргуса: который козёл и который не совсем козёл. Оба важные, хозяйственные и строгие. Роуз побежала смотреть, что с «Мётлами», вернулась приятно удивлённая. Очень Аргуса благодарила. Даже поцеловала разок. Аргус аж зарделся.

«Кабанья голова» благодаря Филчу засияла и заблестела, как новенький галлеон. Филч, довольный такой, на мою благодарность только рукой махнул. Велел мне строго не запускать кабак до холостяцкого безобразия и мыть каждый день.

Заодно втайне сообщил, что присмотрел себе домишко в Хогсмиде и решает, каким делом после отставки заняться.

Пересказал накоротко все сплетни, что за неделю накопились, и отбыл в замок наводить порядок там.

Сплетен было немного, в основном все про войну.

Сенечка и Гопал дали шороху, егерей гоняя. Гораций к ним позже присоединился — уже не столько помогать, сколько отбивать и вязать пострадавших смертоедов.

Очень мои контрабасы злы на пожрунцов оказались: понаслушались всякого от беженцев, ну и выместили сердце на пойманных егерях. Порешили бы всех, но, на счастье пленных, в Хогсмид явилась Августа и приструнила обоих пиратов.

Егерей сдали в тюрьму — судить и разбираться.

Судили тогда многих, да не в пример суровее, чем в первую и вторую войну. Законов новых понапридумывали, ну да мне в тех законах разбираться было некогда. Одно понял точно: тем, кто про чистоту крови громче всех орал да супротив маглов вякал, дали укорот. Притихли после тех законов. Надолго ли — не знаю.

Ко мне на вторую ночь Крыса с сыном заявились. В плен сдаваться. Винились оба. Крыса-старший сказал тогда: «Лучше уж тебе сдадимся, старый ты козлина. Меня, если хочешь, сразу кончай. Сына только не трогай. Он за мной не своей волей пошёл — я его принудил».

Вздохнул я тогда. Запер их в овчарне. Высвистал Сенечку с Гопалом да сплавил обоих Рэттонов на материк — перевоспитываться трудом под чутким приглядом Олимпии.

Сеня только хмыкнул, глядя, как мы с пасюками этими обнимались на дорожку. Буркнул что-то вроде: «Милость к падшим призывал». Чего это он в виду имел, я не понял. Понял только, что сердца на егерей Сенечка больше не держал. Вот и славно.

Я вот в Кент наскоро подался, к Деклану Сэвиджу на гостевание. Пасека у него там. Много мы с ним говорили, и было нам что вспомнить. Неделю отгостевал. Заодно про пчёлок интересовался и как бы к этому делу Филча приставить. Деклан сказал: «Присылай! А чего…»

Пчёлки — они после шкодливых ребятенков и их неразумных шкод самое верное средство нервы успокоить. Опять же — мёд.

Филч на моё предложение про пчёл бровушки белёсые сдвинул и-таки пошёл к Деклану в науку. Но только после того, как они с Горацием всех дохлых пауков в замке передоили. Вытянули всё до капельки, но с собранным ядом поступили по-умному: Гораций на рынок яд выпускал малыми дозами, чтобы цены не уронить.

И в Запретном лесу с благословения Хагрида устроили что-то вроде фермы паучиной. Сильно плодиться им не дают, держат популяцию под контролем. Вернее, один Гораций держит — Филч уже на пчёл переключился.

Ещё через неделю после моего возвращения из Кента мы с Роуз поженились. Думали, тишком дело сладим, да куда там: весь Хогсмид и половина Лондона съехались!

Вымолвили мы хором, крест-накрест за руки держась: «Клянусь делить с тобой радость и горе, свет и тьму, хранить наш союз в здравии и немощи, пока бьётся сердце, ибо ты есть жизнь, свет и доля моя».

У Амброзиуса, который у меня шафером был, аж слезу вышибло.

Дальше уж гуляли до упаду.

Тёзка мой, сынок Деклана, на нашей свадьбе успел отгулять ещё холостым. Там же, на свадьбе, встретил он свою зазнобу. И Кормак с командором Лонгботтомом явились — куда ж без них праздновать! Августа, понятное дело, тоже. Только хмыкала, глядя на нас с Рози: «Наконец-то!»

Под конец праздника дёрнули меня за рукав. Парнишка Поттер мялся у шатра, не решаясь заходить. Джинни Уизли рядом стояла, держала своего милого за руку. Двумя руками держала, да так, что сразу ясно делалось: и там дело к свадебке.

Отозвал козлёнок меня в сторонку. Извинился, что они без приглашения. Можно подумать, остальным приглашения понадобились, объяснил я ему со смехом.

Он рассмеялся и сказал:

— Сэр, мне будет спокойнее, если вы всё-таки простите своего брата.

Я только рукой махнул:

— Чего прощать-то? Что между нами было, то мы давно друг другу простили да брат брату отслужили, — так и ответил.

Он улыбнулся, да и двинул праздновать со всеми вместе.

Ну и стали мы с Рози жить одним домом.

Одно удивительно: мы же нравные оба. Слова поперёк нам не скажи. Знамо дело — старые холостяки. А тут полгода уже живём тишком да ладком. Коли есть какое разногласие — сели, поговорили, к общему решению пришли и дальше живём.

Пару недель назад Рози призналась мне, что ждёт ребёнка. И что по всем приметам будет у нас дочка.

Ох и перепугался я! До дрожи в коленках. Но вида, конечно, не подал. Просто вёл себя как старый дурак, что за жену в тягости сильно тревожится и переживает: хвостом за ней таскался, куда усадить да чего подать — не знал. Пока она с глазу на глаз со мной не перемолвилась. Приструнила и успокоила слегка.

Странно выходит. Когда о войне или о драке — так долго выходит рассказывать. И всегда есть что рассказать.

А когда о тишине да мире — словно все слова куда-то разбежались. Думаешь: кому оно интересно — «О благорастворении воздухов, о изобилии плодов земных и временех мирных…»?

Наверное, только тому, кто лиха на войне хлебнул. Пусть даже краешком.

У нас мир. Войной израненный, суровый, но мир.

И теперь только от нас зависит, каким он будет да сколько продлится. И что оставим мы своим детям.