Ещё семь имён

Глава 1

Летний зной повис над деревней неподвижным куполом. Цикады стрекотали в ветвях, и их монотонный гул проникал сквозь распахнутые окна, наполняя дом густым, прогретым воздухом. В комнате пахло старым деревом, жарой и едва уловимым ароматом давно остывшего чая.

Мадара сидел на краю потёртого татами. В своём привычном облике толстого трёхцветного кота сегодня он выглядел особенно неуклюжим и тяжёлым, но никто этого не видел.

— Растяпа, — тихо произнёс он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, совсем не похоже на привычное ворчание. — Сколько можно ждать? Уже почти вечер. Пора идти за саке. Или хотя бы за данго. Ты обещал.

Никто не ответил. Пылинки кружились в косом луче заката, оседая на аккуратно сложенном покрывале. На низком столике рядом лежала Тетрадь Дружбы. Кожаный переплёт потемнел от времени, корешок обтёрся до нитей. Осталось всего семь страниц с именами. Почти все духи освобождены. Почти все мосты сожжены.

Мадара медленно моргнул. Небольшой пушистый хвост, скрытый под шкурой манэки-нэко, неосознанно дёрнулся. Ёкай вспомнил, как всё началось. Как напуганный мальчишка с пугающе знакомыми глазами сломал барьер синтоистского святилища, даже не догадываясь, какую бездну выпустил на волю. Вспомнил свои угрозы и циничные речи про услуги телохранителя ради того, чтобы заполучить Тетрадь.

Глупость. Какая же это всё глупость. Он ведь просто боялся. Боялся, что снова привяжется. И снова придётся стоять у могилы, провожая взглядом то, чего нельзя удержать. Вечность ёкая — не благословение. Это приговор смотреть, как всё, что тебе дорого, рассыпается в прах.

— Ты опять не закрыл окно ночь, — пробормотал кот, глядя на распахнутую створку, через которую в комнату проникал вечерний бриз. — Сколько раз говорил: сквозняк, простудишься, опять будешь кашлять. А ты всё своё: «Нянко-сенсей, отойди, я проветриваю».

Уголки пасти дёрнулись в подобии усмешки. В глазах защипало. Мадара резко отвернулся, уткнув морду в лапу. У духов не бывает слёз. Но в груди сжалось так, будто кто-то вырвал кусок плоти, не оставив даже времени на то, чтобы закричать.

Ёкай помнил, как Такаши рос. Медленно, неровно, как все люди. Сначала мальчик убегал от духов, а потом получил Тетрадь Рэйко и вскоре научился возвращать имена. Мадара наблюдал, как с каждым освобождённым пленником Тетради менялся взгляд Нацуме: становился мягче, глубже, будто в него проникали чужой опыт, чужая боль и чужая надежда.

Он видел, как Нацумэ смеялся — редко, но искренне. Как спорил со своим телохранителем из-за каждой мелочи и называл его «кошаком», когда тот требовал плату за помощь. И как однажды, будучи уже совсем взрослым, тихо сказал, глядя на цветущую вишню: «Пока ты рядом с мной, я не боюсь стареть».

Мадара закрыл глаза. Цикады застрекотали громче. Или ему так показалось.

— Семь имён, — хрипло произнёс он. — Ты оставил мне семь имён. Зачем? Думал, я буду их возвращать? Вот ещё!

Дух протянул лапу к Тетради, но снова не решился открыть — когти, обычно втянутые, слегка царапнули татами. Теперь в ней было слишком много пустоты, которую раньше заполняли шорох страниц и тихий голос человека, читающего имена.

Он вспомнил их последние вечера: Такаши пил травяной чай, а он сам — крепкое саке. Оба молчали и просто сидели, слушая, как за окном шумит ветер или стучит дождь. Ему этого хватало. И хватило бы ещё на много лет вперёд...

— Обещал же, — шепнул ёкай, и голос сорвался на хрип. — Обещал, что не умрёшь летом. Мы же так хотели попробовать охаги в этом году! Никудышный из меня телохранитель... Я должен был тебя спасти...

Но он знал, что не мог. Не от естественной смерти. Не от времени. Люди созданы так, чтобы уходить, оставляя после себя лишь эхо в памяти тех, кто живёт несоизмеримо дольше. Ёкай знал это. Принимал. И всё равно оказался не готов.

Мадара встал. Лапы ступали неслышно. Он подошёл к окну и посмотрел на сад. Трава пожелтела от жары, каменная дорожка заросла мхом. Вдалеке, за рисовыми полями, синели горы. Там, в лесах, до сих пор жили те, кого они с Нацумэ встречали вместе. Многие до сих пор приходили прощаться и уходили, кланяясь опустевшему порогу.

— Ты ведь так и не женился, — вдруг произнёс Мадара; в этом утверждении не было упрёка — только тихое, щемящее понимание. — Не создал семьи. Наверняка боялся стать обузой. Как всегда...

Он усмехнулся.

— Дурак. Ты никогда не был обузой. Ты был… Был моим другом.

Мадара вернулся к столику. Лапой аккуратно поправил Тетрадь. Лёг на татами, свернувшись в пушистый клубок. Уткнул подбородок в передние лапы. Закрыл глаза.

— Ладно, — тихо произнёс он в темноту. — Я сделаю так, как ты хотел. Верну оставшиеся имена. Продолжу пить саке и ругать ленивых деревенских котов. А ещё буду охранять этот дом. И ждать.