Ещё один дубль, мистер Рикман?

Глава 1. Январский человек

Я знал, что завтра 14 января 2016 года я умру.

Я лежал в палате госпиталя Святого Иакова уже семь месяцев, и это были очень тяжёлые месяцы. Очнувшись от забытья, в которое теперь попадал вместо сна, я оглядел больничную палату, что вот-вот станет моим последним приютом. Рима ещё не пришла... Самая значимая женщина моей жизни... Сколько лет мы вместе? Цифры отчаянно ускользали из головы, оставляя лишь белый экран... Мы познакомились в 1965 году в театральном кружке и больше не расставались.

Скоро она придёт и снова будет той самой силой, которая не даёт всему развалиться: будет следить, чтобы я не пропускал процедуры, будет спорить с врачами и уговаривать меня поесть.

Друзья, конечно, постарались превратить эту медицинскую комнату в уютный салон для общения, но запах лекарств и все эти капельницы и провода упрямо напоминали об обратном. Эмма Томпсон... близкая подруга и творческий партнёр первая принесла сюда, в госпиталь торшер, подушки и плед на диван, пытаясь превратить больничный минимализм в слегка захламлённый уголок нашего старого уютного кафе. А сейчас в январе я мог любоваться даже настольной елкой и кормушкой для птиц за окном... мог бы, если бы на это хватило сил.

Тело уже отказывалось слушаться. Рак поджелудочной, обнаруженный после микроинсульта в августе 2015-го... Я в последнее время часто вспоминал отца. Бернард Рикман, маляр и декоратор, ирландский католик. Он умер от рака лёгких, когда мне было восемь. И вот теперь я лежу здесь и умираю от той же болезни, что и он, только поджелудочная вместо лёгких.

Тошнота подкатила к горлу, и одновременно сильная боль скрутила внутренности так, что я старался дышать через раз, чтобы не закричать. Но у меня было ещё одно дело на сегодня...

Когда я очнулся в следующий раз, Рима сидела рядом и смотрела на меня с излишне серьёзным выражением лица. Увидев, что я открыл глаза, жена приподняла уголки губ, обозначая улыбку, и мягко сказала:

— Я принесла то, что ты просил, — она протянула мне палочку тёмно-коричневого цвета с утонченной рукоятью, украшенной едва заметным резным узором, ту самую, с которой я снимался в фильме.

У нас не было детей, и это, наверное, было единственное, о чём я жалел, глядя в серое лондонское небо своей палаты. Но за окном, в социальном отделении для детей, чьи родители не могли оплатить лечение в платных больницах Лондона, жили мои последние маленькие почитатели. Я выходил к ним каждый день, несмотря на боль и слабость, потому что они, конечно, узнали во мне профессора Снейпа из их любимой сказки и смотрели так, как не смотрел ни один зритель за всю сценическую карьеру.

Сегодня я вышел к ним во двор в последний раз и подарил своей любимице — шестилетней Энни свою волшебную палочку. Энни была маленькая, с двумя хвостиками и недоверчивыми глазами.

— Моя мама говорила, что вы — актёр, но я всегда знала, что вы — волшебник! — прошептала она, крепко прижимая к себе мой подарок.

— Завтра я совершу настоящее чудо для всех вас, — пообещал я, глядя в восторженные глаза остальных ребят.

И я собирался сдержать своё обещание. Жаль только, что я не увижу как родители этих детей, простые работяги, вкалывающие на нескольких работах, чтобы как-то справиться с необходимыми тратами, получат каждый на свой счёт внушительную сумму, такую, что у бедняг глаза на лоб полезут. Рима по моей просьбе переведёт деньги завтра. Я оставил завещание и даже подробные распоряжения по поводу своих похорон.

Панихида пройдёт в Церкви Актеров и не будет мрачной: будет звучать вдохновляющая музыка, и присутствующие исполнят песню "The Sun Ain't Gonna Shine Anymore".

Солнце больше не будет светить.

Луна не взойдет на небо.

Слезы всегда застилают глаза,

Когда ты живёшь без любви...

Слово "любовь" поистёрлось в наши дни как старый реквизит, который слишком долго перекладывали с места на место. Мне стало почти смешно, когда я вспомнил о "Всепобеждающей Силе Любви", о которой твердил один мой экранный партнёр в очках-полумесяцах, и всё это звучало красиво, пока он стоял на съёмочной площадке и повторял заученные фразы, глядя в камеру.

Но сейчас, лёжа в этой палате, перед лицом смерти я думал, что любовь — это не сила, которая спасает мир, это просто чувство, которое остаётся с тобой до самого конца. Любовь к женщине, любовь к профессии, любовь к самой жизни — той самой, которая сейчас уходила из меня по капле.

Конечно, я не был готов уйти, но в ожидании момента, когда мой свет погаснет, я чувствовал любопытство актёра, который не знает, какую следующую роль ему предложат. Завтра всё узнаю...

Мне показалось забавным, что моим финальным появлением на экране (пусть только голосом, а не лицом) оказалась роль не очередного харизматичного злодея, но невозмутимой Синей Гусеницы, превращающейся в бабочку. Имя бабочки — Абсолем... Абсолем — Абсолют... Существо, которое знает всё, превращается в само совершенство, в конечную истину. Теперь я видел в этом намёк, что тоже могу стать чем-то новым. Может быть, даже абсолютом.

"Всё меняется. Даже то, что ты считаешь неизменным", — вспомнил я одну из её многозначительных фразочек. Теперь она звучала у меня в голове как подходящая эпитафия.

Вечером я впервые попросил Риму остаться со мной на ночь. Мы не говорили — слова уже не были нужны. Я хотел продлить минуты осознания, но неумолимо соскользнул в привычное забытье — чёрную пустоту, как в перерыв между сценами, когда гаснет свет, и ты ждёшь, когда он включится снова.

И он включился, когда утром четырнадцатого января я очнулся на мгновение только для того, чтобы почувствовать пальцы Римы, сжимающие мою ладонь. Тёплые, живые, такие же, как полвека назад, когда мы впервые взялись за руки в колледже. Я хотел ответить на пожатие — сжать её пальцы как делал это тысячи раз, когда мы шли по улице или сидели в театре, показать, что я здесь, что я ещё дышу, но моя рука не слушалась. Она стала чужой, тяжёлой, ненужной. Я даже не успел испугаться.

А потом наступила темнота.

***

Когда я снова открыл глаза, Рима исчезла, и боль, к счастью, исчезла тоже. Вместо них был только белый ослепительный свет без единой тени. Я моргнул, но он не погас.

Тогда я легко встал и огляделся: сначала руки — они больше не дрожали от химиотерапии, потом свой любимый костюм (никакого больничного халата!) — костюм сидел идеально, как в лучшие премьерные вечера. И наконец, вокруг — такие знакомые декорации! Я уже видел их на съёмках: платформа Кингс-Кросс, чистый белый свет, поезд, который никуда не едет.

Это лимбо из последней серии, то самое место, где Гарри встречал Дамблдора в финале. Только тогда там был мальчик, а теперь я стоял на его месте, в своём лучшем костюме-тройке, и чувствовал себя так, будто вышел не на ту сцену.

И как только я подумал о Дамблдоре, он тут же появился. Буквально соткался из света, Майкл Гэмбон в роли Дамблдора, высокий, стремительный, в развевающихся белых одеждах.

Он направился ко мне по платформе, и я заметил, что его ноги при ходьбе не касались пола, словно бы режиссёр сказал ему: "Майкл, давай пограндиознее!"

— Майкл, где мы? Что происходит? Я умер? — обратился я к нему, когда он приблизился на достаточное расстояние.

— Ты, конечно, умер, Алан, — подтвердил он, и в его голосе не было ни капли грусти, только спокойная констатация факта, — но, как видишь, это не конец. Ведь каждый, кто прикоснулся к миру Гарри Поттера, не умирает насовсем, а попадает сюда, на этот призрачный вокзал Кингс-Кросс.

— Ты не Майкл Гэмбон... — задумчиво проговорил я. — И не Дамблдор... Может быть, Вергилий? Только не говори, что ты — Харон, и мне придётся платить за перевоз. Я, кажется, оказался здесь без гроша в кармане.

Дамблдор улыбнулся, просто залучился от счастья в ответ на эту нехитрую шутку.

— Алан, — произнёс он, — я всего лишь скромный аватар Смерти, уполномоченный объяснять, что в этом месте каждый получает выбор. Ты можешь сесть на этот поезд и отправиться дальше, туда, где нет ни ролей, ни зрителей, ни суфлёров. Или можешь вернуться и сыграть ещё одну роль.

— Какую роль? — спросил я, хотя уже догадывался.

Дамблдор улыбнулся ещё шире, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, которым он обычно встречал Гарри в конце учебного года, перед тем как сообщить что-то неприятное.

— Ты ведь знаешь эту роль лучше, чем любую другую, Алан. Ты играл её десять лет, а теперь можешь вернуться и попробовать сыграть всё заново.

Я ответил ему кривой усмешкой, которой пугал Поттера на уроках зельеварения. Увы, но предложение прожить жизнь Северуса Снейпа не вызвало у меня ответной лучистой радости.

А вот желание выйти на сцену ещё раз возникло очень сильное, острое, живое и требовательное: любой ценой, любую роль, сыграть ещё раз.

Этот Не-Дамблдор, видимо, прочитал мой ответ по моим глазам, и его рука указала на одну-единственную арку выхода с вокзала, за которой не было видно ничего, кроме такого же ярчайшего света.

Я помедлил перед аркой, чувствуя страх, совсем такой же как в моей первой кинороли, в "Крепком орешке", когда координаторы сбросили меня с "небоскрёба" на счёт "раз", хотя обещали на "три". Я летел спиной вниз, не видя, куда лечу, не зная, когда упаду. Страх на моём лице — тот самый, который потом показывали в кинотеатрах по всему миру, был настоящим.

И сейчас, стоя перед этой белой аркой на потустороннем вокзале Кингс-Кросс, я чувствал то же самое: должен был сделать шаг в пустоту, и не знал, когда и где приземлюсь. Но я всегда любил трудные роли.

— Ещё один дубль, мистер Рикман? — сказал я самому себе, и эта фраза неожиданно прозвучала увереннее, чем я ожидал.

Я шагнул в арку, белый свет захлестнул меня с головой, а последнее, что я услышал, был голос, полный мягкой иронии:

— Ты всегда был хорош в импровизации, Алан.

* "Январский человек" — криминальный триллер 1989 года с участием Алана Рикмана

------------------------------

Есть Бусти для ранней выкладки глав и эксклюзивных материалов

Есть Телеграм-канал и ВК-группа, где можно найти график выкладки глав, иллюстрации, мемы и видеотрейлеры к моим произведениям.

Ссылки в соответствии с требованиями портала в моём профиле и в примечаниях к работе.

Глава 2. Крепкий орешек

Я думал, что сыграл достаточно ролей, чтобы знать, как начинается спектакль. Но этот начался с кулака, летящего мне в лицо.

Тяжёлый, с острыми костяшками кулак, запах табака и дешёвого виски, хруст в носу, острая боль и вкус солоноватой крови во рту. Я не успел ничего понять, как второй удар отправил меня в стену. Как-то слишком легко отлетев в угол, я понял выражение "дух вышибло": сделать следующий вдох не было никакой возможности, перед глазами замерцало.

Пьяный голос в тумане прохрипел: "Выродок. Весь в тебя, Эйлин", — прежде, чем наступила темнота.

***

"Второй раз умирать было больнее, чем в первый" — подумал я, открывая глаза в ослепительной белизне призрачной платформы. — Смерть в Лондоне была тихой и тёплой, а эта вторая оказалась грубой, грязной и очень быстрой.

Я огляделся: поезда больше не было. Только рельсы, уходящие в молочную даль, и пустые скамейки. Дамблдор тоже исчез — не соткался, не появился, его просто не было, и даже тишина вокзала казалась теперь не успокаивающей, а насмешливой.

— Ну, — сказал я в пустоту, — выбор сделан, а значит уехать больше нельзя. Только вернуться.

Я прошелся по перрону и опустился на скамью, попутно ощупывая себя и проверяя, цел ли нос. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировала боль, но здесь, в этом лимбе, она была лишь воспоминанием.

Где-то в глубине сознания мелькнул образ Римы: как она смотрит на меня с тревогой, которую я привык видеть в её глазах последние месяцы, а потом мысль о том, что она, наверное, сейчас в нашем доме, одна, и я не могу ей сказать, что снова жив... и снова мёртв.

— Ну что ж, — сказал я с изрядной долей самоиронии, словно бы комментировал провальный дубль, — первый заход не удался. Контакт с партнёром вышел не очень. Попробуем заново, но сначала анализ ситуации.

Я начал прокручивать в памяти тот короткий эпизод, который успел пережить. Вспышка света, и сразу — удар, боль. "Вот, черт! Я не соглашался играть в тупом боевике!" — всколыхнулась ярость, которую я подавил усилием воли. Буду думать конструктивно, ведь кое-какие выводы из первой быстрой сцены всё же сделать можно.

Первое: я оказался в теле Северуса-ребёнка, судя по худобе тельца, ещё до Хогвартса.

Второе: пьяный идиот, встретивший меня кулаком, по всей видимости — мой новый отец Тобиас Снейп. Я знал это имя из книг и фильмов.

Третье: судя по фразе, которую я успел услышать перед тем, как всё погасло, в комнате присутствовала и мать Снейпа — Эйлин.

Я походил по платформе, заглянул в ту самую арку, из которой только что вышел. За ней — тот же белый свет, без намёка на что-то ещё. Выбора не было. Только обратно. Я постоял, собираясь с мыслями, и понял, что моя первая попытка провалилась не потому, что я был слаб, а потому, что я был не готов.

— Ладно, во втором дубле учту ошибки. Не дам себя убить в первые три секунды, — сказал я сам себе. — Сразу пригнусь, как только окажусь там.

***

Я выдохнул, шагнул в арку — и сразу же, не дожидаясь удара, ушёл в перекат. Тело среагировало раньше, чем я успел что-то разобрать. Я кувыркнулся вправо, и мимо моего уха просвистел кулак. Тобиас, потерявший равновесие, шатнулся вперёд, зацепился ногой за стул, грязно выругался и рухнул всем весом на пол. Удар был глухим, и он так и остался лежать как упал.

— Надеюсь, он не сломал себе шею, — подумал я, хотя с трудом сдерживал желание пнуть его ногой. — Мне всё же не нужен труп в первой же сцене. Это плохой тон для начала сезона.

Но Тобиас дышал, значит, просто потерял сознание. Такое развитие событий устраивало меня куда больше, чем в первом эпизоде, и в голове даже победно зазвучала строчка из глупой песенки, которую напевал Брюс Уиллис в перерывах между сценами "Крепкого орешка".

Вот так выходят в дамки простые пешки,

Но только те, у кого крепкие орешки!

И тут в углу комнаты там, где грязно-серые обои свисали полуоборванными клоками, всхлипнула женщина. Маленькая, сгорбленная, она сжалась в комок, обхватив колени руками. Её лицо было повёрнуто в мою сторону, но взгляд, казалось, смотрел сквозь. Под левым глазом её расползался синяк, волосы были спутанные, платье мятое, вся она была какая-то обесточенная, без единой искры.

Я огляделся вокруг. Дом был охвачен той же апатией, что и его хозяйка. Грязная посуда на столе, облупившаяся краска на подоконнике, прогнившие доски на полу.

Я вспомнил свой дом в Хаммерсмите — тоже небольшой и тесный, а позже, после смерти отца, муниципальный совет переселил нас в совсем уж скромное жильё в рабочем районе, недалеко от тюрьмы "Уормвуд-Скрабс", где мать одна поднимала четверых детей, но и там мы жили счастливо, несмотря на стеснённые условия и строгую дисциплину (где действовало правило "детей должно быть видно, но не слышно"), а здесь — только гниль и ненависть.

Я снова перевёл взгляд на Эйлин, не зная, что ей сказать или сделать, но она сама уже поднялась, и не глядя на меня, прошла в другую комнату, плотно закрыв за собой дверь.

А я сел на единственный целый стул в этой обшарпанной комнате, и уставился на свои новые пальцы — такие тонкие, такие детские, с обкусанными ногтями. В голове крутились обрывки мыслей: Рима, больница, белый свет, Дамблдор и мои скачки из жизни в посмертие.

— Рима, — позвал я тихо, но это имя прозвучало чужеродно в доме, где меня звали Северусом, а не Аланом.

Я понял, что этот сценарий мне совсем не нравится. Я не хотел быть Северусом Снейпом, я хотел быть Аланом Рикманом, который идёт по лондонской улице в своём костюме, который пьёт кофе утром и читает газету. Но этого больше не было. И я должен был что-то делать, что-то, что изменило бы эту неприятную реальность, что меня окружала, но пока я мог только попытаться выжить в этом мире, где даже воздух казался чужим.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — сказал я, наконец, вставая, — давайте посмотрим, что у вас тут в сценарии дальше.

***

Я поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице в комнату, которую определил как свою, хотя она мало походила на детскую. Эта убогая комнатушка встретила меня запахом сырости и пыли, что въелась в обои. Окно было занавешено рваной тряпкой, на узкой кровати был продавленный матрас без какого-либо постельного белья. Обои здесь тоже, как и на первом этаже отслаивались и свисали как перья старой больной птицы, а в углах висела паутина.

Меня передёрнуло от брезгливости.

У стены стоял платяной шкаф с отломанной ручкой, и когда я приоткрыл его, то имел счастье лицезреть лишь один старый ботинок с оторванной подмёткой и обшарпанную черную мужскую куртку, в которой моя нынешняя худенькая фигурка могла бы утонуть. Никакой другой одежды не было, кроме того, что было надето на мне.

Я опустил глаза и впервые по-настоящему рассмотрел свой наряд. Штаны висели мешком, болтаясь на тощих бёдрах, и были заштопаны в нескольких местах грубыми стежками, похожими на шрамы. Ботинки, когда-то, наверное, чёрные, теперь были серыми от грязи, с подмётками, которые отставали от подошвы. Но хуже всего была какая-то женская блузка с жабо и кружевами на манжетах вместо рубашки. Эта блузка в её лучшие времена, конечно, могла бы стать частью моего костюма для роли Людовика XIV в "Версальском романе". На сцене, при свете софитов, в окружении бархата и позолоты, эти кружева выглядели бы уместно. Здесь же, в тупике Прядильщиков, на тощем мальчишечьем теле, да ещё заляпанные кровью, они превращались в насмешку.

Я вспомнил, как в прошлой жизни мог зайти в любой бутик на Сэвил-Роу и выбрать костюм, который сидел на мне как влитой. Как я любил запах новой шерсти, как перебирал пуговицы, как заказывал подгонку по фигуре. Я мог часами выбирать пальто или галстук, потому что каждая деталь имела значение. О моём любимом шоппинге можно было смело забыть на десятилетие как минимум.

Мне захотелось содрать с себя эту чужую одежду, выбросить всё, сжечь, но я понимал, что выбора нет. Пока я не найду другую одежду, эта останется моей униформой.

Я лёг на кровать, ёжась от брезгливости, и уставился в потолок. Я думал о том, что завтра нужно будет встать и что-то делать. Искать еду, воду, одежду. Найти работу.

Наивный! Если мне около десяти лет, то сейчас на дворе семидесятые, и в этом рабочем посёлке даже взрослые здоровые мужчины с мозолистыми руками не в силах были найти даже временный заработок. А я всего лишь тощий мальчишка в одежде, которая делала меня похожим на ряженого. Кто бы взял меня на работу?

Сон не шёл. Где-то капал кран, и капли падали в раковину с интервалом в пять секунд — кап, кап, кап. Я заставил себя расслабиться, и когда это мне удалось, вдруг почувствовал странное тепло. Оно шло изнутри, как будто кто-то включил внутри меня маленькую печку. Тепло прокатилось по всему телу, ненадолго останавливаясь в местах ссадин и синяков. В разбитых коленках тепло сменилось приятным покалыванием, а потом лёгким холодком.

Это была магия. Магия тела, которая чинила меня изнутри. И не только заживление коленок — это было что-то большее: бесподобно приятное чувство радости, эйфории, блаженства, избавление от боли и уверенность в своём всемогуществе. "Всё у меня получится!" — подумал я перед тем как провалиться в здоровый сон.

***

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я, совершенно бодрый и полный необоснованного оптимизма, отправился на поиски ванной, которая располагалась на первом этаже рядом с кухней.

Кран в этой грязной комнатке капал с тем же упрямством, что и ночью, но когда я повернул его, из него вырвался только сухой хрип, несколько мутных капель и всё. Воды не было. Я постоял, глядя на пустую раковину, и понял, что мне нечем даже умыться.

Из комнаты донеслось бормотание Тобиаса, потом грохот — он, видимо, упал, пытаясь встать. Через минуту он вышел, взглянул на меня мутными глазами и бросил:

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

Он говорил это сегодня без злобы, как-то даже дежурно, словно вместо приветствия, и добавив:

— Твоя мать ведьма, а ты — её выродок. Оба вы ненормальные! — вышел, хлопнув дверью.

Я выждал немного времени и тоже вышел на улицу, прочь из этого дома.

Тупик Прядильщиков встретил меня серым утром. Дом Снейпов действительно стоял последним в ряду таких же жалких домов, и за ним тянулся пустырь с чахлой травой. Окна многих других домов были заколочены, палисадники заросли бурьяном. Где-то вдалеке гудела ткацкая фабрика, и этот гул был таким же монотонным, как капающий кран. Я подумал, что если бы был режиссёром этого фильма, то не выбрал бы подобную локацию для съёмок — уж слишком уныло, слишком депрессивно, даже для драмы.

Пройдя немного по посёлку, я вспомнил, что в книгах Снейп встречался с Лили у озера и решил найти его, чтобы умыться и отстирать кровь с одежды.

Довольно быстро найдя тропинку, которая вела к озеру, я остановился на обрывистом берегу, глядя на тёмную воду, которая казалась неподвижной, как старое зеркало. Тот самый дуб, под которым сидели юные Северус и Лили в трогательных воспоминаниях взрослого Снейпа, рос на крутом берегу, раскидистый и корявый, но я даже не удивился такому соответствию, меня более заботило как найти удобный спуск к воде. Я уже хотел разуться и аккуратно спускаться с обрыва, когда услышал сзади свист.

— Эй, смотрите, какая кукла!

Я обернулся. Четверо подростков, чуть старше меня, с грязными лицами и наглыми глазами приближались с явным желанием самоутвердиться за мой счёт. Один из них, рыжий и веснушчатый, ткнул пальцем в мою сторону и заржал:

— Опять этот Снейп в девчачьей кофточке!

— А мамкину юбку чего не надел, забыл? — подхватил другой, и они начали окружать меня, смыкая кольцо.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна раздражения с которой я когда-то отшивал назойливых журналистов, но эта шпана была куда опаснее, чем бесцеремонные представители прессы в моей прежней жизни. Я попытался шагнуть в сторону, но рыжий сильно толкнул меня в плечо, и я поскользнулся на мокрой траве, а затем кто-то поддел меня ногой сзади, и вот я уже лечу с обрыва, не успев даже вскрикнуть.

Падение было стремительным, почти мгновенным — мир перевернулся, и я успел только заметить мелькнувшее надо мной безучастное небо. Это было быстрее, чем тот полёт с муляжа небоскрёба в "Крепком орешке". Здесь не было ни секунды на раздумья, только удар и сразу холод.

Ледяная вода тут же потянула вниз, закручивая в каком-то сильном водовороте. Я попытался выгрести, но тонкие и слабые руки не справлялись. Я открыл рот, чтобы запоздало крикнуть, но в рот хлынула вода, и я понял, что тону, что это снова конец.

Наступила темнота.

***

Есть Бусти для ранней выкладки глав и эксклюзивных материалов

Есть Телеграм-канал, где можно найти график выкладки глав, иллюстрации, мемы и видеотрейлеры к моим произведениям.

Ссылки в соответствии с требованиями портала в моём профиле и в примечаниях к работе.

Глава 3. Разум и чувства

И снова белый свет. И снова пустой вокзал Кингс-Кросс, где царила тишина и одиночество. Я снова стоял на платформе и тяжело дышал, пытаясь унять дрожь, которая не проходила, потому что только что был холод, вода и всепоглощающая беспомощность.

Не дав себе времени на истерику, обдумывание и анализ ситуации, я с каким-то остервенением бросился обратно в белую арку, чтобы на адреналине отыграть свой третий дубль.

***

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

В этот раз я, видимо, не сумел скрыть свою ярость, так как вторая реплика новоявленного папаши изменилась:

— Хватит смотреть на меня своими бесовскими глазами! — Тобиас отступил от меня подальше и чуть быстрее, чем в первый раз выскочил за дверь.

Я не последовал за ним, а отправился на маленькую захламлённую кухню.

Найдя тупые ножницы в ящике кухонного стола, сразу принялся за дело, не раздумывая. Штаны, подвёрнутые "на вырост" в несколько раз, я обрезал по своей длине, оставив необработанный край, который в моей собственной жизни мог бы сойти за дизайнерскую фишку.

— Что за черт, — бормотал я, скручивая отрезанную ткань в подобие пояса и провздевая её в шлевки штанов. — Эйлин, зачем ты одеваешь пацана в то, что выглядит как мишень для любой местной шпаны? Это же прямая провокация.

И я продолжил резать. Ножницы скрипели, безбожно тупили, но я упрямо кромсал кружева, срезал жабо, обрывал лишние оборки, пока блузка не стала похожа на что-то мужское, грубое и без претензий.

Закончив, я надел эту импровизированную рубашку, поправил её и посмотрел на себя в мутное оконное стекло. Уже лучше, не идеально, но хотя бы не бомж и не кукла.

— Ну что ж, — усмехнулся я, — если у тебя нет костюма, сделай его сам.

Эйлин по-прежнему молчала за своей дверью, и я не стал её беспокоить, а вышел на улицу и пошёл по посёлку, но теперь уже не к озеру, а просто куда глаза глядят.

Когда моему взору открылась смутно знакомая площадка с качелями — обрадовался, потому что уже знал, кого там встречу.

Рыжая девочка раскачивалась на качелях, и, как только увидела меня, спрыгнула на землю, даже не дав им остановиться. Она парила в воздухе чуть дольше, чем того позволяли законы физики, и звонко рассмеялась, плавно опустившись на землю.

Вторая девочка, чуть старше и серьёзнее, стояла поодаль, прижав руки к лицу, и смотрела на выходку первой с тревогой, которую та, казалось, не замечала.

— Лили! Ты можешь расшибиться! — голос её сорвался на высокую ноту, и в нём был естественный испуг, который чувствует старшая сестра, когда младшая делает что-то, что кажется ей безумным и опасным.

Я подошёл ближе: это точно были сёстры Эванс — девочки были точными копиями актрис, сыгравших их в фильме, но в голове моей уже возникла и другая ассоциация: две сестры, две судьбы. Одна живёт сердцем — рисковая, вспыльчивая, ищущая ярких эмоций. Другая — головой: терпеливая, практичная, готовая жертвовать собой ради порядка.

Сёстры Эванс были словно сёстры Дэшвуд — Элинор и Марианна из фильма "Разум и чувства".

— Северус! — воскликнула Лили, подбегая ко мне. — Я думала, ты не придёшь! Смотри, что я умею!

Она протянула руку, и сорванный жёлтый одуванчик, который она держала в руке, вдруг распустился, превратившись в маленького мотылька с жёлтыми крылышками.

— Здорово, — сказал я ровно, без энтузиазма, внутри у меня не было того восторга, которого она, видимо, ждала.

Мне было не до бабочек — я чувствовал, как пустой желудок сводит судорогой, а одежда, в которой я пришёл, висела на мне как тряпка, напоминая о том, что я здесь не для игр.

Я перевёл взгляд на Петунию, которая, по всей видимости, ожидала от меня любой грубости и непредсказуемых выходок. Её лицо было красным от злости, и она явно собиралась что-то сказать, но я опередил её.

— Петуния, я хотел извиниться перед тобой. В прошлом я вёл себя безобразно. Ты была права, когда беспокоилась о Лили. И я не хотел тебя обидеть.

Я с трудом договорил эту фразу. Не потому, что мне было тяжело извиняться, а потому, что из моего горла вырывались звуки, которых я не узнавал. Тонкий, срывающийся голос десятилетнего мальчишки, который ещё не научился управлять своим дыханием. Я внутренне скривился, поражённый тем, насколько чужим он был. Этот голос не имел ничего общего с тем низким, бархатным баритоном, который я носил с собой всю взрослую жизнь — тем самым, который позже назовут "идеальным" и будут узнавать из тысячи.

Этот новый голосок никого бы не смог убедить, не смог бы заставить слушать, поверить. Я больше не был тем человеком, который мог произнести фразу так, что комната, сцена, школа магии замирала. Мой взрослый голос — тот, низкий, с хрипотцой и паузами, которые я научился держать, был результатом долгих лет работы: травма нижней челюсти в детстве, бесконечные упражнения в театральной академии. Я превратил этот дефект в свою силу, научился растягивать гласные, делать паузы там, где их не было, и ввинчивать в слова угрозу или иронию.

Я сделал глубокий вдох: "Ну, что ж, мне предстояло научиться управлять своим голосом заново."

Петуния тем временем смотрела на меня, потрясённая моим извинением, и я увидел, как напряжение в её плечах слегка ослабло.

Лили же, напротив, нахмурилась, не понимая, почему я обращаюсь к её сестре, а не к ней: она схватила меня за рукав.

— Зачем ты с ней говоришь? — спросила она, и в её голосе послышались капризные нотки. — А как же я? Это же я особенная!

Я мягко высвободил руку и посмотрел на неё с отработанной вежливой отстранённостью, с которой общался с назойливыми фанатами на премьерах.

— Лили, — сказал я, — сейчас мне нужно поговорить с Петунией.

Лили надулась и отошла к качелям, всем видом показывая, что она обижена.

Петуния подошла ближе, с подозрением оглядывая мою обрезанную блузу и неровные штаны, и спросила:

— Чего тебе от меня нужно?

— Я в безвыходной ситуации, — сказал я, пытаясь сделать свой новый звонкий голос ниже и убедительнее. — Дома нет еды, нет воды, отец — алкоголик. Мне нужна работа. Любая. Я могу прополоть грядки, починить забор, принести дрова. Я не прошу милостыню, я прошу работу.

И я знал, что это был правильный шаг — обратиться не к Лили, а к Петунии, к той, кто действительно могла понять, что такое страх и ответственность.

Петуния уставилась на меня с недоверием. Она явно ожидала подвоха.

— Почему ты просишь именно меня? — спросила она, прищурившись.

— Потому что ты взрослее, — сказал я. — Ты понимаешь, что мне нужна не игра, а помощь. Ты можешь поговорить с родителями, объяснить им, что я могу быть полезным.

Петуния замялась, и я увидел, как её лицо смягчилось — только чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы понять, что я попал в точку. Она была практичной, и она видела, что я не вру.

Лили, наконец, заметила, что наш разговор зашёл слишком далеко без её участия. Она снова подбежала к нам и, встав между мной и Петунией, упёрла руки в бока, как маленькая фурия.

— Вы что, секретничаете? — спросила она, и в её голосе послышалась обида за то, что я не восторгаюсь, что смотрю на Петунию, а не на неё. — Хотите сговориться против меня?

Она переводила взгляд с меня на Петунию и обратно с выражением потерянной принцессы.

Петуния вздохнула и покачала головой, глядя на сестру. Она шагнула вперёд, и попыталась объяснить сестре ситуацию:

— Лили, он просто хотел поговорить. Никто не пытается тебя обидеть.

Ещё мгновение Лили стояла, глядя на нас, а потом развернулась и побежала прочь, к своему дому, не оглядываясь.

— Ты просто завидуешь, потому что у тебя ничего не получается, а у меня — да! — кричала она на ходу.

Петуния кивнула мне головой, чтобы следовал за ней, и пошла за сестрой так быстро, что я едва поспевал за ней в своих неудобных разваливающихся на ходу ботинках. Когда мы подошли к калитке, она остановилась и повернулась ко мне, глядя прямо в глаза.

— Ты должен говорить правду. Отец не любит, когда ему лгут. Скажем, что ты из бедной семьи, он поймёт.

Я кивнул, и мы вошли в дом.

Только что, впервые встретив сестёр Эванс, я мысленно сравнил Петунию с Элинор Дэшвуд — старшей сестрой из "Разума и чувств", которую играла Эмма Томпсон. Та же сдержанность, та же практичность, та же готовность жертвовать собой ради семьи. А теперь я посмотрел на её отца, и сразу понял, что мой план сработает, так как передо мной был живой портрет Хью Лори — актёра, который играл в том же самом фильме мистера Палмера.

Мистер Эванс, на первый взгляд, был типичный английский джентльмен: немного сноб, с виду равнодушный и склонный к саркастичным замечаниям, что читалось по острым чертам лица и лёгкой усмешке в уголках губ. Но физическое сходство с моим приятелем и коллегой Лори обещало мне, что за этой слегка циничной маской скрывается порядочный, внимательный и по-настоящему заботливый человек — особенно когда дело доходит до помощи близким.

Петуния шагнула вперёд, и уверенно обратилась к отцу, который тоже уже несколько секунд внимательно нас разглядывал, оторвавшись от утренней газеты.

— Папа, это Северус. Он живёт рядом, и ему нужна помощь.

Я подошёл ближе, и вступил со своей репликой, стараясь добавить в свой детский голосок убедительности, силы и правды.

— Мистер Эванс, я не хочу вас беспокоить, но я не ел уже несколько дней. Мой отец... он пьёт. И бьёт мою мать. Я могу делать любую работу по дому, что вы скажете. Я просто прошу еды и, если можно, немного старой одежды.

Мистер Эванс молчал, глядя на меня, и я видел, как его лицо меняется — от удивления к пониманию. Он перевёл взгляд на Петунию, и та кивнула, подтверждая мои слова.

— Работы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Ты, наверное, единственный мальчик в этом районе, который просит работу, а не деньги.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло. Я узнал эту манеру говорить — сдержанную, чуть ироничную, но не злую, уловку человека, который прятал доброту за маской равнодушия. И я подумал: "Интересно, если бы я сказал ему, что он похож на одного известного актёра, он бы улыбнулся или просто пожал плечами?" Но я промолчал. Это был не тот момент, чтобы говорить о кино.

— Ладно, мальчик. Миссис Эванс сейчас накормит тебя, и мы найдём тебе работу.

И я поел впервые после своей смерти... после всех смертей... Суп с хлебом, а потом ещё и яблочный пирог. Это было прекрасно — есть с аппетитом и не испытывать болей при этом. Я уже почти забыл это приятное тепло, разливающееся внутри от сытости.

Миссис Эванс смотрела на меня с той тихой добротой, которая не требовала слов, и я чувствовал себя почти неуютно от этой заботы.

Потом я вызвался помыть посуду после обеда, а Петуния поднялась наверх и вернулась со второго этажа, держа в руках аккуратно сложенную стопку одежды. Она протянула её мне, и я увидел выцветшие, но ещё крепкие джинсы (с застёжкой на женскую сторону, но это была такая мелочь по сравнению с тем, в чём я ходил) и пару однотонных, без рисунков футболок. И кроссовки — старые, но ещё очень крепкие.

— Мама разрешила отдать тебе мои вещи, — сказала она, и в голосе её звучала свойственная ей практичная нота, что так раздражала её волшебную сестру, что до сих пор дулась в своей комнате. — Я из них выросла, а тебе как раз по размеру — ты худой, как воробей.

Я взял одежду, чувствуя, как от неё пахнет чистотой и мылом — как же этого запаха не хватало в Тупике Прядильщиков.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос опять резанул меня по ушам. — Ты не представляешь, что это для меня значит.

Она пожала плечами, словно это не стоило благодарности, но я заметил, как ей было приятно. В этот момент в комнату влетела Лили. Она остановилась, увидев одежду в моих руках, и её лицо мгновенно изменилось — от любопытства к возмущению.

— А почему ты отдаёшь ему свои вещи? — спросила она, уставившись на Петунию. — Ты что, его подружка теперь? Я думала, он со мной дружит, а ты... ты просто хочешь отнять его у меня!

Она топнула ногой и отвернулась, но я видел, как она косится на меня, проверяя, обращаю ли я на неё внимание. Мы с Петунией одновременно закатили глаза.

— Лили, я просто помогаю... Северусу. Это не значит, что я отнимаю его у тебя. Ты можешь дружить с ним, сколько хочешь, — опять попыталась вразумить младшую сестру Петуния.

— Я не хочу дружить с ним, если ты будешь вмешиваться! — крикнула Лили и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Было заметно, как Петуния переживала, что не может найти подход к сестре, а мне, если честно, было совершенно наплевать на капризы этой девчонки, что была в книгах и на экране "любовью всей жизни Северуса".

Я проработал у Эвансов весь день, и к вечеру, когда моё маленькое тело гудело от усталости, вернулся домой с несколькими монетами, и, к счастью, не встретив ни Тобиаса, ни Эйлин, забился в свою комнату, упал на кровать и провалился в сон — глубокий, без сновидений, в котором не было ни белого вокзала, ни Дамблдора, ни капризного личика Лили, усеянного россыпью веснушек.

***

Около двух недель я благополучно работал у Эвансов, и почти привык к этому ритму: утром отправлялся к ним, выполнял нехитрые поручения, разговаривал с Петунией, удивлялся выходкам Лили и замечал, что она любит делать гадости сестре, но всегда с невинным лицом, всегда прикрываясь милыми улыбками и репутацией "хорошей девочки", а вечером возвращался в дом, где пахло перегаром и сыростью. Всё шло своим чередом: Тобиас напивался, Эйлин молчала, фабрика за окном гудела ровно и монотонно.

Но сегодня я вернулся в дом в самый разгар скандала. Тобиас, красный и запыхавшийся, что-то кричал, размахивая кулачищем, но, увидев меня, угрожающе замолчал. Эйлин тоже обернулась, и на мгновение оба уставились на меня.

— Ты! — Тобиас шагнул ко мне, и я брезгливо отшатнулся от запаха, что он источал. — Ты думаешь, мы не узнаем, где ты пропадаешь? К кому это ты, щенок, нанялся в прислуги?

Я перевёл взгляд на Эйлин, и она вдруг впервые на моей памяти подала голос. Я не ожидал этого. Она всегда молчала, а сейчас обратилась ко мне надрывно, почти истерически.

— Я запрещаю тебе ходить к этим магглам, — прокричала она. — Они недостойны вытирать пыль у нас под ногами. Эти люди никогда не будут нам равными. Ты слышишь меня? Мы — Принцы. Мы выше этого!

Я смотрел на неё и не мог поверить своим ушам. Она стояла в этом грязном доме, где царила плесень и разруха, в платье, которое было заштопано в трёх местах, и говорила о достоинстве, которого не было. В её голосе звучала заученная убеждённость, которую я не мог понять. Она действительно верила в то, что была аристократкой, которая случайно оказалась в этой нищете. Что её род был выше всех этих порядочных, обеспеченных людей, которые давали мне еду и одежду.

Я смотрел на неё, и внутри меня как маленький тайфун поднималась волна раздражения. И это раздражение помимо моей воли несоразмерно росло и начало закипать. Я почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно электричество, которое вот-вот вырвется наружу. Потом воздух вокруг меня стал плотнее, тяжелее, будто он сгущался, готовясь к чему-то.

Я вдруг осознал, что стёкла в окнах уже мелко дрожали. Пыль посыпалась с потолка, мелкие предметы на столе (ложки, блюдца, пустые бутылки) сдвинулись с места, а потом начали подниматься в воздух.

Тобиас резко побледнел, будто уже сталкивался с подобным.

— Останови своего выродка, — завопил он.

Его лицо посерело, глаза расширились. В его взгляде я увидел настоящий страх. Эйлин тоже закричала:

— Северус, нет!

Но было уже поздно. Резкая волна магии вырвалась из меня, и всё, что было в комнате, взлетело в воздух. Вещи кружились в вихре, который разрастался с каждой секундой. Я чувствовал, как моя злость становится сильнее меня... Я попытался остановиться, но не мог.

Ярость лилась наружу, как лава, и я чувствовал, как она течёт по моим венам, наполняя меня силой, которую я не мог контролировать. Сам дом закачался: стены дрогнули, пол под ногами пошёл ходуном. Затем раздался грохот, и потолок рухнул вниз, обрушиваясь на нас с глухим рокотом. Всё посыпалось на голову: куски штукатурки, доски, какие-то плиты. Я почувствовал, как что-то тяжёлое ударило меня по голове, и мир вокруг меня схлопнулся.

Наступила темнота.

***

Я открыл глаза в том самом белом свете, который уже начал мне надоедать. В очередной раз я был мёртв, и начал всерьёз прикидывать, как долго я смогу выдерживать эти перемещения. Должен признаться, что будучи Рикманом, я был весьма беспокойным человеком, хоть часто и казался по-английски невозмутимым и даже отстранённым. Но внутри я беспокоился даже о том, что слишком часто беспокоюсь.

А теперь в голове крутилась мысль о том, как Снейп вообще смог выжить в таких жёстких жизненных условиях. Не просто выжил, а стал преподавателем, известным зельеваром, а потом и директором магической Школы. Я никогда не осуждал Северуса как своего героя, невозможно играть персонажа, вживаться в него и осуждать его, но сейчас ощутил искреннее уважение к силе его характера. Мне нужно быть таким же сильным. Нужно снова войти в сияющую арку, снова стать никому не нужным десятилетним ребёнком, обладающим разрушительной магией.

Но сначала надо успокоиться. Я решил, что пока нахожусь в безопасном пространстве межмирья, можно заняться упражнениями в понятной мне сфере, а именно дыхательными и голосовыми. Вот и приду в себя заодно, отойду от шокирующего магического выброса, в котором я предстал живой бомбой. Теперь понимаю, отчего Тобиас так относится к сыну, вероятно, подобные эпизоды, хоть и меньшей разрушительной силы, уже случались и напугали старшего Снейпа.

В памяти всплыли упражнения, которые я делал в RADA (Королевской академии драматического искусства), чтобы в итоге получить голос, который потом станет моей визитной карточкой.

Я начал с самого простого: медленно, на выдохе, произнёс низкий звук "м-м-м", стараясь, чтобы вибрация поднималась вверх, а во рту была воображаемая горячая картофелина. Мычание было похоже на настройку инструмента, и я знал, что понадобится время, чтобы этот инструмент зазвучал так, как нужно. Зато внутри быстро разлилось спокойствие, которое приходит, когда ты начинаешь делать то, что умеешь лучше всего.

***

— Я запрещаю тебе ходить к этим магглам! — закричала Эйлин.

Я отстранённо смотрел на своих новоявленных родителей и теперь не чувствовал ни гнева, ни раздражения. Зато неожиданно понял, что совершенно не хочу здесь оставаться. В конце концов, это совершенно чужие мне люди, я не обязан терпеть их крики, унижения и предрассудки. Я развернулся и шагнул на выход.

— Северус, стой! — крикнула Эйлин, но я не обернулся.

В каком-то вдохновенном порыве я вышел на улицу, вдыхая холодный воздух, который тут ощутимо пах гарью, и направился к автобусной остановке. Нескольких фунтов, которые я заработал у Эвансов, должно хватить на билет до Лондона и какую-то простую еду на несколько дней. Внутри разливалась странная лёгкость свободы и предвкушение от скорой встречи с любимым городом, о которой я уже и не мечтал, лёжа последние месяцы в своём госпитале.

Я не знал, что ждёт меня в столице, но знал точно: хуже, чем здесь не будет.

***

Есть Бусти для ранней выкладки глав и эксклюзивных материалов

Есть Телеграм-канал, где можно найти график выкладки глав, иллюстрации, мемы и видеотрейлеры к моим произведениям.

Ссылки в соответствии с требованиями портала в моём профиле и в примечаниях к работе.