Обложка Эхо Императора

Эхо Императора

Ахалая Зураб Джумберович

0% прочитано
Стандартный
Ахалая Зураб Джумберович

Эхо Императора

V. Пертурабо: Город, который никто не увидел

Ч А С Т Ь V

ПЕРТУРАБО АРХИТЕКТОР ПУСТОТЫ

ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЛАДЫКА

V

Пертурабо

Существует много видов одиночества. Есть одиночество человека, оставшегося последним в комнате. Есть одиночество солдата, пережившего своих товарищей. Есть одиночество правителя, которому больше никто не говорит правду. Но существует и другое.

Гораздо более редкое. Гораздо более жестокое. Одиночество человека, которого всегда замечают. Но никогда не видят. Именно таким было одиночество Пертурабо. Когда он открыл глаза, вокруг не было Трона. Не было золота. Не было варпа.

Не было психического шторма. Не было даже Императора. Было небо. Чистое. Глубокое. Синее. Настолько синее, что казалось невозможным. Пертурабо сразу почувствовал раздражение.

Потому что узнал это место раньше, чем увидел его. Воспоминание. Одно из тех редких воспоминаний, которые человек прячет не от других. От самого себя. Он стоял на вершине холма. Ветер шевелил высокую траву. Где-то вдалеке пели птицы. Пахло влажной землёй.

Жизнью. Спокойствием. Вещами, которых никогда не существовало в его настоящей судьбе. Перед ним лежал город. Огромный. Прекрасный. Невозможный. Он раскинулся по всей долине. Белые террасы поднимались вдоль склонов. Сады спускались каскадами между уровнями.

Акведуки пересекали пространство тонкими серебристыми линиями. Башни отражали солнечный свет. Площади дышали простором. Улицы были выверены с такой точностью, что казались музыкальным произведением, переведённым на язык камня. Идеальные пропорции.

Идеальный баланс. Идеальная гармония. Пертурабо смотрел долго. Очень долго. Потому что узнал его сразу. Не настоящий город. Проект. Первую великую мечту своей жизни. Город, который никогда не был построен. Тот самый. Некоторое время он просто смотрел. Молча.

Как смотрят на могилу человека, которого никто больше не помнит. Потом рядом появился Император. Без света. Без грома. Без величия. Просто возник. И этого оказалось достаточно, чтобы воздух стал тяжелее.

Пертурабо не повернул головы.

— Конечно, — сказал он.

— Начинаем отсюда.

Ответа не последовало. Но спустя мгновение Пертурабо нахмурился. Что-то изменилось. Очень незначительно. Настолько незначительно, что любой другой разум никогда бы этого не заметил. Одна из арок сместилась. На несколько сантиметров. Всего лишь.

Пертурабо резко поднял взгляд. Ошибка исчезла. Он нахмурился сильнее. Потом заметил другую. Одна из колонн больше не соответствовала распределению нагрузки. Ещё одна. Лестница потеряла симметрию. Ещё. Ещё. Ещё.

По всему городу начали появляться микроскопические дефекты. Не физические. Концептуальные. Будто сама идея города заражалась болезнью. Пертурабо почувствовал неприятное давление за глазами. Словно кто-то вносил ошибки в математическое доказательство.

Словно чужая рука стирала цифры из идеально выстроенного расчёта.

— Прекрати, — произнёс он.

Император молчал. Но давление усилилось. Теперь Пертурабо чувствовал его отчётливо. Психическое присутствие Отца не обрушивалось подобно варп-шторму. Оно работало иначе. Хуже. Оно проникало внутрь структуры мысли. Раздвигало несущие элементы сознания.

Проверяло прочность внутренних опор. Каждое воспоминание начинало дрожать. Каждая уверенность теряла абсолютность. Для большинства существ это было бы незаметно. Для Пертурабо это ощущалось как физическая боль.

Потому что порядок являлся его способом существовать. А сейчас кто-то касался самого фундамента.

— Ты всегда так делал.

Раздался голос Императора. Не в воздухе. Внутри его мыслей. Внутри расчётов. Внутри геометрии. Каждое слово отзывалось новой трещиной.

— Когда что-то причиняло боль...

На площади исчезла ось симметрии.

— Ты превращал это в задачу.

Одна из башен потеряла пропорции.

— Когда чувствовал одиночество...

Ещё одна ошибка.

— Ты строил новую стену.

Пертурабо сжал зубы. Очень медленно. Очень сильно. Потому что понимал. Император не разрушал город. Император показывал правду. И это бесило сильнее всего.

Потому что правда всегда была его территорией. Не чужой. Его.

— Он красив, — тихо произнёс Император.

Пертурабо рассмеялся. Без веселья. Без радости. Как смеются люди, увидевшие собственное вскрытие.

— Да.

Он посмотрел на город. На невозможный город. На город-призрак. На город, который никогда не существовал нигде, кроме его разума. И голос впервые стал тише. Усталее.

— Знаешь, что самое забавное?

Император ждал.

— Я помню каждую улицу.

Каждую. Он указал вдаль.

— Там библиотека.

— Там университет.

— Там обсерватория.

— Там театр.

— Там жилые кварталы.

— Там сады.

Он замолчал. На мгновение.

— Я помню всё.

Слова прозвучали почти как признание. Будто он признавался в преступлении. Потому что именно так ощущалась эта память. Как нечто постыдное. Слишком человеческое. Слишком мягкое. Слишком далёкое от образа Железного Владыки.

Император долго смотрел на город. Потом спросил:

— Почему ты его не построил?

Пертурабо медленно повернул голову. И посмотрел на Отца так, словно услышал величайшую глупость во Вселенной.

— Потому что ты не позволил.

Тишина.

Очень короткая. Очень опасная.

— Ты увидел мои проекты.

— Увидел расчёты.

— Увидел чертежи.

— Увидел, что я могу создавать миры.

Голос становился жёстче. Острее.

— И решил использовать меня иначе.

Он указал на город. Потом на далёкий горизонт. Где уже начинали проступать силуэты крепостей.

— Не строить.

— Разрушать.

— Не создавать.

— Осаждать.

— Не жить.

— Побеждать.

Каждое слово звучало как удар молота. Император выдержал их все. Не дрогнув. Не споря. Это только усиливало раздражение. Потому что Пертурабо чувствовал. Отец ждёт. Ждёт чего-то большего. Чего-то, что сам он говорить не хотел.

— Ты ведь строил на Олимпии.

Спокойно произнёс Император. Пертурабо замер. Всего на секунду. Но этого хватило.

— Нет, — ответил он.

— Строил.

— Нет.

На этот раз голос стал тише. Почти пустым.

— Казармы.

— Верфи.

— Арсеналы.

— Военные дороги.

— Укрепления.

Он снова посмотрел на город. На свою несбывшуюся жизнь.

— Даже дома я строил войну.

Эти слова повисли между ними. Тяжёлые. Окончательные. Потому что внезапно становилось ясно: Император не украл его мечту. Не полностью. Мечта начала умирать задолго до Великого Крестового Похода. Задолго до Терры. Задолго до легионов. Задолго до Ереси.

Мир постепенно приучал его к мысли, что ценность имеют только стены. Только орудия. Только крепости. Только война. И Пертурабо поверил. Как люди всегда верят тому, что слышат слишком долго. Ветер прошёл по улицам города.

По городу, которого никогда не существовало. И тогда произошло нечто странное. На площадях появились люди. Сначала десятки. Потом сотни. Потом тысячи. Они шли по улицам. Смеялись. Разговаривали. Жили. Дети играли возле фонтанов.

Студенты спорили под колоннадами. Музыканты выступали на площадях. Старики отдыхали в тени деревьев. Жизнь. Настоящая жизнь. Не гарнизон. Не армия. Не крепость. Люди.

Пертурабо застыл. Потому что никогда раньше не видел этот город таким. Только пустым. Только как проект. Только как чертёж. Теперь он видел цель. То, ради чего вообще существует архитектура. Не стены. Людей внутри них.

И внезапно внутри что-то болезненно сжалось. Не гнев. Не обида.

Горе.

Настоящее горе. По жизни, которой никогда не было. Император почувствовал это мгновенно. Потому что невозможно было не почувствовать. Эмоция была слишком глубокой. Слишком старой. Слишком тщательно замурованной.

— Ты когда-нибудь позволял себе горевать по нему? — тихо спросил он.

Пертурабо долго не отвечал. Очень долго. Потому что вопрос ударил точно в центр.

— По чему? — наконец спросил он.

— По этой жизни.

Тишина.

Город продолжал жить. Смеяться. Дышать. Существовать. Только не по-настоящему. И Пертурабо вдруг понял ужасную вещь. Он помнил каждую разрушенную крепость. Каждую взятую цитадель. Каждую осаду. Но этот город помнил лучше всего.

Потому что человек всегда яснее всего помнит то, чего лишился. Чем то, что когда-либо имел. А где-то далеко за горизонтом начали подниматься стены. Огромные. Циклопические. Бесконечные. Не крепость врага. Не дворец мятежника. Не бастион Империума.

Его собственная крепость. Та самая, которую он строил всю жизнь. Камень за камнем. Обиду за обидой. Молчание за молчанием. Разочарование за разочарованием. Вокруг собственного сердца. Именно туда им предстояло идти дальше. К самой великой осаде Пертурабо.

К осаде самого Пертурабо. Потому что все остальные стены он когда-то сумел разрушить. Кроме одной.

Ч А С Т Ь I I

Крепость, которую никто не осаждал

Стены поднимались медленно. Не из земли. Не из камня. Из памяти.

Пертурабо наблюдал, как на дальнем горизонте вырастали бастионы, каждый из которых был больше целого города. Гигантские контрфорсы упирались в небо. Башни стояли на расстоянии многих километров друг от друга. Между ними тянулись укрепления такой толщины, что внутри могли бы разместиться целые армии.

Он узнал архитектуру сразу. Конечно узнал. Это была его архитектура. Не в том смысле, что когда-то собственноручно чертил эти стены. Нет. Он узнал принципы. Распределение нагрузки. Систему перекрёстного огня. Глубину эшелонированной обороны.

Расположение внутренних цитаделей. Каждая линия была правильной. Каждый угол — рассчитанным. Каждый бастион — необходимым. Ни одного лишнего элемента. Ни одной слабости. Ни единой возможности для штурма.

И именно поэтому крепость показалась ему отвратительной. Пертурабо остановился. Впервые за всё время. По-настоящему остановился.

— Это невозможно.

Император стоял рядом. Молчал.

— Такой крепости не существует.

Тишина.

— Я бы знал.

Император повернул голову.

— Почему?

Пертурабо раздражённо посмотрел на него.

— Потому что я её спроектировал бы.

Ответ прозвучал совершенно естественно. Без гордыни. Без сомнений. Как очевидный факт. И только спустя мгновение он понял, что сказал. Император ничего не ответил. Не потребовалось. Где-то в глубине крепости загудели механизмы. Звук был знакомым. Тяжёлым.

Металлическим. Похожим на гул огромных осадных машин перед началом наступления. Пертурабо сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И обнаружил, что расстояние до крепости сокращается быстрее, чем должно. Пространство подчинялось другим законам.

Оно не измерялось километрами. Не подчинялось геометрии. Оно сокращалось с каждым воспоминанием. С каждой мыслью. С каждым признанием, которого Пертурабо ещё не успел произнести. Вскоре они стояли перед главными воротами. Исполинскими. Чёрными.

Высотой с гору. И тогда Пертурабо заметил первую странность. На воротах не было следов осады. Ни одного попадания. Ни одной трещины. Ни единого повреждения. Он нахмурился. Проверил внешние стены. Затем бастионы. Затем артиллерийские позиции.

Орудия находились на местах. Батареи были заряжены. Системы наведения работали. Но стволы смотрели не наружу. Внутрь. Пертурабо медленно поднял голову. Потом повернулся. Проверил другую батарею. И ещё одну. И ещё. Все орудия были направлены внутрь крепости.

На её дворы. На её площади. На её внутренние переходы. На её сердце.

— Кто спроектировал эту бессмыслицу?

Голос прозвучал жёстко. Почти зло. Император посмотрел на укрепления.

— Ты.

Пертурабо рассмеялся.

— Нет.

— Да.

— Я никогда не направил бы орудия на собственный гарнизон.

— Разве?

Тишина.

Совсем короткая. Но уже неприятная.

— Я не понимаю.

Признание далось ему тяжелее, чем должно. Император посмотрел на ворота.

— Тогда войди.

Ворота начали открываться. Медленно. С чудовищным скрежетом. Будто тысячи тонн металла сопротивлялись самому движению. За ними простирался огромный внутренний двор. Пустой. Никаких солдат. Никаких рабочих. Никаких знаменосцев. Никаких сервиторов.

Никакого гарнизона. Только камень. И тишина. Пертурабо осмотрел пространство. Сразу заметил недостатки. Слишком широкие переходы между бастионами. Избыточное количество внутренних перегородок. Неоправданные укрепления вокруг центральной цитадели.

Странная структура. Чрезмерная. Почти болезненная. Он продолжал идти. И с каждым шагом замечал новые стены. Не внешние. Внутренние. За одной стеной стояла следующая. За ней ещё одна. Затем третья. Четвёртая. Пятая.

Будто кто-то строил оборону не против врага, а против самого пространства.

— Здесь слишком много укреплений, — произнёс он.

— Для чего они?

Император не ответил. Пертурабо приблизился к первой стене. На поверхности были выбиты слова. Он прочитал.

Никогда не проси.

Пертурабо нахмурился. На следующей стене:

Никогда не показывай слабость.

На третьей:

Никогда не жди благодарности.

На четвёртой:

Никогда не доверяй похвале.

Пятая была выше остальных. На ней находилась всего одна надпись.

Никому не нужен тот, кто не приносит пользы.

Пертурабо замер. И внезапно понял. Не сразу. Не полностью. Но достаточно, чтобы почувствовать холод. Это были не укрепления. Это были правила. Его правила. Те самые, которыми он руководствовался всю жизнь. Не записанные. Не произнесённые вслух.

Никогда не оформленные в виде закона. Но соблюдаемые строже любого приказа. Император подошёл ближе.

— Ты построил здесь всё, что когда-либо считал необходимым для выживания.

Пертурабо смотрел на надписи.

— Это разумные принципы.

— Некоторые.

— Они работали.

— Да.

— Они сделали меня сильным.

— Да.

Пертурабо резко повернулся.

— Тогда в чём проблема?

Император долго молчал. Потом посмотрел на пустой внутренний двор.

— В том, что ты продолжал строить стены даже тогда, когда больше не было врага.

Пертурабо почувствовал раздражение. Настоящее. Глубокое. Знакомое. Почти приятное. Гнев всегда был понятнее. Гнев имел направление. Причину. Цель. Его можно было использовать. Превратить в задачу. В приказ. В осаду.

— У меня всегда были враги.

— Да.

— На Олимпии.

— Да.

— Во время Крестового Похода.

— Да.

— Среди братьев.

Император помолчал.

— Иногда.

Пертурабо сжал кулаки.

— Не смей.

Но голос Императора оставался спокойным.

— Иногда ты создавал врага из человека, который просто не понимал тебя.

Тишина.

— Иногда из того, кто оказался успешнее.

Ещё тише.

— Иногда из того, кто пытался помочь.

Пертурабо почувствовал, как крепость вокруг них дрогнула. Словно слова касались несущих конструкций. Он посмотрел на Отца.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни.

Император не отвёл взгляд.

— Я знаю, что видел лишь её часть.

Это был неожиданный ответ. Пертурабо приготовился к спору. К отрицанию. К привычному всеведению. Но услышал признание. И не знал, что с ним делать.

— Я видел твои победы, — продолжил Император. — Твои кампании. Твои проекты. Твои расчёты. Я видел, что ты мог выполнить то, чего другие не могли.

Он сделал паузу.

— Но слишком редко спрашивал, чего хочешь ты.

Пертурабо отвернулся.

— Мне не требовались вопросы.

— Я знаю.

— Мне требовалась задача.

— Я знаю.

— Мне требовалось доверие.

Император замолчал. Пертурабо тоже. Потому что последнее слово прозвучало неожиданно. Даже для него самого.

Доверие.

Он никогда не формулировал это так. Он говорил о признании. О справедливости. О распределении обязанностей. О заслугах. О стратегии. Но не о доверии. И теперь вдруг вспомнил, как часто мечтал услышать от кого-нибудь простые слова:

Я доверяю тебе.

Не потому, что никто другой не справится. Не потому, что ситуация безнадёжна. Не потому, что задача слишком тяжела. Просто потому, что доверяет.

Пертурабо опустил взгляд. Под ногами лежали идеально подогнанные каменные плиты. Он заметил между ними едва различимую трещину. Узкую. Меньше человеческого волоса. Но она существовала. И уходила вглубь. Под фундамент. Под стены. Под всю крепость.

— Это моя крепость? — тихо спросил он.

Император ответил:

— Да.

— И что находится в центре?

Пауза.

Долгая.

— То, что ты пытался защитить.

Пертурабо посмотрел на дальнюю цитадель. На сотни внутренних укреплений. На тысячи орудий. На бесчисленные стены. Он вдруг понял, сколько всего придётся преодолеть, чтобы попасть туда. Даже ему. Особенно ему.

— Сколько времени потребуется?

Император посмотрел на него почти печально.

— Ты всё ещё думаешь об осаде.

— А о чём я должен думать?

— О воротах.

Пертурабо нахмурился.

— Каких?

Император указал на ближайшую стену. Там, где ещё мгновение назад лежал сплошной камень, появилась маленькая деревянная дверь. Обычная. Человеческая. Совершенно неуместная среди гигантских укреплений. Без брони. Без замков. Без охраны.

Пертурабо уставился на неё. С отвращением. Почти с ненавистью.

— Это ловушка.

— Возможно.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Невозможно пройти через систему обороны такого масштаба с помощью обычной двери.

Император посмотрел на сына.

— Для человека, который построил эту систему, иногда достаточно просто открыть её.

Пертурабо не двигался. Долго. Очень долго. Потом рассмеялся. Холодно. Без радости.

— Ты думаешь, я настолько глуп?

Император не ответил. Пертурабо смотрел на дверь. И впервые за всё время чувствовал не гнев. Не гордость. Не обиду.

Страх.

Потому что штурмовать крепость он умел. Разрушать стены тоже. Он мог вычислить слабейшую точку любой обороны. Мог заставить камень уступить математике. Мог превратить самый неприступный бастион в груду обломков. Но открыть дверь... Добровольно. Без приказа.

Без необходимости. Без гарантии, что за ней безопасно. Этого он не умел. Никогда. Поэтому он сделал то, что умел лучше всего. Развернулся. И пошёл искать другой путь.

Император последовал за ним. Молча. Потому что настоящая осада только начиналась. И на этот раз Железному Владыке предстояло сражаться с противником, который знал каждую его слабость. С самим собой.

Ч А С Т Ь I I I

Олимпия: цена совершенной конструкции

Вторая стена оказалась не из камня. Из воспоминаний. Пертурабо обнаружил это, когда коснулся её рукой. Поверхность была холодной. Гладкой. Безупречной. Но стоило его пальцам соприкоснуться с ней, как внутри раздался звук. Смех. Женский. Тихий. Знакомый.

Он отдёрнул руку. Мгновенно. Будто прикоснулся к раскалённому металлу. Император остановился. Ничего не сказал. Пертурабо смотрел на стену. Её поверхность начала светлеть. Постепенно. Медленно. Камень становился мрамором. Мрамор — штукатуркой.

Штукатурка — стенами старого дворца. В воздухе появился запах горного ветра. Оливкового масла. Бумаги. Чернил. Нагретого солнцем дерева.

Олимпия.

Не та, которую помнили имперские хроники. Не та, которую уничтожили Железные Воины. Другая. Живая. Дворец Лохоса. Комната. Небольшая. Слишком маленькая для примарха. Слишком человеческая. В центре стоял стол. На нём лежали чертежи. Десятки. Сотни.

Некоторые аккуратно свёрнутые. Другие расправленные и придавленные металлическими инструментами. Пертурабо сразу узнал комнату. Не по стенам. Не по мебели. По чертежам. Он помнил каждый. Каждую линию. Каждое исправление. Каждую ошибку.

В молодости он проводил здесь часы. Иногда дни. Не замечая времени. Забывая о еде. О сне. О придворных обязанностях. И об окружающих людях. За столом сидел мальчик. Очень крупный для своего возраста. Слишком серьёзный. Слишком сосредоточенный. Он чертил арку.

Потом стирал. Чертил снова. Исправлял. Пересчитывал. И снова начинал сначала. Пертурабо наблюдал за ним. Без особого интереса. Сначала.

Потому что знал, чем всё закончится. Мальчик найдёт правильное решение. Разумеется. Он всегда находил. Но затем дверь открылась. И в комнату вошла девочка.

Пертурабо замер. Настоящий. Не воспоминание. Не образ. Он.

Каллифона.

Она была молодой. Очень молодой. Волосы собраны небрежно. В руках — поднос с едой. На лице — знакомое выражение. Смесь раздражения и нежности.

— Бо.

Одно слово. Всего одно. Пертурабо почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он ненавидел это прозвище. Так говорил себе. Так говорил ей. Так говорил всем. Но никто, кроме неё, никогда не получал права произносить его.

Девочка поставила поднос на стол. Мальчик не поднял головы.

— Я занят.

— Знаю.

— Тогда не мешай.

— Ты не ел.

— Не требуется.

Каллифона посмотрела на чертёж. Потом на мальчика.

— Ты снова строишь город?

— Я проектирую систему.

— Город.

— Систему.

— В которой будут жить люди?

Мальчик помолчал.

— Разумеется.

Девочка улыбнулась.

— Значит, город.

Взрослый Пертурабо закрыл глаза. Он помнил этот разговор. Не полностью. Многие детали исчезли. Но помнил. Особенно её улыбку. Каллифона села напротив брата. Некоторое время просто наблюдала. Потом спросила:

— Ты построишь его?

Мальчик перестал чертить. Наконец поднял голову.

— Когда-нибудь.

— Обещаешь?

— Если обстоятельства позволят.

Она рассмеялась.

— Бо, ты даже обещать умеешь как инженер.

Мальчик нахмурился.

— Обещания без оценки условий не имеют смысла.

— А мечты?

Тишина.

Он не ответил. Потому что вопрос казался бессмысленным. Каллифона посмотрела на город. На террасы. На сады. На широкие площади.

— Мне бы хотелось там жить.

Мальчик впервые улыбнулся. Совсем немного. Но искренне.

— Ты могла бы выбрать любой дом.

— Правда?

— Разумеется. Я спроектировал несколько жилых районов.

Она наклонилась ближе.

— А ты?

— Что я?

— Ты где будешь жить?

Мальчик замер. На мгновение. Всего на мгновение. Потом указал на высокую башню в центре города.

— Здесь.

Каллифона нахмурилась.

— Один?

— Там будут лаборатории, мастерские и библиотеки.

— Я спросила, один?

— Это не имеет значения.

Она долго смотрела на него. Потом очень тихо произнесла:

— Для тебя, наверное, нет.

И на этом воспоминание остановилось. Мир замер. Солнце больше не двигалось. Пыль застыла в воздухе. Мальчик оставался над чертежом. Девочка смотрела на него.

Пертурабо чувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— К чему всё это?

Император не ответил сразу. Потом спросил:

— Почему ты выбрал башню?

Пертурабо резко повернулся.

— Что?

— Почему именно её?

— Потому что она была наиболее подходящей.

— Для чего?

— Для работы.

— Для жизни?

Тишина.

Пертурабо посмотрел на чертёж. На башню. На идеальный город. И впервые заметил странную вещь. Башня находилась в самом центре. Но от остальных районов её отделяли стены. Высокие. Толстые. Слишком высокие для мирного города.

Слишком толстые для обычного здания. Оборонительные. Он не помнил, зачем их нарисовал. Не помнил причины. Не помнил угрозы. Но стены были. Даже там. Даже в его первой мечте.

— Я хотел защитить город, — произнёс он.

Император кивнул.

— Возможно.

— Не «возможно». Именно так.

— Тогда от кого?

Пертурабо не ответил. Потому что впервые понял, что не знает. В проекте не было врага. Не было войск противника. Не было осадных машин. Не было ни одной причины превращать центральную башню в крепость. Но она существовала.

Будто мальчик заранее знал, что однажды ему потребуется место, куда никто не сможет войти. Даже сестра. Особенно сестра.

— Ты был одинок ещё до того, как узнал, что такое одиночество, — произнёс Император.

Пертурабо стиснул зубы.

— Хватит.

— Ты строил не только город.

— Хватит.

— Ты строил место, в котором никто не смог бы причинить тебе боль.

— Я сказал, хватит!

Мир содрогнулся. Чертежи взлетели со стола. Окна треснули. Солнце вспыхнуло болезненно ярким светом. И всё исчезло. Кроме Каллифоны. Она стояла перед ним. Уже не девочка. Женщина. Старше. Уставшая. С лицом, на котором время оставило слишком много следов.

Пертурабо застыл. Потому что узнал другую комнату. Другой день. Другую Олимпию. Последний. На стенах лежала пыль. В воздухе пахло дымом. Где-то далеко гремели взрывы. Дворец Лохоса умирал. Вместе с миром. Каллифона смотрела на него. Не с любовью.

Не с восхищением. Не со страхом. С разочарованием. И именно это оказалось самым тяжёлым.

— Нет, — тихо произнёс Пертурабо.

Император стоял рядом.

— Я не хочу видеть это.

Ответа не последовало.

— Я уже знаю, чем всё закончится.

Снова тишина.

— Я помню.

Его голос стал ниже. Тяжелее.

— Каждую секунду.

Каллифона сделала шаг вперёд. Воспоминание продолжалось.

— Бо.

Взрослая женщина произнесла прозвище так же, как когда-то девочка. Но теперь в нём не было улыбки. Только усталость.

— Посмотри на себя.

Пертурабо отвернулся. Он знал эти слова. Они жили внутри него тысячелетиями. Не как воспоминание. Как рана.

— Ты всегда говорил, что тебя не ценят.

Он сжал кулаки.

— Что никто не понимает твоих жертв.

В глубине дворца раздался грохот.

— Что все используют тебя.

Каллифона посмотрела на брата.

— Но ты когда-нибудь замечал, что делал с другими?

Тишина.

Пертурабо почувствовал, как внутри что-то начинает рушиться. Он помнил этот разговор. Помнил собственный гнев. Помнил обвинения. Помнил всё, что хотел доказать.

Но теперь слышал слова иначе.

— Отец использовал тебя.

Каллифона кивнула.

— Да.

— Император использовал тебя.

— Да.

— Война использовала тебя.

— Да.

Она приблизилась.

— Но ты сам позволял этому происходить, Бо.

Тишина.

— А потом наказывал всех остальных за то, что не сумел сказать «нет».

Пертурабо почувствовал знакомый приступ ярости. Тот самый. Древний. Слепой. Который всегда приходил, когда кто-то касался истины слишком близко. Он хотел возразить. Хотел объяснить. Хотел перечислить причины. Долг. Ответственность. Необходимость. Стратегию.

Миллионы доводов. Миллиарды аргументов. Но перед ним стояла женщина, которая знала его раньше всех этих слов. Раньше Империума. Раньше легионов. Раньше титула Железного Владыки. И потому ни один аргумент не имел значения. Каллифона посмотрела на него.

Почти с жалостью.

— Ты хотел, чтобы тебя любили за то, кем ты являешься.

Пауза.

— Но сам не позволял никому узнать, кто ты.

Пертурабо почувствовал боль. Острую. Почти физическую. Он вспомнил всё. Не как полководец. Не как примарх. Как брат. Последний спор. Последний приступ гнева. Её руки. Её голос. И собственные пальцы, сомкнувшиеся на её горле. Он вспомнил, как легко это было.

Вот что оказалось самым страшным. Не усилие. Не сопротивление. Лёгкость. Он мог поднимать исполинские машины. Мог ломать укрепления. Мог сокрушать существ, которых смертные считали богами.

И для того, чтобы уничтожить единственного человека, который действительно знал его, почти не потребовалось силы. Пертурабо закрыл глаза.

— Я убил её.

Слова прозвучали глухо. Без оправданий. Без гордости. Император молчал.

— Я убил Каллифону, — повторил он.

Тише.

— Собственными руками.

Вокруг них исчезали стены. Исчезал дворец. Исчезала Олимпия. Оставался только Пертурабо. И воспоминание.

— Она говорила правду.

Признание оказалось тяжелее всего, что он когда-либо произносил. Он ожидал, что Император ответит. Скажет что-то. Обвинит. Осудит. Объяснит. Но тот молчал. И это молчание оказалось правильным.

Потому что не существовало оправдания. Ни одного. Во всей галактике. Не существовало такого приказа. Такой войны. Такой обиды. Такого страдания. Которые могли бы превратить совершённое в необходимость.

Пертурабо медленно поднял голову.

— Ты хочешь, чтобы я сожалел?

Император посмотрел на него.

— А ты сожалеешь?

Тишина.

Очень долгая. Пертурабо хотел ответить сразу. Да. Разумеется. Очевидно. Но остановился. Потому что внезапно почувствовал разницу. Между признанием факта. И принятием вины. Он всегда знал, что убил сестру.

Но слишком часто прятал это знание за обстоятельствами. За предательством Олимпии. За несправедливостью. За собственной болью. Теперь же обстоятельства исчезли. Остался поступок. Его поступок.

— Да, — наконец произнёс Пертурабо.

Император не двинулся.

— Но это ничего не исправляет.

— Нет.

— Она не вернётся.

— Нет.

— Олимпия не воскреснет.

— Нет.

Пертурабо посмотрел в пустоту.

— Тогда какой смысл?

Император долго молчал. Потом произнёс:

— Не всё, что имеет смысл, способно исправить прошлое.

Пертурабо опустил голову. И впервые понял, почему так ненавидел сожаление. С ним невозможно было работать. Его нельзя превратить в осадную операцию. Нельзя рассчитать. Нельзя победить. Нельзя заставить исчезнуть. Оно не решало задачу. Просто оставалось.

И требовало жить дальше с осознанием того, что некоторые разрушения навсегда останутся твоими. Вдалеке вновь появилась крепость. Та самая. Огромная. Неприступная.

Но теперь Пертурабо заметил новое. На одной из стен возникла трещина. Большая. Глубокая. Слишком опасная для конструкции такого масштаба. Он сразу понял, откуда она появилась.

И впервые за всё время не попытался её исправить. Потому что некоторые стены должны разрушиться. Чтобы человек наконец увидел, что находится по другую сторону.

Ч А С Т Ь I V

Каждый десятый

Звук появился раньше изображения. Мерный. Металлический. Ровный. Словно кто-то бил молотом по огромной наковальне. Один удар.

Пауза.

Второй. Третий. Потом ещё. Пертурабо открыл глаза. Вокруг простиралось огромное пространство. Серое. Бесконечное. Покрытое пеплом. Небо было затянуто дымом. На горизонте возвышались осадные машины. Исполинские. Ужасные. Прекрасные в своей функциональности.

Он узнал их. Разумеется. Железные Воины. Его легион. Его армия. Его сыновья. Пертурабо увидел строй. Бесконечный. Тысячи воинов в серой броне стояли неподвижно. За ними — тысячи других. И ещё. И ещё.

Словно весь IV легион собрался здесь, посреди мёртвого мира. Никто не говорил. Никто не двигался. Только тот самый звук. Удар.

Пауза.

Удар. Он понял, что слышит.

Счёт.

Кто-то считал. Медленно. Неотвратимо. Пертурабо сделал шаг вперёд. И увидел первого мёртвого. Космодесантник лежал на пепле. Броня была целой. На нагруднике виднелся знак IV легиона. Рядом лежало оружие. Аккуратно. Словно его положили туда по приказу.

Пертурабо нахмурился. Посмотрел дальше. Второй. Третий. Четвёртый. Мёртвые уходили за горизонт. Сотни. Тысячи. Но располагались они странно. Слишком правильно. Слишком равномерно. Слишком математически.

И тогда он понял. Каждый десятый. Пертурабо остановился. Воспоминание ударило мгновенно. Весь легион перед глазами изменился. Появились командиры. Списки. Приказы. Жеребьёвка. И решение. Его решение.

Децимация.

Пертурабо смотрел на мёртвых. И впервые за долгие тысячелетия увидел в них не наказание. Не дисциплинарную меру. Не средство исправления слабости. Людей. Точнее, тех, кто когда-то были людьми. Сыновей. Созданных для войны. Изменённых генетикой.

Воспитанных для исполнения приказов. Приученных верить, что их жизнь принадлежит легиону. И отданных ему. В надежде, что рядом с Пертурабо они найдут смысл своего существования.

— Они были недостаточно хороши, — произнёс он.

Не оправдываясь. Скорее повторяя старую формулу. Император стоял неподалёку.

— Для чего?

Пертурабо повернулся.

— Что?

— Для чего они были недостаточно хороши?

— Для задач, которые им предстояло выполнять.

— Каких?

Пертурабо почувствовал раздражение.

— Осад.

— Каких именно?

— Ты знаешь.

— Я спрашиваю тебя.

Тишина.

Пертурабо посмотрел на строй. На тысячи шлемов. На тысячи одинаковых лиц, скрытых под бронёй.

— Они должны были стать лучшими.

Император долго молчал. Потом спросил:

— Или доказать, что лучшим являешься ты?

Пертурабо ощутил, как внутри вновь поднимается гнев.

— Не смей превращать всё в психологическую загадку.

— Тогда ответь прямо.

Император приблизился.

— Ты уничтожил каждого десятого из своих воинов. Стало ли оставшимся девяти легче нести твоё бремя?

Пертурабо открыл рот. Но не ответил. Потому что вопрос был неправильным. Не в том смысле, что Император ошибался. А в том, что Пертурабо никогда не задавал его таким образом. Он спрашивал:

Как повысить эффективность?

Как устранить слабость?

Как восстановить дисциплину?

Как превратить легион в совершенный инструмент?

Но никогда:

Каково им?

Этот вопрос казался бессмысленным. Почти непрофессиональным. До сегодняшнего дня. Потому что сейчас он смотрел на мёртвых. И видел не статистику. Видел лица. Незнакомые. Забытые. Потерянные. Он помнил каждую осаду. Каждый взятый бастион.

Каждую уничтоженную крепость. Но не помнил имён всех тех, кто погиб по его приказу. И это внезапно показалось чудовищным недостатком памяти. Не потому, что примарх должен помнить всё. А потому, что он помнил многое менее важное. Угол возвышения орудия.

Толщину стены. Прочность сплава. Время перезарядки. Расход боеприпасов. А имена... Имена исчезали. Пертурабо медленно подошёл к ближайшему телу. Опустился на одно колено. Впервые. Рядом с мёртвым легионером. На его броне сохранился маленький знак. Не военный.

Не награда. Не геральдика. Простой рисунок. Несколько линий. Очень аккуратных. Пертурабо присмотрелся. И замер. Это был мост. Не боевой. Не предназначенный для переброски тяжёлой техники. Не укреплённый. Обычный мост. Через реку. С несколькими арками.

Небольшими башенками по краям. И декоративными перилами. Он почувствовал странное напряжение. Потому что рисунок был выполнен с пониманием конструкции. Автор знал, как распределяется нагрузка. Знал, как работает арка. Знал, где возникают растягивающие усилия.

Не случайный рисунок. Проект. Маленький. Простой. Но проект.

— Кто это? — спросил Пертурабо.

Император посмотрел на мёртвого воина.

— Один из твоих сыновей.

— Я вижу.

Голос стал жёстче.

— Имя.

Император молчал. Пертурабо почувствовал раздражение.

— Ты слышал?

— Да.

— Тогда назови.

Император посмотрел ему прямо в глаза.

— А ты?

Тишина.

Пертурабо снова посмотрел на броню. На рисунок. На мост. Он не знал. Не мог вспомнить. Даже сейчас. Даже здесь. Его память, способная удерживать чертежи целых городов, не могла восстановить имя одного из собственных воинов. Он почувствовал гнев. На себя.

На Императора. На мёртвого. На всю эту проклятую бессмысленную сцену. И именно тогда воспоминание изменилось. Мёртвый легионер исчез. На его месте возник молодой воин. Живой. В серой броне. Он сидел внутри осадного укрепления. Перед ним лежал лист бумаги.

Настоящей бумаги. Редкость для армии, которая давно предпочитала цифровые системы и тактические планшеты. Воин чертил мост. Медленно. Осторожно. С какой-то почти детской внимательностью. За его спиной гремела артиллерия. Сотрясалась земля. Поступали приказы.

Умирали люди. А он чертил мост. Пертурабо наблюдал. И внезапно услышал разговор.

— Зачем? — спросил другой Железный Воин.

Молодой не поднял головы.

— Что?

— Зачем чертишь?

— Потому что умею.

— Мост?

— Да.

— Для какой операции?

Молодой воин улыбнулся. Совсем немного.

— Ни для какой.

Второй помолчал.

— Тогда зачем?

Пауза.

— Когда война закончится, кто-то ведь должен будет строить дороги.

Тишина.

Воспоминание замерло. Пертурабо смотрел на молодого воина. На чертёж. На улыбку. И чувствовал, как внутри что-то становится тяжёлым. Не потому, что этот человек мечтал о мире. Такие существовали всегда. Даже среди легионеров. Даже во времена Ереси.

А потому, что он впервые увидел в собственном сыне то, что когда-то существовало в нём самом. Мальчика за чертёжным столом. Рядом с Каллифоной. Мальчика, который хотел строить города.

Пертурабо внезапно понял. Он не был единственным архитектором среди Железных Воинов. Не был единственным созидателем. Не был единственным, кто мечтал о чём-то за пределами войны. Он просто никогда не спрашивал. Никогда.

Потому что считал своих сыновей продолжением собственной воли. Инструментами. Механизмами. Частями огромной военной машины. И вдруг осознал страшную вещь. Он поступил с ними так же, как, по его убеждению, Император поступил с ним.

Пертурабо медленно поднял голову. Посмотрел на Отца.

— Ты видишь? — произнёс он.

Император кивнул.

— Да.

— Видишь, что сделал?

Тишина.

Император смотрел на него. Не отводя глаз.

— Вижу, что сделал я.

Пауза.

— И что сделал ты.

Пертурабо хотел возразить. Но не смог. Потому что перед ними лежали мёртвые. Его мёртвые. Его сыновья. Его ответственность. И впервые за всю жизнь он понял, насколько легко передать собственную боль следующему поколению. Не объясняя. Не предупреждая.

Даже не замечая. Достаточно просто считать, что они обязаны вынести то же самое. Потому что ты вынес. Потому что так правильно. Потому что это сделало тебя сильным. А значит, должно сделать сильными и их.

Пертурабо смотрел на бесконечный строй. И вдруг увидел всю историю IV легиона. Миры. Осадные линии. Траншеи длиной в сотни километров. Укрепления, которые приходилось брать месяцами. Планеты, обращённые в пепел. Войны, о которых никто не писал гимнов.

Кампании против врагов, способных искажать само время. Воины, состарившиеся за считаные мгновения под воздействием хруд. Солдаты, возвращавшиеся из боя седыми, иссохшими, почти разрушающимися внутри собственной брони.

Молодые легионеры, которые выходили на поле боя с лицами юношей. И возвращались стариками. Если возвращались. Он видел бесконечную арифметику войны. Численность. Потери. Пополнения. Новые потери. Новые кампании. Новые миры. Новые приказы.

И впервые заметил то, что всегда скрывалось между цифрами. Каждый новый приказ означал, что кому-то придётся умереть. Но не каждому новому приказу действительно требовалось существовать.

Пертурабо почувствовал, как под ногами появляется трещина. Широкая. Глубокая. Пепел начал проваливаться внутрь. Потом весь мир стал разрушаться. Мёртвые исчезали. Строй растворялся. Орудия превращались в пыль. Оставался только один предмет. Чертёж. Маленький.

Бумажный. С мостом. Он лежал перед Пертурабо. Совершенно нелепый среди гибели целого легиона. Пертурабо наклонился. Поднял его. Посмотрел. На линии. На пропорции. На аккуратные арки. И тихо произнёс:

— Хороший проект.

Император не ответил. Пертурабо продолжал смотреть. Потом добавил:

— Нагрузка распределена правильно.

Пауза.

— Можно было бы построить.

Слова прозвучали почти неслышно. Потому что он говорил уже не о мосте. И где-то далеко, в глубине его крепости, замолчало одно из орудий. Впервые. За десять тысяч лет.

Ч А С Т Ь V

Брат, который умел строить стены

Существуют люди, которых ненавидят за причинённое зло. Существуют люди, которых ненавидят за предательство. Существуют люди, которых ненавидят за ложь. Но существует и другая разновидность ненависти. Более тихая. Более глубокая. Гораздо более унизительная.

Ненависть к человеку, который получил то, чего ты ждал всю жизнь. И даже не понял, насколько тебе это было нужно. Для Пертурабо таким человеком был Рогал Дорн. Мир изменился. Без грома. Без света. Без перехода. Пепел исчез. На его месте возникло золото.

Много золота. Гигантские колонны. Бесконечные залы. Монументальные лестницы. Императорский дворец. Терра. Пертурабо узнал место мгновенно. И почувствовал ярость. Почти рефлекторную.

— Нет, — тихо произнёс он.

Император стоял рядом. Молчал.

— Только не это.

Но дворец продолжал существовать. Таким, каким был до Ереси. До разрушений. До бесконечных осад. До превращения в золотую могилу человечества. Прекрасным. Величественным. И, по мнению Пертурабо, отвратительно расточительным. Он видел архитектуру.

Каждую несущую конструкцию. Каждый пролёт. Каждый свод. Каждую колонну. Многие решения казались ему спорными. Некоторые — неоправданными. Другие — избыточными. Но он не мог отрицать мастерства. И именно это раздражало сильнее всего.

В центре зала стояла фигура. Огромная. Неподвижная. В золотой броне. С лицом человека, который никогда не сомневался в правильности собственного долга. Рогал Дорн.

Пертурабо остановился. Потому что память вернулась мгновенно. Старая. Ядовитая. Неисчерпаемая. Он помнил каждый разговор. Каждый спор. Каждый сравнительный расчёт. Каждый раз, когда имя Дорна произносилось рядом с его собственным.

Каждый раз, когда речь заходила об укреплениях. Об обороне. О дворце. О доверии Императора. Пертурабо медленно сжал кулаки.

— Ты выбрал его, — произнёс он.

Император посмотрел на сына.

— Для защиты Терры.

— Для защиты твоего дворца.

— Да.

Пертурабо рассмеялся.

— Разумеется.

Он указал на Дорна.

— Ему ты доверил строить.

Потом коснулся собственной груди.

— А мне — разрушать.

Тишина.

— Он получил стены.

Пауза.

— Я получил осадные орудия.

Император не ответил. Пертурабо сделал шаг вперёд.

— И знаешь, что самое прекрасное?

В голосе появилась горечь. Знакомая. Почти родная.

— Я мог бы сделать лучше.

Тишина.

— Гораздо лучше.

Он посмотрел на колонны. На своды. На бесконечные золотые укрепления.

— Я видел слабые места.

— Видел избыточность.

— Видел ошибки.

— Видел решения, которые можно было оптимизировать.

Голос становился громче.

— Я мог создать крепость, которая пережила бы не десять тысяч лет.

— А миллион.

Пауза.

— И ты знал.

Император смотрел на него долго. Потом ответил:

— Да.

Пертурабо замер. Он ожидал отрицания. Спора. Защиты Дорна. Но не согласия.

— Ты знал?

— Да.

— Что я мог?

— Да.

Пертурабо почувствовал, как ярость поднимается всё выше.

— Тогда почему?

Вопрос прозвучал как удар.

— Почему он?

Император посмотрел на неподвижную фигуру Дорна. Потом на дворец. Потом на Пертурабо.

— Потому что тогда мне требовался не самый совершенный проект.

Тишина.

— Мне требовался тот, кто сможет защитить людей, которые должны были находиться за этими стенами.

Пертурабо нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что я не смог бы?

— Нет.

— Тогда что?

Император сделал паузу.

— Ты мог бы построить стены лучше.

Пертурабо выпрямился. Почти торжествующе.

— Но в тот момент я доверил Дорну ответственность за то, что находилось внутри них.

Тишина.

Очень неприятная. Пертурабо почувствовал, как слова начинают проникать внутрь. Как инженерный инструмент, ищущий скрытую полость в несущей стене.

Он посмотрел на Дорна. На его броню. На выражение лица. На неподвижность. И внезапно увидел то, чего никогда прежде не замечал. Усталость. Не на лице. Не в осанке. Глубже. В самом способе существовать.

Дорн выглядел как человек, который уже заранее принял всю тяжесть будущего поражения. И решил всё равно стоять. Не ради признания. Не ради славы. Не ради того, чтобы доказать собственное превосходство. Просто потому, что за его спиной находились люди.

Которых он обязан защитить. Пертурабо отвернулся.

— Это ничего не меняет.

— Нет.

— Он всё равно был хуже меня.

— В некоторых вещах.

— В большинстве.

— Возможно.

Пертурабо резко посмотрел на Императора. Но тот продолжил:

— Однако ты никогда не хотел просто превзойти его.

Тишина.

— Ты хотел, чтобы его поражение доказало твою ценность.

Пертурабо почувствовал настоящий холод. Потому что в этой фразе скрывалась слишком неприятная возможность. Он вспомнил бесчисленные споры. Сравнения. Унижения. Собственную ярость.

И впервые задумался. Что случилось бы, если бы Дорн признал его превосходство? По-настоящему. Без оговорок. Без споров. Без соревнования. Что тогда?

Прекратилась бы ненависть? Исчезла бы обида? Закончилась бы война внутри него? Он не знал. И это пугало. Потому что впервые видел вероятность, что даже победы над Дорном оказалось бы недостаточно. Словно соперничество давно перестало быть соперничеством.

Стало частью личности. Ещё одной стеной. Ещё одним способом не задавать себе более страшный вопрос.

Кто я, если мне больше некого превосходить?

Дворец задрожал. Огромные золотые колонны начали покрываться трещинами. Мрамор темнел. Солнце исчезало. В воздухе появлялся дым. Крики. Грохот. Вой сирен.

Императорский дворец превращался в поле боя. Терра. Осада. Величайшая осадная операция в истории человечества. Пертурабо почувствовал, как внутри вспыхивает старое возбуждение. Не радость. Не удовольствие. Нечто гораздо глубже. Узнавание. Он помнил.

Помнил каждую фазу наступления. Каждый расчёт. Каждый артиллерийский удар. Каждую инженерную задачу. Каждую попытку найти слабость обороны Дорна. Он видел целые армии. Легионы. Титанов. Флотилии. Миллионы солдат. Космические корабли, закрывающие звёзды.

Горящие континенты. Уничтоженные города. Небо, превращённое в сплошную рану из плазмы, пепла и варпового огня. Войну такого масштаба, что обычные люди больше не могли воспринимать её целиком. Для них оставались только фрагменты. Один окоп. Одна улица.

Один бункер. Один последний приказ. Но Пертурабо видел всё. Сразу. Полностью. Так, как мог видеть только примарх. Миллионы перемещений. Тысячи фронтов. Сотни взаимодействующих систем. И среди всего этого хаоса — его собственный разум. Идеальный. Холодный.

Безжалостный. Разбирающий оборону Терры слой за слоем. Он вспомнил восхищение. Настоящее. Почти религиозное. Не Императором. Не Хорусом. Не Хаосом. Самой задачей.

Потому что впервые за всю жизнь перед ним находилась крепость, достойная его. Крепость, которую спроектировал Дорн. Крепость, которую он намеревался разрушить.

И тогда произошло нечто странное. Воспоминание остановилось. На мгновение. Всего на мгновение. Вся осада замерла. Плазменные разряды повисли в воздухе. Титаны остановились посреди шага. Миллионы солдат застыли. И Пертурабо увидел картину целиком.

Не с точки зрения полководца. Не с точки зрения осадного инженера. Со стороны. Вся Солнечная система превратилась в огромную машину уничтожения. Два брата. Два архитектора. Два величайших строителя среди сыновей Императора.

Один посвятил свой разум созданию стен. Другой — их разрушению. И оба использовали гениальность, способную возводить города, ради того, чтобы превратить существующие города в руины.

Пертурабо почувствовал неприятное давление внутри. Потому что внезапно представил другую возможность. Ту, о которой никогда не думал всерьёз. Что, если бы они строили вместе?

Он и Дорн. Не соревновались. Не сравнивали расчёты. Не пытались доказать превосходство. А строили. Вместе. Он увидел образы. Невозможные. Гигантские орбитальные города. Системы распределения энергии, связывающие целые миры.

Космические станции, способные поддерживать жизнь миллионов людей. Библиотеки, в которых хранились бы знания тысяч цивилизаций. Мосты между континентами. Искусственные океаны. Города на мёртвых планетах. Сады там, где прежде не существовало даже атмосферы.

Миллиарды людей. Живущих. Не воюющих. Не умирающих. Живущих внутри мира, который два гениальных брата могли бы создать. Пертурабо закрыл глаза.

— Прекрати.

Но видение продолжалось. И он вдруг заметил самое страшное. В этом будущем Дорн не был лучше него. И он не был лучше Дорна. Они просто не нуждались в сравнении.

Потому что оба были необходимы. По-разному. Для разных задач. Для одной цели.

— Прекрати! — закричал Пертурабо.

И видение исчезло. Снова Терра. Снова осада. Снова мёртвые. Снова руины. Снова история, которая действительно произошла. Пертурабо тяжело дышал. Хотя в этом месте дыхание уже не было необходимостью.

Он посмотрел на Императора. И впервые за весь разговор произнёс не обвинение. Вопрос. Настоящий.

— Почему ты не заставил нас работать вместе?

Император молчал. Очень долго. Потом ответил:

— Потому что не мог заставить вас стать братьями.

Пертурабо опустил голову.

— Ты мог приказать.

— Да.

— Мог заставить.

— Да.

— Мог назначить нас на один проект.

— Да.

Пертурабо поднял взгляд.

— Тогда почему?

Император посмотрел на разрушающуюся Терру. На войну. На собственный дворец. На последствия решений, принятых тысячи лет назад.

— Потому что я тоже слишком часто предпочитал приказ разговору.

Тишина.

Огромная. Тяжёлая. Пертурабо смотрел на Отца. И впервые видел перед собой не архитектора Империума. Не всемогущего правителя. Не существо, которое способно просчитать будущее на тысячелетия. А человека.

Который построил величайшее государство в истории человечества. Но так и не научился создавать семью. В этот момент он почувствовал странную горечь. Не удовлетворение. Не торжество. Скорбь.

Потому что Император признавал ошибку. Но признание приходило слишком поздно. Для Терры. Для Олимпии. Для легионов. Для Дорна. Для него самого.

И тогда Пертурабо увидел ещё одно воспоминание. Последнее из осады. Не победу. Не поражение. Приказ об отступлении. Его собственный. Он вспомнил момент, когда отозвал Железных Воинов с Терры. Вспомнил, как понял, что война больше не принадлежит инженерам.

Что место расчётов заняли демоны. Что его армию собираются превратить в инструмент чужой, бессмысленной бойни. Что Хорус больше не нуждается в том полководце, которым Пертурабо всегда считал себя. Он ушёл. Не из милосердия. Не ради мира.

Не ради спасения человечества. Из гордости. Из презрения. Из обиды. И отчасти потому, что больше не мог смотреть, как последнее великое испытание его мастерства превращают в безумие.

Пертурабо вспомнил всё. И внезапно понял. Даже тогда. Даже во время величайшей войны в истории человечества. Он снова оказался человеком, который хотел, чтобы его заметили. Хотел, чтобы оценили. Хотел, чтобы признали необходимым.

И когда перестал получать это признание... Ушёл. Как мальчик из комнаты. Как архитектор от незаконченного проекта. Как сын, которого снова не услышали.

Пертурабо опустил голову. И впервые за всю жизнь почувствовал отвращение не к слабости других. К повторяемости собственной. Потому что галактика менялась. Империи рождались и погибали. Братья становились богами и чудовищами.

А он всё ещё оставался тем же мальчиком с Олимпии. Который ждал, что однажды кто-нибудь посмотрит на его чертежи. И скажет:

Я вижу, что ты создал.

Ч А С Т Ь V I

Сердце железной крепости

Когда видение Терры исчезло, Пертурабо снова оказался перед своей крепостью. Теперь она выглядела иначе. Не меньше. Не слабее. Не менее величественной. Но что-то в ней изменилось. Он сразу заметил. Несколько бастионов потеряли правильную геометрию.

На внешних стенах появились трещины. Часть внутренних укреплений просела. Некоторые башни вообще исчезли. И там, где прежде стояли циклопические оборонительные сооружения, виднелось небо. Синее. Чистое. То самое. Из его несбывшегося города.

Пертурабо долго смотрел. Затем произнёс:

— Она разрушается.

Император стоял рядом.

— Да.

— Это недопустимо.

— Почему?

— Потому что конструкция потеряет устойчивость.

— Возможно.

Пертурабо посмотрел на Отца.

— Ты собираешься позволить ей рухнуть?

Император долго молчал. Потом спросил:

— А ты?

Тишина.

Пертурабо почувствовал странное раздражение. Потому что даже сейчас. После всех воспоминаний. После признаний. После Олимпии. После Каллифоны. После легиона. После Дорна. Он всё ещё видел перед собой инженерную задачу. Стены. Нагрузку. Разрушение.

Необходимость ремонта. И только спустя мгновение понял, насколько это нелепо. Он стоял перед крепостью, которая существовала лишь в его сознании. И всё равно думал о её устойчивости.

Пертурабо рассмеялся. Неожиданно. Коротко. Почти искренне.

— Проклятье.

Император посмотрел на него.

— Что?

— Я действительно неисправим.

Пауза.

— Даже здесь.

Император не улыбнулся.

— Я бы не стал делать такой вывод.

— Конечно.

Пертурабо посмотрел на стены.

— Ты всегда предпочитал более сложные объяснения.

Потом замолчал. Надолго. И впервые за весь разговор позволил себе не искать решение. Просто стоять. Смотреть. Думать. Молчать. Это оказалось гораздо труднее, чем он ожидал.

Потому что без задачи разум начинал возвращаться к вещам, которые всю жизнь удавалось подавлять работой.

Каллифона.

Олимпия.

Мёртвые Железные Воины. Дорн. Император. Сам он. Всё существовало одновременно. Без порядка. Без последовательности. Без возможности выстроить причинно-следственную цепь, которая объяснила бы каждую трагедию. И Пертурабо вдруг понял.

Он всю жизнь пытался превратить собственную боль в архитектуру. Но боль не была материалом. Её нельзя было рассчитать. Нельзя было заставить работать на сжатие. Нельзя было передать через опоры. Нельзя было спрятать внутри стен. Она просто существовала.

И чем больше он пытался её изолировать, тем больше места она занимала. В конце концов заполнила всё. Даже его самого.

— Что находится внутри? — спросил он.

Император посмотрел на центральную цитадель.

— Ты уже знаешь.

— Нет.

— Знаешь.

Пертурабо сжал кулаки.

— Я устал от этих игр.

Император ничего не ответил. И тогда Пертурабо почувствовал странную усталость. Не ярость. Не желание спорить. Настоящую усталость.

— Я действительно устал, — произнёс он.

Очень тихо. Впервые за весь разговор. Без обвинений. Без оправданий. Без попытки придать признанию форму стратегического вывода. Просто:

— Я устал.

Император посмотрел на него. И в его взгляде появилась печаль. Та самая. Человеческая. Знакомая по слишком многим встречам с собственными сыновьями.

— Я знаю.

Пертурабо закрыл глаза.

— Нет.

Пауза.

— Не знаешь.

Он медленно поднял голову.

— Ты знаешь, сколько миров я разрушил.

— Да.

— Сколько крепостей взял.

— Да.

— Сколько кампаний выиграл.

— Да.

— Сколько солдат потерял.

Император молчал.

— Но ты не знаешь, каково это.

Пертурабо посмотрел на собственные руки. Огромные. Созданные для войны. Для разрушения. Для управления машинами, которые обычный человек не смог бы даже понять.

— Каждый раз, когда мне давали задачу, я справлялся.

Пауза.

— Даже когда она была невозможной.

— Даже когда никто другой не мог.

— Даже когда цена становилась чудовищной.

Он медленно сжал пальцы.

— И знаешь, что происходило потом?

Император молчал.

— Мне давали следующую.

Тишина.

— Ещё сложнее.

— Ещё тяжелее.

— Ещё бессмысленнее.

Голос становился ниже.

— Я думал, однажды наступит момент...

Он остановился. Потому что слова внезапно стали слишком личными. Слишком простыми. Слишком человеческими. Император ждал. Без приказа. Без давления. Впервые. Просто ждал. И Пертурабо наконец продолжил:

— Когда кто-нибудь скажет, что достаточно.

Тишина.

— Что я сделал всё, что должен.

Пауза.

— Что теперь могу остановиться.

Он посмотрел на далёкую цитадель.

— Но этого дня никогда не было.

Император закрыл глаза. Очень медленно. Пертурабо продолжал:

— Я ждал его после первой победы.

— После первой великой осады.

— После десятой.

— После сотой.

— После того как привёл Олимпию к единству.

— После того как получил легион.

— После того как построил самые совершенные осадные машины в галактике.

Он рассмеялся. Без радости.

— А потом перестал считать.

Тишина.

— Потому что понял: никто никогда не скажет мне, что достаточно.

Император смотрел на сына. Не отводя взгляда. Пертурабо почувствовал, как голос начинает меняться. Становиться тише. Глубже. Менее уверенным.

— И хуже всего...

Он запнулся. Впервые за весь разговор. Потому что приближался к тому, что всегда скрывал даже от самого себя.

— Я сам не знал, сколько будет достаточно.

Тишина.

Огромная. Безграничная. Словно крепость слушала. Каждый бастион. Каждая стена. Каждый камень. Пертурабо опустил голову.

— Я не знал, когда остановиться.

Император долго молчал. Потом тихо произнёс:

— Я тоже.

Эти слова прозвучали неожиданно. Почти нелепо. Пертурабо поднял взгляд.

— Что?

— Я тоже не знал, когда остановиться.

Император посмотрел на бесконечные укрепления.

— Я строил Империум.

— Мир за миром.

— Систему за системой.

— Победу за победой.

Его голос становился всё тише.

— Я говорил себе, что остановлюсь, когда человечество будет в безопасности.

Пауза.

— Потом, когда закончится Крестовый Поход.

— Потом, когда завершится мой проект.

— Потом, когда исчезнет угроза Хаоса.

Он посмотрел на Пертурабо.

— Но безопасность всегда отступала на один мир дальше.

Тишина.

— А угроза всегда находила новую форму.

Пертурабо медленно выпрямился. И впервые за всё время увидел перед собой не противоположность. Не Отца и сына. Не Императора и примарха. Двух архитекторов. Двух строителей.

Двух существ, которые пытались исправить мир с помощью всё более масштабных конструкций. И оба однажды перестали замечать людей, ради которых начинали. Один строил Империум. Другой — крепости. Один использовал человечество как материал для будущего.

Другой — своих сыновей как материал для победы. И оба называли это необходимостью. Пертурабо почувствовал странный ужас. Потому что внезапно понял:

Он ненавидел Императора за то, что тот оказался слишком похож на него. И ещё больше ненавидел себя за то, что сам оказался слишком похож на Императора.

— Ты сделал меня таким, — произнёс Пертурабо.

Император не ответил сразу. Потом сказал:

— Я создал тебя.

Пауза.

— Но не принимал за тебя все решения.

Пертурабо нахмурился. Император продолжил:

— Я давал тебе приказы, которые не должен был давать.

— Я использовал твои способности, не задумываясь о цене.

— Я видел, как ты становишься всё более замкнутым.

— И убеждал себя, что ты достаточно силён, чтобы справиться.

Он опустил взгляд.

— В этом я виноват.

Пертурабо смотрел на Отца. Не двигаясь. Не моргая. Потому что впервые слышал то, чего ждал целую вечность. Но Император не закончил.

— Однако я не приказывал тебе убивать Каллифону.

Тишина.

— Не приказывал проводить децимацию.

— Не приказывал превращать каждую обиду в доказательство чужой вины.

Пертурабо почувствовал, как внутри поднимается старая ярость. Но не дал ей выйти. Впервые.

— Я знаю, — произнёс он.

Император смотрел на него долго. Потом спросил:

— Тогда чего ты хочешь от меня?

Вопрос прозвучал просто. Почти буднично. Но именно поэтому оказался страшным. Пертурабо застыл. Он хотел признания. Справедливости. Объяснений. Извинений. Хотел услышать, что оказался прав. Что Дорн не был лучше. Что легион заслуживал большего.

Что он сам заслуживал большего. Но всё это уже прозвучало. Не полностью. Не идеально. Не так, как он представлял. И всё же прозвучало. Почему тогда боль не исчезла?

Почему стены продолжали существовать? Почему внутри оставалась пустота? Пертурабо смотрел на Императора. И внезапно понял. Всё было гораздо проще. Гораздо унизительнее. Гораздо страшнее. Он хотел спросить то, что никогда не позволял себе спрашивать.

Не в детстве. Не на Олимпии. Не во времена Великого Крестового Похода. Не во время Ереси. Никогда.

— Если бы я ничего не построил...

Голос прозвучал необычно тихо. Император не двигался. Пертурабо продолжил:

— Ни одной крепости.

— Ни одного орудия.

— Ни одного города.

— Если бы я проиграл все свои войны...

Пауза.

Долгая. Очень долгая.

— Если бы я оказался бесполезным...

Он остановился. Слова застряли. Потому что всю жизнь боялся именно этого понятия. Бесполезный. Необходимость была его оправданием. Его бронёй. Его смыслом. Его личностью. Если убрать необходимость... Что останется?

Пертурабо поднял взгляд. И впервые за десять тысяч лет спросил:

— Ты всё равно назвал бы меня своим сыном?

Тишина.

Абсолютная. Крепость замерла. Орудия перестали гудеть. Ветер исчез. Даже трещины больше не расширялись. Император смотрел на него. Очень долго.

И впервые за весь разговор ответил без философии. Без притчи. Без загадки.

— Да.

Пертурабо почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не рухнуло. Не взорвалось. Просто перестало держаться. Что-то очень старое. Очень тяжёлое. Очень тщательно спрятанное.

— Даже тогда? — спросил он.

Почти шёпотом.

— Да.

— Даже если бы я не был лучшим?

— Да.

— Даже если бы никогда не превзошёл Дорна?

Император слегка склонил голову.

— Даже тогда.

Пертурабо закрыл глаза. И впервые понял, насколько чудовищной была вся конструкция его жизни. Он построил вокруг себя неприступную крепость. Не потому, что боялся врагов. Не потому, что не доверял братьям. Не потому, что ненавидел мир.

А потому, что однажды решил:

Любовь нужно заслужить.

Каждой победой. Каждой построенной стеной. Каждой выполненной задачей. Каждым новым доказательством собственного превосходства. И чем больше он доказывал... Тем больше требовал от себя. Пока доказательства не стали важнее самой причины. Он забыл, зачем начал.

Забыл, чего ждал. Забыл, что хотел услышать. Осталась только работа. Бесконечная. Тяжёлая. Никогда не заканчивающаяся. Пертурабо открыл глаза. И увидел, что главные ворота центральной цитадели открыты. Не сломаны. Не разрушены. Просто открыты.

За ними находилась маленькая комната. Совершенно обычная. Деревянный стол. Несколько стульев. Окно. Полки с книгами. И чертёж. Тот самый. Его невозможный город.

Пертурабо медленно вошёл. Император остался у порога. В комнате было тихо. Очень тихо. Солнце падало на стол. Чертёж лежал раскрытым. Рядом стояла тарелка. С давно остывшей едой. И второй стул. Пустой.

Пертурабо остановился перед ним. Потому что сразу понял, кому он предназначался. Каллифоне. Его сестре. Единственному человеку, который когда-то приходил сюда не за чертежами. Не за расчётами. Не за военными планами. За ним. Просто за ним.

Пертурабо медленно опустился на стул. Посмотрел на чертёж. На собственные руки. На пустое место напротив. И впервые за всю жизнь не почувствовал необходимости что-то исправлять. Нельзя было исправить смерть. Нельзя было вернуть Олимпию.

Нельзя было воскресить легионеров. Нельзя было изменить Ересь. Нельзя было превратить миллиарды погибших в математическую ошибку, которую достаточно найти и устранить. Он понял это. Наконец. По-настоящему.

И тогда Пертурабо заплакал. Не как герой. Не как примарх. Не как Железный Владыка. Как человек. Который построил тысячи крепостей. Но так и не сумел сохранить единственный дом, который когда-либо имел.

Император молчал у порога. Не приближался. Не утешал. Не пытался превратить происходящее в урок. Потому что некоторые раны должны впервые остаться открытыми. Чтобы человек перестал притворяться, будто их никогда не существовало.

Ч А С Т Ь V I I

Первый камень

Сколько времени прошло? Пертурабо не знал. Мгновение. Час. Тысячу лет. В этом месте подобные различия не имели значения. Он сидел за деревянным столом. Перед старым чертежом. В комнате, которой никогда не существовало.

И смотрел на город, который никогда не был построен. Слёзы давно высохли. Но странная тяжесть осталась. Не прежняя. Не та, которая заставляла его искать виноватых. Другая. Спокойнее. Глубже. Почти незнакомая. Печаль.

Без необходимости превращать её в ненависть. Пертурабо медленно провёл пальцем по чертежу. По главной площади. По центральной башне. По системе акведуков. Он помнил всё. Но впервые за долгое время его интересовали не расчёты. А люди. Те самые.

Которые могли бы жить здесь. Дети, бегущие по улицам. Студенты в библиотеках. Учёные в обсерваториях. Старики в садах. Обычные люди. Для которых величайшее творение гениального архитектора стало бы просто домом. И это вдруг показалось прекрасным. Не славным.

Не великим. Не достойным монумента. Прекрасным. Пертурабо поднял взгляд. За окном всё ещё существовал город. Белые башни. Зелёные террасы. Солнечные площади. И на мгновение ему захотелось остаться. Не возвращаться. Не вспоминать. Не продолжать.

Просто остаться здесь. За столом. С чертежами. С тишиной. С воспоминанием о сестре. Но потом он услышал звук. Далёкий. Едва различимый. Металлический. Удар.

Пауза.

Удар. Пертурабо закрыл глаза. Он узнал его. Орудия. Крепость всё ещё существовала. Не полностью. Не прежняя. Но достаточно, чтобы напоминать о себе.

Потому что понимание не уничтожает привычки. Сожаление не отменяет совершённого. Один разговор не способен исправить десять тысяч лет. И однажды построенная крепость не исчезает только потому, что её хозяин впервые увидел собственные ошибки.

Пертурабо медленно поднялся. Подошёл к окну. И увидел нечто странное. За дальними садами поднимались стены. Те самые. Огромные. Чёрные. Неприступные. Они постепенно окружали город. Сначала с одной стороны. Потом с другой. Потом с третьей.

Словно старая крепость пыталась поглотить его мечту. Превратить её в очередное укрепление. В очередной бастион. В очередную часть бесконечной войны.

Пертурабо почувствовал, как внутри поднимается знакомая ярость. Он мог остановить это. Разумеется. Мог приказать стенам разрушиться. Мог разорвать пространство. Мог превратить крепость в пыль одним усилием воли. Это было его место. Его память.

Его конструкция. Его воля. Но тогда он снова сделал бы то, что делал всю жизнь. Уничтожил бы проблему. Не поняв её. Пертурабо долго смотрел. Потом тихо произнёс:

— Нет.

Стены продолжали подниматься. Он не повысил голос. Не разгневался. Не вызвал ни одного орудия. Просто повторил:

— Нет.

И повернулся к столу. Взял чистый лист бумаги. Нашёл инструмент. Обычный. Старый. Давно забытый. Карандаш. И начал чертить. Не крепость. Не оборонительную позицию. Не осадную машину. Не орудие.

Мост.

Сначала две линии. Потом опоры. Затем арки. Простые. Правильные. Он остановился. Посмотрел на рисунок. И вспомнил мёртвого Железного Воина. Того самого. Чьего имени не знал. Того, кто когда-то сидел в траншее и мечтал о времени, когда война закончится.

Пертурабо медленно изменил пропорции. Увеличил пролёт. Перераспределил нагрузку. Добавил пешеходные дорожки. Потом остановился. Потому что заметил странную вещь. Он впервые проектировал сооружение, которому не требовалось выдерживать обстрел.

Не требовалось защищать гарнизон. Не требовалось поддерживать движение танков. Просто мост. Между двумя частями города. Для людей. Которые однажды захотят попасть с одного берега на другой. И, возможно, встретиться там.

Пертурабо смотрел на чертёж. Очень долго. Потом тихо рассмеялся. Почти счастливо. Потому что впервые за тысячи лет его разум создавал нечто без необходимости доказать собственное превосходство. Просто потому, что это было красиво. И полезно. И правильно.

Он продолжил работу. Медленно. Внимательно. Так, как когда-то работал мальчик на Олимпии. Без приказа. Без войны. Без зрителей. Без ожидания награды. За окном раздался грохот.

Пертурабо не поднял головы. Чёрная крепость начала разрушаться. Не взрываться. Не гореть. Не падать под ударами осадных орудий. Разрушаться иначе. Стены теряли смысл. Орудия исчезали. Бастионы растворялись. Не потому, что оказались слабыми.

А потому, что больше не были необходимыми. Пертурабо продолжал чертить. И с каждой новой линией город за окном становился немного реальнее. Не физически. Не окончательно. Но достаточно, чтобы увидеть возможность. Ту самую. Которую он когда-то потерял.

Когда решил, что мир нуждается только в крепостях. В какой-то момент он почувствовал присутствие за спиной. Император. Разумеется. Он стоял у двери. Молчал.

Пертурабо не обернулся.

— Ты всё ещё здесь, — произнёс он.

— Да.

Пауза.

— Наблюдаешь?

— Да.

— Оцениваешь?

Император помолчал.

— Нет.

Пертурабо нахмурился. Медленно повернул голову.

— Тогда зачем стоишь?

Ответ пришёл не сразу. Но когда прозвучал, он оказался неожиданно простым.

— Мне нравится смотреть, как ты строишь.

Тишина.

Пертурабо замер. Карандаш остановился. Он смотрел на Отца. Не понимая. Не веря. Потому что ожидал чего угодно. Совета. Критики. Оценки. Приказа. Но не этого. Не обычного человеческого признания. Не слов, в которых не было никакой задачи.

Император приблизился. Посмотрел на чертёж. Очень внимательно. Потом произнёс:

— Красивый мост.

Пертурабо опустил взгляд. На бумагу. На линии. На собственные руки. И тихо ответил:

— Он ещё не закончен.

Император кивнул.

— Знаю.

Пауза.

— Но это не делает его менее красивым.

Пертурабо долго молчал. Потом неожиданно спросил:

— Ты когда-нибудь видел мой город?

Император посмотрел в окно. На белые башни. На сады. На площади. На невозможную архитектуру.

— Да.

Пертурабо замер.

— Когда?

— Давно.

— До Ереси?

— Да.

— До того, как я покинул Олимпию?

— Да.

Тишина.

Пертурабо почувствовал, как внутри снова появляется боль. Но теперь другая.

— И ничего не сказал?

Император опустил взгляд.

— Нет.

Пертурабо медленно положил карандаш.

— Почему?

Император долго молчал. Потом ответил:

— Потому что считал, что впереди у нас будет время.

Тишина.

Очень долгая. Пертурабо посмотрел на Отца. И внезапно почувствовал не ярость. Не желание обвинить. А горечь. Потому что эта фраза была слишком знакомой.

Потом.

Когда закончится война. Когда будет выполнен приказ. Когда появится возможность. Когда всё станет безопасно.

Потом.

Вся их история состояла из этого слова. Отец откладывал разговор. Сын откладывал жизнь. И в конце концов оба обнаружили, что времени больше нет.

Пертурабо медленно кивнул.

— Мы оба были идиотами.

Император неожиданно улыбнулся. Очень слабо. Почти незаметно.

— В некоторых отношениях.

Пертурабо рассмеялся. Коротко. Горько. Но искренне. И на мгновение они просто стояли рядом. Два архитектора. Один создавший Империум. Другой способный строить города, которых никогда не существовало.

Два существа, чьё могущество было достаточно велико, чтобы изменить судьбы миллиардов. И недостаточно велико, чтобы вернуть одну мёртвую женщину. Или одного погибшего легионера. Или один потерянный день.

Пертурабо посмотрел на чертёж. Потом на Императора.

— Ты думаешь, меня можно простить?

Вопрос прозвучал неожиданно. Даже для него самого. Император долго молчал. Потом ответил:

— Я не могу говорить за тех, кого ты убил.

Тишина.

Пертурабо медленно кивнул.

— Справедливо.

— И не могу отменить то, что ты сделал.

— Знаю.

— И не могу обещать, что однажды всё будет исправлено.

Пертурабо посмотрел на Отца.

— Я не прошу этого.

Император приблизился.

— Тогда чего ты просишь?

Пертурабо долго молчал. Очень долго. Потом снова посмотрел на чертёж. На мост. На город. И тихо произнёс:

— Возможности закончить.

Император не сразу понял.

— Что?

Пертурабо поднял взгляд.

— Мой город.

Пауза.

— Я хочу хотя бы однажды закончить то, что начал не ради войны.

Тишина.

И впервые за всё время Император не произнёс ни одного великого слова. Не говорил о судьбе человечества. О необходимости. О долге. О будущем. Просто кивнул. Как отец. Который наконец услышал сына.

Э П И Л О Г

Город, который ещё не построен

Когда Пертурабо снова открыл глаза, вокруг не было голубого неба. Не было птиц. Не было садов. Не было белых террас. Только железо. Камень. Огонь.

Медренгард.

Мир-крепость. Его мир.

Огромные укрепления поднимались над бесконечными промышленными пропастями. Гигантские башни исчезали среди тёмных облаков. Лавовые реки текли между заводами. Осадные машины стояли в огромных арсеналах, готовые к войнам, которые ещё даже не начались.

Тысячи Железных Воинов несли службу. Миллионы рабов трудились в недрах гигантских сооружений. Механизмы работали. Орудия ждали. Крепость жила. И Пертурабо снова находился в её центре. Огромный. Изменённый. Сросшийся с чудовищными механизмами.

Существующий уже не вполне по законам материальной реальности.

Примарх.

Демон.

Железный Владыка.

Он медленно поднял руку. Посмотрел на металлические пальцы. На броню. На древние механизмы. На всё, во что превратился. Воспоминание о невозможном городе ещё жило внутри. Но уже начинало тускнеть. Не исчезать. Не полностью.

Скорее отступать перед привычной тяжестью существования. Пертурабо почувствовал это сразу. И испугался. Не сильно. Не так, как боялись смертные. Но достаточно, чтобы понять:

Если он ничего не сделает, то снова забудет. Не события. Не слова. Смысл. Тот самый. Который только что сумел найти. Он повернулся к огромному обзорному окну. За ним простирался Медренгард.

Мир, на котором он построил столько крепостей, что сама поверхность планеты стала похожа на бесконечную систему укреплений. Каждый город был бастионом. Каждая дорога — военным маршрутом. Каждое сооружение — частью огромной машины. Ничего лишнего.

Ничего бесполезного. Ничего прекрасного просто потому, что оно прекрасно. И вдруг Пертурабо заметил странную вещь. Между двумя гигантскими промышленными комплексами простиралась пропасть. Глубокая. Огромная. Через неё проходили транспортные линии. Военные.

Укреплённые. Защищённые. Но между нижними жилыми уровнями не существовало обычного перехода. Рабочим приходилось совершать длинный обход. Сотни лестниц. Множество подъёмников. Бесконечные переходы. Не потому, что иначе было невозможно.

А потому, что никто никогда не считал их удобство достаточно важной задачей. Пертурабо долго смотрел. Потом вызвал тактическую проекцию. Система немедленно откликнулась. Перед ним развернулась трёхмерная карта комплекса. Тысячи линий. Миллионы данных.

Нагрузки. Материалы. Состояние конструкций. Пертурабо изучил всё мгновенно. Как всегда. Потом начал проектировать. Небольшой мост. Не военный. Не укреплённый. Без орудий. Без бастионов. Без необходимости выдерживать массированный артиллерийский удар.

Простой переход между двумя частями промышленного города. Он мог закончить расчёты за считаные минуты. Но не торопился. Впервые за очень долгое время.

Потому что хотел сделать его не только функциональным. Красивым. Простые арки. Чёткий ритм опор. Широкий проход. Несколько защищённых от ветра площадок. И ничего лишнего.

Пертурабо смотрел на проект. Очень долго. Потом активировал канал связи.

— Железный Владыка.

Раздался голос. Один из его командиров.

— Приказы?

Пертурабо помолчал. Посмотрел на мост. На линии. На пропорции. На возможность, которая существовала прямо перед ним.

— Начать строительство.

Пауза.

— Уточните назначение объекта.

Пертурабо нахмурился.

— Мост.

Тишина.

— Оборонительное назначение?

— Нет.

— Переброска бронетехники?

— Нет.

— Военно-логистический маршрут?

— Нет.

Пауза.

Долгая. Слишком долгая для Железного Воина.

— Тогда какую стратегическую функцию он должен выполнять?

Пертурабо посмотрел на проекцию. И впервые за всю жизнь почувствовал странную, почти забытую свободу. Он мог ответить как всегда. Придумать военную необходимость. Объяснить логистикой. Доказать эффективность. Привести расчёты. Назначить стратегическую цель.

Всё это было бы легко. Гораздо легче, чем сказать правду. Но он больше не хотел превращать всё в войну. По крайней мере сейчас. По крайней мере один раз.

— Никакую, — произнёс Пертурабо.

На другом конце связи воцарилась тишина.

— Повторите, владыка.

Пертурабо медленно выпрямился.

— Это мост.

Пауза.

— По нему будут ходить люди.

Тишина.

— И этого достаточно.

Связь оборвалась. Пертурабо остался один. Перед огромным окном. Перед бесконечными укреплениями собственного мира. Перед будущим, которое по-прежнему оставалось чудовищным. Ничего не было исправлено. Олимпия оставалась мёртвой. Каллифона не вернулась.

Железные Воины продолжали нести тяжесть тысячелетних войн. Император продолжал страдать на Золотом Троне. Дорн оставался частью прошлого, с которым Пертурабо так и не примирился.

А сам Пертурабо всё ещё был существом, чьё имя миллионы людей произносили со страхом. Один мост ничего не менял. Не искупал преступлений. Не возвращал погибших. Не исправлял прошлое. Не делал его хорошим человеком. И всё же... Это был мост. Не стена.

Не бастион. Не крепость.

Мост.

Нечто, предназначенное не разделять. А соединять. Пертурабо посмотрел на далёкий горизонт. И внезапно вспомнил голос Каллифоны. Давний. Мягкий. Почти забытый.

— Ты построишь его, Бо?

Он закрыл глаза. На мгновение. Всего на мгновение. И ответил. Не ей. Не Императору. Не собственному легиону. Самому себе.

— Когда-нибудь.

Потом посмотрел на строящийся мост. И впервые добавил:

— Но начну сегодня.

За окном продолжал существовать Медренгард. Мир железа. Мир войны. Мир бесконечных укреплений. И где-то среди этой чудовищной архитектуры впервые поднимались опоры сооружения, которому не требовалось убивать. Никто не считал это событие великим.

Никто не записал его в хроники. Никто не назвал началом новой эпохи. И, возможно, никто никогда не назовёт. Но Пертурабо смотрел на строительство.

И впервые за десять тысяч лет не ждал, что кто-нибудь его похвалит. Он просто хотел увидеть готовый мост. Потому что однажды мальчик с Олимпии мечтал построить прекрасный город. Потом стал воином. Потом полководцем. Потом разрушителем миров. Потом чудовищем.

И почти забыл, кем хотел быть. Но не до конца. Не окончательно. Где-то глубоко внутри всё ещё существовал архитектор. Не Железный Владыка. Не демон. Не примарх. Просто архитектор. Который смотрел на пустое пространство. И видел не место для крепости.

А место, где однажды смогут жить люди.

И впервые за всю свою жизнь Пертурабо понял: не каждое сооружение должно быть построено для того, чтобы выдержать осаду.

Некоторые нужно строить просто ради того, чтобы кто-то смог вернуться домой.

VI. Рогал Дорн: Последняя стена

Ч А С Т Ь V I

РОГАЛ ДОРН ПОСЛЕДНЯЯ СТЕНА

ПРЕТОРИАНЕЦ ТЕРРЫ

VI

Рогал Дорн

Первое, что услышал Рогал Дорн, был не голос Императора.

Это был стук.

Три удара, пауза, ещё два. Так стучат в закрытую дверь люди, которые знают: внутри кто-то есть, но не уверены, что их впустят.

Дорн открыл глаза.

Перед ним тянулся коридор «Фаланги». Он узнал его по стыкам бронеплит, по узкому шву потолочного перекрытия, по лёгкому наклону палубы, который большинство обитателей крепости никогда бы не заметило. В стенах слышалась работа реакторов. Древний корабль двигался сквозь беззвёздную тьму, и сотни километров его внутренних переходов жили собственной, упорядоченной жизнью.

Всё было на месте.

И всё было неправильно.

На палубе не лежала пыль. Воздух не пах ни озоном, ни машинным маслом. Не было вахтенных, техножрецов, оружейников и слуг. На стенах горели сигнальные линии, но ни одна не вела к действующему посту. Огромная крепость была пуста.

Дорн положил ладонь на ближайшую бронеплиту. Холодная. Надёжная. В её креплении не было люфта даже на долю миллиметра.

— Кто отвечает за сектор?

Слова ушли по коридору и не вернулись эхом.

Он проверил связь. Ни сигнала. Ни помех. Ни канала, который можно было бы восстановить. Даже тактические системы его доспеха показывали лишь собственное состояние, словно весь внешний мир перестал существовать.

Дорн не испугался. Страх был сигналом, который следовало оценить, а не приказом, которому следовало подчиняться. Он установил направление, определил ближайший командный узел и двинулся вперёд.

Стук повторился.

За толстой переборкой, слева.

Дорн остановился. Здесь не должно было быть двери. По плану, который он сам утвердил столетия назад, за этой стеной проходили резервные магистрали охлаждения. Не было ни шлюза, ни помещения, ни технического люка.

Однако теперь в броне существовала дверь. Деревянная, узкая, с простой железной ручкой. Настолько маленькая, что примарху пришлось бы наклониться, чтобы пройти.

Он осмотрел её без удовольствия.

— Это не часть конструкции.

— Нет, — ответил голос за спиной.

Рогал Дорн обернулся.

Император стоял в коридоре. Не сияющий властитель в золоте, не неподвижный мертвец на Троне. Человек в тёмной одежде, без оружия, с утомлённым лицом. Именно это было самым тревожным. Император умел принимать многие облики, но Дорн помнил, как редко его Отец выбирал такой.

Дорн опустился на одно колено. Движение было точным, привычным и почти лишённым мысли.

— Повелитель.

— Встань.

Он повиновался.

— Где мы?

— В месте, где тебе больше не требуется отдавать приказы.

Дорн осмотрел пустую палубу.

— Это не ответ.

— Знаю.

В прежние времена подобный разговор закончился бы иначе. Дорн потребовал бы объяснения, получил приказ или был бы отправлен выполнять задачу. Но здесь никто не торопился. Даже механизмы «Фаланги» работали без цели: энергия циркулировала по мёртвым системам, поддерживая крепость, которой нечего было защищать.

— Если это видение, сообщи его назначение, — сказал Дорн. — Я не стану тратить силы на загадки.

Император перевёл взгляд на деревянную дверь.

— Ты слышал, как стучали?

— Да.

— Почему не открыл?

— Не установил источник угрозы.

— А если угрозы нет?

Дорн посмотрел на дверь. Внутри снова раздались три удара, пауза и два. На этот раз стук был слабее.

— Тогда следует установить, кто просит войти.

— Именно.

Дорн взялся за ручку.

Она не поддалась.

Он усилил нажим. Дерево затрещало, но не сломалось. Примарх, способный согнуть металл и сокрушить бастион, не смог открыть простую дверь. Он попытался найти петли и крепления. Не было ни того, ни другого. Дверь не держалась в стене — она существовала вместо стены.

— Нелепость, — произнёс он.

— Не обязательно.

— Каждая преграда имеет способ преодоления.

— Ты привык искать способ преодоления, — сказал Император. — Но тебе пока не пришло в голову попросить открыть с другой стороны.

Дорн замер.

Нелепая мысль. Примарх не должен просить открыть дверь, когда может взять крепость штурмом. Так действуют военнопленные, дети, люди без власти и средств. Но слова Императора уже изменили задачу. Теперь препятствием была не древесина. Препятствием стало допущение, что внутри находится другой человек.

— Кто там? — спросил Дорн.

Ответа не было.

Он подождал.

Стук прекратился.

— Ты опоздал, — произнёс Император.

Дорн резко повернулся.

— Куда?

— Вот это мы и попытаемся выяснить.

Коридор начал удлиняться. Бронеплиты медленно расходились в стороны. Там, где находилась палуба «Фаланги», возникали стены Императорского дворца. Древние гербы покрылись копотью, светильники превратились в факелы, а далёкое гудение двигателей — в гул артиллерии.

Дорн узнал запах раньше, чем увидел небо.

Горел камень. Горел металл. Горела человеческая плоть.

Терра.

Осада.

Воспоминание, из которого он никогда не выходил до конца.

Император стоял рядом, пока за стенами дворца поднимались сотни дымных столбов. За ними тянулись разрушенные районы, которые когда-то назывались городами. Ещё дальше, за горизонтом, мерцало зарево космической битвы. Сотни кораблей умирали в пустоте, и их обломки входили в атмосферу раскалёнными полосами.

Дорн невольно начал считать.

Участки обороны. Возможные направления прорыва. Резервные рубежи. Потери, которые можно было предположить по плотности огня.

— Восточный сектор долго не продержится, — сказал он.

Император не ответил.

— Если перебросить резервы до того, как противник закрепится на внутреннем кольце, мы выиграем время.

— Для чего?

Дорн посмотрел на Отца.

— Для победы.

— А если победы не будет?

Вопрос был неприемлемым. Стена могла пасть. Воин мог погибнуть. План мог оказаться ошибочным. Но все эти возможности следовало учитывать как переменные, а не принимать как конечное решение.

— Тогда мы задержим поражение, — ответил он.

Император кивнул.

— Ты так и сделал.

И над дворцом раздался первый удар осадного орудия, которого в настоящем воспоминании уже давно не существовало.

Ч А С Т ЬI I

Миллиард людей по ту сторону приказа

С высоты командной башни оборона Терры выглядела как система.

Дорн видел тысячи бастионов, переплетение траншей, защитные поля, движение резервов и сигналы гибнущих подразделений. Воображаемые линии ложились поверх разрушенных магистралей и превращали город в огромный чертёж. У каждого сектора была пропускная способность. У каждой батареи — боезапас. У каждого командира — время, в течение которого он мог удерживать позицию без пополнения.

Когда-то Дорн умел воспринимать всё это одновременно. И сейчас умел.

Невидимая тактическая сеть сама собой развернулась у него перед глазами. Он увидел, где должны были стоять орудия, какие ворота следовало перекрыть, с какого направления придёт следующая атака. И вновь почувствовал старую уверенность: пока расчёт верен, пространство подчиняется воле.

Потом один из символов на карте погас.

Маленький.

Неважный для всей оборонительной системы.

Он обозначал гражданский убежищный блок под Сатурнинскими укреплениями — помещение, рассчитанное на несколько тысяч человек, с запасом воды и воздуха на сорок восемь часов. В прежней кампании оно исчезло в сумме потерь, которую командование отметило сухой строкой.

Дорн мог бы пройти мимо этого знака. Его внимание уже занимала другая проблема: участок стены, за которым прорывались вражеские части, угрожал всей внутренней обороне. Но Император поднял руку, и мир сузился.

Командная башня исчезла.

Они стояли под землёй.

Низкий потолок. Ржавые опоры. Влажный воздух. Тусклые аварийные лампы, дрожащие от каждого удара артиллерии. Вдоль стены сидели люди. Одни спали, уткнувшись в колени. Другие шептали молитвы, хотя ещё недавно их учили никому не молиться. Кто-то пытался согреть маленького ребёнка собственными ладонями.

Дорн почти не заметил их. Сначала он осмотрел перекрытия.

— Северная опора перегружена, — произнёс он. — Её следует укрепить.

— Её укрепляли трижды, — ответила женщина.

Он обернулся.

Незнакомка стояла у ремонтной стойки. На ней был грязный защитный комбинезон, волосы обрезаны коротко, на лице — следы ожогов. На поясе висел инструмент, который она держала не как оружие, а как продолжение руки. Она не смотрела на Императора. Казалось, не видела его вовсе.

— Как вас зовут? — спросил Дорн.

— Мира. Техник второго разряда. Или первого, если начальство погибло и никто не может возразить.

Она сказала это без улыбки. За спиной раздался смех, мгновенно оборвавшийся от нового удара наверху.

— Как долго держится этот узел? — спросил Дорн.

— Двадцать один час после последнего прямого попадания. До него — семьдесят с лишним. Я уже не уверена, какой день.

Дорн проверил стены. Конструкция действительно держалась вопреки расчётам, но не благодаря чуду. На повреждённых плитах виднелись сварные швы, аварийные подпорки и самодельные связки из снятого оборудования. Их установили люди, не получавшие приказа спасать этот отсек. Они просто не захотели оставлять остальных.

— Хорошая работа, — сказал Дорн.

Женщина посмотрела на него так, будто впервые заметила его рост и доспех.

— Хорошей она была вчера. Сегодня потолок уже поехал.

— Если перенести нагрузку на южный пролёт, он выдержит ещё несколько часов.

— Нет, — возразила она.

Дорн нахмурился.

Ему редко говорили «нет». Ещё реже — так буднично.

Мира указала на дальнюю стену. Там стояла длинная очередь к единственному работающему распределителю воды.

— На южной стороне люди. Если сместить туда нагрузку, мы потеряем проход. Если мы потеряем проход, они начнут толкаться. В толпе погибнет больше, чем под плитой. Я это уже считала.

Дорн посмотрел на неё внимательнее.

Она была права.

Не в геометрии. Геометрия оставалась прежней. Но он рассчитал конструкцию и забыл включить в систему тех, кто внутри неё живёт.

— Какой вариант вы предлагаете?

— Открыть верхний аварийный коридор. Там заблокировано, но если вывести людей по двое, они успеют пройти до следующей серии ударов.

— Наверху идёт бой.

— Здесь тоже, — сказала Мира. — Просто мы вооружены хуже.

Дорн вновь взглянул на Императора. Отец стоял у дальней стены и молчал. На его лице нельзя было прочесть ни одобрения, ни осуждения.

— Это воспоминание? — спросил Дорн негромко.

— Да.

— Как оно закончилось?

— Ты можешь посмотреть.

Он не хотел смотреть. Но отвернуться означало бы совершить то, чего Дорн никогда не позволял себе на поле боя: отказаться от сведений, необходимых для решения.

Время ускорилось.

Мира вместе с двумя рабочими вскрыла проход. Люди начали подниматься наверх. Сначала дети. Затем раненые. Кто-то упал; его подняли. Кто-то не хотел уходить без брата; ему помогли найти место в очереди. Над лестницей горели сигнальные лампы, а по каналу связи бесконечно повторяли приказ гражданским оставаться в укрытиях.

Это был приказ Дорна.

Не личный. Не написанный им собственноручно. Один из многих, утверждённых в составе общего плана обороны. Не открывать гражданские проходы до стабилизации фронта. Исключить несанкционированное движение в непосредственной близости от боевых рубежей. Сохранить дисциплину.

Правильный приказ.

Для прежнего расположения войск.

Для прежнего состояния стен.

Для мира, который перестал существовать несколько часов назад.

Мира услышала его по связи и выключила приёмник.

— Идём, — сказала она.

Очередной удар сотряс убежище. Дорн увидел, как одна из опор уходит в сторону. Оставшимся людям не хватало времени.

Он шагнул к стене. Поднял руки, готовый удержать перекрытие.

Пальцы прошли сквозь металл.

Перед ним было воспоминание. Он не мог исправить его силой. Нельзя было изменить прошлое одним точным движением, как нельзя было вернуть убитого воина, отменив приказ после его исполнения.

— Позволь мне, — сказал Дорн.

Император покачал головой.

— Здесь нельзя поднять потолок. Только увидеть, кто его держал.

Мира оставалась у последней опоры. Она прикрепила к ней самодельный стяжной механизм и повернулась к проходу, где уже никого не было.

Почти никого.

На ступенях стояла девочка с перевязанной рукой. Она ждала, хотя ей приказали уходить.

— Иди, — сказала Мира.

— А ты?

Женщина посмотрела наверх.

— Мне надо закончить работу.

Тогда девочка взяла её за руку и потянула к лестнице. Мира посмотрела на неё удивлённо, словно забыла, что кто-то может считать важным не только спасение остальных, но и её собственное.

Они побежали вместе.

Воспоминание оборвалось до того, как потолок рухнул.

— Они выжили? — спросил Дорн.

— Некоторые, — ответил Император.

— Девочка?

— Да.

— Мира?

— Нет.

Дорн медленно опустил руку.

— Почему ты показал мне это?

— Ты защищал человечество, — сказал Император. — Я хочу, чтобы ты увидел, из кого оно состоит.

Дорн посмотрел туда, где только что находилась лестница.

Его приказ не был злонамеренным. Он спас тысячи жизней на других участках и позволил сохранить фронт на ещё одну ночь. Но от этого Мира не становилась менее мёртвой, а её решение — менее правильным. Человеческие поступки не укладывались в одну шкалу, на которой приказ можно было объявить добром или злом без остатка.

— Я не мог знать обо всех, — произнёс Дорн.

— Не мог.

— Невозможно лично спасти миллиард людей.

— Невозможно.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

Император посмотрел на его руки.

— Чтобы ты перестал считать это доказательством своей вины.

Дорн ничего не сказал.

В нём медленно поднималось сопротивление. Не ярость. Что-то более холодное, более упорное. Если признать, что он не обязан спасать всех, как определить, сколько жизней достаточно? Где провести границу? На каком числе остановиться?

Он всю жизнь строил стены, потому что стены позволяли определить границы ответственности. За этой линией — то, что нужно удержать. Перед ней — то, что нужно остановить. Но люди проходили сквозь эти линии, переносили их собственными руками, умирали между ними и иногда спасали друг друга вопреки приказам.

Император указал на разбитую лестницу.

— Ты спрашивал, сколько жизней можно спасти. Мира не знала. Она просто открыла проход.

Верхняя палуба снова возникла вокруг них. Дорн увидел, как за дымными облаками горит Терра. И впервые за всё время он не начал считать батареи и полки.

Он искал глазами открытую дверь.

Ч А С Т ЬI I I

После последнего приказа

Существуют моменты, которые можно пережить лишь один раз.

Дорн переживал свой тысячи.

Каждый раз всё начиналось с тишины. Не с победного грохота. Не со священного сияния. Не с голосов воинов, сумевших отстоять Трон. Только тишина, наступившая после того, как стало ясно: победа не будет похожа на победу.

Он стоял на борту «Мстительного Духа».

Великого корабля Хоруса. Сосуде, через который прошла судьба целой галактики. Теперь палубы его казались раной, не способной закрыться. Стены покрывали следы варпового огня. Металл изгибался в невозможных направлениях. Во внутренних переходах ещё жили отблески битвы, которой не смогли бы дать точное название даже те, кто уцелел.

Дорн помнил этот путь.

Он помнил, как искал Отца.

Помнил, что должен был успеть.

И помнил, что не успел.

Впереди открылся зал. Дорн вошёл в него без колебаний и остановился только тогда, когда увидел две неподвижные фигуры. Одна была слишком большой для человека и слишком разбитой для бога. Другая лежала неподалёку, расправив сломанные крылья.

Он не произнёс ни одного имени.

Если бы произнёс, воспоминание стало бы реальным.

Так ему казалось до сих пор.

Дорн подошёл к Императору, опустился на колено и поднял его на руки. Доспех, сшитый из золота и войны, оказался тяжелее любой крепостной плиты. Не из-за массы. Из-за неподвижности. Когда-то этот человек поднимал армии одним словом; теперь его тело не могло удержать собственную тяжесть.

— Помоги, — тихо сказал Дорн.

Он не помнил, говорил ли это тогда вслух. Возможно, нет. Возможно, слово возникло лишь спустя годы, когда он в одиночестве возвращался к этой сцене.

Никто не ответил.

Он прижал ладонь к повреждённому доспеху Императора. Проверил пульс, дыхание, работу систем. Перебрал все известные процедуры. Всё это было бессмысленно, но он продолжал: любая последовательность действий казалась лучше неподвижности.

Потом он посмотрел на Сангвиния.

Ангел лежал там, где его оставила смерть.

В памяти Дорна белые крылья никогда не пачкались одинаково. Иногда они были покрыты кровью, иногда — пеплом, иногда словно светились сквозь грязь. Память исправляла детали, потому что не могла удержать сразу всей правды.

Дорн хотел поднять обоих.

В его силах было нести одну ношу.

Выбирать было необходимо.

И именно необходимость выбора стала тем, чего он не мог себе простить.

— Ты знал, — сказал он человеку, стоявшему теперь рядом с мёртвым собственным телом. — Ты знал, что я приду.

Император посмотрел на раненую фигуру на полу.

— Я надеялся.

— Почему не приказал мне быть здесь раньше?

— Потому что не мог точно знать, где ты окажешься.

— Я должен был найти путь.

— Ты искал.

— Недостаточно быстро.

— Ты искал среди корабля, в котором само пространство перестало подчиняться законам.

Дорн выпрямился.

— Я должен был справиться.

— Это не ответ, Рогал. Это приговор, который ты вынес себе заранее.

Он отвернулся.

Воспоминание изменилось.

Теперь Дорн видел себя со стороны: огромный воин, несущий сломленного Отца сквозь коридоры корабля, пока за пределами этого кошмара погибали последние защитники дворца. Он спускался по разбитым переходам, окружённый немногими уцелевшими, и ни разу не оглянулся.

Не оглянулся на Сангвиния.

Этого нельзя было изменить. Он знал, что ангела не оставили навсегда; знал, что тело брата будет возвращено с честью. Но в той первой, самой страшной минуте он вынужден был уйти с Отцом на руках.

— Я оставил его, — произнёс Дорн.

Император стоял рядом.

— Ты понёс того, кому ещё можно было помочь.

— Сангвиний был моим братом.

— Был.

— И я ушёл.

— Ты сделал выбор, который никто не должен был делать один.

Дорн посмотрел на Императора.

— Ты говоришь так, будто выбор освобождает от ответственности.

— Нет. Я говорю так, будто ответственность не обязана уничтожать того, кто её принял.

Между ними повисла тишина. Дорн не привык спорить с Отцом после завершённой операции. В детстве, на Инвите, он научился принимать последствия без жалоб. Приказы можно было обсуждать до начала действия, но после — лишь выполнять и нести цену. В Великом Крестовом Походе эта привычка стала его добродетелью. После Ереси она превратилась в наказание.

— Я мог спасти его, — сказал Дорн.

— Ты не знаешь этого.

— Тогда я обязан был попытаться.

— Ты пытался спасти меня.

— Это разные вещи.

— Для тебя. Не для раненых, — ответил Император. — Они оба нуждались в том, кого не могли позвать.

Дорн посмотрел на безжизненное тело брата.

Он вспомнил золотые крылья над развалинами Терры, спокойный голос Сангвиния перед последним боем, его умение шутить с усталыми солдатами и говорить с ними так, будто каждый имел право на завтрашнее утро. Сам Дорн так не умел. Он распределял пайки и укреплял стены, обеспечивал безопасность, которую никто не замечал, пока она существовала. Сангвиний приносил людям то, чего невозможно было нарисовать на карте: ощущение, что в мире ещё сохранилось место для надежды.

И теперь не осталось даже его.

— Если бы я был там, — произнёс Дорн, — он не оказался бы один.

Император помолчал.

— Возможно.

— Ты не отрицаешь?

— Я не знаю, что изменило бы твоё присутствие. Я знаю лишь, что упрекаешь себя за исход войны, которую вели миллионы и завершили единицы.

Дорн стиснул зубы.

— Я отвечал за защиту Терры.

— Да.

— За её стены.

— Да.

— За тебя.

Император посмотрел ему в глаза.

— А за Сангвиния?

Ответ не пришёл.

— За Хана? За Малакадора? За каждого легионера и каждого ребёнка в убежище? За всех братьев, которых я потерял? — голос Императора не становился громче, но перечисление расширяло пространство вокруг. — Сколько жизней ты взял на себя, Рогал, прежде чем решил, что имеешь право умереть?

— Я никогда не решал умереть.

— Ты решил, что не имеешь права остаться живым счастливым.

И вот это наконец заставило Дорна замолчать.

Потому что он услышал точное описание того, что делал после Осады. Он не искал смерти. Смерть была слишком простой. Он выбирал работу без отдыха, исполнение без радости, наказание без суда. Не каждый день. Хуже: как постоянный закон, который никто не обсуждал, потому что сам он называл его долгом.

Видение потускнело.

Теперь перед ними стоял Золотой Трон. Окружённый кабелями, людьми, молчаливой техникой, живой машиной, которую тысячелетиями будут считать священной. На нём находилось то, что осталось от Императора. Нескончаемый труд превратил его в часть механизма, которому не суждено остановиться.

Дорн не отводил взгляда.

— Ты всё равно здесь, — сказал он.

— Да.

— Продолжаешь удерживать человечество.

— Пока могу.

— Значит, и я не имел права перестать.

Император закрыл глаза.

— Вот что я и хотел бы изменить в нашей истории, сын. Не приказ. Не стену. Одну мысль: что любовь к тем, кого защищаешь, должна измеряться тем, насколько жестоко ты обходишься с собой.

Дорн смотрел на Трон.

Он умел замечать разницу между конструкцией и человеком. Не всегда; не сразу. Но теперь перед ним стояло воплощение самой страшной ошибки. Император не просто сидел на Троне. Он был прикован к нему необходимостью, которую слишком долго никто не решался назвать жестокостью.

— Ты бы встал, если бы мог? — спросил Дорн.

Император долго молчал.

— Иногда я мечтаю именно об этом.

И впервые Дорн представил невозможную картину: Терра под обычным утренним небом, дворец без боевой тревоги, Император без доспеха, Сангвиний живой, а все двери открыты. На секунду он почувствовал не утрату, а желание.

Потом картина исчезла.

Но желание осталось.

Ч А С Т ЬI V

Сын, которого он не услышал

В новой комнате не было ни стен дворца, ни огня осады.

Она находилась внутри старой «Фаланги», в покоях командования, где Дорн когда-то проводил редкие часы между кампаниями. Вдоль стен стояли шкафы с картами. На столе лежал простой металлический циркуль. У узкого окна — два кресла. Второе долгое время оставалось пустым, хотя никто не мог вспомнить, кто и когда велел его поставить.

За столом сидел юноша в чёрно-жёлтом доспехе.

Нет. Не юноша.

Астартес. Воин, переживший битвы, в которых целые человеческие армии исчезали за несколько часов. Лицо его было суровым, глаза — неподвижными. Он сидел прямо, словно любое движение без разрешения нарушило бы порядок.

Сигизмунд.

Дорн узнал его прежде, чем увидел эмблему на наплечнике. В этом человеке он всегда узнавал собственную волю — доведённую до опасной ясности. Сигизмунд не спорил с необходимостью. Он превращал её в действие. Именно поэтому Дорн доверял ему больше многих других.

И именно поэтому оказался жесток к нему.

— Ты снова приведёшь меня к ошибкам, — сказал Дорн Императору.

— Я приведу тебя к тому, кого ты потерял, оставаясь рядом с ним.

Сцена ожила.

На противоположной стороне стола возник другой Дорн — более молодой, всё ещё не знающий полной цены будущей войны. Он стоял, положив руки на спинку кресла, и говорил без гнева. Его спокойствие было хуже любого крика.

— Ты должен был возглавить порученное тебе наступление.

Сигизмунд поднял взгляд.

— Да, повелитель.

— Ты не выполнил назначение.

— Да.

— Из-за предсказания.

— Я принял слова о будущем как предупреждение.

— Твоя обязанность заключалась не в том, чтобы выбирать себе судьбу, — ответил молодой Дорн. — Она заключалась в том, чтобы исполнить приказ.

Между ними пролегло молчание. Сигизмунд не искал оправданий. Он не обвинял ни прорицателей, ни солдат, ни обстоятельства. Он принял собственное решение и стоял перед человеком, которому не собирался лгать.

Дорн наблюдал за собой и чувствовал странное беспокойство. Воспоминание было точным, но теперь он слышал паузы, которые тогда считал несущественными. Сигизмунд отвечал не как бунтовщик. Как сын, который надеялся, что отец хотя бы спросит, чего тот испугался.

Молодой Дорн не спросил.

Вместо этого прозвучали слова об утраченном доверии, о бесчестии и о том, что Сигизмунд больше не должен рассчитывать на прежнюю близость. Ничего из сказанного не было криком. Но каждое предложение закрывало ещё одну дверь.

Сигизмунд выслушал приговор не шевелясь.

— Понимаю, — сказал он.

И поклонился.

Воспоминание остановилось.

— Я должен был потребовать ответа, — сказал Дорн. — Он отказался от обязанности. Мой легион не мог позволить себе нарушение дисциплины перед войной.

— Ты имел право требовать дисциплины, — ответил Император. — Но ты наказал не только офицера.

— Он был моим первым капитаном.

— И считал тебя своим отцом.

Дорн посмотрел на неподвижную фигуру Сигизмунда.

— Он не был ребёнком.

— Ты тоже не был ребёнком, когда впервые попросил меня доверить тебе Терру.

Эта фраза отозвалась неожиданно болезненно. Дорн помнил тот день. Помнил тяжесть поручения, величие доверия, гордость, которую скрывал даже от братьев. Император вручил ему защиту целого мира и тем самым сказал больше, чем мог сказать похвалой.

Сигизмунд тоже ждал доверия.

Не разрешения ошибаться.

Не освобождения от последствий.

Возможности остаться услышанным.

— Он поверил в то, что я отрицал, — произнёс Дорн.

— И ты решил, что это делает его чужим.

— Вера может увести в сторону от разума.

— Да. Как и гордость. Как и страх. Как и долг, превращённый в единственный ответ на все вопросы.

Дорн стиснул руки за спиной.

— Я не стану оправдывать суеверие.

— Я не прошу тебя оправдывать. Я спрашиваю, почему ты перестал видеть человека, едва перестал разделять его убеждения.

Теперь Сигизмунд поднялся. Воспоминание перестроилось, и Дорн увидел его позднее — среди огня Терры, в чёрной броне, с мечом, который не опускался, даже когда мышцы уже должны были отказать. Вокруг кипел бой. Он сражался без показной ярости, с той страшной ясностью, которая приходит к человеку, сделавшему себя орудием единственной цели.

Бой сменился другим. И ещё одним. Десятки дуэлей. Разные враги. Разные коридоры. Разные знамена. За пределами видений начинались века.

Сигизмунд старел не так, как стареют смертные. Но в каждом движении появлялась новая тяжесть. Его вера превратилась в путь, который поведёт за собой бесчисленные поколения. Воины под чёрными знаменами будут пересекать галактику, защищать слабых и совершать жестокости, которые сами назовут священным долгом. Среди них будут благородные и беспощадные, мудрые и слепые. История никогда не станет простой только потому, что имя основателя будет произноситься с почтением.

— Это его выбор, — сказал Дорн.

— Отчасти, — ответил Император.

— Ты хочешь обвинить меня в каждой будущей войне его потомков?

— Нет. Я хочу, чтобы ты заметил: человек может уйти от тебя и всё равно провести жизнь в попытке заслужить твоё признание.

Дорн увидел последнюю картину. Сигизмунд стоял в тёмном помещении перед старым знаменем Имперских Кулаков. На столе перед ним лежало письмо. Не отправленное. На нём не было длинных объяснений — только несколько строк, которых Дорн не смог прочесть. Возможно, их никогда не существовало. Это могла быть не память, а возможность, которую оба носили внутри, не решаясь превратить в слово.

— Почему ты не показываешь мне текст? — спросил Дорн.

— Потому что я не знаю, что он хотел сказать, — ответил Император. — И ты тоже не знаешь.

Впервые Дорн почувствовал подлинное бессилие. В стратегической задаче неизвестную величину можно установить разведкой, расчётом, экспериментом. Здесь неизвестное принадлежало другому человеку. Даже примарх не имел права заполнить его собственными предположениями.

— Я хотел, чтобы он был сильным, — сказал Дорн.

— Он был сильным.

— Хотел, чтобы он не зависел от чужих слов.

— А ты когда-нибудь не зависел от моих?

Дорн промолчал.

Воспоминание показало самого Дорна в первый день назначения защитником Терры. Он стоял перед Императором, неподвижный, суровый — и счастливый. Счастье длилось мгновение, но он помнил его до сих пор.

Одна фраза Отца сделала его жизнь осмысленной на десятилетия.

Одной фразой он сам отнял это чувство у Сигизмунда.

— Я не могу попросить прощения у прошлого, — сказал Дорн.

— Не можешь.

— Не могу вызвать его сюда и потребовать, чтобы он меня простил.

— Не можешь.

— Тогда зачем ты показываешь мне эту сцену?

Император подошёл к пустому второму креслу и коснулся его спинки.

— Чтобы, когда следующий человек придёт к тебе с ошибкой, ты сначала предложил ему сесть.

Дорн долго смотрел на кресло.

Потом, не отрывая глаз, медленно отодвинул его от стола.

В первый раз.

Не для себя.

Ч А С Т ЬV

Железная Клетка

Пертурабо был уверен, что у любой крепости существует слабость.

Дорн был уверен, что любую слабость можно компенсировать долгом.

Их спор начался задолго до того, как в него оказались втянуты целые легионы. Он жил в каждом сравнении, в каждом соревновании, в каждой улыбке, которую один из братьев принимал за насмешку, а другой — за доказательство собственного превосходства.

Теперь спор лежал перед Дорном на поверхности Себастуса IV.

Железная Клетка.

Укрепления Пертурабо расползались по мёртвой земле чудовищным лабиринтом. Бункеры, минные поля, траншеи и башни образовывали рисунок, который был одновременно военной системой и оскорблением. Ни один узел не существовал отдельно от остальных. Каждый проход выводил под огонь соседних укреплений. Каждая удача должна была привести штурмующих к новому, заранее подготовленному поражению.

Дорн узнал гениальную конструкцию.

И возненавидел её ещё до первого выстрела.

Он увидел собственные войска. Жёлтая броня среди чёрной земли. Легионеры шли вперёд, неся знамёна, под которыми прежде защищали Терру. Они были слишком опытны, чтобы не понимать масштаба ловушки. И слишком верны, чтобы остановиться без приказа.

В самом центре системы высилась крепость, казавшаяся главной целью. Но Дорн, уже видя всё это как воспоминание, понял: центр был пустой приманкой. Настоящий смысл Клетки заключался не в том, чтобы защитить нечто ценное. Она существовала, чтобы заставить его продолжать штурм.

— Я знал, — сказал Дорн.

Император стоял рядом на вершине разбитой наблюдательной башни.

— Что именно?

— Что Пертурабо построил ловушку.

— И всё равно вошёл в неё.

— Чтобы разрушить её.

— Зачем?

— Потому что она была построена против нас.

Император медленно повернулся к нему.

— Ты хотел разбить сооружение или человека, который его создал?

Дорн промолчал.

Внизу начался бой. Артиллерия Железных Воинов заговорила с разных направлений, и первые ряды Имперских Кулаков исчезли в ослепительных вспышках. Сигнальные трассы над полем боя путались между дымными колоннами. Через несколько минут карты перестали соответствовать действительности. Секунды, необходимые для коррекции огня, приходилось покупать человеческими жизнями.

Дорн смотрел и узнавал каждую ошибку.

Он помнил, где приказал увеличить темп наступления. Где принял локальное укрепление за ключевой узел. Где отказался остановить штурм после потери связи с флангом. В тот день он не был некомпетентным полководцем. В том и заключался ужас: во многих точках он принимал правильные тактические решения, но вся операция была стратегически неправильной.

Он хотел доказать, что способен перенести цену войны.

И заставил сыновей платить вместе с ним.

— Мы обязаны были очистить Империум от предателей, — сказал Дорн.

— Да.

— Пертурабо оставался врагом человечества.

— Да.

— Его укрепления представляли опасность.

— Да.

— Тогда почему я должен был отступить?

Император указал на развалины.

— Потому что война не становится правильной только оттого, что враг виновен.

Дорн посмотрел на поле боя. Это была фраза, которую он мог бы принять в мирное время, при обсуждении стратегии. Здесь она казалась невыносимой. Мёртвые уже лежали на земле. Отступить означало признать их смерть бесплодной. Продолжить — дать ей оправдание будущей победой.

Он выбрал продолжение.

Потому что иначе пришлось бы признать: гибель первых штурмующих не гарантировала ничего.

Память остановилась.

Дорн увидел небольшой бункер на промежуточной линии. Его защитники были почти полностью уничтожены. Внутри находились шесть раненых Имперских Кулаков и один уцелевший санитар. Они просили эвакуации, но основная линия наступления уже ушла вперёд. По старому приказу отряду следовало продолжать удерживать позицию до подхода резервов.

Резервы не пришли.

Один из раненых попытался подняться. Его нога была раздроблена, доспех не слушался команд. Он принял оружие от мёртвого товарища и сел у входа, готовясь задержать противника на несколько секунд.

Дорн помнил отчёт. «Позиция утрачена. Гарнизон погиб». Ничего необычного для войны таких масштабов.

Но теперь видел другое.

Санитар спорил с командиром.

— Мы можем уйти через дренажный тоннель.

— Приказ держать рубеж.

— Рубеж не существует! Остался бетон и семь живых людей!

Командир молчал. Его лицо было скрыто шлемом, но Дорн без труда представлял себе выражение. Так говорили его сыновья. Так думал он сам. Если приказ всё ещё существует, значит, существует и смысл его выполнения. Даже когда цель исчезла вместе с картой.

— Я должен был отменить приказ, — произнёс Дорн.

Император не ответил.

— Я обязан был получать данные быстрее. Пересматривать приоритеты. Давать командирам больше свободы.

— Возможно.

— Нет. Это вопрос управления.

Император посмотрел на него.

— А ты всё ещё пытаешься выиграть сражение, которое закончилось тысячи лет назад.

Слова заставили Дорна остановиться. Он увидел происходящее с другой стороны: вместо того чтобы признать погибших, он снова разбирал их смерть как собственную профессиональную ошибку, которую можно исправить в отчёте. Но у мёртвых больше не было никакого будущего, зависящего от этого разбора.

— Тогда что мне остаётся? — спросил он.

— Память.

— Этого мало.

— Для победы — мало. Для уважения к мёртвым — не всегда.

Бой возобновился. Санитар открыл заслонку дренажного тоннеля. Командир долго смотрел в сторону основного коридора, где погибали последние защитники. Затем медленно поднялся.

— Уводи их, — приказал он.

— А ты?

— Я останусь.

— Тоннель ещё выдержит. Нас хватит, чтобы пройти всем.

Командир замер. Его научили отдавать жизнь за задачу. Но в тот миг кто-то предложил иную форму верности: уйти живым, чтобы продолжать защищать тех, кто рядом.

Он посмотрел на раненых. Затем сложил оружие.

Они ушли в тоннель.

Дорн резко повернулся к Императору.

— Этого не было.

— Нет.

— Гарнизон погиб.

— Да.

— Ты меняешь прошлое.

— Я показываю, что у него была развилка. Ты спросил, где следовало остановиться. Вот место, которое ты не заметил.

Дорн смотрел, как солдаты ползут через узкий переход. Один из них цеплялся пальцами за бетон. Другой тащил раненого товарища на ремне. Ни один не бросил оружие, но впервые оружие не было главным.

Дорн почувствовал в груди боль, похожую на физическую. Он не мог вернуть этих семерых. Не мог оправдать их смерть или отменить её. Но мог увидеть, что их жизнь имела ценность до всякой победы, которой они так и не достигли.

Потом пришло другое воспоминание.

Над Клеткой поднялась новая фигура. В огромном силуэте, очерченном стальными линиями, Дорн узнал Пертурабо. Брат стоял по ту сторону поля боя, смотрел на живых и мёртвых словно на элементы конструкции. В его лице читалось то же упорство, которое Дорн знал в себе: потребность доказать, что все принесённые жертвы были необходимы.

Пертурабо ничего не говорил.

Дорн тоже.

Между ними лежала система укреплений, достаточно большая, чтобы поглотить множество армий. И впервые Дорн увидел её не как вызов своему мастерству, а как памятник их взаимной неспособности остановиться.

— Он хочет, чтобы я признал его лучшим, — сказал Дорн.

— Возможно.

— Он построил это ради моего поражения.

— Отчасти.

— Тогда зачем ещё?

Император посмотрел в сторону брата.

— Может быть, чтобы ты наконец пришёл к нему. Пусть даже с оружием.

Дорн почувствовал, как внутри поднимается старое презрение. Эта мысль казалась сентиментальной и нелепой. Она пыталась объяснить гибель легионов желанием двух взрослых существ быть услышанными. Но стоило ему отвергнуть её, как перед глазами снова возникли собственные руки, отодвигающие пустое кресло для Сигизмунда.

— Мы не были детьми, — произнёс он.

— Нет, — согласился Император. — Вы были опаснее. Детьми, которым дали армии.

Дорн смотрел на Пертурабо. Он вспомнил, как тот смеялся над его укреплениями, как сравнивал расчёты, как превращал любую похвалу в новую причину для ненависти. Дорн не забыл этого. И не обязан был считать зло добром только потому, что понял причину.

— Я не прощу ему Терру, — сказал он.

— Тебя никто не просит.

— Не прощу павших сыновей.

— Они принадлежат собственной памяти, а не твоему прощению.

— И он не простит мне эту Клетку.

— Возможно.

Дорн медленно кивнул.

Впервые их будущая встреча не казалась ему продолжением войны. Она могла быть разговором, который не отменит ни одной смерти. Они могли назвать друг другу ошибки, не пытаясь превратить признание в победу.

Видение погасло. Осталась только маленькая табличка, наполовину скрытая под пеплом. На ней значилось семь имён. Теперь Дорн прочёл каждое.

Ни одно не принадлежало великим полководцам.

Но каждое было достойно памяти.

Ч А С Т ЬV I

Кулак, в котором осталась память

После Железной Клетки Дорн ожидал увидеть новый бой.

Война всегда находила следующий фронт. Если одна крепость падала, за ней стояла другая. Если враг отступал, ему требовалось перекрыть пути возвращения. Если наступал мир, его следовало укреплять до тех пор, пока он не превращался в новую систему обороны.

Но вместо фронта возникла часовня.

Тихая.

Небольшая по меркам «Фаланги».

Дорн узнал её не сразу. Архитектура сохранила знакомые пропорции, но стены были покрыты знаками, которых не существовало при нём. Под потолком висели тысячелетние знамена. У алтаря стояли воины с эмблемой Имперских Кулаков, и жёлтая броня их доспехов выглядела так же, как прежде, хотя каждая деталь конструкции изменилась.

— Когда мы? — спросил Дорн.

— Для них прошло очень много времени, — ответил Император.

Посреди часовни находился прозрачный саркофаг.

Нет. Не саркофаг.

Реликварий.

За защитным полем лежала человеческая кисть — точнее, то, что осталось от кисти человека, размерами превосходившей любую человеческую руку. Кости были покрыты искусной резьбой. На поверхности теснились имена, гербы, маленькие знаки, вырезанные с заботой, которая казалась почти невозможной для воинов, привыкших держать оружие.

Дорн медленно приблизился.

Он узнал кисть.

Не по шрамам. Не по украшениям. По пропорциям костей. По едва заметному искривлению одного пальца — следу старого повреждения, полученного ещё до встречи с Императором.

Он поднял собственную руку.

Она была цела.

Потом посмотрел на реликварий.

— Это невозможное будущее, — произнёс он.

Император не стал спорить.

— Ты не знаешь, какое оно.

— Я вижу собственные останки.

— Ты видишь то, что они считают твоими останками.

Дорн внимательно посмотрел на Отца.

— Ты скрываешь от меня, жив ли я.

— Я не стану притворяться, будто это место отвечает на все вопросы. Иногда память людей хранит больше противоречий, чем истины.

Ответ не удовлетворил его. Но в эту минуту Дорн почувствовал другое, более глубокое беспокойство. Перед ним лежала рука, которую сотни лет будут почитать как символ верности, и никто из присутствующих не знал, что в ней когда-то существовала простая потребность коснуться плеча брата, поддержать раненого, открыть дверь.

К реликварию подошёл капеллан. Высокий астартес, облачённый в тёмный плащ, медленно читал имена. Он произносил каждое с достоинством, словно перед ним лежали не надписи, а люди, которых необходимо представить вновь собравшемуся легиону.

Дорн слушал.

Он не знал этих имён.

Потом прозвучало одно знакомое по древним хроникам, затем ещё одно, затем третье. Он начал понимать: между этими именами скрывались целые эпохи — победы, ошибки, реформы, утраты, герои, о которых он не слышал, хотя их судьбы определили будущее его сыновей.

— Они продолжали, — произнёс Дорн.

— Да.

— Даже без меня.

— Да.

— Значит, стена устояла.

Император смотрел на воинов.

— Некоторые её части. Другие падали. Третьи они строили заново.

Дорн нахмурился.

— Если она падала, значит, мы подготовили недостаточно надёжную систему.

Император вздохнул.

— Рогал, даже самая прочная стена не обязана существовать вечно.

— Обязана стоять, пока за ней есть кого защищать.

— А если люди за стеной выросли и ушли строить свои дома?

Дорн посмотрел на капеллана.

Тот закончил читать имена и обратился к молодому воину. Новобранец держался прямо, но тяжёлый доспех ещё не успел стать для него второй кожей. Он слушал наставления о долге, о героизме, о неуклонном исполнении приказов. Всё было знакомо. Дорн узнавал собственные слова, переданные через десять тысяч лет, изменённые, упрощённые и возведённые в абсолют.

— Не отступать, — говорил капеллан. — Не уступать. Не допускать сомнения.

Новобранец кивнул.

Дорн захотел вмешаться.

Он вспомнил убежище под Сатурнинскими укреплениями. Миру, открывшую проход. Санитара в Железной Клетке, который пытался вывести товарищей. Сигизмунда, стоявшего перед закрытым лицом Отца. И вдруг почувствовал, насколько опасно звучит приказ, если его повторяют люди, не знающие обстоятельств, в которых он был рождён.

— Они не должны понимать меня буквально, — сказал Дорн.

Император посмотрел на него.

— Тогда что именно должны понять?

Дорн открыл рот и не нашёл готовой формулы.

Он всю жизнь говорил точно. Строго. Так, чтобы исключить ошибочное толкование. Но теперь видел, что даже идеально составленный приказ живёт дольше обстоятельств, для которых был предназначен. Сначала его повторяют из уважения. Потом из привычки. Потом — из страха предать память. И однажды никто не помнит человека, который говорил эти слова.

— Что долг существует ради людей, — наконец произнёс Дорн. — А не люди ради долга.

Император молчал.

— Что отступление иногда спасает больше жизней, чем удержание позиции.

— Да.

— Что не всякая жертва необходима.

— Да.

Дорн посмотрел на кисть в реликварии.

— И что я не хотел, чтобы они жили так, будто каждый из них уже мёртв.

Император кивнул.

Часовня исчезла. Но прежде чем растворились знамена, Дорн увидел ещё одно: молодой воин снял шлем, чтобы помочь старому слуге, которому стало тяжело нести чашу с водой. Это было маленькое движение, не записанное ни в одном уставе. Капеллан не заметил его, поглощённый ритуалом. Никто не вознаградил воина.

Он просто помог.

И Дорн почему-то почувствовал гордость сильнее, чем при виде любой из выгравированных побед.

— Они всё ещё мои сыновья, — сказал он.

— Даже когда поступают не так, как ты бы приказал, — ответил Император.

Дорн долго смотрел в пустоту.

— Особенно тогда, — произнёс он.

Впервые за весь разговор ему не потребовалось исправлять ответ.

Ч А С Т ЬV I I

Два архитектора

Они встретились на мосту, которого не существовало в памяти Рогала Дорна.

Это была узкая конструкция из светлого камня, переброшенная через глубокий разлом. За одной стороной простирались руины имперского города. За другой — кварталы, которых Дорн никогда не видел: дома без огневых точек, сады над каналами, широкие лестницы, на которых могли сидеть дети. Никаких орудий на парапетах. Никаких скрытых бастионов. Мост был рассчитан на движение людей, а не военных колонн.

Дорн сразу заметил несовершенство.

При высокой нагрузке центральная арка испытывала бы избыточное давление. Эту проблему можно было решить двумя дополнительными опорами, но тогда они перекрыли бы проход по дну ущелья. Альтернативный вариант требовал изменить форму главного пролёта. Дорн мысленно исправил проект, ещё прежде чем увидел создателя.

Пертурабо стоял посреди моста.

Не демон, не покрытый кабелями гигант Медренгарда, не чудовище в чёрном металле. Примарх в рабочей одежде, на которой остались следы каменной пыли. Он держал инструмент и смотрел на конструкцию с тем сосредоточенным выражением, которое Дорн помнил лучше всех его угроз.

Брат заметил его.

И не удивился.

— Центральная арка не выдержит, — сказал Дорн.

— Выдержит, — ответил Пертурабо.

— При каком расчётном сроке?

— При достаточном.

— «Достаточный» не является числовой величиной.

Пертурабо усмехнулся.

— Разумеется. Ты пришёл на мост, который ещё не построен, и первым делом принёс линейку.

Дорн остановился в нескольких шагах.

Они не обнялись.

Не простили друг друга.

Не сказали ничего о братской любви. Между ними лежали Солнечная система, Терра, Железная Клетка, погибшие легионы и миллионы лет человеческой боли, если измерять её не календарём, а числом прожитых потерь.

— Где мы? — спросил Дорн.

— Там, где обе стороны ещё могут выбрать, что делать дальше.

— Ты говоришь загадками.

— Неприятно, когда это делают другие, правда?

Дорн не улыбнулся. Но напряжение в его плечах стало чуть меньше.

Пертурабо повернулся к разлому. Внизу двигались люди. Мужчины и женщины в одежде рабочих, дети, старики. Они шли по узкой тропе между обломками разрушенного города, пытаясь попасть на противоположную сторону. Мост был виден им, но его последний участок оставался незавершённым. Между каменным настилом и берегом зиял разрыв шириной в несколько метров.

— Почему не закончил? — спросил Дорн.

— Потому что не умею строить так, как требует это место.

— Что именно?

Пертурабо посмотрел на другую сторону.

— Здесь нельзя просто поставить новый бастион. Если закрыть разлом стеной, люди останутся живы, но никогда не попадут домой. Если перебросить мост, придётся признать, что они имеют право уходить и возвращаться без нашего разрешения.

Дорн скрестил руки.

— Ты всегда умел строить мосты.

— Как и ты. Разница в том, что мы редко считали их необходимыми.

Ветер принёс далёкие голоса. На одном берегу ребёнок плакал, не понимая, почему отец остался по ту сторону. На другом женщина поднимала руку и что-то кричала. Между ними не было врага. Лишь недостроенная конструкция.

Дорн осмотрел опоры.

— Тебе нужен разгружающий элемент на восточном конце. Он примет часть веса, когда люди пойдут одновременно.

— Я знаю.

— Но не установил.

— Потому что для него требуется опора с другой стороны.

Дорн посмотрел на берег, где стоял сам.

Там лежали каменные блоки.

Правильно обработанные, но ещё не поднятые на место.

Он понял.

— Ты оставил работу мне.

Пертурабо пожал плечами.

— Я не был уверен, что ты придёшь без армии.

Дорн долго молчал.

Потом подошёл к ближайшему блоку, проверил его поверхность и поднял. В нём вновь проснулся инженер, которому знакомы не только оборонительные задачи, но и вес камня, точка опоры, сопротивление материала. Он поставил блок под нужным углом, усилил крепление и переместил второй. Пертурабо работал молча с противоположной стороны. Ни один не давал другому команд.

Они спорили о форме соединения. Дорн предлагал прямое примыкание. Пертурабо предпочитал наклонное сечение. После короткого расчёта оказалось, что оба решения пригодны, но каждое имеет недостатки. Впервые ни один не стал выдавать свой выбор за единственный возможный.

— Укрепим шов с обеих сторон, — предложил Дорн.

— Это увеличит расход материала.

— Но не потребует закрывать мост на ремонт после первого обвала грунта.

Пертурабо подумал.

— Согласен.

Дорн повернулся к брату.

Ему хотелось услышать в этом слове нечто большее. Признание. Уважение. Начало примирения. Но Пертурабо просто продолжил работу, словно перед ними наконец появилась задача, которую можно решить, не превращая друг друга в противников.

Это оказалось лучше.

Гораздо лучше.

Когда последний блок встал на место, мост едва заметно содрогнулся. Каменные швы приняли нагрузку, и конструкция обрела устойчивость. Дорн оглядел её с одного конца до другого. Она была не самой прочной из возможных. При желании можно было построить мост шире, выше, с более сложной системой резервных опор. Но этот был достаточным.

Достаточным для людей.

С противоположного берега раздались шаги. Первой пошла девочка — та самая, что раньше плакала. Она держалась за парапет, хотя он был ей по пояс. За ней спешила женщина, а навстречу двигался человек в потрёпанной рабочей куртке.

Посреди моста они встретились.

Отец поднял девочку на руки. Женщина обняла обоих. Никто из них не посмотрел на двух примархов. Никто не знал, кто создал переход. Никто не произнёс слов благодарности, достойных великой победы.

Люди просто вернулись друг к другу.

Пертурабо смотрел на них долго.

— Никакой славы, — произнёс он.

— Нет, — ответил Дорн.

— Никаких летописей.

— Вероятно.

— Тогда мы потратили слишком много усилий ради ничего.

Дорн посмотрел на встречающуюся семью.

— Нет. Мы потратили их ради людей, которые не обязаны помнить наши имена.

Пертурабо не ответил.

Ветер усилился. Где-то внизу начали исчезать руины. Разлом становился менее глубоким, словно сам мир прислушивался к тому, как люди переходят с берега на берег.

— Ты всё ещё ненавидишь меня? — спросил Пертурабо.

Дорн долго смотрел на него.

— За некоторые вещи — да.

— Хорошо.

— В этом нет ничего хорошего.

— Зато это правда.

Они помолчали.

— И ты? — спросил Дорн.

Пертурабо скривился.

— Я ещё не научился не сравнивать нас.

— Я тоже.

Оба посмотрели на мост. Шов, над которым они спорили, оказался незаметен для прохожих. Он просто держал конструкцию, позволяя двум решениям работать вместе.

— Мы могли построить больше, — произнёс Пертурабо.

— Да.

— Города.

— Да.

— Миры.

Дорн посмотрел на него.

— И всё же мы построили этот мост.

Пертурабо опустил взгляд. На его ладонях оставалась каменная пыль. Он медленно растёр её между пальцами, будто не мог поверить, что такая простая вещь может означать больше, чем огромная осадная машина.

— Этого недостаточно, — сказал он.

— Чтобы исправить прошлое — недостаточно.

— Тогда зачем?

Дорн вспомнил Миру, Сигизмунда, погибших в Железной Клетке, пустую «Фалангу» и свою собственную руку в реликварии. Он долго искал ответ, который можно было бы произнести без ложного утешения.

— Чтобы у кого-то было будущее, — сказал он.

Пертурабо кивнул.

Император всё это время стоял на дальнем берегу, не приближаясь. Дорн заметил его только теперь. Отец смотрел на братьев и ни разу не вмешался в их работу.

— Ты мог показать нам это раньше, — произнёс Дорн.

Император кивнул.

— Мог.

— Почему не показал?

— Я считал, что вы сами найдёте путь друг к другу.

Пертурабо тихо рассмеялся.

— Прекрасный план. Два упрямейших существа во всей галактике должны сами догадаться построить мост.

Дорн посмотрел на Отца.

— Ты мог хотя бы оставить чертёж.

Император впервые улыбнулся.

— Теперь он у вас есть.

Мост начал растворяться. Не в пепле, не в огне. В мягком свете, который не ослеплял. Пертурабо отступил на шаг. Дорн хотел спросить, увидятся ли они ещё, но понял, что не знает, какой ответ хотел бы получить.

— Рогал, — сказал брат.

— Да?

— Твоя опора была правильной.

Дорн помолчал.

— Твоя арка тоже.

И впервые слова не звучали как признание поражения.

Ч А С Т ЬV I I I

Ворота, которые следует открыть

После моста снова появилась «Фаланга».

Тот же коридор. Та же броня. Та же невозможная деревянная дверь, вмурованная в стену, которой там не должно быть.

Дорн стоял перед ней и слушал.

Никто не стучал.

Он не удивился. Тот, кто звал его в начале пути, мог устать ждать. Мог уйти. Мог умереть. Существовали двери, которые следовало открыть раньше, и никакое понимание не возвращало упущенный момент.

— Мы вернулись, — произнёс Дорн.

— Да, — ответил Император.

— Я всё ещё не знаю, что за ней.

— Теперь ты знаешь достаточно, чтобы открыть.

Дорн посмотрел на ручку. Дерево казалось чуждым среди массивных броневых конструкций. Он мог представить тысячу способов укрепить этот проём. Дополнительные замки, контроль доступа, герметичную заслонку, систему биометрической проверки. Он не сделал ничего из этого.

— Кто там? — спросил он.

Ответ пришёл не сразу.

— Люди, — прозвучало из-за двери.

Голос был слабым. Ни возраст, ни пол невозможно было определить. За ним слышались другие: дыхание, шаги, тихий плач, кашель, скрип тележки, стук трости. Не армия. Не гарнизон. Не заговорщики. Люди, которым нужно было пройти.

— Сколько вас?

— Мы не знаем.

Для прежнего Дорна это стало бы причиной задержать открытие. Он обязан был установить численность, проверить угрозы, рассчитать вместимость и подготовить пространство для всех возможных последствий. Но за время его расчётов кто-то мог не дождаться.

Он взялся за ручку.

Дверь открылась без сопротивления.

За ней находилась Терра.

Не та, которую он помнил после Ереси, и не тот золотой мир, который защищал прежде. Это была Терра, возможная только в снах: город на границе гибели, где тысячи людей пытались пройти внутрь внешней стены. Небо полыхало, вдали двигались вражеские колонны, но среди бегущих были старики, дети, солдаты без оружия, люди, которые уже не различали приказов. Они видели ворота и надеялись, что кто-нибудь внутри помнит, для чего ворота построены.

Дорн понял, что стоит на командной площадке.

Перед ним — две системы управления.

Первая закрывала ворота и сохраняла укрепление. Вторая открывала коридор эвакуации, временно ослабляя оборону. Параметры были ясными. При открытии противник мог прорваться. При закрытии люди снаружи погибнут. Спасти и стену, и всех людей в существующих условиях было невозможно.

Это не было воспоминанием.

— Возможность? — спросил Дорн.

— Да, — ответил Император.

— Ты хочешь проверить меня.

— Нет. Я хочу узнать, что ты теперь считаешь защитой.

Дорн осмотрел позиции. На правом фланге имелась старая обслуживающая галерея, которую невозможно было открыть для толпы: слишком узкая. Слева стояла повреждённая батарея, но под ней сохранялся свободный внутренний проход. Если пожертвовать батареей, можно было расширить коридор. Тогда большинство гражданских успели бы войти, а защитники отступили бы к резервному рубежу. Но цена была очевидна: потеря наружной стены и целого сектора артиллерии.

Тактическая карта развернулась перед Дорном сама собой. Числа появлялись быстро. Время до подхода противника. Число людей за воротами. Скорость движения. Неопределённость. Возможные потери. Каждое решение вело к смерти кого-нибудь, и ни один расчёт не мог сделать эту смерть справедливой.

— Удержать внешний рубеж, — произнёс за его спиной знакомый голос.

Дорн обернулся.

На площадке стоял он сам. Таким, каким был во время Осады. Суровый. Усталый. В золотом доспехе. Глаза второго Дорна не выражали ненависти — только холодную убеждённость.

— Если внешний рубеж падёт, погибнет больше людей за следующими стенами, — сказал двойник.

— Возможно, — ответил Дорн.

— Вероятность велика.

— Да.

— Тогда решение очевидно.

Дорн посмотрел на толпу за воротами.

Среди людей стояла Мира, державшая за руку девочку. Дальше — санитар в жёлтой броне, помогавший раненому товарищу. За ними — Сигизмунд без шлема, совсем молодой, ещё не знающий, что однажды станет знаменем для тысяч крестоносцев. Все они были частью видения, частями задач, которые Дорн когда-то считал раздельными.

Он закрыл глаза и открыл снова.

Этих людей нельзя было спасти во второй раз. Воспоминание не менялось. Но существовало нечто, что ему ещё было подвластно: то, как он ответит на следующий зов.

— Приготовить внутренний рубеж, — произнёс Дорн.

Второй Дорн нахмурился.

— Это отход.

— Да.

— Мы уступим укрепление.

— Да.

— Ты готов признать поражение?

Дорн посмотрел на механизм открытия ворот.

— Я готов признать, что стена существует не ради самой себя.

Он отдал приказ.

Воображаемые командные линии ожили. Артиллерийская батарея слева была обесточена. С соседних башен началось прикрытие. Внутренняя галерея раскрылась, и её опоры приняли новую нагрузку. Дорн ускорил последовательность процедур, убедился, что путь открыт, и опустил рычаг.

Ворота начали подниматься.

Толпа двинулась внутрь.

Первой вошла женщина с ребёнком. За ней — двое раненых. Потом старик, которого поддерживали незнакомые люди. Солдаты по внутренней связи просили уточнить приказ, потому что не понимали, почему их заставляют уступать позицию, которую ещё можно держать. Дорн объяснял. Не длинно и не мягко. Чётко, как всегда.

— Мы удерживаем второй рубеж. Внешний служит проходом. Спасение людей является целью операции.

Он понял, насколько иначе звучат собственные слова, когда их цель названа вслух.

За воротами появились вражеские машины. Орудия начали бить по верхнему краю стены. Камень раскалывался. Несколько защитников упали, остальные продолжали прикрывать проход. Дорн быстро рассчитал следующий манёвр, подал сигнал и переместил резервы. Он не отказался от войны. Не перестал быть полководцем. Не превратился в другого человека.

Он просто впервые позволил себе уступить одну стену ради тех, для кого она существовала.

Последняя группа людей прошла через ворота. Дорн увидел, как за ними движется ребёнок в слишком большом плаще. Он споткнулся на ступени. На мгновение тот исчез из поля зрения, и командная система предложила закрыть створки: противник подходил слишком близко.

Дорн не нажал кнопку.

Он спустился сам.

Примарх в золотом доспехе пересёк мостки, поднял ребёнка и понёс в укрытие. Над головой прогремел удар. Часть галереи осела, автоматические системы начали закрывать проход. Дорн успел передать ребёнка в руки гражданского санитара и вернулся к механизмам.

Последний солдат пересёк порог.

Створки сомкнулись.

Внешняя стена осталась по другую сторону. Противник захватил её почти сразу, но внутренний рубеж был готов. Город за ним ещё жил. Люди шли по безопасному коридору, и их шаги звучали громче артиллерии.

Двойник Дорна исчез.

Вместе с ним исчезла Терра.

Рогал стоял перед открытой деревянной дверью в пустом коридоре «Фаланги». Император находился рядом. По ту сторону двери больше не было боя — лишь тёплый свет, словно внутри находилась обычная человеческая комната.

— Я потерял стену, — сказал Дорн.

— Да.

— И не знаю, сколько людей погибло бы позднее из-за моего решения.

— Не знаешь.

— Возможно, прежний я был прав.

— Возможно.

Дорн долго молчал.

— Тогда я не могу быть уверен, что поступил правильно.

Император посмотрел на него.

— Но ты понимаешь, почему поступил именно так?

Дорн кивнул.

Это не было победой над собственной природой. Его сомнения не исчезли. Он всё ещё мог всю ночь анализировать выбор, искать более совершенную схему, испытывать боль за каждого погибшего. Но теперь ответственность не требовала от него одной-единственной, всегда одинаковой формы.

Он мог удержать.

Мог отступить.

Мог открыть ворота.

И каждый раз обязан был видеть тех, кто находился за ними.

— Ты спросил, кто защищал меня, пока я защищал остальных, — сказал Дорн.

Император стоял неподвижно.

— Я ждал, что ты назовёшь кого-нибудь. Тебя. Сангвиния. Братьев. Моих сыновей.

— А теперь?

Дорн посмотрел на свои руки.

— Теперь понимаю, что должен был позволить им это делать.

За открытой дверью прозвучали шаги.

Не тысячи.

Одного человека.

Дорн не шагнул назад.

Впервые за всё время.

Э П И Л О Г

Караул окончен

Комната за дверью была совсем маленькой.

Стол из тёмного дерева. Две чашки. Окно, за которым не было видно ни дворца, ни звёзд. Только утренний свет и несколько деревьев, покачивавшихся под ветром. На стене висела старая схема укрепления — настолько простая, что любой юный рекрут смог бы назвать её недостатки.

Рогал Дорн вошёл и остановился.

На столе лежал молот.

Небольшой, с потёртой рукоятью.

Не боевое оружие. Плотницкий инструмент. Им можно было забить гвоздь, подправить соединение, построить полку или починить разболтавшуюся дверную петлю. Дорн долго смотрел на него и вспомнил, как когда-то, ещё ребёнком на Инвите, учился делать вещи, которые не должны были выдерживать артиллерийский удар.

— Это был хороший день, — произнёс Император.

Дорн обернулся.

Отец стоял у порога.

— Ты помнишь?

— Не так, как ты. Но видел достаточно.

Дорн подошёл к столу. На одной из чашек была трещина. Небольшая, почти незаметная. Из-за неё чашка больше не могла удерживать воду, и любой дворцовый слуга давно заменил бы её новой. Дорн взял чашку в руку, осмотрел повреждение и поставил обратно.

— Я могу её исправить.

— Знаю.

— Но она всё равно когда-нибудь разобьётся.

— Да.

Впервые Дорн не воспринял это как вызов.

Он посмотрел на вторую чашку. Пустую. Поставленную напротив. Не для собрания совета, не для проверки боеготовности и не для разговора о войне. Просто для гостя.

— Здесь кто-то должен сидеть? — спросил он.

— Если ты разрешишь.

Дорн медленно выдвинул стул.

Император сел.

Они долго молчали.

Где-то далеко гудел Золотой Трон. На ещё более далёких мирах воевали армии, рождались и умирали целые поколения, падали города и поднимались новые стены. Империум продолжал существовать. Война не закончилась. Никакая беседа не могла отменить её, и Рогал Дорн не питал иллюзий на этот счёт.

— Мне придётся вернуться, — сказал он.

— Возможно.

— Я не знаю, жив ли я.

— Здесь этот вопрос не самый важный.

Дорн посмотрел на Отца. В прежние времена он назвал бы такой ответ уклончивым. Сейчас он понимал: их встреча не обязана завершать все неизвестные. Достаточно, чтобы в мире стало на одну закрытую дверь меньше.

— Когда я уйду, — произнёс он, — ты снова останешься один.

Император посмотрел на пустой коридор.

— Не совсем.

За дверью раздался звук.

Удар молота.

Затем ещё один.

Дорн сразу узнал ритм. Не осадное орудие. Не сигнал тревоги. Ровные удары мастера, работающего над металлом, который должен принять новую форму.

Он посмотрел на инструмент на столе.

— Кто это?

Император не ответил сразу.

Потом встал и подошёл к двери.

— Твой брат. Он давно не закончил свою работу.

Дорн медленно поднялся.

— Феррус?

Император кивнул.

Удары продолжались.

И в этот момент Рогал Дорн впервые за очень долгое время не спросил, какую стену следует построить, какой приказ исполнить или какой рубеж удержать.

Он просто пошёл навстречу брату.

Перед выходом остановился и обернулся.

— Отец.

— Да?

— Там, где я окажусь дальше... если снова услышу, что кто-то стучит...

Он посмотрел на открытую дверь.

— Я постараюсь услышать раньше.

Император ничего не сказал.

Не потребовалось.

И Рогал Дорн, Преторианец Терры, повелитель стен, спасавший человечество ценой всего, что мог отдать, вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Впервые ему не казалось, что из-за этого крепость стала слабее.

Она стала домом.

VII. Феррус Манус - «Руки, которые не смогли удержать»

Ч А С Т Ь V I I

ФЕРРУС МАНУС РУКИ, КОТОРЫЕ НЕ СМОГЛИ УДЕРЖАТЬ

ГОРГОН· X ЛЕГИОН

VII

Феррус Манус

Молот без кузнеца

Первым вернулся звук.

Не свет. Не боль. Не память о смерти.

Удар молота.

Феррус Манус узнал его с той точностью, с какой другой человек узнаёт собственное имя. Сталь коснулась наковальни; металл коротко запел, и звук ушёл в глубину камня. Между ударами была выдержана правильная пауза — достаточно длинная, чтобы осмотреть заготовку, но слишком короткая, чтобы металл успел остыть.

Три удара.

Пауза.

Ещё два.

Он открыл глаза.

Перед ним находилась кузница. Никакого великолепия Терры, никаких гигантских сводов, никаких алтарей. Узкое помещение, вырубленное в серой скале. Жаровня, меха, широкая наковальня, стол с инструментами. В трещинах стен поблёскивала медузийская руда. С потолка падали капли воды.

Феррус узнал запах ещё раньше, чем место: железо, раскалённый уголь, мокрый камень.

Медуза.

Однако здесь было кое-что неправильное.

В горне не горел огонь. Меха не двигались. На наковальне не лежало металла. И всё-таки невидимый молот продолжал наносить удары.

Феррус встал и подошёл к столу. Ему не требовалось оружие, чтобы понять это место. Не требовалось и шлема, чтобы увидеть каждую трещину. Его разум сам выстраивал объём помещения, оценивал состояние инструментов и просчитывал сотни вариантов того, что могло случиться с оставленным здесь оборудованием.

Как прежде.

Эта привычка была почти утешительной.

Он протянул руку к молоту.

Серебряные пальцы прошли сквозь рукоять.

Феррус повторил движение.

Молот остался на месте. Он видел дерево и металл, видел царапины на рукояти, мог определить породу древесины, но не ощущал ничего.

Он посмотрел на ладони.

Серебро до локтей. Некродермис, когда-то обволокший его руки, отражал тусклый свет помещения. Он сжал кулаки. Движение получилось безупречным.

И ничего не изменило.

— Недостаточно силы, — произнёс он.

— На этот раз дело не в силе.

Голос прозвучал за его спиной.

Феррус не обернулся сразу.

Он знал этот голос. Все сыновья знали его — даже те, кто научился ненавидеть. Но Феррус слишком долго считал, что после смерти невозможно услышать голос Отца. Слишком хорошо помнил финальный удар и короткую, ослепляющую ясность, наступившую вслед за ним.

— Если это варп, — сказал он, — ты плохо выбрал приманку.

— А если нет?

— Тогда ты ещё хуже выбрал место встречи.

Он повернулся.

Император стоял у входа. Без короны, без золотой брони, без сияния, которое заставляло смертных опускаться на колени. Усталый мужчина в тёмной одежде. На вид почти обычный — если не смотреть в глаза.

Феррус посмотрел именно в глаза.

— Где моё тело?

— Его здесь нет.

— Значит, я мёртв.

— Да.

Ответ не удивил. Раздражало другое: обстоятельства встречи. Феррус привык принимать факты, даже неприятные. Неясные условия задачи он ненавидел.

— Тогда определись, кто именно со мной говорит. Ты? Моя память о тебе? Что-то, называющее себя тобой?

Император подошёл к наковальне.

— Ты можешь проверить меня. Но сначала попробуй проверить себя.

Феррус усмехнулся.

— Я знаю, кто я.

— Назови.

— Феррус Манус. Примарх Десятого легиона. Железный Владыка Медузы. Сын Императора. Убит на Исстване Пять своим братом.

Он перечислил титулы с холодной точностью, как офицер перечисляет содержимое арсенала.

Император посмотрел на пустую наковальню.

— А до всего этого?

Феррус нахмурился.

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что того, кем я был, больше нет.

Звук ударов прекратился.

В тишине стало слышно капающую воду. Феррус вдруг заметил: за стеной кто-то дышит. Не человек — целая толпа, словно в тесном коридоре ждала разрешения войти. Голоса то приближались, то отступали. Одни были знакомыми. Других он никогда не слышал.

— Ты чувствуешь их? — спросил Император.

— Кого?

— Тех, кто продолжил жить после тебя.

Феррус выпрямился.

— Мой легион.

— В том числе.

Он хотел потребовать отчёт. Сколько выжило? Кто командует? Побеждён ли Хорус? Осталась ли Терра? Его разум уже начал выстраивать последовательность вопросов. Но сначала прозвучал другой.

— Фулгрим?

Император смотрел молча.

Феррус ощутил, как внутри него поднимается знакомая ярость. Даже здесь, в месте без плоти, она оказалась настоящей.

— Не смей жалеть меня, — сказал он. — Я проиграл дуэль. Я знал цену ошибки.

— Ты думаешь, это единственное, что случилось в тот день?

— Остальное случилось после того, как я умер.

— Именно.

Император коснулся края наковальни.

На железе возникла тонкая полоска света. Она постепенно сложилась в незаконченный клинок: прямой, широкий, с грубо сформированным остриём. Феррус узнал заготовку. Такой клинок он когда-то начал ковать мальчишкой, задолго до Империума. Тогда ему не хватило опыта. Лезвие треснуло при закалке, и он выбросил его.

— Зачем ты показываешь мне брак? — спросил он.

— Потому что ты его помнишь.

— Я помню все свои неудачи.

— А помнишь, что сделал после этой?

Феррус открыл рот — и остановился.

Он ожидал, что память подскажет следующую попытку: правильную температуру, изменённый сплав, улучшенный процесс. Но вспомнил другое.

Кто-то маленький сидел у горна, протянув руки к углям.

Не кузнец.

Ребёнок.

Феррус медленно перевёл взгляд на Императора.

— Это было давно.

— Да.

— Ничего важного.

— Тогда ты не возражаешь, если мы посмотрим.

Стены кузницы дрогнули. Скала словно сделала вдох. За дверью поднялся ветер, несущий снег, пыль и запах далёкой грозы.

Феррус приготовился к сражению.

Но в руках у него по-прежнему ничего не было.

И впервые с того момента, как он открыл глаза, он почувствовал настоящую беспомощность.

Не перед врагом.

Перед собственным прошлым.

Ч А С Т Ь I I

Серебро Медузы

Снег хлестал в лицо.

Мир изменился целиком. Они стояли в узком ущелье, где ветер срывал с уступов осколки льда и гнал их над чёрными скалами. Внизу шумела река — густая, с металлическим блеском. На другом берегу поднимались останки древних машин. Их рёбра торчали из земли так, будто кто-то похоронил здесь механическое животное размером с город.

Феррус знал это место.

Не по картам. Его собственные ноги когда-то прошли здесь сотни раз.

— Ты хочешь поговорить об Асирноте? — спросил он. — Бессмысленно. Чудовище мертво. Я победил.

— Ты победил, — согласился Император.

— И получил эти руки.

Феррус поднял ладони. В отражениях серебра мелькнули скалы.

— Они сделали меня сильнее.

— Не только.

На другом берегу появилась фигура. Огромный юноша с широкими плечами и ещё человеческими, живыми руками. Он шёл по скалам без оружия. Его движения были уверенными, но в них ещё не было той беспощадной экономии, которую позднее стали считать отличительной чертой Горгона.

Молодой Феррус.

Он остановился перед речным руслом, присел и всмотрелся в тёмную воду. В глубине шевельнулась длинная металлическая спина. Асирнот. Змей из живого металла, чудовище древней Медузы, чьё имя пережило своего носителя.

— Я помню, — сказал Феррус. — У нас нет необходимости смотреть бой.

— Тогда посмотри не на бой.

Из-за скалы вышли люди. Небольшая группа кочевников: несколько взрослых и двое детей. Они тащили за собой повреждённые сани. У одного мужчины была сломана нога. Женщина прижимала к груди свёрток с ребёнком; меховая ткань уже покрылась ледяной коркой.

Юный Феррус обернулся на шум. Он произнёс что-то на старом медузийском наречии. Женщина ответила. Ветер унёс слова.

— Я не помню их, — признал Феррус.

— Зато помнишь змея.

— Змей мог уничтожить десятки поселений.

— Знаю.

— Убить его было необходимостью.

— Знаю.

Император не спорил. И отсутствие спора оказалось неприятнее привычных обвинений.

Молодой примарх подошёл к саням. Поднял их переднюю ось одной рукой и перенёс через ледяную трещину. Второй придержал раненого мужчину. Женщина благодарно опустила голову, но юноша уже отвернулся к реке. Он смотрел на воду, думая о чудовище, а не о людях.

— Что случилось дальше? — спросил Император.

Феррус попытался вспомнить. Видел всплеск. Когти. Разрушенный берег. Собственный удар. Слышал страшный скрежет, когда рука вошла в тело зверя, и чувствовал, как серебро поползло по коже.

Всё это осталось в памяти отчётливо.

Дорога людей — нет.

Видение изменилось. Они стояли уже вечером у маленького костра. Ветер стих. Спасённая семья устроилась между камнями. Старшая девочка пыталась согреть ладони над углями. Её пальцы посинели. Младший ребёнок лежал неподвижно, слишком слабый даже для плача.

Рядом сидел юный Феррус. На его руках уже блестел некродермис. Он изучал серебряные пальцы с напряжённым восхищением, поворачивая их к огню, проверяя силу, гибкость и способность удерживать раскалённый камень.

Женщина осторожно протянула ему младшего ребёнка.

— Подержи его, — сказала она.

Молодой Феррус не понял.

— Зачем?

— Пока я приготовлю воду.

Он посмотрел на свои ладони. Слишком большие. Непривычные. Серебро ещё казалось чужим, и он не был уверен, с какой силой способен сомкнуть пальцы.

Впервые после победы над Асирнотом на лице юноши появилась тревога.

— Я могу его повредить.

Женщина посмотрела на него так, будто удивилась не словам, а самому сомнению.

— Тогда держи осторожно.

Девочка села рядом. Показала, как положить младенца на сгиб локтя, как поддержать затылок. Феррус осторожно повторил движение. На серебряных пальцах остались капли талого снега. Младенец едва заметно пошевелился и прижался к тёплой ткани.

Юноша сидел неподвижно.

Потом спросил:

— Откуда ты знаешь, что я не сдавлю его?

Женщина отвернулась к котелку.

— Не знаю. Но ты же можешь выбрать, как его держать.

Феррус, стоявший рядом с Императором, долго смотрел на молодого себя.

Он не помнил лица женщины. Не помнил имён её детей. Не помнил, дошли ли они до ближайшего поселения.

Но память о весе младенца вдруг вернулась.

Совершенно ясно.

Вес был ничтожным. Даже для ребёнка-примарха. И всё-таки в ту ночь ему казалось, что он несёт нечто тяжелее горы. Любая ошибка могла оказаться окончательной. Никакая сила не гарантировала безопасности.

— Я был осторожен, — сказал Феррус.

— Да.

— Это не слабость.

— Нет.

Феррус медленно сжал серебряную ладонь.

— Но я потом забыл.

Император не ответил.

Огонь погас, и видение сменилось другим. Прошли годы. На Медузе выросла кузница, похожая на ту, в которой Феррус очнулся. Люди приносили туда повреждённые инструменты, расколотые оси, сломанные клинки. Юный примарх ремонтировал всё, что считал достойным ремонта. За работой он почти не разговаривал.

Однажды ему принесли нож с треснувшим лезвием. Не боевое оружие — обычный кухонный нож. Старик попросил восстановить его, объяснив, что принадлежал он давно умершей жене. Феррус ответил, что проще выковать новый.

Старик покачал головой.

— Мне нужен этот.

Юный примарх не стал спорить. Он переточил повреждённую часть, сохранил рукоять и вернул нож владельцу. Работа оказалась несложной. Бессмысленной с точки зрения эффективности. Время можно было потратить с большей пользой.

Старик взял нож и заплакал.

Феррус смотрел на него с недоумением. Потом отвернулся к горну, смущённый тем, что не понимает происходящего.

— Я счёл это слабостью, — тихо произнёс Феррус.

— А теперь?

Он подумал.

— Он не просил меня вернуть мёртвую женщину. Только сохранить то, к чему она прикасалась.

Император кивнул.

— Иногда это всё, что возможно.

Феррус посмотрел на свои серебряные руки. Он помнил, как обрадовался их прочности после битвы с Асирнотом. Металл не горел и почти не повреждался. Руки могли удерживать раскалённые заготовки, крушить броню и ломать клинки. Они стали символом победы.

Но символ победы оказался ещё и трофеем, который невозможно было снять.

— Я собирался избавиться от серебра, — сказал Феррус.

Этого Император не ожидал. Или сделал вид, что не ожидал.

— Когда?

— После Крестового Похода. Когда перестанет требоваться каждая крупица силы.

— Ты говорил кому-нибудь?

Феррус усмехнулся.

— Единицам. Я не любил обсуждать свои сомнения.

— Потому что боялся показаться слабым?

— Потому что никто не слушал бы меня, если бы решил, что я сомневаюсь.

Он помолчал.

— И потому что я сам не был уверен, что сумею это сделать.

Император подошёл к застывшему юноше возле горна. Тот прикасался серебряными пальцами к металлу и, кажется, совершенно не замечал их холодного блеска.

— Ты хотел избавиться от зависимости, — сказал Император. — Но не решился показать сыновьям, что она существует.

— Им нужен был сильный отец.

— Им нужен был отец, который умеет признавать опасность.

Феррус резко повернулся.

— Если ты собираешься обвинить меня в том, что случилось после моей смерти, не смей забывать о тех, кто нас предал. Я не привёл Хоруса к бунту. Не заставил Фулгрима поднять меч. Не отдавал приказов убивать моих воинов.

— Я не забываю.

Ответ был спокойным и твёрдым.

— Но есть наследство, которое оставляют не приказами.

Медузийский ветер снова поднялся. Дым из горна потянулся в другую сторону, превратился в густую чёрную полосу. В полосе проступили очертания военных кораблей.

Феррус услышал смех.

Красивый, уверенный, чуть насмешливый.

Он узнал его раньше, чем понял, насколько страшно было услышать снова.

Фулгрим.

Ч А С Т Ь I I I

Клинок и молот

У Фулгрима были ужасные привычки.

Он входил в чужую мастерскую, словно хозяин. Трогал инструменты, не спросив разрешения. Отодвигал чужие чертежи ради собственных набросков и считал, что любое помещение можно улучшить, если переставить мебель, добавить свет и убрать хотя бы половину излишне практичных предметов.

Феррус ненавидел все эти привычки.

И, если быть точным, скучал по ним сильнее всего.

Они оказались в большой кузнице на борту корабля времён Великого Крестового Похода. Не в каменной пещере Медузы, а в полноценной мастерской с плазменными горнами, точными станками и кранами, способными поднимать броневые плиты боевых титанов. Вдоль стен висели чертежи. Между двумя рабочими столами стояла наковальня.

У одного стола работал Феррус. У другого — Фулгрим.

Оба были молодыми. Оба ещё не знали, что однажды станут символами враждующих половин галактики.

— Ты делаешь его слишком тяжёлым, — заметил Фулгрим, не поднимая глаз от заготовки.

— Ты делаешь свой слишком красивым, — ответил Феррус.

— Красота не мешает оружию.

— А лишний металл мешает.

— Ты бы назвал лишней даже рукоять, если бы мог держать клинок голыми руками.

Феррус поднял серебряные ладони.

— Я могу.

Фулгрим рассмеялся.

В настоящем Феррус отвёл взгляд. Ему показалось, будто этот смех пробил броню, которую не могли пробить орудия. Он готовился к ненависти. К ярости. Но вместо них пришло другое: желание шагнуть к столу и сказать что-нибудь привычно грубое, чтобы брат снова рассмеялся.

Император стоял у двери. Не вмешивался.

— Он никогда не умел молчать, — произнёс Феррус.

— Ты тоже.

— Я говорил по делу.

— Разумеется.

На рабочем столе Фулгрима рождался молот. Не изящный, но прекрасно сбалансированный. Его рукоять была выверена под огромную ладонь, а распределение массы позволяло вкладывать в удар силу всего тела. Название ещё не было нанесено на металл.

Сокрушитель Кузниц.

Феррус знал это оружие до мельчайших повреждений. Молот, который Фулгрим выковал для него.

На столе молодого Горгона лежал меч. Прямой, совершенный по пропорциям, способный гореть чудовищным жаром. Огненный Клинок — оружие, созданное им для Фулгрима.

Они работали несколько дней. Спорили об охлаждении, о примесях в сплавах, о форме соединительных деталей. Ни один не собирался уступать. Они называли это состязанием, хотя оба уже понимали: каждый хочет создать вещь, которой другой сможет гордиться.

Фулгрим первым закончил.

Он протянул молот Феррусу.

— Теперь скажи, что он недостаточно хорош.

Молодой Феррус взвесил подарок на ладони, сделал пробный взмах и прислушался к звуку воздуха. Лицо осталось неподвижным.

— Сойдёт.

Фулгрим возмущённо прижал руку к груди.

— Сойдёт? Ради этого я три дня не спал?

— Ты сам выбрал такой способ тратить время.

— Невыносимый человек.

— И всё же ты здесь.

Фулгрим посмотрел на него, словно собирался ответить. Потом просто улыбнулся.

— Да. И всё же я здесь.

Феррус, наблюдавший за воспоминанием, почувствовал, что хотел бы задержаться в этих нескольких секундах. Не в сражениях, не в победах, не в воспоминаниях о славе. Здесь. В мастерской, где двое могли быть великими не из-за войны.

— Мы не пытались тогда превзойти друг друга, — сказал он.

Император посмотрел на два законченных оружия.

— Нет?

— Мы спорили о мастерстве. Но молот должен был подойти мне. А меч — ему.

Феррус замолчал.

— Нужно было знать другого человека, чтобы сделать подарок.

— Что ты знал о Фулгриме?

— Больше, чем кто-либо.

Воспоминание дрогнуло.

Фулгрим стоял перед зеркалом у другого входа, поправлял крепление на нагруднике. На лице — обычная безупречная уверенность. Но когда он решил, что Феррус не смотрит, улыбка исчезла.

— Что не так? — спросил молодой Горгон.

— Ничего.

— Скажи ещё раз. Возможно, тогда поверю.

Фулгрим раздражённо коснулся шрама на руке. Маленького. Почти незаметного.

— Я не должен был ошибиться.

— Это порез.

— Именно. Я вижу дефект, которого не должно быть.

Феррус взял с полки инструмент, проверил лезвие, положил обратно.

— Если попытаешься уничтожить каждую ошибку, придётся начать с мира. В нём их слишком много.

— Тогда почему ты всегда стремишься быть сильнее?

Феррус пожал плечами.

— Чтобы пережить те ошибки, которые всё равно останутся.

Фулгрим рассмеялся, но в смехе было облегчение. Он позволил себе на минуту не быть совершенным.

Потом сцена изменилась, и настоящий Феррус увидел разговор, которого прежде не замечал. Молодой Фулгрим смотрел, как он гнёт серебряными пальцами раскалённый металл.

— Тебе никогда не хотелось снять их?

Феррус медленно остановился.

— Что?

— Серебро. Ты ведь говоришь, что оно осталось после змея. Как шрам.

— Оно полезно.

— Не спросил, полезно ли.

Ни один из братьев не шутил.

Феррус некоторое время смотрел на собственные руки.

— Однажды, — сказал он. — Когда война закончится.

Фулгрим не попросил объяснений. Не стал спорить. Только кивнул.

— Тогда я хочу увидеть твои настоящие руки.

Воспоминание замерло.

Феррус ощутил, как горло сдавило несуществующей болью.

— Он помнил, — сказал Феррус. — Я думал, не помнил.

— А ты помнил его страх?

— Да.

— И что сделал, когда этот страх начал пожирать его?

Мастерская потемнела. На металле появился новый отсвет — болезненный, фиолетовый. За стеной словно кто-то водил ногтями по стеклу.

Феррус опустил голову.

— Я ударил его.

Император не сказал ни слова.

Феррус знал продолжение.

И впервые не хотел его видеть.

Ч А С Т Ь I V

Клинок, который сломали руками

В большой личной мастерской на борту «Железного Кулака» всегда было тепло.

Это было единственное помещение на корабле, где Феррус иногда позволял себе не надевать полный доспех. Здесь хранились его личные инструменты, незаконченные механизмы и детали, смысл которых знали только он и несколько приближённых технодесантников. Сюда приходили не ради церемоний. Здесь можно было говорить прямо.

Именно поэтому Феррус позволил Фулгриму войти.

Воспоминание началось не с драки.

С разговора.

— Отец лгал нам, — сказал Фулгрим.

Молодой Феррус даже не поднял головы.

— В чём именно?

— Во многом. Достаточно, чтобы перестать принимать его слова за мерило истины.

— Говори конкретнее.

Фулгрим подошёл ближе. Он был прекрасен, как всегда: золотой доспех, безупречно уложенные волосы, спокойная осанка. И всё-таки настоящий Феррус заметил в брате перемену. Не внешнюю. Невозможно было объяснить, почему улыбка казалась теперь чуть натянутой, а глаза слишком внимательно следили за реакцией собеседника.

— Хорус предлагает нам будущее, — продолжил Фулгрим. — Не тень чужой мечты, не вечное подчинение. Будущее, в котором мы станем тем, чем должны были стать.

— Чьё «мы»?

— Наше. Моё. Твоё.

— И сколько миров придётся сжечь, чтобы получить это будущее?

Фулгрим моргнул.

— Мы всегда сжигали миры.

— Не ради того, чтобы поставить над ними предателя.

— Ты даже не пытаешься понять.

Феррус выпрямился. Медленно. Его тень закрыла половину стола.

— Тогда дай мне причину, по которой я должен слушать дальше.

Фулгрим некоторое время молчал.

— Потому что я пришёл сначала к тебе.

Эти слова прозвучали почти по-человечески. Без величия, без лозунгов, без обещаний. Брат, предлагающий другому брату разделить страшное решение.

Настоящий Феррус невольно подался вперёд.

Он не помнил этой интонации.

Или не позволял себе помнить.

В воспоминании молодой Феррус оттолкнул стол.

— Ты пришёл сделать меня соучастником.

— Я пришёл не потерять тебя.

— Тогда не предавай нас.

Фулгрим выдохнул. Взгляд его на мгновение стал испуганным. Потом снова появился блеск уверенности.

— Ты всегда был слишком упрям.

— А ты слишком любил слышать собственный голос.

Он мог бы остановиться.

Не принять предложение. Не отступить от верности Императору. Приказать брату уйти и известить командование.

Но гнев уже сделал речь бессмысленной.

Феррус ударил первым.

В бою не было красоты. Только тяжесть сталкивающихся тел и вой реактивных двигателей оружия. Стол разлетелся на части. Силовые поля вспыхнули вдоль колонн. Фулгрим отступил, отражая удары клинком, который сам Феррус когда-то выковал для него.

Огненный Клинок.

Серебряные ладони сомкнулись на лезвии.

Феррус увидел в этом не опасность, а оскорбление. Его оружие оказалось поднято против него. Вещь, которую он сделал с любовью к брату, стала продолжением чужого предательства.

Он сжал пальцы.

Клинок раскололся.

На миг яркий свет заполнил мастерскую. Мир перевернулся. Феррус рухнул на пол. Фулгрим остался стоять над ним с молотом, который тоже был частью их общего прошлого.

Сокрушителем Кузниц.

Настоящий Феррус смотрел на брата, склонившегося над его беззащитным телом. Он вспомнил, как тот колебался. Как поднял молот, потом опустил. Как наконец отвернулся и ушёл, унося оружие с собой.

— Он не смог, — сказал Феррус.

— Да.

— Тогда ещё не смог.

Император посмотрел на него внимательно.

— О чём ты сейчас сожалеешь?

Феррус резко ответил:

— О том, что не остановил его.

— Это понятно. Но я спрашиваю не о военном результате.

— Не надо.

— Ты услышал, как он попросил не терять тебя. Что ты ответил?

Феррус молчал.

Из темноты снова проступила мастерская. Фулгрим стоял у двери, плечи опущены. И на мгновение выглядел вовсе не мятежником, не испорченным существом, а братом, который уже начал тонуть и не знал, как попросить о помощи.

— Я ответил ему как врагу, — наконец произнёс Феррус.

— Он пришёл завербовать тебя в предательство. Ты имел право отказать. И обязан был защитить верность клятве. Но между отказом и ненавистью оставалось пространство.

— Ты предлагаешь мне пожалеть человека, который убил меня?

— Я предлагаю тебе помнить человека, который ещё не сделал этого.

Феррус отвернулся.

Император не приближался. Не требовал признаний. Но в кузнице появилось отражение следующего дня: мёртвые Морлоки, элитные телохранители, обезглавленные воинами Фулгрима; тревога на боевых палубах; кровь, которую техники пытались смыть с пола.

— Виноват Фулгрим, — сказал Феррус, глядя на тела.

— Да.

— И те, кто исполнил его приказ.

— Да.

— Не я.

— В их убийстве — нет.

Ответ заставил его остановиться.

Он ожидал, что Император найдёт хитрый путь переложить вину. Но тот не сделал этого.

— Смерть не становится твоей виной только потому, что ты её переживаешь, — продолжил Император. — Ты не обязан отвечать за чужое предательство. Но ты можешь ответить за то, что сделал со своей болью после него.

Феррус усмехнулся.

— После него я отправился на Исстван.

— Именно.

Тёплый воздух мастерской стал удушающим. Голоса технодесантников сменились боевыми сообщениями. На стене возникла проекция системы. Планета, обозначенная цифрой пять, горела красным.

Феррус узнал каждую орбитальную траекторию.

Каждую отметку высадки.

Каждый потерянный корабль.

Он понял, к чему ведёт этот разговор.

— Я отправился не ради мести, — сказал он.

Император не возразил.

— Я отправился остановить изменников.

— Да.

Феррус повернулся к нему.

— И если бы мне снова пришлось выбирать, я снова выступил бы против Хоруса.

— Я надеюсь, что так.

— Тогда что ты хочешь изменить?

Император взглянул на мерцающую планету.

— Не то, за что ты сражался. То, что ты перестал замечать, пока сражался.

На схеме вспыхнул сигнал начала высадки.

И Феррус услышал голос своего капитана.

— Владыка, мы ждём основные силы.

Он ответил прежде, чем воспоминание успело продолжиться:

— Нет. Не ждём.

Ч А С Т Ь V

Исстван: последний приказ

Исстван V не был похож на мир, достойный спасения.

Низкое небо, ржавые равнины, вулканические хребты. Чёрная пыль забивалась в соединения брони. Воздух дрожал от выбросов газа, и по нему непрерывно проходили толчки от орбитальной бомбардировки. Даже до начала основной битвы на поверхности было достаточно огня, чтобы прожечь память любого человека.

Для Ферруса всё это было несущественно.

Он видел карту.

Три лояльных легиона первой волны. Ударные группы Саламандр. Подразделения Гвардии Ворона. Впереди — его Железные Руки, прибывшие раньше основных сил собственной флотилии. Разрозненные позиции предателей. Узловые укрепления. Линии огня. Зоны манёвра.

И где-то там — Фулгрим.

Феррус стоял на возвышенности вместе с несколькими ветеранами клана Аверний. Ветер гнал вокруг их ног пепел. Шлемы воинов поблёскивали, точно погасшие угли.

— Владыка, связь с основными силами нестабильна, — сообщил капитан. — Их прибытие займёт время. Если мы сохраним плацдарм, они смогут усилить направление и развить успех.

— Противник перегруппировывается. Сейчас его можно сломать.

— Можно. Но после продвижения наши фланги окажутся открыты.

Феррус посмотрел на капитана. Слова были разумными. Он сам обучил воинов говорить прямо. За осторожность никого не наказывали, если осторожность имела математическое обоснование.

И всё же он рассердился.

Потому что услышал за доводами не расчёт, а отсрочку. Ещё один шанс для Фулгрима уйти. Ещё одну возможность предателям укрепиться. Ещё несколько часов, когда в галактике будет существовать брат, поднявший оружие на своих.

— Мы идём вперёд, — сказал он.

Молодой ветеран коротко склонил голову.

— Слушаюсь.

В настоящем Феррус смотрел на эту сцену, словно на чужую операцию. Он мог оценивать её трезво. Силы действительно имели шанс прорвать фронт. Решение было смелым, но не бессмысленным. Беда заключалась в том, что командир не знал о предательстве второй волны.

— Я не мог предусмотреть удар со спины, — сказал Феррус.

— Нет, — ответил Император.

— Значит, результат был бы трагическим в любом случае.

— Возможно.

Феррус нахмурился.

— Ты не согласен?

— Я не знаю всех вариантов будущего. Но знаю: часть твоих воинов просила тебя не торопиться. Ты услышал их и решил, что твоя ярость важнее их расчётов.

Феррус развернулся так резко, что пепел поднялся вокруг ног.

— Я командовал этим легионом веками. Ты не превратишь последнее моё решение в жалкую вспышку гнева. За него стояли тактические причины.

— Стояли.

— И долг.

— Да.

— И необходимость остановить Хоруса.

— Да.

Император посмотрел на карту.

— Но рядом с ними стояло ещё одно желание. Ты не захотел его назвать. Даже себе.

Феррус уже знал какое.

Я должен добраться до Фулгрима прежде, чем кто-то другой лишит меня этой возможности.

Видение продолжилось.

Солдаты двинулись вперёд. Тяжёлые машины рвали пыль гусеницами. Терминаторы врезались в первую линию обороны. Орудия отбрасывали тени, похожие на деревья во время грозы. Стрелки падали, поднимались, снова шли вперёд. Один ударный кулак за другим пробивал внешние позиции врага.

Феррус наблюдал за собой со стороны.

Он помнил силу этих ударов.

Забыл лица тех, кто шёл рядом.

Один из ветеранов сбился с шага, когда осколок пробил его нагрудник. Боевой брат подхватил раненого под плечи. На тактической схеме его биометка мигнула жёлтым. Командир приказал наступать дальше. Раненого оставили у повреждённого транспортёра, ожидая эвакуации.

— Он выжил? — неожиданно спросил Феррус.

Император не ответил.

— Я хочу знать.

— Тогда смотри.

Новая сцена. Тот же воин несколько часов спустя. Буря над местом высадки. Походные маяки, отмечавшие дружественные позиции. На горизонте появлялись корабли подкреплений.

Раненый поднял руку в знак приветствия.

Затем небо превратилось в огонь.

Вторая волна открыла стрельбу по тем, кому должна была помочь. Под огнём предателей оказались Саламандры, Гвардия Ворона, Железные Руки. Не стало безопасных тылов. Не стало линии отхода. Артиллерийские удары накрыли эвакуационные пункты. Люди, считавшие друг друга братьями, умирали под знаком собственной веры.

Воин у транспортёра попытался доползти до товарища. Взрыв разорвал землю между ними.

Его биометка погасла.

Феррус сделал шаг вперёд, но Император удержал его за плечо.

— Ты не можешь забрать их отсюда.

Серебряные пальцы сжались.

— Отпусти.

— Это память.

— Я знаю.

— Ты не можешь исправить её силой.

Феррус посмотрел на Императора. В глазах было столько ярости, что обычный смертный упал бы на колени.

— Тогда зачем показывать?

— Потому что они умерли не затем, чтобы ты запомнил только собственную дуэль.

Ответ ударил сильнее орудий.

Воспоминание распалось на тысячи отдельных точек. Феррус увидел лица, которые прежде ускользали за масштабом сражения. Апотекарий, пытавшийся извлечь геносемя из погибшего друга. Водитель бронетранспортёра, который не покинул машину, чтобы не закрыть единственный проезд другим. Молодой воин, отдавший боеприпасы соседнему отделению и продолживший бой пустым оружием. Солдат Саламандр, вытащивший из огня Железного Воина и погибший за него.

Феррус смотрел на их действия как на незнакомые чертежи. Каждый был маленьким решением внутри гигантской катастрофы. Не героическим в глазах хронистов. Не имеющим значения для общей карты. Но без этих решений кто-то другой умер бы раньше.

— Они продолжали выбирать, — произнёс Феррус.

— Да.

— Даже когда битва была проиграна.

Император посмотрел на него.

— Именно.

И тогда мир приблизил к ним две фигуры.

Феррус и Фулгрим.

Ободранные доспехи. Пыль. Вокруг — развалины и мёртвые. Молот и меч снова оказались между братьями, но теперь ни один не напоминал подарок.

Настоящий Феррус почувствовал странное отчуждение. Словно память показывала двух незнакомых великанов, которые забыли, что когда-то смеялись у одной наковальни.

Они сражались страшно.

Удары ломали броню. Земля трескалась. Каждый раз, когда один отступал, другой наступал. Не было места для слов. Приказы уже ничего не значили.

Феррус видел собственный гнев. Видел, как теряет возможность отступить. Видел клинок, когда-то выкованный им для брата, вновь в своей руке. Видел молот, когда-то подаренный ему, в руках Фулгрима.

В одном коротком промежутке Фулгрим отшатнулся. В его взгляде было нечто узнаваемое.

Страх.

Не перед смертью.

Перед тем, что он вот-вот сделает.

Феррус вспомнил эту секунду. При жизни она растворилась среди ударов. Теперь он увидел её полностью.

— Он ещё мог остановиться, — сказал он.

— Да.

— И не остановился.

— Нет.

Феррус долго смотрел.

— Я тоже мог отступить.

Император не ответил.

— Но не отступил.

Сверкнул Лаэранский клинок.

Следующий миг был коротким. Настолько коротким, что его невозможно разделить на движения. Лезвие поднялось, воздух вспыхнул, мир скользнул набок.

И всё закончилось.

Феррус не ощутил боли в шее. Не увидел собственного тела. На мгновение исчезло само понятие пространства. Затем он снова стоял рядом с Императором на чёрной равнине.

Перед ними лежала голова примарха.

Его собственная.

Лицо казалось удивительно молодым. Будто гнев, который веками удерживал мышцы напряжёнными, исчез вместе с жизнью. Глаза были открыты.

Феррус заставил себя посмотреть.

— Я считал, что больше всего боюсь поражения, — произнёс он.

— А теперь?

Феррус долго молчал.

— Боюсь, что последним, что я сделал для сыновей, было указать им на ярость как на единственный достойный ответ.

На далёком краю равнины поднимались дымовые столбы.

Император повернулся к ним.

— Тогда тебе нужно увидеть, что они сделали с этим ответом.

Ч А С Т Ь V I

Сыновья без отца

Он ожидал увидеть месть.

Разорённые миры изменников. Разрушенные корабли. Операции возмездия. Железные Руки не могли забыть Исстван, и Феррус слишком хорошо знал свой легион, чтобы представить иной путь.

Но первое, что он увидел, была операционная.

Белый свет. Инструменты. Полки с имплантатами. Металлический стол. На нём лежал молодой астартес, ещё не успевший утратить живое выражение лица. Его левая рука была цела. Кожа здоровая, пальцы подвижные. Ни одного повреждения, требующего ампутации.

Вокруг стояли старшие воины в чёрной броне.

— Процедура добровольна, — сказал один из них.

Молодой воин кивнул.

— Я готов.

— Ты понимаешь значение замены?

— Плоть слаба. Железо выстоит.

Феррус приблизился к столу.

— Кто приказал?

Никто не услышал.

Врач поднял инструмент.

Феррус шагнул вперёд.

— Остановись.

Молодой астартес посмотрел на свою руку. На мгновение его пальцы сжались, словно он хотел удержать что-то невидимое.

Потом процедура началась.

Феррус ударил по инструментальному столу. Серебряный кулак прошёл сквозь него, не издав звука.

— Я сказал: остановись!

Врач продолжал работать.

Феррус повернулся к Императору.

— Это увечье. У него здоровая рука.

— Да.

— Они калечат себя ради символа.

— Они думают, что следуют тебе.

— Я никогда не приказывал им делать это.

— Знаю.

— Я собирался снять серебро!

Феррус почти выкрикнул последние слова.

Император не торопился с ответом.

— Ты собирался.

Тишина стала слишком плотной.

Феррус отвёл взгляд от операционного стола. Он вспомнил, как молодые воины гордо показывали ему первые металлические протезы. Вспомнил своё одобрительное молчание. Собственные руки, выставленные напоказ во время триумфальных шествий. Нетерпимость к слабости, которую он воспитывал в каждом бойце, потому что именно она помогала им выживать на суровой Медузе и побеждать в войне.

Он не хотел, чтобы сыновья превращали себя в машины.

Но разрешал им считать машину образцом совершенства.

— Я должен был сказать им, — произнёс он.

— Да.

— Раньше.

— Да.

Феррус посмотрел на молодого астартес. Операция закончилась. Новый металлический протез двигался безупречно. В его механизмах не было ни дрожи, ни усталости. Воин поднял руку к свету и попытался улыбнуться.

Улыбка не появилась.

— Он гордится, — заметил Феррус.

— И боится.

— Чего?

— Что в следующий раз слабой окажется не рука.

Комната изменилась.

Теперь перед ними стоял архив. Тысячи голографических записей — отчёты кланов, списки погибших, боевые решения. Прошли столетия, затем тысячелетия. Железные Руки превращали утраченное в правило. Боль стала чем-то, что нужно удалить. Страх — дефектом. Сострадание — подозрительной помехой. Память об отце — не живым воспоминанием, а металлической меркой, которой невозможно соответствовать.

Феррус видел не весь легион одинаковым. Были те, кто спорил. Кто защищал смертных, когда за это не обещали славы. Кто понимал цену гибкости. Но каждое поколение вынуждено было заново бороться с тяжестью старого поражения, словно смерть примарха продолжала происходить внутри них.

На одном из изображений стояли чёрные терминаторские доспехи. Внутри — остатки того, что когда-то было живым воином. Движения поддерживались запретными механизмами.

Феррус узнал технологии, которые сам запер.

Ключи Хель.

Он отвернулся так резко, словно увидел предательство во второй раз.

— Я запретил использовать это.

— После твоей смерти часть сыновей сняла запреты.

— Я знал, чем кончится подобная зависимость.

— Они верили, что без тебя должны победить любой ценой.

Феррус приблизился к одному из терминаторов. У бессловесной фигуры не было живого взгляда. Тёмная броня двигалась, выполняя функцию охраны, но примарх не мог сказать, осталось ли внутри хоть что-нибудь от того, кто когда-то носил её.

— Я дал им всё необходимое для победы, — произнёс он.

— Ты дал им инструменты.

— И дисциплину.

— Да.

— И стойкость.

— Да.

Император посмотрел на старые боевые записи.

— Но когда ты погиб, они оказались одни перед тем, чего никогда не позволяли себе признать: перед болью.

Феррус долго молчал.

В другом воспоминании железнорукий командир стоял над разбитой машиной эвакуации. Транспорт не мог продолжать путь, внутри находились смертные рабочие. Двигатель перегрелся, система охлаждения вышла из строя. Враги приближались. По всем расчётам, разумнее было бросить повреждённую технику и сохранить боевое отделение.

Командир приказал своим воинам удерживать дорогу, а сам начал разбирать кожух двигателя. Металлический протез сорвал застрявший болт. Другой рукой — ещё живой, покрытой ожогами — он придерживал хрупкий клапан, не позволяя ему сломаться.

Феррус заметил это сразу.

— Если он сожмёт сильнее, клапан треснет.

— Да.

— Он это знает.

— Да.

Командир работал осторожно, чувствуя, как механизм дрожит под пальцами. Наконец двигатель завёлся. Транспорт поднялся над землёй. Рабочие уехали. Железный Воин вернулся к сражению, не дожидаясь благодарности.

Феррус смотрел ему вслед.

— Зачем ты показал мне его?

— Потому что он тоже твой сын.

— Но он нарушил приказ об отходе.

— Нарушил.

Феррус нахмурился, по привычке рассчитывая цену риска. Командир мог погибнуть. Мог потерять отделение. Мог допустить, что враг прорвётся к важному рубежу. Всё это было правдой.

И всё-таки он спас людей.

Не ради превосходства над машиной.

Не ради доказательства силы.

А потому, что решился использовать силу осторожно.

Сцена исчезла. Остался только звук работающего двигателя. Он отдалялся вместе с уходящими людьми.

— Этот воин слабее остальных? — спросил Император.

Феррус долго смотрел в пустоту.

— Нет.

— Почему?

— Потому что знал, что может потерять всё. И всё равно остался.

Император кивнул.

— Тогда, может быть, дело никогда не было в слабости плоти.

Феррус медленно раскрыл серебряные ладони.

Он впервые посмотрел на них без отвращения и без гордости.

Просто на руки.

Вещь, которой можно держать молот.

Или человека.

Ч А С Т Ь V I I

Руки Отца

Они вернулись в кузницу.

Ту самую, где всё началось.

Горн по-прежнему был холодным. На наковальне лежала незаконченная заготовка меча. Влажные стены почти не изменились; только за дверью теперь слышалось множество голосов. Иногда они сливались в хор, иногда разделялись. Кто-то отдавал приказы. Кто-то звал по имени погибшего. Кто-то молча дышал, стараясь не закричать.

Феррус сел на низкую скамью.

Не потому, что устал телом. У него больше не было тела, которое могло бы устать привычным образом. Но впервые за бесконечно долгое время он не желал стоять перед лицом очередной задачи.

Император остался у горна.

— Сколько времени прошло? — спросил Феррус.

— Для людей — больше десяти тысяч лет.

— А для меня?

— Я не знаю.

Феррус кивнул. Неопределённость раздражала, однако спорить он не стал.

— Значит, я действительно ничего не могу исправить.

— Многое ты уже не можешь.

— Вынужден признать: у тебя отвратительный талант утешать.

Император слабо улыбнулся.

Феррус смотрел на свои руки. На отражение старого холодного горна в серебре.

— Я мог бы уничтожить тысячи врагов. Мог построить орудие, способное расколоть крепость. Мог разобрать неисправный двигатель в темноте, не видя деталей. Но оказалось, что недостаточно просто знать, как работает механизм.

— Какой механизм?

— Человек.

Слово прозвучало непривычно.

Феррус провёл серебряным пальцем по краю скамьи. Пыль не сдвинулась.

— Я думал, что закаляю сыновей. Чтобы они не сломались, когда меня не станет. И вот меня не стало. Они не сломались. Они сделали хуже: научились считать поломкой всё, что осталось в них живого.

Император подошёл к нему.

— Ты был хорошим полководцем, Феррус.

— Иногда.

— И великим мастером.

— Это знаю.

— И человеком, которому было трудно принять несовершенство.

— Тоже знаю. Теперь.

Он поднял голову.

— Скажи мне то, за чем я, кажется, пришёл.

Император ждал.

— Когда ты узнал о моей смерти?

Тишина стала заметной. Даже голоса за дверью отступили.

— Я почувствовал её, — сказал Император.

— Где ты был?

— На Терре.

— Что сделал?

— Не смог ничего сделать.

Феррус долго смотрел на Отца.

Он ожидал иных слов. Какой-нибудь грандиозной причины. Тайного плана. Объяснения, почему необходимо было потерять одного сына, чтобы спасти тысячу миров. В прошлом он принял бы подобную арифметику без спора. Сам пользовался ею ежедневно.

Теперь он ждал.

— Я ощутил, как исчезло твоё присутствие, — продолжил Император. — Не как гаснет один сигнал среди миллиардов. Я узнал тебя. И понял, что больше не успею ответить.

— На что?

Император посмотрел на холодную наковальню.

— На вопрос, который ты ни разу не задал.

Феррус усмехнулся.

— У меня было мало вопросов. Слишком много работы.

— Я это помню.

— Значит, мы одинаково виноваты в отсутствии разговора.

Император не поспешил согласиться.

— Не одинаково. Я был твоим отцом. Мне следовало начать его раньше.

Феррус отвёл взгляд.

— Я считал, что тебе нужен тот, кто никогда не уступит. Когда другие сомневаются, я должен быть твёрдым. Когда кто-то устал, я должен продолжать. Когда кто-то падает, я должен поднимать его и требовать идти дальше.

Он сжал кулак.

— Я ненавидел в себе каждую слабость, потому что думал: если я покажу её, разочарую тебя.

Император долго молчал.

— Я гордился твоей стойкостью, — сказал он. — Но недостаточно часто говорил, что ты не обязан превращаться в железо целиком.

Феррус невесело рассмеялся.

— Поздно.

— Да.

Это простое согласие было тяжелее утешения.

Феррус посмотрел на Отца.

— Ты когда-нибудь боялся за нас?

— Каждый день.

— Забавно. Не замечал.

— Я плохо умел показывать страх.

— Зато превосходно умел приказывать.

— Верно.

Они помолчали.

Потом Феррус спросил то, чего прежде стыдился бы:

— А когда я погиб... ты счёл это моей слабостью?

Император ответил не сразу. Не потому, что искал красивую фразу, а потому, что воспоминание, казалось, действительно причиняло боль.

— Я счёл это потерей сына.

Феррус не шелохнулся.

— Ты совершил ошибки, — продолжил Император. — Я тоже. И ни одна из них не сделала твою жизнь ненужной. Даже смерть не способна превратить человека в окончательный приговор о нём.

Феррус посмотрел на пустую ладонь.

— Но меня помнят именно по смерти.

— Не все.

— Для моего легиона Исстван стал началом всего, что произошло потом.

— Для многих — да. Но не все воспоминания подчиняются последнему дню.

На стене появилась маленькая тень. Женщина с младенцем у костра. Старик с починенным ножом. Воин, который держал повреждённый клапан живой рукой. Фулгрим и Феррус, спорившие о балансе рукояти.

Воспоминания не исчезали, даже когда сами люди уходили.

— Меня убил брат, которого я любил, — тихо сказал Феррус. — И я не знаю, что делать с этой правдой.

Император не отвёл глаза.

— Ты можешь не знать.

Феррус посмотрел на него раздражённо.

— Ужасный ответ.

— Зато правдивый.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Я не прощу Фулгрима за то, что он сделал. Не сейчас. И не потому, что хочу наказать его вечно. Просто у меня нет такого слова, которое сделало бы случившееся меньше.

— Оно и не должно становиться меньше.

— И я не могу отдать ему ответственность за мою ярость. Или забрать у него ответственность за убийство.

— Нет.

Феррус впервые посмотрел на Императора без необходимости доказать силу.

— Что же тогда останется от нас?

Император опустился на скамью рядом с сыном.

Вся кузница словно стала меньше. Не исчезла её каменная тяжесть, не исчезли следы молотов. Но теперь это было место, где два человека могли сидеть рядом, не требуя друг от друга ни результата, ни победы.

— То, что другие смогут сделать иначе, — сказал Император.

Феррус хотел возразить, что мёртвые не распоряжаются будущим. Однако за дверью снова раздались шаги.

Кто-то остановился.

Три удара.

Пауза.

Ещё два.

Феррус медленно повернул голову.

Он узнал этот стук.

Но теперь его наносил не молот.

Кто-то просил открыть.

Ч А С Т Ь V I I I

Два мастера у открытой двери

Феррус подошёл к двери первым.

Она была тяжёлой, с железной накладкой вокруг замка. Никаких украшений. Только дерево и металл, соединённые на совесть. Он вспомнил, как в первой своей кузнице всегда проверял, плотно ли закрыты створки: ветер Медузы мог за несколько мгновений остудить горн.

Теперь горн был холодным и без ветра.

Дверь не защищала ничего.

Феррус положил на ручку ладонь. На этот раз дерево не пропало под серебряными пальцами. Он почувствовал шероховатость волокон, холод металла, тугое сопротивление замка.

Впервые с момента пробуждения он что-то ощутил.

Он открыл.

На пороге стоял Рогал Дорн.

Без шлема. С неизменным суровым лицом и тем прямым взглядом, который Феррус помнил ещё со времён Крестового Похода. Дорн посмотрел на брата, потом на кузницу, затем на Императора у скамьи.

— Ты выглядишь отвратительно, — сказал он.

Феррус усмехнулся.

— Ты тоже. Особенно для человека, который считает себя образцом порядка.

— В таком случае всё в норме.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Рогал сделал шаг вперёд. Остановился, будто не знал, позволено ли ему приблизиться.

Феррус заметил это и рассердился.

— Ради всего святого, Дорн. Я не чертёж, который боятся испачкать.

Рогал подошёл и обнял его.

Неловко. Крепко. Без единого слова.

Феррус не сразу ответил. Потом сомкнул серебряные руки на спине брата. И поразился: он чувствовал тяжесть его брони, силу живого объятия, почти забытое сопротивление другого тела.

Император отвёл взгляд.

— Я не успел на Исстван, — тихо произнёс Рогал.

Феррус отстранился.

— Ты был не там.

— Я отдал приказы. Получил отчёты. Должен был—

— Прекрати.

Дорн посмотрел на него.

— Ты не слышал? — спросил Феррус. — Я велел прекратить. И ты знаешь, что это слово означает.

— Знаю.

— Ты не убивал меня. И не отправлял моих сыновей в ловушку, зная о ней. Не присваивай себе чужую вину только потому, что привык отвечать за каждую стену в галактике.

Рогал едва заметно опустил голову.

— Ты уже говорил с Отцом.

— Судя по всему, и ты тоже.

Они обменялись взглядом. И впервые за многие тысячелетия смогли улыбнуться одной и той же мысли.

Дорн посмотрел на пустую наковальню.

— Что ты делаешь?

— Пока ничего. Молот не хотел подчиняться.

— Странно. Обычно это твоя любимая часть работы.

Феррус снова подошёл к столу. Теперь инструменты казались настоящими. Он поднял незаконченный клинок. Трещина тянулась от середины к острию; металл был пережжён при первой закалке.

— Я пытался его закончить много веков назад, — сказал он. — Он треснул. Я выбросил его. Сегодня почему-то он оказался здесь.

Дорн осмотрел лезвие.

— Неправильная температура.

— Я знаю.

— И слишком быстрое охлаждение.

— Я знаю.

— И распределение массы...

— Ещё слово, и я выброшу тебя вслед за клинком.

Рогал неожиданно коротко рассмеялся.

Феррус положил меч обратно.

— Я могу перековать его. Исправить сплав, убрать дефекты, получить хорошее оружие. Но не хочу.

— Почему?

Феррус посмотрел на трещину.

— Впервые не вижу смысла делать ещё один меч.

Рогал наклонил голову.

— Тогда сделай что-нибудь другое.

— Что?

Дорн оглядел мастерскую. На полке лежала старая маленькая деталь — металлическое кольцо с двумя ушками. Крепление для ручки. Мелочь, которую обычные кузнецы делали сотнями и никогда не считали искусством.

— Начни с того, что однажды не успел закончить, — сказал Дорн.

Феррус долго молчал. Потом вспомнил ребёнка у медузийского костра. Маленькие пальцы, которые он боялся раздавить. Вспомнил старика с ножом и молодого воина, державшего неисправный клапан.

— Мне не нужен меч, — произнёс Феррус. — Нужна вещь, которую можно передать из рук в руки.

Он взял треснувшую заготовку. Вместо того чтобы переплавить её целиком, отрезал неповреждённый участок, нагрел и начал придавать форму простой скобе. С обеих сторон выковал отверстия под крепёж. Сделал плавный изгиб, чтобы даже маленькая ладонь могла легко удержать ручку.

Дорн стоял рядом, наблюдая за работой.

— Ведёшь металл слишком быстро, — заметил он.

— Опять началось.

— Если продолжишь, будет перекос.

— Тогда держи клещи.

Рогал взял клещи. Феррус нанёс первый удар.

Горн вспыхнул.

Не чудовищным пламенем. Обычным оранжевым огнём. Появился жар. Пошёл дым. От каждой искры на стенах пробегали короткие тени.

Феррус работал долго. Не потому, что задача была сложной. Напротив: точность требовалась обыкновенная, доступная хорошему ремесленнику. Просто впервые он не торопился получить доказательство собственного превосходства.

Вскоре на наковальне лежала дверная ручка.

Прочная. Без украшений. Удобная.

Феррус взял её в руки и внимательно осмотрел. Его пальцы впервые за всё время подчинялись без усилия.

— Для кого? — спросил Дорн.

Феррус подумал.

— Для двери.

— Какой?

— Любой, которую ещё можно открыть.

Рогал кивнул.

— Хорошая работа.

Феррус посмотрел на него с почти детским недоверием. Он не привык получать похвалу за простые вещи. Мастерство должно было измеряться величием задачи.

Но ручка действительно была хороша.

Император подошёл ближе. Сначала посмотрел на изделие, затем на сыновей.

— Достаточно? — спросил он.

Феррус хотел ответить привычным «нет»: поверхность можно отполировать, крепёж улучшить, форму уточнить.

Но остановился.

Взял готовую деталь, подошёл к двери и прикрепил её на место старой.

Проверил ход.

Дверь открылась легко.

— Да, — сказал он. — Достаточно.

За порогом не было Медузы.

Не было Терры.

Там тянулся длинный коридор с множеством дверей. Издалека доносились шаги и голоса — некоторые тихие, некоторые сердитые, некоторые удивительно знакомые. Рогал стоял рядом. Император остался позади.

Феррус посмотрел в коридор.

— Там другие?

— Да, — ответил Император.

— Фулгрим?

Долгое молчание.

— Он ещё не пришёл сюда таким, каким ты его помнишь.

Феррус кивнул.

— Я не готов встретить его.

— Знаю.

— Но однажды должен.

Император не стал обещать, что встреча будет возможна. Не стал обещать, что всё будет прощено. Феррус благодарно принял это молчание.

Потом он сделал шаг в коридор.

И впервые за очень долгое время не почувствовал необходимости держать кулаки сжатыми.

Э П И Л О Г

То, что можно удержать

Через десять тысяч лет после гибели Ферруса Мануса на одном из забытых промышленных миров Империума сломался подъёмник.

Это была незначительная поломка.

В отчётах гарнизона она занимала три строки. Повреждение главной шестерни, отказ тормозной системы, опасность обрушения. С инженерной точки зрения ремонт не представлял особой сложности. Проблема заключалась в том, что подъёмник находился внутри обстреливаемого заводского комплекса.

На нижнем уровне оставались люди.

Около сорока рабочих. Несколько стариков. Двое детей. Путь к запасной лестнице перекрыло рухнувшей балкой. Другие выходы вели к помещениям, уже охваченным огнём.

Отделение Железных Рук получило приказ удерживать восточный периметр. Командир изучил тактическую карту. Враги приближались. Участок подъёмника не имел стратегической ценности. На спасение рабочих понадобилось бы время, которое можно было использовать для укрепления рубежа.

Решение было очевидным.

Он уже открыл канал связи, чтобы сообщить об отходе, когда услышал стук.

Три удара.

Пауза.

Ещё два.

За заклинившей дверью кто-то пытался привлечь внимание.

Командир остановился.

Стук повторился.

Он посмотрел на собственную левую руку. Металлическую, тяжёлую, безукоризненно точную. Правой — ещё живой — коснулся нагрудника, где оставался след давнего боя. За столетия службы он не раз видел, как смертные погибали из-за секунд промедления. И не раз убеждал себя, что сохранение боеспособности важнее бессмысленной попытки помочь всем.

Сегодня расчёт говорил то же самое.

Но за дверью снова постучали.

— Удерживать проход, — приказал он воинам. — Я вернусь.

— Командир, это противоречит плану укрепления, — ответил один из братьев.

— Знаю.

Он открыл дверь силой металлической руки, а затем опустился на колено, чтобы оказаться на одном уровне с маленькой девочкой, стоявшей за ней. У ребёнка была рассечена ладонь. Она прижимала её к груди и старалась не плакать.

— Там ещё люди? — спросил командир.

Девочка кивнула.

— Много.

Он посмотрел внутрь тёмной шахты. Система привода была почти уничтожена. По всем стандартам мастерскую следовало покинуть, закрепив отсек и доложив о потерях. Но эти стандарты были написаны для машин.

А перед ним стоял человек.

— Покажи, — сказал он.

Ремонт занял девять минут.

На шестой минуте погиб один из удерживавших проход воинов. На восьмой враги начали обходить позицию. На девятой двигатель снова заработал, и подъёмник поднял людей на верхний уровень, где их приняли медики.

Командир не чувствовал торжества. Он знал цену каждой минуты. Знал, что погибшего брата не вернуть. Знал, что правильность решения нельзя доказать одним только количеством спасённых.

Девочка подошла к нему прежде, чем он успел уйти.

— Спасибо, — сказала она.

Он не нашёл подходящего ответа.

Тогда ребёнок протянул раненую ладонь.

Он осторожно взял её своей живой рукой.

Не металлической.

Живой.

И удержал ровно настолько крепко, чтобы девочка не боялась.

Ни один хронист не записал этот жест.

В боевых журналах остался только факт успешной эвакуации и потеря одного астартес. Никто не связал случившееся с погибшим примархом. Никто не услышал в этом ответа на разговор, который когда-то состоялся за пределами времени.

Феррус Манус оставался мёртв.

Фулгрим оставался тем, кем стал.

Исстван не исчезал из памяти человечества.

Но на одном забытом мире металлическая рука открыла дверь, а живая — удержала человеческую ладонь.

И этого не было достаточно, чтобы искупить прошлое.

Но достаточно, чтобы будущее хотя бы однажды оказалось другим.

• ••

В далёком коридоре между памятью и вечностью Феррус остановился возле другой двери.

За ней стояла тишина.

Не пустая. Ожидающая.

Он мог бы пройти мимо. У него больше не было приказа идти дальше.

Но затем на двери появилась тонкая линия света — ровная, как кромка клинка. Из-за неё донёсся знакомый голос, едва слышный и страшно изменившийся:

— Феррус?

Горгон закрыл глаза.

Он узнал этот голос.

И понял, что следующая история будет гораздо труднее его собственной.

Потому что существовали раны, которые наносил враг.

А существовали те, что оставлял человек, которому ты сам выковал меч.

VIII. Фулгрим - «Совершенство, которое пожирает»

Ч А С Т Ь V I I I

ФУЛГРИМ СОВЕРШЕНСТВО, КОТОРОЕ ПОЖИРАЕТ

ФЕНИКС· III ЛЕГИОН

VIII

Фулгрим

Портрет без зрителя

Первым Фулгрим услышал не голос Отца и не звон меча.

Аплодисменты.

Они доносились из темноты — ровные, сдержанные, благородные. Так приветствуют исполнителя, который безукоризненно справился с труднейшей партией и теперь вправе принять благодарность публики. Хлопки заполняли пространство, отражались от невидимых стен, множились, пока не стали похожи на дождь по железной крыше.

Фулгрим не поклонился.

Это и удивило его больше всего.

Когда-то он сделал бы это автоматически. Он умел благодарить публику так, чтобы каждый в зале почувствовал: примарх увидел именно его. Умел улыбаться, произносить нужную фразу, выдерживать идеальную паузу. Но сейчас ноги не двигались, а улыбка не приходила.

Аплодисменты прекратились.

Перед ним возникла галерея.

Высокие стены, светлые колонны, пол, напоминающий полированную кость. Над головой висели сотни светильников, каждый на строго рассчитанном расстоянии от следующего. Воздух пах лаком, дорогими маслами и свежей древесиной. На стенах висели картины — так много, что конца залу не было видно.

На каждой находился он.

Фулгрим в доспехах. Фулгрим в венце триумфатора. Фулгрим с оружием над поверженным врагом. Фулгрим, склонившийся над чертежом звездолёта. Фулгрим, окружённый восторженными сыновьями.

Ни одной неудачной работы.

Линия подбородка точна. Свет подчёркивает скулы. Волосы ложатся на плечи так, словно даже ветер понимал своё место в композиции. В каждом лице — уверенность. В каждой позе — достоинство.

— Кто устроил выставку? — спросил он.

Ответа не было.

Фулгрим пошёл вдоль стены, сначала неспешно, затем быстрее. С каждой картиной появлялось что-то новое: другой век, другая победа, другая версия его самого. Одна работа изображала его почти богом, другая — просвещённым правителем, третья — художником, чьи руки были способны создавать миры.

Он остановился перед портретом, на котором держал меч.

Красивый клинок. Слишком красивый.

По рукояти проходил узор, напоминающий переплетение живых жил. Металл отражал свет с внутренней стороны, будто у стали было собственное сердце. Фулгрим узнал оружие прежде, чем позволил себе назвать его.

Лаэрский клинок.

Он сделал шаг назад.

На портрете губы нарисованного примарха чуть заметно улыбнулись.

— Не бойся, — сказал голос из рамы. — Здесь мы все прекрасны.

Фулгрим посмотрел на остальные картины. И обнаружил, что лица изменились.

Не сильно. Разница была почти неуловимой: приподнятый уголок рта, блеск зрачка, чрезмерно спокойный взгляд. Но теперь каждый портрет наблюдал за ним.

— Я не боюсь собственных изображений.

— Разумеется, — согласился голос. — Ты всегда боялся лишь одного: что увиденное окажется точнее тебя самого.

Фулгрим выхватил меч.

Он не помнил, чтобы оружие было при нём. Оно просто оказалось в руке — тонкое, гибкое, с холодным сиянием по краю. Примарх рассёк ближайшее полотно. Дорогая ткань разошлась от рамы до рамы.

За ней висел тот же портрет.

Он разрубил второй.

И третий.

Вскоре пол оказался устлан полосами живописи, однако галерея не менялась. За каждой картиной открывалась следующая. Такой же Фулгрим. Та же улыбка. Та же совершенная линия.

— Достаточно, — раздался иной голос.

Фулгрим обернулся.

У дальнего входа стоял человек в тёмной одежде. На нём не было ни короны, ни знаков власти; только усталое лицо и глаза, в которых отражалась слишком долгая история.

Император.

Фулгрим испытал мгновенное желание выпрямиться. Поправить доспех. Убрать из голоса раздражение. Сказать что-нибудь достойное подобной встречи.

Вместо этого он спросил:

— Это твоя галерея?

— Нет.

— Тогда чья?

Император посмотрел на картины.

— Ты слишком долго собирал её сам.

Фулгрим хотел рассмеяться, но увидел за плечом Отца дверь. Обычную, деревянную, с новой металлической ручкой — грубоватой, не украшенной ни одной драгоценностью. Ручка была сделана так, чтобы её удобно держали, а не чтобы на неё смотрели.

Именно поэтому она казалась неправильной среди совершенства галереи.

Из-за двери донёсся звук шагов.

Фулгрим узнал его прежде, чем услышал голос.

Тяжёлый шаг воина, который не считал нужным скрывать собственное присутствие. Лёгкий металлический отзвук при движении рук.

Он отступил.

— Нет.

Из-за двери прозвучало короткое, негромкое:

— Я слышу тебя.

Фулгрим перестал дышать.

— Феррус?

Ответ не пришёл сразу.

— Слышу, — повторил голос. — Но пока не открываю.

И шаги замерли по ту сторону.

Это было хуже обвинения. Хуже угрозы. Хуже, чем если бы дверь распахнулась и из неё вышел брат с поднятым клинком.

Фулгрим никогда прежде не оказывался перед человеком, который имел полное право не захотеть его видеть.

Он медленно опустил меч.

Император ждал.

Ни одна картина больше не улыбалась.

Но все продолжали смотреть.

Ч А С Т Ь I I

Мир, которому не хватало воздуха

— Зачем он здесь? — спросил Фулгрим.

Император не стал делать вид, будто не понял.

— Ты назвал его имя.

— Я произносил это имя десять тысяч лет.

— И ни разу не ждал ответа.

Фулгрим поднял голову. Его лицо вновь обрело выражение спокойного превосходства, которому он учился так давно, что почти перестал замечать усилие.

— Если ты решил судить меня, Отец, выбери более убедительное место. Эти картины безвкусны.

— Возможно, — ответил Император. — Начнём там, где ты ещё умел замечать безвкусицу.

Светильники погасли.

Галерея распалась на тёмные прямоугольники, словно кто-то вынул из неё изображения и оставил одни рамы. Вскоре исчезли и они. По лицу Фулгрима ударил горячий воздух, пахнущий химическими испарениями, пылью и раскалённым металлом.

Хемос.

Вершины перерабатывающих башен тонули в грязной дымке. Под ними тянулись трубопроводы, транспортные каналы и жилые блоки, построенные так тесно, что между ними почти не оставалось улиц. По сменным сигналам рабочие уходили под землю и возвращались обратно. Их лица были серыми от пыли. Одежда изношена до нитей.

Фулгрим узнал город своего детства.

Не символ победы над нуждой, каким его изображали поздние хроники. Не блистательную колыбель Феникса. Обычный промышленный мир, на котором людям всё время чего-то не хватало.

Воздуха.

Пищи.

Тепла.

Сна.

Он помнил этот недостаток лучше любых дворцовых ароматов.

Свет сдвинулся, и они оказались внутри машинного зала. Приводы гудели с неровной частотой. На дальнем конце помещения группа рабочих спорила возле открытого кожуха насоса.

Среди них стоял юный Фулгрим.

Без золота. Без венца. С тёмными следами машинного масла на руках и выцветшей рубашкой, которую пришлось перешивать, чтобы она подходила его растущему телу.

Он слушал женщину с обожжёнными пальцами. Та объясняла, что если заменить насос сейчас, производственный участок остановится до конца смены и жилой сектор останется без тепла.

— А если не заменим? — спросил молодой Фулгрим.

— Через неделю он встанет сам.

— И тогда?

Женщина отвела взгляд.

— Люди в нижних блоках замёрзнут.

Юноша помолчал, затем наклонился к схеме. Он быстро проверил последовательность клапанов, внёс три изменения, сделал короткий расчёт на полях измятого листа.

— Мы не остановим производство, — сказал он. — Перераспределим давление между вторым и четвёртым контуром. Насос разберём по частям и восстановим к утру.

— Так не делается, — возразил старший мастер.

— Значит, начнём делать.

Фулгрим, наблюдавший за сценой, невольно улыбнулся.

Он помнил эту работу. Помнил даже то, что главный вал пришлось вытягивать вручную. Помнил, как они стояли среди искр и едкого дыма, пока новая система не заработала.

Но следующую сцену он забыл.

Утром женщина с обожжёнными пальцами принесла ему жестяную кружку тёплого напитка. От усталости она едва держалась на ногах.

— Мы справились, — сказала она.

Молодой Фулгрим поправил:

— Вы справились. Я только изменил расчёт.

Женщина рассмеялась.

— Не будь таким скромным, мальчик. Скоро тут всё будет построено по твоим чертежам.

— Если так случится, — ответил он, — в этих чертежах должны остаться места для людей.

Взрослый Фулгрим вздрогнул.

Он не помнил, что говорил это.

Или не хотел помнить.

— Это был я, — произнёс он.

— Да.

— Я спас этот город.

— Ты помог многим людям прожить ещё один год, — сказал Император. — Потом ещё один. А затем и другим поколениям.

Фулгрим выпрямился. От старой гордости стало почти тепло.

— Я сделал его красивым.

Император не спорил.

Они вышли из машинного зала и увидели площадь, которой прежде здесь не было. Грубые фасады ещё сохраняли старую кладку, но между ними появилась открытая терраса. Отработанное тепло фабрик питало оранжерею, возле которой рабочие отдыхали после смены. У стены кто-то нарисовал цветы на пожелтевшей штукатурке.

Рисунок был неумелым.

Цветы имели неправильные пропорции, листья не согласовывались друг с другом, а стебли казались слишком толстыми. Художник не владел перспективой.

Фулгрим сразу заметил все ошибки.

— Удивительно, что я позволил этому остаться.

— Ты был занят, — ответил Император.

— Я мог исправить работу за несколько минут.

— Мог.

— И она стала бы лучше.

Император посмотрел на рисунок.

— Для кого?

Фулгрим открыл рот и замолчал.

Из оранжереи вышел маленький мальчик. Он подбежал к рисунку и поднял руку к одному из цветов, нарисованному чуть выше его роста. Мать подняла его, чтобы он мог достать до лепестка, и мальчик рассмеялся.

— Это рисовала моя сестра, — сказал он. — Она сейчас на другой смене. Когда вернётся, я покажу, что цветок всё ещё здесь.

Мать осторожно поставила его на землю.

Фулгрим смотрел на них.

В его памяти Хемос был прежде всего системой, которую он усовершенствовал. Тысячами расчётов. Мастерством. Выносливостью. Блестящим умом.

Но мир существовал не для того, чтобы доказывать его блеск.

Он существовал для мальчика, которому важно было сохранить чужой неровный цветок.

— Ты сделал фабрики лучше, — сказал Император. — И люди получили время для вещей, не приносящих пользы фабрикам.

Фулгрим снова взглянул на рисунок.

— Он всё равно некрасивый.

— Может быть.

— Я говорю серьёзно.

— И я.

Мальчик исчез за дверью оранжереи. На стене остался цветок — неправильный, испорченный по всем законам живописи, но всё-таки цветок.

Фулгрим почувствовал беспокойство. Не от уродства рисунка.

От мысли, что однажды он разучился бы оставлять его на стене.

Когда Хемос растворился, запах краски из галереи вернулся — густой, тяжёлый, слишком сладкий.

Фулгрим вдруг понял: на всех прежних портретах не было ни одного человека, которому могла бы быть нужна его красота.

Только он сам.

Ч А С Т Ь I I I

Дети без права на ошибку

Галерея вернулась, но теперь вместо портретов стены занимали длинные ряды знамен.

Пурпурные полотнища. Золотые орлы. Имена побед, записанные точным, торжественным письмом. На каждом знамени — знак III легиона.

Дети Императора.

Фулгрим остановился перед самым старым полотнищем. Его края выцвели, ткань была истончена и кое-где аккуратно подшита. Оно выглядело не таким великолепным, как остальные.

Он протянул руку.

Знамя дрогнуло, и перед ним вырос госпитальный отсек старого звездолёта.

В рядах узких коек лежали астартес. Некоторые — неподвижно. Другие с трудом дышали под аппаратами. Медицинские сервиторы переходили от одного ложа к другому. Мониторы мигали в такт нестабильной работе сердец.

Фулгрим узнал время.

Первые годы, когда легион лишь восстанавливался после болезней и потерь, едва не уничтоживших его ещё до прибытия примарха. Он помнил чувство, с которым впервые смотрел на сыновей.

Не разочарование.

Ужас.

Слишком мало их осталось. Слишком хрупким было то, что Император доверил ему. Другие примархи получали неисчислимые армии. Ему достался легион, который ещё нужно было спасти от исчезновения.

Молодой Фулгрим стоял возле койки воина, потерявшего правую руку. Легионер пытался подняться, когда увидел примарха, но мышцы не слушались.

— Лежи, — сказал молодой Фулгрим.

— Владыка, я восстановлюсь.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Я вернусь в строй.

Фулгрим наклонился к нему.

— Твоя жизнь нужна мне больше, чем твой рапорт о готовности.

Воин опустил взгляд. Кажется, впервые за долгое время он позволил себе усталость.

Взрослый Фулгрим медленно подошёл ближе.

— Я действительно так говорил.

— Да, — ответил Император.

— И я верил.

— Да.

Изображение изменилось.

Тот же легион, несколько лет спустя. Идеально выстроенные ряды, тщательно отполированная броня, оружие, выставленное под одинаковым углом. Серебряные трубы заиграли победный марш.

Фулгрим смотрел на парад с удовлетворением. Он помнил этот день. Помнил восторг, когда маленький, едва выживший легион стал одним из самых дисциплинированных и изысканных во всём Империуме. Они носили имя, которым не мог похвастаться никто другой: Дети Императора.

Среди воинов стоял старый легионер с протезом руки. Он не вполне успевал за синхронным движением остальных — на крошечную долю секунды.

Примарх заметил бы это даже с орбиты.

Молодой Фулгрим сделал едва различимый жест. Командир строя замер. Солдата вывели вперёд.

— Почему ты отстаёшь? — спросил Фулгрим.

— Протез отвечает с задержкой, владыка.

— Тогда улучши его.

— Мой механикус обещал закончить работу через три дня.

— У тебя был месяц.

В голосе молодого примарха не было злости. Только холодное разочарование. Оно оказалось хуже крика.

Воин опустился на колено.

— Прошу разрешения исправить недостаток.

— Исправь. И больше не заставляй своих братьев компенсировать твою ошибку.

Сцена замерла.

Фулгрим смотрел на коленопреклонённого воина.

Воспоминание не принадлежало к его самым постыдным. Никакой казни. Никакой бессмысленной жестокости. Обычная дисциплинарная мера. Даже разумная, если рассматривать строй как механизм.

Однако что-то не давало ему отвернуться.

— Это тот же солдат? — спросил он.

Император кивнул.

Фулгрим вспомнил маленькую койку. Недостающую руку. Слова, сказанные без свидетелей: твоя жизнь нужна мне больше, чем рапорт о готовности.

И следующий приказ, произнесённый перед строем.

Он почувствовал стыд.

Не грандиозный. Не способный расколоть галактику. Маленький, точный — будто булавка прошла сквозь тщательно натянутую ткань.

— Я хотел, чтобы они стали совершенством.

— Почему?

— Потому что иначе их снова сочли бы слабыми.

Ответ пришёл мгновенно.

Фулгрим сам удивился его простоте.

Он смотрел на легион и постепенно вспоминал, сколько раз видел за чужим восхищением скрытое снисхождение. Третий легион почти погиб. Он принял его, когда некоторые уже сомневались, будет ли что возрождать. Победа одного из его сыновей казалась доказательством. Любая ошибка — угрозой, что их снова сочтут недостаточными.

И однажды борьба за право существовать превратилась в обязанность никогда не ошибаться.

Император подошёл к старому знамени.

— Я дал им имя, которое тоже стало бременем, — произнёс он. — На моих Детей смотрели иначе. И я был доволен этим, пока не понял, что они перестали позволять себе быть несовершенными.

Фулгрим усмехнулся.

— Ты понял слишком поздно.

— Да.

— Как всегда.

Император не возразил.

Среди знамен возникла другая сцена. Небольшая мастерская. Ремесленник — один из легионеров — сидел перед шлемом, на котором оставалась вмятина после боя. Он осторожно подгонял новый элемент брони. Рядом лежала пластина с выгравированным узором.

Фулгрим узнал узор: прекрасный, но совершенно не нужный для защиты.

Работа требовала времени, которого у солдата почти не оставалось.

Вошёл другой воин.

— Ты мог бы просто закрепить повреждение, — сказал он. — Завтра мы снова идём в бой.

— Если владыка увидит след удара, он спросит, почему мы оставили несовершенство.

— Шлем спас тебе жизнь.

Ремесленник замер.

— Именно поэтому его нельзя показывать таким.

Фулгрим почувствовал, как его прежняя гордость меняет вкус.

Вмятина была следом выживания.

А его сын скрывал её, словно след позора.

— Они боялись меня, — произнёс Фулгрим.

Император посмотрел на легионера.

— Некоторые боялись твоего разочарования больше смерти.

Фулгрим хотел возразить, но не нашёл слов. Он ведь любил их. Любил так сильно, что хотел вывести из тени вечной уязвимости. Хотел сделать безупречными, потому что считал безупречность единственной гарантией, что никто больше не отнимет у него легион.

Но эта любовь постепенно перестала оставлять место для живого человека.

— Я был плохим отцом? — спросил он неожиданно.

Император долго смотрел на него.

— Ты был отцом, который слишком часто принимал страх за заботу.

Фулгрим опустил взгляд.

Старое знамя снова висело перед ним. На выцветшем полотнище виднелся шов — кривоватый, сделанный чьими-то усталыми руками.

Он потянулся поправить его.

И остановился.

Кто-то когда-то спас эту ткань от распада. Может быть, не очень искусно. Но достаточно, чтобы её можно было нести дальше.

Фулгрим впервые не прикоснулся к неправильному стежку.

Ч А С Т Ь I V

Два мастера и один клинок

Когда Фулгрим увидел кузницу, он едва не улыбнулся.

Улыбка умерла прежде, чем успела появиться.

Он знал это место.

Горн, в котором огонь горел белым от жара. Массивная наковальня, покрытая следами ударов. Стеллажи с металлом, отобранным не за красоту, а за свойства. На полу — грубые следы тяжёлых сапог.

И человек возле горна.

Феррус Манус стоял к нему спиной, держа раскалённую заготовку серебряными руками. Он не нуждался в перчатках. Не нуждался в помощнике. Своим мастерством он владел так, словно оно было продолжением дыхания.

Фулгрим вспомнил дни до Ереси, когда два примарха могли спорить о стали и смеяться над тем, насколько серьёзно воспринимали собственные споры.

У этого воспоминания был запах: раскалённый металл, уголь и масло. Оно не пахло кровью.

— Ты опять тратишь время на украшения, — произнёс Феррус, не оборачиваясь.

Фулгрим замер.

Потом понял, что Горгон обращается не к нему.

Из боковой двери вошёл молодой Фулгрим — светловолосый, спокойный, с тонким клинком в руках. На оружии ещё оставались следы работы. Он держал меч так бережно, словно нёс произведение искусства, которое никто, кроме него, не сумел бы оценить должным образом.

— Это не украшения, брат. Это завершение формы.

Феррус хмыкнул.

— Форма завершена, когда вещь выполняет назначение.

— Тогда мир был бы наполнен одинаковыми уродливыми предметами.

— Зато они служили бы долго.

— Ты невозможен.

— А ты любишь слушать собственный голос.

Молодой Фулгрим положил меч на стол.

— Посмотри на баланс.

Феррус взял клинок, несколько раз изменил хват, проверил гибкость, провёл большим пальцем вдоль тупой части лезвия.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Очень хорошо.

— Это уже ближе к истине.

Феррус посмотрел на него.

— На гарде слишком много работы.

— Ты неизлечим.

— Но клинок хорош.

Он отдал меч обратно. Молодой Фулгрим улыбался — не придворной улыбкой, не той, которую хвалили летописцы. Открытой, почти мальчишеской.

Взрослый Фулгрим смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него становится невыносимо тяжёлым.

Когда-то он действительно улыбался так.

Не ради зрителей.

Не ради оценки.

Просто потому, что рядом находился Феррус.

Изображение сменилось. Теперь на столе лежали два оружия: огненный клинок, который Фулгрим создал для брата, и могучий боевой молот, выкованный руками Ферруса. Дар и ответный дар. Спор двух мастеров, превратившийся в дружбу.

— Ты помнишь, о чём мы договорились? — спросил молодой Феррус.

— Что моя работа изящнее твоей?

— Что нельзя делать работу друг за друга.

— Это совсем не похоже на меня.

— Поэтому я и повторяю.

Феррус подошёл к столу и указал на молот.

— Он будет у тебя. Не потому, что мой лучше твоего. Потому, что я его сделал и знаю, где он выдержит удар, а где может треснуть.

— Ты допускаешь, что твоё оружие может треснуть?

— Всё может треснуть, Фулгрим.

— Не всё.

Феррус усмехнулся.

— Вот поэтому тебе и нужен кто-нибудь, кто иногда говорит, что ты ошибаешься.

Молодой Фулгрим рассмеялся.

Взрослый не смог.

Император стоял у дальней стены. Он не вмешивался и впервые не пытался направить воспоминание к заранее известному выводу.

Фулгрим сам произнёс:

— Он не восхищался мной.

— Восхищался, — ответил Император. — Просто считал, что тебе полезнее слышать правду.

— Он придирался ко всему.

— Ты делал то же самое.

Фулгрим опустил взгляд на молот.

— Потому что я знал, что он не перестанет быть моим братом, если я ошибусь.

Слова пришли так естественно, что Фулгрим сам испугался.

Именно это он доверял Феррусу. Не тайны кампаний. Не расчёты. Не победы.

Право быть неправильным.

В его присутствии можно было проиграть спор об угле заточки. Можно было допустить грубую шутку. Можно было смеяться слишком громко и не думать, как это выглядит со стороны.

Феррус Манус видел человека за всеми золотыми линиями.

И всё же Фулгрим убил его.

В кузнице потемнело.

— Ты хочешь сказать, что я завидовал ему? — спросил Фулгрим.

— Частью себя, — ответил Император. — Он не нуждался в красоте, чтобы быть уверенным в ценности своего труда. Тебе казалось, что это должно даваться тяжелее.

— Он тоже был горд.

— Очень.

— Упрям. Жесток. Иногда слеп.

— Да.

Фулгрим повернулся к Отцу.

— Тогда не превращай его в святого, чтобы удобнее было осудить меня.

Император встретил взгляд спокойно.

— Я не собираюсь. Феррус был твоим братом, а не мерой твоего падения.

Эти слова подействовали неожиданно сильно.

Фулгрим посмотрел на Горгона, который снова работал у горна. В его движениях не было изящества, которому обучали на придворных праздниках. Но была уверенность. Практическая, земная, почти бесцеремонная.

— Знаешь, — сказал Фулгрим, — когда он критиковал мою работу, мне иногда хотелось бросить её в огонь.

— Но ты оставлял.

— Да. Потому что наутро он приходил посмотреть, что я исправил.

Он улыбнулся — и тут же заметил, что в памяти Феррус больше не работает.

Горгон повернулся.

Смотрел прямо на него.

Не молодой образ, не отражение. На мгновение в кузнице оказался тот самый Феррус, который стоял за дверью галереи.

— Я не просил тебя исправлять меня, — прошептал Фулгрим.

Феррус посмотрел на клинок в его руке.

— Знаю.

— Тогда зачем ты приходил?

— Потому что мне нравилось быть рядом с тобой, глупец.

Фулгрим протянул руку.

И мир исчез прежде, чем он успел коснуться брата.

Остался только металлический звук, будто кто-то положил на камень тяжёлый меч.

По ту сторону невидимой двери вновь раздались шаги.

Теперь Фулгрим понял: Феррус не ушёл.

Но и не обещал войти.

Ч А С Т Ь V

Музыка без слушателей

Клинок лежал на белом постаменте.

Фулгрим остановился, не дойдя до него нескольких шагов. Он уже знал, что увидит, хотя пытался убедить себя в обратном.

Лаэр.

Отдалённый мир, чьи жители превратили собственные храмы в памятники чувственному излишеству. Победа, которую он когда-то считал доказательством совершенства Детей Императора. Место, где оружие казалось слишком прекрасным для того, чтобы оставить его среди трофеев.

Сейчас клинок выглядел скромнее, чем в памяти. Почти обычный меч. Металл был гладким, рукоять удобной, украшения — едва заметными.

В этом и заключался обман.

Фулгрим протянул руку, и меч отозвался раньше прикосновения.

Не словами.

Ощущением.

Теплом, с которым зрительный зал встречает исполнителя. Точным движением руки в момент, когда обыкновенный воин едва успевает поставить защиту. Восторгом от музыки, которую невозможно сыграть на человеческом инструменте. Кратким обещанием: ещё немного — и ты станешь тем, кем всегда должен был быть.

— Убери это, — сказал Фулгрим.

Император не пошевелился.

— Он уже не у тебя в руке.

— Я сказал, убери.

— Посмотри на него.

Фулгрим опустил взгляд.

По лезвию пробежала тонкая линия света. Она напоминала идеальную прямую, которую художник проводит после сотен неудачных попыток. Один штрих — и работа вдруг становится целой.

— Я не понимал, что это такое, — произнёс он.

— Вначале — возможно.

Фулгрим резко повернулся.

— Ты собираешься разобрать каждую секунду моей жизни и определить, когда я стал виноват?

— Нет. Ты и без меня знаешь многие из этих секунд.

За постаментом возник просторный зал звездолёта. Музыка заполняла его с такой силой, что в обычном мире человеческое тело не выдержало бы вибрации. Ослепительные цвета расходились по стенам. Художники, музыканты и воины двигались в одном безумном ритме.

Некоторые плакали от восторга.

Некоторые — от боли.

Остальные уже не различали одного и другого.

Фулгрим узнал начало того, что позже стало привычным для его легиона. Каждый звук нужно было сделать ярче. Каждый цвет — чище. Каждое ощущение — сильнее предыдущего. Пределы больше не рассматривались как свойства живого существа. Их объявляли оскорблениями, которые необходимо преодолеть.

— Это было искусством, — тихо сказал Фулгрим.

Император посмотрел на лица присутствующих.

— Для кого?

Фулгрим хотел ответить, но музыка сорвалась на режущий, нечеловеческий тон.

Молодая женщина в рабочей одежде стояла у двери, прижимая ладони к ушам. Она не была музыкантом, не носила знаков легиона. Её привели обслуживать системы освещения, и теперь она не могла найти дорогу обратно. Кровь медленно стекала по её шее из уха.

Поблизости офицер восторженно выкрикнул, что такой звук ещё никто не создавал.

Никто не посмотрел на женщину.

Фулгрим смотрел.

— Я её не помню.

— Потому что она не входила в композицию, — произнёс Император.

Фулгрим сжал кулаки.

Он слышал в словах Отца обвинение. Но оно было не таким, какого он ждал. Император не спорил с существованием красоты. Не отрицал восторга, который искусство может рождать. Он лишь заставлял увидеть то, что оставалось за рамой.

Боль людей, превращённых в декорации.

И тогда Фулгрим понял, почему в галерее не было зрителей.

Он давно перестал спрашивать, нужна ли кому-нибудь его работа.

Достаточно было того, что она восхитительна.

— Ты сам научил меня стремиться к совершенству, — сказал Фулгрим.

Император не отвёл взгляда.

— Я называл тебя одним из лучших своих творений. Я редко говорил, что ценность человека не определяется тем, насколько он похож на замысел создателя.

— А теперь говоришь?

— Слишком поздно.

Музыка стихла.

Всё пространство обернулось огромной мастерской. На столах лежали статуи, украшения, инструменты и механические конструкции — ни одной одинаковой, но каждая стремилась к чрезмерной сложности.

В глубине комнаты художник работал над портретом Фулгрима. Он наносил один слой краски за другим, стирая предыдущие. Модель менялась на картине каждый раз, как только художник отводил кисть. Свет, волосы, глаза, выражение лица — всё становилось красивее и всё менее человеческим.

Наконец художник попытался добавить ещё один штрих.

Кисть сломалась.

Он посмотрел на портрет в отчаянии, словно уничтожил не произведение, а собственную жизнь.

Фулгрим шагнул к нему.

— Остановись, — произнёс он.

Художник не услышал.

Он взял другую кисть и снова потянулся к полотну.

— Довольно.

Тот продолжал.

Фулгрим схватил его за руку — и пальцы прошли сквозь воспоминание.

Художник упал на колени перед собственной работой. Он плакал, потому что всё ещё видел недостаток, который никто другой уже не мог бы обнаружить.

Фулгрим стоял над ним.

И вдруг узнал это отчаяние.

Он сам делал так со своими сыновьями.

С собой.

С миром.

За каждым очередным исправлением возникало новое несовершенство, требовавшее ещё большей цены.

И в какой-то момент ошибка перестала быть в картине.

Ошибка была в том, что никто не позволял себе сказать: достаточно.

С постамента снова донёсся голос — мягкий и почти ласковый.

— Ты видишь? Все они хотели большего. Ты лишь показал им путь.

Фулгрим повернулся к мечу.

Теперь он узнавал говорившего. Не по звучанию, которое менялось с каждой фразой, а по привычке предлагать оправдание как награду.

— Да, — ответил Фулгрим. — Я показал им путь.

Голос засмеялся.

— Значит, ты согласен.

— Нет. Я сказал то, что произошло.

Пауза.

— Ты не обязал меня произносить приказ. Я произносил его сам.

Лезвие потемнело.

Фулгрим почувствовал, как знакомая сила пытается охватить его мысли и вернуть то упоение, в котором исчезали сомнения. Он мог бы отдаться ему. Снова стать прекрасным. Снова получить аплодисменты, не испытывая боли от услышанного.

Но за его спиной всё ещё лежала женщина, которую никто не заметил.

Он впервые не отвернулся от неё.

Ч А С Т Ь V I

Исстван: картина с одной ошибкой

На Исстване V не было ничего красивого.

Фулгрим всегда презирал эту мысль. В молодости он утверждал, что прекрасное можно найти даже среди разрушений: в точном построении воинов, в линиях летящих снарядов, в трудном равновесии между порядком и хаосом.

Теперь он увидел поле боя без этого утешения.

Пепел лежал на разрушенных укреплениях. Воздух был полон дыма. Земля помнила удары титанов и падение десантных кораблей. На склонах зияли воронки; среди камней валялись обломки брони, принадлежавшей тем, кто ещё недавно называл друг друга братьями.

Он стоял на возвышении, откуда видел почти всё.

Внизу сражались Дети Императора и Железные Руки.

Фулгрим узнал каждую деталь. Знал, куда сейчас двинутся подразделения. Где произойдёт прорыв. Когда рухнет линия обороны. Он помнил Исстван как событие, которое невозможно забыть. Но в памяти всегда оставалась странная неправдоподобная гладкость — словно кто-то удалил неровности с картины.

Сейчас они вернулись.

Крики раненых. Сломанные крепления. Лица тех, кто умирал, не понимая, почему гербы союзников вдруг оказались на противоположной стороне прицела.

Внизу появились две фигуры.

Золото и пурпур.

Тёмная броня и серебряные руки.

Фулгрим и Феррус.

Он почувствовал такую внезапную слабость, что почти опустился на колени.

— Не заставляй меня смотреть, — сказал он.

Император стоял рядом.

— Ты можешь отвернуться.

Фулгрим посмотрел на него с ненавистью.

— Тогда зачем привёл сюда?

— Чтобы ты перестал называть памятью только то, что способен вынести.

Внизу молодой Фулгрим говорил с Феррусом. Их слова тонули в шуме битвы. Он не пытался внимательно слушать — знал каждое обвинение, каждый довод, каждый последний шанс, который был отвергнут.

Однако теперь видел не только собственный гнев.

В лице Ферруса была боль.

Не обида из-за проигранного спора. Не ярость полководца, которому изменил союзник. Гораздо более простая боль человека, который не хочет верить, что друг действительно сделал свой выбор.

Феррус поднял оружие.

Фулгрим поднял своё.

Воспоминание ускорилось.

Удары, достойные двух примархов, сотрясали землю. Один был тяжёлым и прямым, другой стремительным, почти музыкальным. Фулгрим замечал недостающие доли секунд, неправильное положение ног, едва заметные ошибки в защитных движениях.

Его разум всё ещё искал идеальный поединок.

Потом Феррус оказался на коленях.

Лаэрский клинок поднялся над ним.

Всё замерло.

Не только в видении.

В самом Фулгриме.

Он видел собственную руку. Меч. Лицо брата. Последнюю секунду перед ударом.

— Это был не я, — произнёс он.

Император ничего не ответил.

Фулгрим повторил, уже громче:

— Ты знаешь, что было в клинке. Ты знаешь, как оно говорило. Как оно выжидало. Как оно вмешивалось в мысли. Оно желало этой смерти.

— Да.

— Оно толкнуло мою руку.

Император долго смотрел на замершее поле боя.

— Какую именно секунду ты хочешь снять с себя?

Фулгрим открыл рот.

Он собирался назвать удар. Последнее движение. Тот миг, когда всё было потеряно.

Но вспомнил другие секунды.

Первую, когда не оставил клинок среди трофеев.

Первую, когда предпочёл его голос совету собственных офицеров.

Первую, когда увидел чужое страдание и решил, что красота важнее.

Первую, когда услышал в предложении Ферруса помощь и назвал её унижением.

Эти секунды не были одинаковыми. Некоторые принадлежали ему яснее, чем другие. В какие-то моменты чужая воля действительно давила на его разум. В какие-то он сопротивлялся, в какие-то соглашался, а в какие-то не хотел замечать разницу.

Но Феррус умер не потому, что мир однажды породил проклятый меч.

Он умер от руки брата, который слишком долго выбирал не замечать, куда его ведут.

— Я не знаю, — тихо признал Фулгрим.

Император повернулся.

— Чего?

— Сколько осталось моего выбора в том последнем движении.

Пауза.

— Я не знаю. И никогда не узнаю наверняка.

Он посмотрел на Ферруса.

— Но я помню всё, что сделал до него.

Смерть вернулась в движение.

Меч опустился.

Феррус Манус погиб.

Фулгрим не услышал крика. Его собственный голос исчез среди грохота поля боя. Некоторое время он мог только смотреть на неподвижное тело брата.

Потом звук вернулся. Чужой смех. Восторг. Злорадная радость, которой не было места ни в одной человеческой победе.

Он помнил эту радость.

И то, как невыносимо стало сразу после неё.

В память ворвалась прежняя сцена: кузница, два клинка, смех Ферруса. Затем — мёртвый взгляд. Словно две картины повесили друг поверх друга и пытались убедить зрителя, что они изображают одного и того же человека.

Фулгрим закрыл лицо ладонями.

Но на этот раз не плакал.

Слёзы показались ему слишком удобными.

Он мог бы упасть на колени. Мог бы кричать о любви. Мог бы проклинать демона и собственную слабость. Всё это было бы искренне — и всё же недостаточно.

Феррус остался бы мёртв.

— Что ты хочешь услышать от меня? — спросил Фулгрим, не открывая глаз.

Император ответил:

— Ничего, что вернуло бы его.

— Значит, ничего не имеет смысла.

— Нет. Просто не каждое признание становится исправлением.

Фулгрим медленно убрал руки.

На поле боя появилась новая картина: тот самый момент, но Феррус в ней оставался жив. Он оттолкнул клинок, поднялся, схватил Фулгрима за плечо. Двое братьев стояли рядом, тяжело дыша, а война словно отступала от них.

Фулгрим потянулся к этому видению.

Он хотел его больше всего на свете.

Но остановился.

— Нет, — сказал он.

Император взглянул на него.

— Почему?

— Потому что это уже не память.

Идеальная картина растворилась.

Остался пепел.

Фулгрим долго смотрел на него.

В первый раз за тысячи лет он не попросил показать более прекрасную версию произошедшего.

Ч А С Т Ь V I I

Тот, кто остался в зеркале

В галерее снова горели светильники.

Но теперь стены были пусты.

Ни одного портрета, ни одного знамени, ни одной подписи. Только белая поверхность, на которой время от времени проступали бледные следы прежней краски. Как будто вся выставка была снята за одну ночь, а её хозяину оставили только гвозди.

Фулгрим остановился перед самым большим зеркалом.

Оно стояло в глубине зала на отдельном постаменте и поднималось выше колонн. Когда-то ему нравились зеркала. Они не спорили, не отвлекали, не требовали объяснений. В них можно было увидеть то, что видели другие, и поправить недостаток прежде, чем его кто-либо заметит.

Теперь он боялся смотреть.

Но всё же подошёл.

Отражение было великолепным.

Золотые украшения. Безупречные черты. Плечи, на которых мог бы покоиться плащ целой династии. Глаза с нечеловеческим светом и голос, казавшийся музыкальным ещё до того, как он произнесёт слово.

И ничего общего с человеком из маленькой мастерской Хемоса.

Фулгрим коснулся зеркала.

Поверхность оказалась тёплой.

Отражение улыбнулось.

— Наконец-то, — сказало оно. — Мы снова можем разговаривать без свидетелей.

Фулгрим не улыбнулся в ответ.

— Я знаю, кто ты.

— Конечно. Ты всегда считал знание победой.

Существо в зеркале подняло руку, и отражение изменилось. Теперь на месте Фулгрима стоял юный рабочий с Хемоса. Потом примарх в первом парадном доспехе. Потом воин с окровавленным мечом. Затем — нечто величественное и страшное, украшенное так изысканно, что само уродство тела казалось частью замысла.

— Какая версия тебе нравится больше? — спросило зеркало.

— Ни одна.

— Лжёшь. Ты любил каждую из них, когда она сулила тебе восхищение.

Фулгрим услышал за собой шаги Императора.

— Ты можешь заставить его исчезнуть? — спросил он, не оборачиваясь.

— Здесь он не имеет над тобой большей власти, чем ты ему позволяешь.

Зеркало засмеялось.

— Как удобно, Отец. Всё снова зависит только от выбора твоих сыновей. Никаких ошибок создателя. Никаких сил, которых они не понимали. Никакого искушения, рассчитанного существами древнее их цивилизации.

Император молчал.

Фулгрим повернулся к нему.

— Оно говорит правду хотя бы в одном. Ты создал нас для величия и никогда не объяснил, почему величие недостаточно.

— Я не имел права считать вас завершёнными созданиями, — ответил Император. — Вы были живыми. Я слишком часто забывал эту разницу.

— А мы должны были понимать её сами?

— Возможно, раньше меня.

Фулгрим рассмеялся — на этот раз искренне горько.

— Вот и вся твоя мудрость.

— Нет, — сказал Император. — Это признание её предела.

Зеркало перестало смеяться.

Фулгрим снова посмотрел в него.

И вдруг задал вопрос, который не собирался произносить:

— Если я сниму все эти лица, кто останется?

Отражение склонило голову.

— Ты уже видел ответ. Тебе его не понравилось.

— Покажи.

Впервые зеркало замедлилось.

Потом золотой образ пошёл трещинами. Украшения исчезли, кожа стала прозрачной, доспех разошёлся тонкими полосами. За ним не оказалось ни чудовищной пасти, ни сияющего божества.

На тёмном фоне возникла маленькая фигура у верстака.

Юный Фулгрим чертил систему насосов для фабрики.

У него дрожала рука от усталости. Он допустил ошибку, зачеркнул линию, исправил её и продолжил работать.

— Он несовершенен, — произнесло зеркало с отвращением.

Фулгрим смотрел на мальчика.

— Да.

— Он не красив.

— Нет.

— Он ничего не значит для галактики.

Фулгрим долго молчал.

Потом ответил:

— Для кого-то значил.

Мальчик поднял голову, будто услышал.

Зеркало вспыхнуло.

Вместо маленькой мастерской перед Фулгримом возник трон, сложенный из прекрасных тел, бесконечных празднеств и побед, которые никто уже не различал. На нём сидел он сам — величественный, непобедимый, окружённый вниманием существ, не способных отвести взгляд.

— Посмотри, чего ты достиг, — прошептало отражение. — Ты мог бы остаться слабым ребёнком среди ржавых труб. Но выбрал стать тем, перед кем склоняются миры.

Фулгрим почувствовал знакомое желание. Сделать шаг. Вернуться в сияющий образ. Отбросить сомнения. Он слишком долго получал удовольствие от этой власти, чтобы одним разговором полностью перестать её желать.

Именно поэтому выбор оказался трудным.

Он поднял ладонь.

Отражение протянуло свою навстречу.

Ещё мгновение — и сияние вновь охватило бы его.

Но Фулгрим опустил руку.

— Я не хочу смотреть на это сейчас.

Зеркало дрогнуло.

— Сейчас? Только и всего?

— Только сейчас.

Существо замолчало.

Впервые слова Фулгрима не претендовали на вечность. Он не объявлял себя освобождённым. Не обещал никогда больше не поддаться. Не провозглашал победу над Хаосом.

Он просто признал, что прямо в эту секунду способен выбрать другое.

Молчание зеркала оказалось почти страшнее его смеха.

В стекле снова появился мальчик с Хемоса. Он закончил линию, отложил инструмент и, не найдя ошибки, осторожно улыбнулся.

Фулгрим посмотрел на него — и впервые за тысячелетия не захотел ничего улучшать.

Позади скрипнула дверь.

Та самая.

С металлической ручкой.

Император отступил в сторону.

Фулгрим не обернулся сразу. Он боялся, что если сделает это слишком быстро, снова окажется перед отражением, а не перед человеком.

Потом услышал знакомый голос:

— Ты всё-таки никогда не умел остановиться вовремя.

Фулгрим повернулся.

В дверном проёме стоял Феррус Манус.

Ч А С Т Ь V I I I

Встреча, которая не становится прощением

Феррус выглядел не так, как Фулгрим его помнил.

Не потому, что изменилось лицо. Серебряные руки, грубые черты, тяжёлая осанка — всё было на месте. Но Горгон больше не сжимал кулаки. И не держал оружие, которое Фулгрим когда-то подарил ему.

Он просто стоял у двери.

Отсутствие оружия показалось почти невыносимым.

— Феррус, — произнёс Фулгрим.

Горгон кивнул.

— Это моё имя.

Фулгрим хотел подойти, но остановился.

— Я не думал, что увижу тебя.

— Я тоже.

Наступило молчание. Не торжественное. Не вселенское. Очень неудобное молчание двух братьев, у которых когда-то находились слова для всего, а теперь не осталось ни одного подходящего.

Император отступил к дальней колонне. Фулгрим на мгновение посмотрел на него с благодарностью и раздражением одновременно: Отец снова умел организовать встречу, но не знал, что делать, когда она начиналась.

— Я убил тебя, — произнёс Фулгрим.

Феррус не опустил взгляда.

— Знаю.

— На Исстване.

— Знаю.

Фулгрим стиснул зубы.

Он вдруг понял, насколько бессмысленно перечислять обстоятельства человеку, который пережил последний удар. Феррус не нуждался в напоминании о месте и времени собственной смерти.

— Я не могу объяснить, что произошло.

— Можешь. Ты уже объяснял себе тысячи раз.

Фулгрим болезненно усмехнулся.

— А тебе?

Феррус посмотрел на пустые стены галереи.

— Мне важнее услышать, что ты не собираешься делать из моего убийства красивую историю.

Фулгрим замер.

Он действительно думал об этом.

Не сегодня. Раньше. Бесчисленное количество раз, когда превращал Исстван в трагедию, достойную старых поэм: любимые братья, неизбежный выбор, проклятое оружие, падение героя, победа чудовища. Всё было правдой — и всё позволяло ему забыть одну простую вещь.

Феррус умер.

Не для того, чтобы завершить его историю.

Не для того, чтобы стать символом его страдания.

Просто умер — с собственной жизнью, оставшейся незаконченной.

— Я не имею права использовать тебя как оправдание, — сказал Фулгрим.

— Это уже ближе к разговору.

Феррус прошёл в галерею. Его шаги тяжело отдавались в пустом пространстве. Он остановился перед зеркалом, где всё ещё виднелась маленькая мастерская Хемоса.

— Ты был хорошим мастером, — произнёс он.

Фулгрим почувствовал боль.

— Когда-то.

— И отвратительным слушателем.

На мгновение Фулгрим почти рассмеялся.

— Ты никогда не упускал возможности оскорбить меня.

— Потому что ты никогда не упускал возможности принять любой спор за суд над своей ценностью.

Фулгрим улыбнулся — и улыбка тут же исчезла.

— Я скучал по тебе.

Феррус долго молчал.

— Знаю.

— Ты скучал?

Горгон посмотрел на него.

— Ты думаешь, смерть избавляет от памяти?

Фулгрим опустил голову.

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что я хочу услышать ответ.

Феррус отвернулся к пустым стенам.

— Да, — сказал он наконец. — По тому брату, с которым мог спорить у горна, я скучал.

Пауза.

— Но я не знаю, кто ты теперь.

Слова ударили без жестокости, и от этого стали тяжелее.

Фулгрим посмотрел на собственные руки. Они менялись в свете галереи: то человеческие, то чужие, прекрасные и отвратительные одновременно.

— Я тоже не знаю.

Феррус кивнул. Казалось, этот ответ устроил его больше любой обещанной клятвы.

— Тогда не начинай с того, кем хотел бы казаться.

Он подошёл к боковому столу, который появился вместе с ним. На столешнице лежал небольшой металлический предмет. Фулгрим узнал форму — крепление рукояти, простое и прочное, без узоров.

— Что это?

— Часть двери, — ответил Феррус.

Фулгрим посмотрел на дверной проём. На новой ручке сохранились следы работы молотом.

— Ты её сделал?

— Да.

— Для меня?

Феррус нахмурился.

— Для двери. Не льсти себе.

Фулгрим вдруг рассмеялся.

И смех оказался настоящим.

Не красивым. Не отрепетированным. Почти некрасивым — резким и коротким. Он слишком долго не слышал его от самого себя.

Феррус не улыбнулся, но уголок его рта чуть дрогнул.

— Я пришёл не затем, чтобы простить тебя, — произнёс Горгон.

Фулгрим перестал смеяться.

— Знаю.

— И не затем, чтобы объявить, что мы снова братья, какими были прежде.

— Я и не просил.

— Просил, — возразил Феррус. — Всё это время. Просто не словами.

Фулгрим опустил взгляд.

Горгон продолжил:

— Я помню, кто ты был. Помню, кем стал. И то и другое остаётся частью истории, от которой никуда не уйти. Но сегодня я хотел увидеть, способен ли ты стоять передо мной без клинка, короны и зрителей.

Фулгрим посмотрел на пустые стены.

— И что увидел?

Феррус ответил не сразу.

— Человека, который всё ещё очень хочет понравиться.

Фулгрим болезненно усмехнулся.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Я знаю.

Они стояли рядом, пока в дальней части зала не начал появляться свет. Обычный рассветный свет — такой, какой когда-то освещал фабрики Хемоса. Он ложился на пол неровными прямоугольниками.

Фулгрим впервые не потребовал исправить освещение.

— Что мне теперь делать? — спросил он.

Феррус посмотрел на него почти с раздражением.

— Ты опять спрашиваешь, какую задачу выполнить.

— Потому что не знаю другой формы движения вперёд.

— Тогда попробуй самую простую.

— Какую?

— Когда увидишь человека, которому можно помочь, помоги ему. Не потому, что это будет красиво. И не потому, что я одобрю.

Фулгрим молчал.

— Ты не можешь вернуть мне жизнь, — продолжил Феррус. — Не можешь переписать Исстван. Не можешь заставить меня простить. Но даже теперь ты способен решать, что сделаешь с теми, кто ещё жив.

Пауза.

— Начни с них.

Фулгрим поднял взгляд.

— Ты веришь, что я способен на это?

Феррус посмотрел ему прямо в глаза.

— Я не собираюсь верить за тебя.

Слова были жестокими и милосердными одновременно.

Фулгрим понял, что получил не прощение и даже не надежду на него. Только ответственность, которую невозможно передать ни богу, ни демону, ни Отцу, ни погибшему брату.

Он медленно кивнул.

Феррус направился к двери.

На пороге остановился.

— Фулгрим.

Тот вздрогнул.

— Да?

— Когда мы выковали первые подарки друг другу, ты целую ночь исправлял узор на гарде. Помнишь?

— Да.

— Узор так и остался немного кривым.

Фулгрим почувствовал слабую улыбку.

— Ты всё заметил.

— Разумеется. Я не исправил его, потому что это был твой меч.

Феррус взялся за ручку двери.

— Не каждую чужую вещь нужно делать похожей на собственную идею совершенства.

Он вышел.

Дверь осталась приоткрытой.

Фулгрим долго смотрел на неё.

Император подошёл ближе, но не произнёс ни слова.

— Он не простил, — сказал Фулгрим.

— Нет.

— И не обещал.

— Нет.

Фулгрим глубоко вдохнул.

— Я всё равно рад, что он пришёл.

Император кивнул.

Фулгрим посмотрел в зеркало ещё раз.

На этот раз отражение не показывало ни божества, ни чудовища.

Там стоял человек перед открытой дверью.

Не красивый.

Не уродливый.

Незаконченный.

И Фулгрим впервые не счёл это оскорблением.

Э П И Л О Г

Неровная линия

В одной из бесчисленных крепостей Детей Императора художника заставили рисовать портрет.

Он был смертным. Невысоким, болезненно худым, с пальцами, на которых остались старые ожоги от заводских печей. Его доставили из разрушенного поселения вместе с несколькими десятками других пленников. Остальные получили работу у механизмов, где люди быстро изнашивались и редко доживали до следующей смены.

Ему достались краски.

Сначала это показалось спасением.

Затем он увидел, кого должен изображать.

Фулгрим стоял посреди огромного зала, окружённый безукоризненными статуями, зеркалами и трофеями давно законченных войн. Рядом находились воины в украшенных доспехах. Они спорили о качестве исполнения громче, чем некоторые полководцы спорят об исходе битвы.

Художник работал несколько дней.

Он рисовал осторожно. Взял самый тонкий инструмент, который смог найти. Выверял пропорции, изучал свет, пытался скрыть дрожь в руках. Ему сказали, что примарх заметит любую ошибку.

И он верил.

На шестой день один из воинов обнаружил неправильную линию.

Она проходила возле губ портретируемого — слишком короткая, почти незаметная. Из-за неё лицо выглядело не столь безупречным, как требовали придворные мастера.

— Переделай, — приказал воин.

Художник попытался.

Рука дрожала.

Краска легла неровно.

Воин поднял оружие.

— Ты испортил образ владыки.

Художник отступил. Он не стал просить пощады: за последние дни понял, что просьбы о милосердии здесь считаются признаком дурного вкуса.

Оружие уже было направлено ему в грудь, когда по залу прокатился голос.

— Опусти.

Воин застыл.

Фулгрим подошёл к полотну.

От него исходило сияние, которое с трудом выдерживал человеческий взгляд. Каждый шаг сопровождался тонким звоном украшений. Полководец и чудовище, повелитель и пленник собственного величия — всё это существовало в нём одновременно.

Он посмотрел на портрет.

Неправильная линия действительно была видна.

Фулгрим мог исправить её одним движением. Мог уничтожить картину. Мог позволить убить художника и приказать начать работу заново. Любой из этих вариантов был бы привычным.

Вместо этого он спросил:

— Почему дрожит рука?

Художник не сразу понял, что вопрос обращён к нему.

— Я болен, владыка.

— Чем?

— Не знаю. Здесь холодно, и я давно не спал.

Фулгрим посмотрел на его пальцы. Тонкие. Израненные. Совсем не похожие на руки ремесленника, который должен был создавать бессмертные произведения.

На мгновение он вспомнил мастерскую на Хемосе. Женщину с обожжёнными руками. Кружку тёплого напитка. Рисунок цветка на стене.

Потом — другой зал. Клинок над Феррусом. Пустую галерею.

Он не знал, было ли это воспоминанием, пророчеством или минутной слабостью, которой однажды воспользуются его враги. В варпе прошлое и будущее слишком часто касались друг друга, чтобы можно было полагаться на очевидность.

Но художник стоял перед ним сейчас.

Живой.

Фулгрим повернулся к воину.

— Отведи его к лекарям. Дай еду. Пусть потом вернётся к своим.

— Владыка, портрет испорчен.

— Я вижу.

— Нужно завершить работу.

Фулгрим ещё раз посмотрел на картину.

— Работа завершена.

Воин не сразу понял.

— Но линия...

— Останется.

В зале воцарилась тяжёлая тишина. Несколько офицеров обменялись растерянными взглядами. Для них приказ звучал почти как оскорбление искусства. Они не понимали, что за прихоть заставила примарха сохранить изъян.

Фулгрим тоже не смог бы объяснить это до конца.

Он не стал добрым.

Не избавился от чудовищной силы, которой был связан с Хаосом. Не отменил приказов, уже отправленных на другие миры. Не вернул Феррусу жизнь и не остановил войны своего легиона.

Один спасённый художник не мог уравновесить горы погибших.

Но когда воин отвёл смертного от мольберта, Фулгрим не почувствовал привычного желания вернуть его и заставить исправить ошибку.

Вместо этого он долго смотрел на неровную линию возле собственных губ.

Она делала лицо чуть менее совершенным.

И отчего-то гораздо более похожим на человека.

В другом месте, далеко за пределами его понимания, Феррус Манус закрыл дверь галереи. Новая ручка тихо щёлкнула в ладони. За ним тянулся коридор, в котором ещё оставалось множество комнат.

У следующей двери было тепло.

Не обжигающее. Не зловещее. Обычное тепло кузницы, где металл нагревают не ради пытки, а ради работы. Внизу, у порога, лежала маленькая деревянная игрушка — ящерица с короткими лапами и неровно вырезанными глазами.

Феррус наклонился, поднял её и некоторое время рассматривал.

Потом из-за двери раздался низкий, удивительно добрый голос:

— Осторожнее с хвостом, брат. Его делал ребёнок.

Феррус улыбнулся.

Он знал этот голос.

И впервые за долгое время следующая встреча обещала начаться не с обвинения.

— Вулкан, — произнёс он.

Дверь открылась, и навстречу ему вышел свет огня.

IX. Вулкан - «Огонь, который не погас»

Ч А С Т Ь I X

ВУЛКАН ОГОНЬ, КОТОРЫЙ НЕ ПОГАС

ВЛАДЫКА ДРАКОНОВ ·XVIII ЛЕГИОН

IX

Вулкан

Игрушка у порога

Феррус Манус держал в ладони деревянную ящерицу.

Она была вырезана неумело: передние лапы отличались по длине, спина выгибалась слишком резко, а один глаз находился заметно выше другого. Хвост держался на тонком деревянном штифте. Настоящий мастер отправил бы заготовку в отходы ещё до полировки.

— Осторожнее с хвостом, брат. Его делал ребёнок.

Голос доносился из открывшейся двери. Феррус поднял голову.

За порогом стоял Вулкан.

Он не был облачён в драконью броню, не держал Молот Рассвета и не носил на лице привычного выражения примарха перед боем. На нём был простой кузнечный фартук. Рукава закатаны до локтей; тёмная кожа блестела от жара. В глубине помещения горел очаг, и его свет мерцал на стенах, заставленных инструментами.

— Я не сломаю, — сказал Феррус.

— Ты уже проверил соединение на прочность.

Феррус посмотрел на хвост. Штифт действительно немного выдвинулся из паза. Он осторожно вернул его на место.

— Плохая конструкция.

— Верно.

— Её следовало укрепить.

— Наверное.

Вулкан протянул руку, но Феррус не сразу отдал игрушку.

— Ты не собираешься её переделать?

— Нет.

— Почему?

Вулкан улыбнулся. Не широко — так, словно ответ был простым, но требовал времени.

— Потому что девочка, которая сделала её, потратила три вечера. На четвёртый принесла мне и попросила поставить на полку. Я обещал.

Феррус ещё раз взглянул на фигурку. В его памяти поднялись миллионы вещей, которые он когда-то оценивал по прочности, назначению, совершенству исполнения. Эта ящерица не выдержала бы ни одного из его испытаний. И всё же в руках брата она казалась важнее многих реликвий.

— Ты умер, — произнёс он.

Вулкан не опустил взгляда.

— Несколько раз.

— Я говорю не о мучениях, которым тебя подверг Кёрз.

— Знаю.

Феррус подошёл ближе.

— Ты исчез. Потом появлялся. Потом снова исчезал. В одних историях тебя видели на Терре, в других — далеко за её пределами. Твои сыновья продолжают искать тебя, будто ты оставил им маршрут, который можно пройти до конца.

Огонь тихо треснул. Вулкан посмотрел на деревянную ящерицу.

— Значит, пока ещё ищут.

— Тебя это успокаивает?

Вместо ответа Вулкан пригласил его войти.

Кузница была небольшая. Для двух примархов потолок казался низким, а проход между наковальней и верстаком — слишком узким. Стены сложены из тёмного камня. В углу стояло ведро с водой, на верёвке сохли рабочие перчатки. Здесь не было ни гербов, ни знамен, ни имперских орлов. Только труд, тепло и запах раскалённого железа.

На верстаке лежали предметы, не имевшие отношения к войне: нож для хлеба, сломанная петля, детская ложка, колесо от маленькой тележки. Подле них — несколько идеально обработанных металлических пластин, из которых без труда можно было собрать броню.

Феррус указал на пластины:

— Ты оставил работу незавершённой.

— Я её ещё не начинал.

— Тогда почему они здесь?

— Чтобы напоминать, что можно выбрать.

Брат хотел возразить, но промолчал. После собственной встречи с Императором ему всё труднее становилось относиться к выбору как к тривиальному слову.

Вулкан поставил ящерицу на полку, где уже стояли кривоватые чашки и фигурки животных. Он задержал пальцы на её спине, проверяя устойчивость, а затем сказал:

— Я рад видеть тебя, Феррус.

Слова были произнесены без торжественности. Но Феррус застыл. Их последняя настоящая встреча произошла перед Исстваном. Потом остались приказы, огонь, смерть и то неестественное место, где мёртвые иногда получали возможность говорить.

— Мы не успели попрощаться, — сказал он.

— Нет.

— Я думал, что буду первым, кто погибнет из нас. Потом оказалось, что у тебя даже смерть не могла забрать последнее слово.

Вулкан медленно опустился на деревянную скамью. Доски скрипнули под его тяжестью.

— Ты говоришь так, словно это было удачей.

Феррус нахмурился.

— Ты выжил.

— Я возвращался.

— Какая разница?

Вулкан смотрел в очаг, где за слоем золы угадывались живые угли.

— Тот, кто выжил, может попытаться продолжить начатое. Тот, кто вернулся, иногда обнаруживает, что за время его отсутствия кто-то другой заплатил за продолжение.

Феррус вспомнил собственных сыновей. Тех, кто собирал себя по частям, стыдясь обычной плоти. Он сжал металлические пальцы.

— Ты хочешь сказать, что вина хуже смерти?

— Нет. Это слишком удобное сравнение. Я лишь говорю, что смерть не прекращала мою ответственность. Иногда она делала её невыносимой.

Из-за стены раздался звук — будто маленький молоток стукнул по железу. Затем ещё один. Феррус обернулся.

— Кто здесь работает?

Вулкан улыбнулся уже без радости.

— Я и хотел показать.

Он открыл дверь в дальнюю часть кузницы.

Там стоял мальчик.

Совсем маленький для примарха — лет десяти на вид. На нём был слишком большой фартук; обе руки обмотаны тканью от ожогов. Перед ним лежал кусок красного металла и молот, который он едва мог поднять.

Мальчик ударил по заготовке. Криво. Не туда, куда собирался.

Феррус сразу увидел ошибку. Вулкан — тоже.

Но ни один из них не вмешался.

— Это ты? — спросил Феррус.

— Когда-то.

— Ещё до того, как стал Владыкой Драконов?

— Ещё до того, как понял, что огонь способен не только уничтожать.

Мальчик на мгновение поднял глаза, будто почувствовал присутствие двух великанов по ту сторону памяти. Потом вернулся к работе.

Вулкан закрыл дверь.

— Придётся мне дальше идти одному, брат.

Феррус посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что это не место, куда ты должен войти вместо меня.

Феррус некоторое время держал руку на дверном косяке. Затем положил ладонь на плечо Вулкана.

— Тогда хотя бы не говори себе, что остался один.

Вулкан не ответил сразу.

Слова были короткими. Но от Ферруса они значили больше, чем от любого другого брата: именно он слишком хорошо знал, как легко заменить близость правильными, холодными деталями.

— Постараюсь, — произнёс Вулкан.

Он шагнул в помещение.

И кузница перестала быть кузницей.

Она стала Ноктюрном.

Ч А С Т Ь I I

Ноктюрн: температура сердца

Небо Ноктюрна было низким и красным. Горные хребты поднимались из чёрного камня, а в трещинах земли поблёскивал жар. Воздух пах вулканической пылью и горячим металлом. Вдалеке гремела гроза, и на каждом её раскате жители поселения проверяли крепления крыш.

Вулкан узнал всё прежде, чем увидел улицы.

Дом Н'беля стоял у самой мастерской. На двери висела железная табличка, которую много лет назад юный Вулкан выковал своими руками. Тогда он считал её совершенной. Сейчас сразу заметил неровные края и неправильный изгиб буквы.

Дверь открылась.

Из дома вышел старик. Широкоплечий, с обожжёнными предплечьями и лицом, покрытым мелкими шрамами. Н'бель нёс связку инструментов и что-то ворчал себе под нос. Увидев у мастерской подростка, усердно обрабатывающего заготовку, остановился.

— Опять всю ночь?

Юный Вулкан не поднял головы.

— Я почти закончил.

— Ты это говорил вчера.

— Вчера я ошибся в расчётах.

— А сегодня?

— Сегодня не ошибусь.

Старик поставил инструменты на стол и оглядел изделие: длинную металлическую пластину, которая должна была стать частью сложного замка.

— Достаточно хорошо.

— Нет.

— Для этой двери — достаточно.

— Я могу лучше.

Н'бель вздохнул.

— Знаю. Но дверь нужна женщине, у которой трое детей. Её старый замок сломан, а ночью снова обещают землетрясение.

Молодой Вулкан замер. Посмотрел на пластину, потом на старика.

— Если механизм даст сбой, дети не смогут выйти.

— Поэтому я и прошу закончить его сейчас, а не после того, как ты потратишь неделю на украшения.

Взрослый Вулкан, наблюдавший за сценой, невольно опустил голову.

Он помнил спор. Помнил свою обиду на нетерпеливость приёмного отца. Но только теперь услышал ту его часть, на которую тогда не обратил внимания.

Н'бель не пытался отучить его от мастерства.

Он учил отличать мастерство от желания нравиться самому себе.

За их спинами появился Император.

Не в золотой броне. В простой тёмной одежде, будто прохожий, который задержался у чужой мастерской. Он не вмешивался в воспоминание и не пытался сделать его яснее. Вулкан ощутил присутствие Отца прежде, чем увидел.

— Ты всегда приходишь без стука? — спросил он.

— Иногда двери оставляют открытыми.

— Я оставил её для Ферруса.

— Он знает дорогу обратно.

Вулкан посмотрел на Императора. И в этом взгляде не было обычной сыновней почтительности. Она не исчезла совсем; просто рядом с Н'белем титул Императора неожиданно стал менее важным.

— Он научил меня работать, — сказал Вулкан.

— Да.

— Ты научил меня использовать эту работу для войны.

— Да.

— Ты когда-нибудь задумывался, что сделал со всем остальным?

Император некоторое время смотрел на пыльную улицу.

— Позднее, чем следовало.

Воспоминание сдвинулось.

Они оказались посреди поселения в ночь землетрясения. Под землёй глухо рычало, над крышами плыли искры. Люди вытаскивали из домов одежду, воду, маленькие свёртки с едой. На окраине обрушилась лавовая труба, и из трещины хлынул поток раскалённой породы.

Юный Вулкан стоял у моста над сухим руслом. Мост был рассчитан на телеги; теперь по нему бежали сотни людей. Сооружение не выдерживало нагрузки, каменная опора крошилась.

— Надо разгрузить пролёт! — закричал кто-то.

— Уведите детей! — ответил Н'бель.

Вулкан увидел себя: огромного подростка, который одним движением мог вырвать из земли подпорку, но вместо этого подставил плечо под край конструкции. Камень давил вниз. Его пальцы врезались в опору. На другом берегу плакали дети.

Один из взрослых упал. За ним замешкались остальные.

— Идите! — крикнул юный Вулкан. — Не стойте!

Н'бель вернулся на мост. Не за инструментами, не за имуществом. За упавшим человеком. Он не мог удержать конструкцию, не мог остановить лаву, не имел силы примарха. Но у него были руки, и он использовал их, чтобы поднять незнакомца.

Они успели перебраться на берег. Через несколько мгновений мост рухнул.

Взрослый Вулкан стоял неподвижно. Он помнил спасённых, помнил нагрузку на каменную опору, помнил жар. Но до сих пор хранил это событие как собственный подвиг.

Теперь увидел Н'беля.

— Он мог погибнуть, — произнёс Вулкан.

— Мог.

— Я должен был запретить ему возвращаться.

Император посмотрел на старика, который промывал рану спасённому человеку.

— Ты бы послушал его, если бы он запретил тебе держать мост?

— Нет.

— Тогда почему он должен был послушать тебя?

Вулкан медленно повернулся к Отцу.

— Потому что я был сильнее.

— Сила не даёт тебе права прожить жизнь другого человека за него.

Слова прозвучали без упрёка. Оттого их было труднее принять.

Вулкан вспомнил, сколько раз пытался сделать именно это: удержать людей от опасности, не спрашивая, чего они сами хотят; решать за них, какой риск допустим; запрещать им идти туда, куда собирался идти сам.

— Если можно спасти жизнь, разве это не долг?

— Спасти — да. Присвоить — нет.

Вулкан посмотрел на Н'беля. Старик заметил, что мальчик вновь принялся проверять повреждённую железную петлю и, несмотря на усталость, подошёл помочь.

— Я боялся потерять его, — признался Вулкан.

— Поэтому пытался стать достаточно сильным, чтобы никогда не терять никого.

— И это была ошибка?

— Это было желание, которое не может исполнить даже примарх.

Вулкан опустил глаза.

Между двумя событиями — спасённым мостом и разрушенным Исстваном — лежали века. В течение этих веков он убеждал себя, что достаточно большое могущество рано или поздно позволит ему защитить всех.

Но Н'бель старел.

Люди умирали.

Поселения сгорали и отстраивались заново.

Никакой молот не мог отменить это правило.

Старик наконец заметил подростка, который молча смотрел в сторону треснувшей земли.

— Ты опять считаешь, что всё должен делать сам, — сказал Н'бель.

— Но если я могу...

— Можешь многое. И делай многое. Только оставь другим право стоять рядом.

Воспоминание изменилось ещё раз. На месте улицы возникла та самая мастерская. Н'бель сидел у стола рядом с маленькой девочкой. Она вырезала из тёмного дерева ящерицу. Получалось плохо: руки дрожали, и несколько раз она ошибалась с формой хвоста.

Юный Вулкан смотрел на неё с удивлением.

— Она ещё слишком мала для такого ножа.

— Зато старается, — ответил Н'бель.

— Зачем ты позволяешь ей портить заготовку?

— Она попросила научить её.

— Можно заказать хорошую игрушку у мастера.

— Можно. Но ей хотелось сделать самой.

Вулкан узнал фигурку с полки. Значит, воспоминание принадлежало не только ему. Внутри этой невозможной кузницы жили вещи, которые знали и любили другие.

Девочка протянула игрушку подростку.

— Помоги исправить хвост, — попросила она.

Юный Вулкан взял нож. Через минуту мог бы превратить неловкую фигурку в великолепную работу.

Но старик придержал его руку.

— Не всю, — остановил Н'бель.

— Почему?

— Потому что тогда это будет уже не её.

Взрослый Вулкан почувствовал, как медленно меняется смысл простого воспоминания.

Он спасал людей, потому что любил их.

А иногда хотел исправить их жизни так же, как исправлял металл: убрать ошибку, придать нужную форму, сделать достаточно прочными, чтобы никогда больше не ломались.

Н'бель учил другому.

Не всякая неровность — повреждение.

Не всякую слабость нужно уничтожать.

И не всякую жизнь нужно спасать ценой права её владельца выбирать.

Император сделал шаг к открытой двери мастерской. За ней уже не было поселения. По ту сторону лежал пепел.

— Ты готов? — спросил он.

Вулкан узнал чёрное небо и запах горящего топлива.

— К Исствану?

— К тому, чего ты до сих пор не смог себе простить.

Вулкан не ответил.

Он положил деревянную ящерицу на стол.

И вошёл в огонь.

Ч А С Т Ь I I I

Исстван V: те, кто не вернулся

Прежде всего Вулкан услышал связь.

Десятки каналов, сотни голосов. Одни отдавали приказы, другие требовали помощи, третьи пытались выяснить, почему союзные транспорты разворачиваются не к линии эвакуации, а обратно к полю боя. Над равниной Ургал опускался дым. Огромные десантные корабли горели в небе, и их обломки падали среди войск подобно искусственным метеорам.

Он стоял в центре сражения и одновременно помнил его конец.

В этом было жестокое преимущество мёртвых и тех, кто слишком часто возвращался: они знали, какие решения не спасли никого, но всё равно должны были переживать их снова.

По обе стороны от него в зелёной броне сражались Саламандры. Визоры шлемов светились красным среди пыли. На плечах чернели символы дракона. Они двигались тяжело и упорно, не позволяя противнику разрезать строй.

— Отец! — прозвучал голос через вокстер. — На третьем направлении гражданские обслуживающие команды. Их транспорт поражён. Они идут пешком.

Вулкан узнал капитана. Тот погиб ещё до окончания битвы.

— Выделить прикрытие. Две группы к транспортной линии.

— Мы откроем фланг.

— Знаю. Выполнять.

Над головами прошёл вой артиллерии. Вулкан автоматически определил калибр, направление и время падения снарядов. Расчёт возник без усилия, как дыхание. Он успел предупредить воинов — и снаряды взорвались там, где мгновение назад стояли десятки людей.

На горизонте заговорили батареи Железных Воинов.

Император появился рядом, но бойцы прошлого его не замечали. Защитные поля не отражали присутствия Отца. Он существовал в воспоминании не как участник, а как свидетель.

— Ты помнишь их лица? — спросил он.

— Не все.

— Но приказ помнишь.

— Каждый слог.

Вулкан смотрел, как две группы Саламандр уходят к повреждённому транспорту. Он знал, что им удастся вывести часть выживших. Знал также, что сами они не вернутся. Когда-то это знание пришло слишком поздно. Теперь сопровождало каждый шаг воспоминания.

— В тот день я не выбрал между победой и спасением, — сказал он. — Я хотел и то и другое. Мне казалось, что достаточно воли, чтобы получить оба результата.

— Ты спас некоторых.

— И потерял других.

— Да.

Вулкан резко обернулся к Императору.

— Почему ты говоришь так спокойно?

— Потому что не хочу превращать их смерть в аргумент. Ни за тебя, ни против.

Вулкан не ожидал этого. Он привык слышать от Отца рассуждения о необходимости, сохранении целого, цене будущих поколений. Сейчас не прозвучало ни одного из них.

Вместо этого рядом открылась рация, и голос капитана донёсся из прошлого:

— Мы вывели их. Последняя группа в укрытии. Передайте примарху, что мы успели.

Потом связь оборвалась.

Вулкан вспомнил, как тогда продолжил сражаться, не позволяя себе ничего почувствовать. Не потому, что не любил погибших. Потому что до следующего удара оставались секунды, и на каждую из них приходилось новое решение.

Но память не обязана подчиняться темпу войны.

Он увидел молодого легионера, который закрывал спиной человека в изорванном сером комбинезоне. Легионер поднял огнемёт, дал короткую очередь и отступил, указывая смертному путь в траншею. Затем рухнул, поражённый выстрелом из-за спины.

Смертный не успел обернуться. Он побежал дальше.

Вулкан хотел подойти к телу, узнать имя, сделать то, на что не осталось времени тогда. Но ноги не двигались. Перед ним было прошлое, а прошлое не принимало помощи.

— Ты когда-нибудь считал, сколько людей этот воин спас? — спросил Император.

— Он прикрыл одного.

— А человек добрался до транспорта. После войны у него могли родиться дети. Могли не родиться. Он мог стать врачом или жестоким начальником. Никто не знает. Смерть твоего сына не становится ценнее от числа потомков спасённого.

Вулкан посмотрел на Отца.

— Тогда зачем ты спрашиваешь?

— Потому что ты всё ещё пытаешься представить их смерти как долг, который обязан однажды погасить. Но нельзя расплатиться за человека другим человеком.

В этот момент небо стало белым.

Удар пришёл со стороны собственных линий — тех, которые минуту назад считались союзными. Сначала по равнине прошла волна света. Затем пришли грохот и огонь. Под ногами вспучилась земля; тяжёлые машины перевернулись, будто игрушки.

Вулкан видел, как целые подразделения исчезают в пламени.

Он помнил первую смерть не ощущением боли. Память сохранила другое: ужас оттого, что он не успел повернуться и посмотреть, кто остался позади.

Мир обрушился.

Когда он вновь обрёл сознание, под ним лежал обожжённый камень. Броня представляла собой обломки. Вокруг стояли воины чужих легионов. Часть из них смеялась, другая держала оружие наготове.

Вулкан попытался подняться.

Тело подчинилось.

Он ещё не понимал, почему.

Перед его глазами мелькали погибшие. Не имена в отчёте. Люди, которые несколькими минутами раньше отвечали по связи, проверяли крепления на болтерах, поднимали раненых, спорили о приказах. Теперь они лежали под пеплом.

— Я вернулся, — сказал Вулкан.

Император молчал.

— Они — нет.

— Да.

Вулкан ударил кулаком по камню. Трещина пошла через всю плиту.

— Почему я?

Это был не вопрос о механизме бессмертия. Отец понял.

— Я не знаю ответа, который сделал бы их гибель справедливой.

Вулкан поднял голову.

— Ты создал меня таким.

— Да.

— И не предупредил.

Император посмотрел на обожжённую землю.

— Я недостаточно понимал цену того, что создал.

На далёкой линии горизонта появилась фигура, чья броня была украшена летучими мышами и шипами. Она шла медленно, уверенно, словно уже знала, что пленник никуда не денется.

Конрад Кёрз.

Вулкан узнал его походку.

И впервые ощутил не ненависть, а очень старое, холодное предчувствие.

Потому что впереди было не сражение.

Была комната, где один брат собирался выяснить, сколько раз можно умереть, не перестав быть собой.

Ч А С Т Ь I V

Ночной Призрак и долг бессмертного

Корабль пах озоном, старой кровью и неисправными фильтрами. В пустых отсеках горели лампы, установленные слишком далеко друг от друга. Между ними лежали полосы темноты, достаточно глубокие, чтобы вообразить там что угодно.

Вулкан не боялся темноты.

Он боялся звука шагов, которые должны были появиться из неё.

Кёрз вошёл без доспехов. Худой по меркам примархов, с бледным лицом и глазами человека, слишком долго не спавшего. Он держал в руках маленькую металлическую коробку. Поставил её на стол. Открыл.

Внутри лежала обыкновенная спичка.

— Какое унижение, — произнёс Конрад. — Владыка огня, а мне приходится объяснять ему, что даже маленькое пламя умеет гаснуть.

Вулкан смотрел на брата.

— Чего ты хочешь?

— Узнать правду.

— Ты всегда называл так то, что причиняло боль.

Кёрз улыбнулся.

— А ты всегда называл добротой желание решать, кому позволено страдать.

Он зажёг спичку. Поднёс к ней палец. Дождался, пока огонь коснётся кожи, и лишь затем встряхнул кистью.

— Скажи, брат, сколько раз ты уже погиб?

Вулкан не ответил.

— Я считал. Потом сбился. Ты наверняка тоже.

Он придвинул коробок к пленнику.

— Ты возвращаешься снова и снова. Как благословение, которое нельзя отозвать. Но представь, что однажды в тебе не останется ничего, кроме привычки возвращаться.

Воспоминание резко сместилось. Вулкан увидел несколько комнат, каждая из которых принадлежала другой попытке Конрада причинить ему боль. Они не соединялись коридорами; их связывали только голос Ночного Призрака и безжалостное повторение.

Кёрз устраивал испытания.

В одной комнате Вулкан должен был пройти сквозь ловушки, созданные специально для его тела. В другой Конрад наблюдал, как пленник восстанавливается после смертельной раны. В третьей показывал ему образы погибших Саламандр, уверяя, что все они умерли ради полководца, который не сумел умереть вместе с ними.

Вулкан почувствовал, как память о каждой смерти пытается занять место в настоящем одновременно. Его тело исцелялось, но страх не исчезал вместе с раной. Наоборот. Иногда он становился точнее.

— Ты всё ещё считаешь меня чудовищем? — спросил Кёрз из темноты.

— Да.

Конрад рассмеялся.

— Честный ответ. А себя?

Вулкан отвернулся.

На мгновение он увидел не корабль, а другой мир, другую войну. В воздухе стоял запах горящей ткани, и перед ним — испуганное лицо молодой эльдарки. Её глаза отражали пламя. Он помнил собственную ярость, помнил принятое решение и то, как быстро оно перестало быть отменимым.

Обычно он отодвигал этот образ. Он мог назвать произошедшее необходимостью войны, вынужденным выбором, ошибкой, совершённой под тяжестью обстоятельств.

Но от этого лицо не исчезало.

— Я поступал чудовищно, — ответил Вулкан.

Улыбка Конрада исчезла.

— Не то же самое.

— Знаю.

— Тогда скажи, что ты такой же, как я.

Вулкан посмотрел на брата.

— Мы оба причиняли людям ужас. Оба делали выбор, который невозможно оправдать чужим приказом. Но я не стану говорить, что это освобождает нас от попытки выбирать иначе.

Кёрз долго молчал.

— Ты считаешь надежду доказательством собственной правоты.

— Нет. Я считаю её обязанностью не переставать проверять себя.

Ночной Призрак резко закрыл коробок со спичками.

— И после всего ты всё равно веришь в людей?

— Иногда с трудом.

— Лжёшь.

— Тогда почему ты задаёшь этот вопрос снова?

Кёрз приблизился. Его лицо оказалось совсем рядом.

— Потому что хочу увидеть, когда ты перестанешь.

Вулкан вспомнил первый раз, когда вернулся после смерти. Он был оглушён, растерян, почти не помнил, кто он. Потом второй. Десятый. Страх менял форму. Он больше не боялся конца жизни. Он боялся проснуться однажды и обнаружить, что перестал скорбеть о других.

Что очередная смерть станет просто неудобством.

Что следующая потеря покажется статистикой.

Что он сможет наблюдать страдания так же спокойно, как Конрад наблюдал его мучения.

— Я тоже этого боюсь, — сказал Вулкан.

Кёрз отступил.

— Чего?

— Перестать чувствовать.

В голосе пленника не было ни вызова, ни желания победить в споре.

— Ты пытаешься сделать меня бесчувственным, чтобы доказать, что сострадание — только слабая оболочка жестокости. Но если однажды добьёшься своего, это не сделает тебя правым. Это будет значить, что ты сумел уничтожить ещё одну вещь, которой боялся.

Конрад смотрел на него. Долго. Затем тихо сказал:

— Ты говоришь как он.

— Как кто?

— Как Отец. Только у тебя хватает мужества признать, что ты не знаешь всего.

Вспышка гнева мелькнула на лице Ночного Призрака — и исчезла. Он повернулся к выходу.

— Посмотрим, сколько тебе понадобится смертей, чтобы забыть эту речь.

Он ушёл.

Комната осталась пустой.

И тогда Вулкан впервые услышал другой голос.

Не Конрада. Не охранников. Не собственные мысли.

— Ты всё ещё здесь, сын?

Император стоял возле закрытой двери. Воспоминание больше не пыталось убедить Вулкана, что на корабле находятся только двое примархов. Отец мог войти теперь — как зритель, которому наконец позволили увидеть спектакль, давно завершившийся.

Вулкан хотел обрадоваться. Вместо этого почувствовал обиду.

— Здесь? Я был здесь много раз. Ты ни разу не приходил.

Император посмотрел на дверь.

— В тот момент я не мог тебя найти.

— А если бы мог?

Ответа не последовало.

— Ты прислал бы флот? Открыл бы варп-портал? Приказал бы другим сыновьям погибнуть, чтобы спасти меня? Или решил бы, что мой дар позволяет подождать?

Император не отвёл взгляда.

— Возможно, принял бы неправильное решение.

Вулкан медленно сел на край металлического стола. В воспоминании его руки были целы. Он посмотрел на них с почти посторонним интересом.

— Когда меня убивали, я говорил себе: только бы не забыть лица. Тех, кто меня любил. Тех, кого я не спас. Н'беля. Своих сыновей. Я думал, что если сохраню их, то сохраню себя.

— И сохранил?

Вулкан вспомнил дни без памяти, без ясной мысли, без уверенности, что возвращение действительно означает прежнюю жизнь.

— Не всегда.

Император подошёл ближе.

— Но ты здесь.

— Потому что кто-то продолжал искать меня, когда я не мог искать себя.

Отец замолчал.

И тогда корабль исчез.

На его месте появился гроб, окружённый огнём.

Перед ним стоял молодой космодесантник в зелёной броне. На лице читалась решимость, которая ещё не понимала, какой страшной бывает цена надежды.

Артеллус Нумеон.

Вулкан почувствовал, как кровь отливает от лица, хотя в этом месте у него не было настоящего тела.

— Нет, — прошептал он. — Только не это.

Ч А С Т Ь V

Сын, который не отпустил

Огонь Ноктюрна был другим, чем огонь войны.

Он поднимался из глубины планеты медленно, словно дышал. В его свете камни казались прозрачными, а огромные тени скользили по стенам. Гора Смертельного Пламени гудела под ногами, и этот гул нельзя было спутать ни с артиллерией, ни с работой кузнечных мехов.

У входа в огненную глубину стоял Артеллус Нумеон.

Вулкан видел его лицо отчётливее, чем лица многих других сыновей. Помнил сдержанную манеру говорить, умение удерживать дисциплину после поражения, привычку выслушивать младших прежде, чем отдать приказ. Нумеон был тем, кто продолжал искать отца, когда остальные уже называли поиски безумием.

Перед ним покоился саркофаг, известный как Несвязанное Пламя. Слишком тесный для столь огромной надежды. Слишком холодный для тела существа, которое многие считали воплощением огня.

— Уходи, — сказал Вулкан.

Воспоминание не ответило.

Нумеон проверял крепления и отдавал приказы товарищам. У него оставалось мало сил. Путь через разрушенные системы и вражеские пространства забрал слишком многое. Он знал об опасности. По тому, как долго задерживался его взгляд на саркофаге, Вулкан понимал: сын подозревает, чем закончится этот путь.

— Артеллус, слышишь меня?

Нумеон не слышал.

Император стоял рядом, но не пытался вмешаться. Вулкан сделал шаг к сыну, потом ещё один. Между ними оставалось всего несколько метров. Он протянул руку — и пальцы прошли сквозь воздух воспоминания.

Ничего нельзя было изменить.

— Я не просил его, — произнёс Вулкан.

— Знаю.

— Я не хотел этого.

— Знаю.

— Тогда почему он сделал это?

Император долго смотрел на Нумеона.

— Потому что любил тебя и верил, что должен вернуть. Не всё в его решении было правильным. Но оно было его.

Вулкан отвернулся.

Перед глазами возникли картины долгого пути: разбитые корабли, выжившие Саламандры, которые не могли согласиться оставить тело отца вдали от дома, споры у саркофага, голоса тех, кто просил повернуть обратно. Нумеон слышал их. Не слепо шёл за верой — выбирал, зная о цене, которую заплатят спутники.

И всё же оставался вопрос, которого Вулкан избегал.

Если бы Нумеон узнал, что Вулкан не желает возвращаться такой ценой, изменил бы решение?

Он не мог спросить.

— В моей жизни слишком много людей решали умереть вместо меня, — тихо сказал Вулкан.

— Не вместо тебя, — ответил Император. — За то, что они сами считали необходимым защитить.

— Какая разница, если в конце они мертвы, а я жив?

Император не ответил немедленно.

Пламя поднялось выше. Нумеон снял часть снаряжения, задержал руку на броне, как будто прощался с товарищами, и приблизился к огню.

— Ты можешь всю вечность спорить с его выбором, — наконец сказал Отец. — Но если объявишь его жизнь только платой за своё возвращение, то отнимешь у него всё остальное.

Вулкан резко посмотрел на него.

— Что ты предлагаешь? Благодарить за смерть?

— Помнить за жизнь.

Это было хуже обычного утешения.

Потому что требовало труда.

Вулкан умел хранить списки погибших. Мог выковать имя в металле так, что оно переживёт столетия. Мог воздвигнуть статую и заставить тысячи людей произносить её имя в день памяти. Но такой памятник иногда заменял человека, а не возвращал его.

Он попытался вспомнить Нумеона не в последний час.

На корабле во времена Крестового Похода капитан сидел на ящике с оборудованием и учил новичка завязывать крепления походной брони. Молодой легионер путался, раздражался, несколько раз начинал сначала. Нумеон не торопил его. Когда узел наконец получился, капитан не произнёс торжественной речи. Он просто кивнул и попросил повторить.

В другой день Нумеон спорил с офицером о маршруте эвакуации. Не повышая голоса. С досадой, которая возникала лишь тогда, когда речь шла о чужих жизнях.

Ещё одна память: после битвы он отказался от заслуженной награды, потому что хотел остаться с ранеными в лазарете. Вулкан рассердился, решив, что это ненужное пренебрежение честью легиона. Нумеон ответил: «Тогда дайте мне почётное право помочь им донести воду».

Вулкан впервые улыбнулся сквозь боль.

— Он был упрямым.

— Да.

— Иногда совершенно невыносимым.

— Похоже, семейная черта.

Они оба помолчали.

Вулкан снова посмотрел на огонь. Нумеон исчез за его стеной, и память не стала показывать ничего дальше. Это была не милость. Просто прошлое не нуждалось в повторном доказательстве.

— Я всё равно хотел бы остановить его, — сказал Вулкан.

— Разумеется.

— И всё равно скучаю.

Император посмотрел на сына.

— Это ты и должен был сказать себе гораздо раньше.

Вулкан медленно опустился на каменную ступень. Жар проходил сквозь него без вреда, но он ощущал тяжесть тела. Ему казалось, что за тысячелетия он накопил слишком много возвращений и слишком мало прощаний.

Он назвал имена тех, кого помнил. Сначала тихо. Потом увереннее. Не как отчёт о потерях, а как попытку вновь услышать голоса.

Нумеон.

Н'бель.

Те, кто остался на Исстване.

Те, чьи имена он не успел узнать.

Он не смог назвать всех. И это было мучительно.

Император сидел рядом и не предлагал облегчить ношу.

— Я боялся, — наконец признался Вулкан, — что если перестану себя обвинять, то перестану помнить.

Отец поднял взгляд.

— А сейчас?

— Сейчас понимаю, что иногда вина заслоняла их самих.

В глубине пещеры вспыхнул красный свет. Из него поднялся металлический предмет — небольшой молоток для тонкой работы. Вулкан узнал его: Нумеон однажды попросил отремонтировать рукоять и так и не забрал обратно.

Вулкан взял инструмент.

Дерево было тёплым.

Он не знал, возможно ли в этом месте удержать предмет из чужой памяти. Но не выпустил его.

Потому что впервые хотел сохранить не знак гибели сына.

А вещь, которой сын собирался пользоваться дальше.

Ч А С Т Ь V I

Семь молотов

Тронный зал появился без перехода.

Вулкан сразу почувствовал его тяжесть: не массу металла, а давление решения, которое не терпело ни ошибки, ни сомнения. Перед ним возвышался Золотой Трон. Бесконечные кабели уходили в темноту, как корни дерева, выросшего в камне. За стенами гудела Терра — огромный мир, на котором миллиарды людей продолжали жить, не видя того, что происходило в самом сердце дворца.

Император больше не выглядел прохожим с Ноктюрна.

Он сидел в Троне — иссохший, неподвижный, почти лишённый человеческих черт. Но Вулкан уже научился различать присутствие Отца независимо от формы. Голос, когда он прозвучал, был тем же, что у старой кузницы.

— Ты помнишь, что принёс мне?

Вулкан опустил взгляд.

В его ладонях лежал чертёж устройства, которое нельзя было назвать обычным оружием. Талисман Семи Молотов. Последний исход для ситуации, в которой все остальные исходы уже проиграны.

Он помнил работу над ним. Помнил материалы, расчёты, сложность механизма. И помнил мысль, которую тогда старательно отодвигал: механизм создавался не ради победы.

Ради уничтожения.

— Я построил его, чтобы Хаос не получил Терру, — ответил Вулкан.

— Да.

— Если поражение станет неизбежным, устройство уничтожит то, что враг надеялся захватить.

Император не спорил.

Вулкан смотрел на чертёж. Он мог проследить каждую цепь, каждую страховку, каждую точку отказа. Ещё тогда он проверял систему с таким упорством, будто ошибки можно было полностью исключить.

Но ошибка заключалась не в механизме.

— Я сделал то, что ты приказал, — произнёс Вулкан.

— Да.

— И до сих пор не знаю, имел ли право.

— Приказ был мой.

— Руки были мои.

За их спинами развернулась Терра. Не макет и не астрографическая карта. Целый мир, видимый сквозь стены Тронного зала. Континенты, города, подземные поселения, храмы, больницы. Вулкан видел людей, которые не знали о Талисмане Семи Молотов.

Кто-то чинил сломанную дверь.

Кто-то пытался утешить ребёнка.

Кто-то нёс воду по лестнице в нижний город.

Кто-то смеялся над неудачной шуткой перед началом смены.

Никто из них не давал согласия на последний приказ Императора.

— Я говорил себе, что спасаю человечество, — произнёс Вулкан. — Но даже самое разумное объяснение не меняет того, что в устройстве заключено право оборвать их жизни.

Император долго молчал.

— В тот час я думал только о том, как не позволить Губительным Силам превратить Землю в вечные врата.

— А я думал о том, как построить устройство, которое никогда не подведёт.

Вулкан медленно провёл пальцем по краю чертежа.

— Знаешь, что меня пугает? Не то, что я сумел построить его. Я слишком хорошо знаю свои способности. Меня пугает, как быстро я перестал думать о людях и начал думать о точности сборки.

— Так легче выполнить страшное решение.

— Именно.

Император выглядел неподвижным. Но голос стал тише.

— Я доверил тебе работу, потому что знал: ты поймёшь её цену.

Вулкан поднял голову.

— Ты выбрал меня потому, что я умею любить людей, которых собираюсь уничтожить?

Вопрос повис над залом. За ним слышался гул машин, одиноких и бесконечно старых.

Император не отвёл взгляда.

— Я выбрал тебя потому, что боялся, как легко другой назвал бы их лишь необходимой потерей.

Вулкан почувствовал гнев. Не вспышку, а тяжёлое, устойчивое пламя.

— Это не избавляет тебя от ответственности.

— Нет.

— И меня тоже.

— Нет.

Он опустил чертёж.

— Тогда почему ты говоришь так, словно мой страх был частью расчёта?

В голосе Императора впервые прозвучала усталость.

— Потому что я слишком долго рассчитывал даже то, что нельзя было рассчитывать.

Вулкан смотрел на Трон. Здесь закончились тысячи великих проектов. Здесь каждый день требовал новой жертвы. Здесь человек, создавший примархов ради спасения человечества, оставался связан с машиной, которую не мог покинуть.

И вдруг Вулкан понял, что его собственный дар и участь Отца страшно похожи.

Они оба не могли просто уйти.

Один возвращался после смерти.

Другой продолжал существовать вопреки тому, что от жизни почти ничего не осталось.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы всё закончилось? — спросил Вулкан.

Император не ответил сразу.

— Да.

Вулкан посмотрел на него внимательнее.

— И всё равно продолжаешь?

— Пока моё продолжение удерживает других от гибели.

— Но кто решает, когда цена становится чрезмерной?

Тронный зал замер. Император долго смотрел куда-то поверх головы сына — туда, где звёзды Астрономикона пронзали тьму.

— Это вопрос, на который я боялся искать ответ.

Вулкан прикрыл глаза.

Он всегда считал бессмертие даром, который нужно оправдывать непрерывным служением. Если можно вернуться, значит нужно идти в огонь. Если можно поднять молот, значит нельзя отдыхать. Если можно спасти ещё одного, значит не имеешь права сказать, что устал.

И каждый раз, когда он не успевал, вина становилась только сильнее.

Он вспомнил Н'беля, державшего рушащийся мост. Нумеона, вошедшего в пламя. Саламандров, уходивших прикрывать людей на Исстване. Все они могли погибнуть. Все они оставались смертными. И никто не спрашивал у них разрешения превратить их жизнь в символ, обязательный для повторения.

— Может быть, — произнёс Вулкан, — самое страшное — не умереть. А однажды решить, что чужая смерть допустима просто потому, что ты сам привык к своей.

Император медленно склонил голову.

— Да.

На чертеже загорелся маленький знак. Не боевой сигнал. Напоминание об одной незаконченной операции.

Вулкан узнал его сразу.

Контрольная точка на механизме.

Он мог исправить её, довести устройство до полной надёжности, вновь убедиться, что способен построить идеальную вещь.

Но сейчас перед ним стоял другой вопрос.

Не как завершить орудие последней войны.

А как прожить следующую минуту, не забывая, кого оно было призвано защитить.

Вулкан сложил чертёж и отложил его в сторону.

— Я не отказываюсь от ответственности, Отец.

— Знаю.

— Но больше не позволю называть её любовью без доказательств.

Тронный зал потускнел.

В глубине за стенами возник голос Ферруса — тихий, почти насмешливый:

— Вот теперь ты говоришь как кузнец, который наконец проверил, зачем ему металл.

И Вулкан впервые за всё время улыбнулся.

Ч А С Т Ь V I I

Там, где огонь не обжигает

После Тронного зала Вулкан ожидал коридора.

Он уже начал узнавать устройство этого места: человек приходит с убеждением, которое держит его всю жизнь, а уходит с вопросом, который не позволяет вернуться прежним. Коридоры соединяли братьев. Двери открывались не по приказу. Иногда за ними оказывались самые обыкновенные комнаты, в которых когда-то произошло что-то большее, чем в целых войнах.

Но на этот раз он вышел не в коридор.

Он оказался в маленькой столовой.

Деревянный стол, скамьи, железная печь. Низкий потолок, почерневший от дыма. На подоконнике стояли глиняные кружки, а в одной из них рос крошечный цветок — удивительно нежный для мира огня. За окном падал серый пепел, похожий на снег.

Вулкан знал этот дом.

Он принадлежал семье с Ноктюрна. Когда-то Вулкан помог им построить печь. Женщина, жившая здесь, настаивала, чтобы он остался ужинать, и долго спорила, пытаясь выяснить, сколько еды нужно человеку его роста. Он отказался из-за срочной работы и обещал прийти позже.

Так и не пришёл.

Теперь печь стояла перед ним.

Старый очаг погас. В комнате было холодно.

Вулкан подошёл к нему, проверил заслонку и заметил повреждённую металлическую петлю. Исправить её было легко. Куда легче, чем создать Талисман Семи Молотов. Но рядом не было инструментов.

— Ты что-то ищешь? — спросил Император.

Он стоял у двери. На этот раз не скрывался за величием Трона. Вулкан с удивлением заметил: Отец выглядит не старше Н'беля, хотя за его глазами словно лежали сотни тысяч прожитых лет.

— Плоскогубцы.

— Зачем?

— Петля повреждена. Печь не будет удерживать тепло.

Император подошёл ближе.

— Людей здесь нет.

— Знаю.

— Ты можешь уйти.

Вулкан некоторое время смотрел на очаг.

— Могу.

Потом опустился на колено и осторожно снял петлю. Ему не требовались инструменты, чтобы согнуть такой металл. Но требовалась точность — ту же осторожность, которой Н'бель когда-то учил сына, дабы тот не раздавил вещь собственной силой.

— Ты продолжаешь работать, — заметил Отец.

— Похоже, семейная черта.

Император не ответил.

Вулкан извлёк из кармана маленький молоток Нумеона. На деревянной рукояти сохранилась трещина. Он повернул инструмент в руке и приступил к работе. Лёгкие удары отозвались в пустом помещении. Сначала он поправил шарнир, затем укрепил крепление и проверил ход заслонки.

Печь заработала бы как новая.

Он мог уйти.

Но продолжал сидеть.

— Я всё ещё хочу найти его, — произнёс он.

Император понял без имени.

— Нумеона?

— И всех остальных. Тех, кто погиб. Тех, кого я оставил. Мне кажется: если бы я получил ещё один шанс, то выбрал бы иначе.

— Возможно.

— Это самое мучительное слово на свете.

Император посмотрел на серый пепел за окном.

— Я знаю.

Вулкан осторожно положил молоток на пол.

— Я не хочу превращать чужую смерть в урок о себе. Даже сейчас я рассказываю об их поступках так, словно они существовали, чтобы меня чему-то научить.

— Тогда не рассказывай об их смерти, — ответил Отец. — Расскажи об их жизни.

Вулкан оглядел комнату.

Он вспомнил детей, которые смеялись над тем, как примарх пытался сесть на обычный стул. Вспомнил хозяина дома, неловко протягивавшего кружку с горячим напитком. Вспомнил женщину, которая укоряла его за привычку смотреть на часы во время ужина. Он помнил имена не всех. Но помнил смех.

— Они были счастливы в этот вечер, — сказал Вулкан.

— Да.

— Я не остался.

— Нет.

Вулкан посмотрел на Отца.

— Теперь ты скажешь, что я должен был выбрать семью вместо дела?

Император покачал головой.

— Нет. Я не знаю, какое из решений было бы правильным тогда. Знаю только, что твоя невозможность вернуться и поужинать с ними не делает прожитый ими вечер менее настоящим.

Вулкан медленно выдохнул.

Ему хотелось услышать простое оправдание. Узнать, что всё было предрешено и все его опоздания неизбежны. Это освобождало бы от вины. Но вместе с тем уничтожило бы и право радоваться тем моментам, когда он успевал.

Он закончил работу.

Повернул заслонку.

В очаге появилась маленькая искра.

Совсем небольшая.

Но затем разгорелось пламя. Не гигантское, не способное сжечь город или планету. Обычный домашний огонь, от которого через некоторое время согреются стены.

Император сел на скамью. Она скрипнула под ним, как если бы перед Вулканом действительно находился человек из плоти и костей.

— Ты когда-нибудь хотел быть просто кузнецом? — спросил он.

Вулкан рассмеялся.

— Ты спрашиваешь так, словно это не было очевидно.

— Для меня не было.

Вулкан замолчал. Ответ Отца оказался настолько простым, что раздражение не успело возникнуть.

— Я хотел строить дома, — сказал он. — Учить детей пользоваться инструментами. Ходить на охоту с Н'белем. Иногда помогать людям чинить то, что у них сломалось. И иногда ничего не делать.

Император посмотрел на пламя.

— Я мог бы дать тебе это.

— Нет. Ты мог бы позволить мне выбрать.

Отец принял поправку кивком.

Вулкан неожиданно почувствовал усталость. Он не был ранен, его тело не разрушалось. Просто впервые за долгое время ему не нужно было сохранять бодрость ради чужого спокойствия.

Он сел напротив Императора.

Некоторое время они молчали. Печь тихо потрескивала, а цветок на подоконнике чуть заметно поворачивался к теплу.

— Знаешь, — сказал Вулкан, — я всю жизнь боялся, что однажды не смогу подняться. А теперь боюсь, что никогда не научусь садиться.

Император не ответил загадкой.

— Тогда посиди немного.

Вулкан закрыл глаза.

И впервые во всём путешествии позволил себе остаться на месте, где никого не нужно было спасать немедленно.

Ч А С Т Ь V I I I

Право не быть пламенем

Когда Вулкан открыл глаза, за окном уже не падал пепел.

Там находился двор мастерской. Деревянные ящики, несколько старых бочек, колодец. В дальнем углу стоял верстак, за которым работал Феррус Манус. Он снял с рук тяжёлые боевые перчатки, чтобы удерживать тонкие металлические детали, и недовольно смотрел на сломанный механизм.

— Ты слишком долго, — сказал Феррус, не поднимая головы.

Вулкан вышел на крыльцо.

— Ты хотя бы начал без меня.

— Кто-то же должен работать.

— Что сломалось?

— Петля на детской тележке.

Вулкан рассмеялся.

— Снова петля.

Феррус наконец посмотрел на него.

— У тебя был тяжёлый разговор?

— Несколько.

— С Отцом?

— С ним. С собой. С людьми, которые уже не могут ответить.

Феррус кивнул. Он понимал последний разговор лучше, чем хотел бы признавать. Его металлические руки лежали на верстаке рядом с маленькой деталью. Даже здесь, среди простых вещей, в них оставалась мощь, способная уничтожать чудовищ и перекраивать броню боевых машин.

— Ты выглядишь усталым, — сказал он.

— Я и есть усталый.

— Хорошо.

Вулкан нахмурился.

— Хорошо?

— Ты хотя бы перестал делать вид, будто каждый раз возвращаешься целым.

Вулкан приблизился. Посмотрел на деталь и сразу заметил, что брат подобрал слишком жёсткий сплав. Петля станет прочной, но при следующем рывке сломается деревянное колесо.

— Нужен более мягкий металл.

Феррус поморщился.

— Я знаю.

— Ты выбрал этот потому, что он был прочнее.

— Я сказал, что знаю.

Они переглянулись.

И рассмеялись.

Смех прозвучал неожиданно громко. На мгновение показалось, что сама мастерская стала просторнее. Два брата, которым когда-то доверили легионы, титанов и судьбы целых миров, спорили из-за сломанной петли на детской тележке.

И никто не требовал, чтобы они были великими.

Феррус убрал старую заготовку.

— Знаешь, чего я боялся после смерти? — спросил он.

— Чего?

— Что всё, что останется от меня, — это приказ быть сильнее. Мои сыновья будут повторять его, пока сами не превратятся в машины. Я не сумею остановить их. Смерть не даёт права отдавать новые приказы.

Вулкан взял кусок более мягкого металла и положил рядом.

— Может быть, им не требуется новый приказ.

— Что тогда?

— Возможно, пример того, как обращаться с тем, что можно сломать.

Феррус посмотрел на руки.

— Слова простые. Исполнить трудно.

— Я знаю.

Вместе они начали работать. Феррус формировал шарнир, Вулкан поддерживал тонкую основу, чтобы металл не смялся. Они не говорили несколько минут. Только металл постукивал о металл, а маленькое колесо постепенно обретало возможность вращаться свободно.

В какой-то момент Вулкан заметил на краю верстака белую фигурку — цветок, вырезанный из кости или мягкого камня. Лепестки были чуть неровными. Это напомнило о Фулгриме.

— Он оставил? — спросил Вулкан.

Феррус проследил за его взглядом.

— Да.

— И как ты его встретил?

Феррус продолжал шлифовать металл.

— Не так, как хотел бы когда-то. Я слишком много времени провёл, представляя, что скажу ему, если увижу снова. На деле мне хватило нескольких слов.

— Ты простил его?

— Нет.

Вулкан кивнул. Не удивился.

— Но я позволил ему говорить, — добавил Феррус. — И, кажется, впервые услышал, где он перестал быть самим собой.

Вулкан посмотрел на цветок. В памяти всплыло лицо пленной эльдарки и собственный огонь. Он понимал, как страшно бывает услышать не только чужое оправдание, но и чужое признание.

— Не знаю, возможно ли исправить то, что мы сделали, — тихо произнёс он.

— Некоторые вещи не исправишь.

— А другие?

Феррус протянул ему колесо тележки.

— Другие, например, вполне.

Вулкан взял деталь и установил её на ось. Колесо прокрутилось бесшумно. Он проверил ход ещё раз, затем лёгким движением толкнул тележку. Та покатилась по двору и остановилась у колодца.

Ни один из них не произнёс торжественной речи.

Император появился в дверях мастерской. Несколько мгновений наблюдал за работой сыновей, не вмешиваясь. Вулкан заметил его первым.

— Ты пришёл проверять качество?

— Нет.

— Тогда зачем?

Отец посмотрел на маленькую тележку, затем на двоих примархов.

— Хотел увидеть, что вы выбрали делать, когда никто не приказывает.

Феррус опустил молот.

— В таком случае можешь оставить нам ещё несколько неисправных вещей.

Император улыбнулся.

Совсем немного.

Потом исчез, не нарушив тишины.

Вулкан вернулся к верстаку. На полке стояла та самая деревянная ящерица. Хвост всё ещё держался на ненадёжном штифте. Он подошёл к ней, осторожно поправил фигурку, чтобы она не упала, но не стал переделывать.

— Это её место, — сказал он.

Феррус понял без объяснения.

За открытыми дверями мастерской теперь тянулся длинный коридор. Вулкан видел в нём множество проходов. Одни были освещены, другие оставались тёмными. Из одной дальней комнаты доносился негромкий стук, будто кто-то пытался разорвать цепь о каменный пол.

Вулкан прислушался.

В звуке было что-то знакомое: не просто ярость, а боль, которой слишком долго не оставляли другого языка.

— Кто там? — спросил Феррус.

Вулкан не ответил сразу.

Он подумал о братьях, которых называли чудовищами, ещё прежде чем кто-нибудь попытался понять, как они стали такими. О Конраде, который пытался превратить милосердие в ложь. И о другом брате, чьё страдание много лет использовали как оружие.

— Кажется, Ангрон, — произнёс он.

Феррус посмотрел на коридор.

— Ты пойдёшь?

Вулкан удержал взгляд на двери, за которой звенела цепь.

— Не сейчас.

Для него это был новый ответ.

Не отказ помочь.

Не равнодушие.

Просто признание, что следующая история принадлежит другому человеку и не должна начинаться с его собственных попыток всё исправить.

Он вернулся к столу. Пододвинул скамью для Ферруса. Взял с полки две глиняные кружки.

— Сначала поработаем ещё немного, — сказал он. — А потом, если хочешь, я расскажу тебе о Н'беле.

Феррус сел.

— Начни с того, почему ты вообще считаешь, что деревянная ящерица — хорошая вещь.

Вулкан улыбнулся.

— Это долгая история.

— У нас есть время.

И впервые за тысячелетия эти слова не прозвучали как угроза.

Э П И Л О Г

Неугасший очаг

На Ноктюрне наступала ночь.

В одном из поселений, зажатом между чёрными склонами, кузнец по имени Сарек закрывал мастерскую. Он работал с раннего утра и всё ещё не успел закончить заказ: несколько новых петлей, две пары креплений для водяных баков и маленькую игрушку для дочери. Рядом на скамье спал его ученик.

Снаружи поднялся ветер. По улицам понёсся горячий пепел. Сарек проверил заслонку, поставил ведро ближе к двери и потянулся к выключателю. В этот момент кто-то постучал.

На пороге стоял чужеземец в тёмном плаще.

Ростом он был выше любого местного жителя. Лицо скрывал капюшон, но сквозь тень поблёскивали красные глаза — на Ноктюрне такие глаза не казались невозможными, хотя от этого незнакомец не становился менее странным.

— Уже закрыто, — сказал Сарек.

— Знаю. Прости за поздний час.

Голос был низким и удивительно мягким.

— Чего тебе нужно?

Незнакомец посмотрел на сломанную петлю, оставленную на верстаке.

— Я хотел предложить помощь.

Сарек насторожился.

— С чем?

— С работой. Кажется, у тебя её слишком много.

Кузнец рассмеялся.

— Все говорят, что у меня её слишком много. Никто не предлагает сделать хоть часть.

Незнакомец осторожно снял плащ. Под ним была простая рабочая одежда, испачканная пылью. Руки огромные, покрытые старыми следами ожогов. Ни оружия, ни герба, ни знаков отличия.

Сарек протянул ему инструмент.

— Только учти: если сломаешь, платить нечем.

Чужеземец посмотрел на металлическую петлю.

— Постараюсь не сломать.

Он сел за верстак. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Сарек подвинул лампу ближе, затем начал работать над водяными креплениями. Некоторое время они трудились молча. Незнакомец не торопился и не показывал, насколько умелыми были его руки. Он спрашивал, для какой двери предназначена деталь, кто ею пользуется, как часто её открывают.

Сарек удивлялся.

— Ты ведь видишь, что можно сделать прочнее. Зачем тебе знать, кто там живёт?

Чужеземец взял небольшую полоску металла.

— Чтобы понять, насколько прочной ей нужно быть и кому придётся чинить её после меня.

Ученик проснулся и некоторое время наблюдал за работой двух кузнецов. Потом заметил игрушку на столе.

— А это почему не закончено?

Сарек поморщился.

— Не успел. Дочь просила ящерицу.

Незнакомец протянул руку.

— Можно посмотреть?

Игрушка была неровной. Один глаз расположен выше другого. Хвост держался на тонком штифте. Чужеземец повернул фигурку, будто узнавал что-то очень давнее.

— Красивая, — сказал он.

Сарек фыркнул.

— Ты издеваешься? Я плохо режу по дереву.

— Значит, твоя дочь знает, сколько ты старался.

Ученик спросил:

— А ты смог бы сделать лучше?

Незнакомец долго рассматривал фигурку.

— Наверное.

— Тогда почему не исправишь?

Он осторожно вернул ящерицу Сареку.

— Потому что меня об этом не просили.

К полуночи работа была закончена. Сарек поставил инструменты на место, убедился, что заслонка в очаге исправна, и предложил гостю остаться на ужин. В доме было небогато. Хлеб, тушёные коренья, горячий напиток из местных трав.

Незнакомец посмотрел на дверь.

Словно где-то за ней находилось неоконченное дело.

Потом сел обратно.

— Если не помешаю.

— Помешаешь, если будешь стоять на пороге. У нас тут холодно.

Они ели и разговаривали. Сарек жаловался на трудные заказы, ученик рассказывал, как ошибся с креплением, незнакомец слушал. Он почти ничего не говорил о себе. Только однажды, когда речь зашла о войне, произнёс:

— Я видел много мест, где люди забывали, что можно строить не только крепости.

Сарек пожал плечами.

— Крепости тоже нужны.

— Нужны, — согласился гость. — Но кто-то должен помнить о дверях.

Ближе к рассвету незнакомец ушёл. Сарек не спросил имени — неловко было делать это после долгого ужина. Ученик вышел проводить гостя, но увидел лишь длинную тень на каменной улице. Поднялся ветер, и тень исчезла за поворотом.

В мастерской осталась отремонтированная петля, аккуратно уложенные инструменты и глиняная кружка, которую гость не успел вымыть.

Сарек взял игрушечную ящерицу и поставил рядом с дверью. Хвост по-прежнему был немного кривым. Он усмехнулся и решил оставить его таким.

Потом разжёг печь.

Пламя поднялось невысоко — ровно настолько, чтобы согреть помещение и позволить начать новый день.

Где-то очень далеко от Ноктюрна, за пределами времени и памяти, в коридоре между дверями послышался звон цепей. Тяжёлый, неровный, настойчивый.

Кто-то снова и снова бил железом по камню.

И сквозь удары прозвучал голос, в котором было столько боли, что она почти не оставляла места словам:

— Я не просил делать меня оружием.

Следующая дверь открылась.

За ней не было огня.

Только красная пыль, арена и мальчик, который ещё не знал, сколько стоит свобода.

X. Ангрон — «Ребёнок без права выбора».

X. Ангрон - «Ребёнок без права выбора»

Ч А С Т Ь X

АНГРОН РЕБЁНОК БЕЗ ПРАВА ВЫБОРА

КРАСНЫЙ АНГЕЛ · XII ЛЕГИОН

X

Ангрон

Там, где железо помнит боль

Сначала он услышал не голос.

Удар.

Металл о камень.

Затем ещё один.

Между ударами пролегал промежуток, слишком короткий для отдыха и слишком длинный, чтобы назвать его ритмом. Так стучал человек, который забыл, зачем начал, но не мог заставить руки остановиться.

В коридоре между воспоминаниями погасли последние отблески огня кузницы. Там, где недавно стоял Вулкан, осталась маленькая полоска света под закрытой дверью. За следующей дверью тянулся красный песок.

Он забивался в трещины камня, скрипел под ногами и пах горячим железом. Над песком возвышались трибуны. Тысячи пустых мест. Ни одного зрителя, и всё же Ангрон слышал их дыхание.

Он не помнил, как оказался здесь.

Это раздражало.

Многие вещи раздражали Ангрона. Но особенно — отсутствие причины.

Он потянулся к поясу. Топоров не было. Вместо них ладони сомкнулись на воздухе. В груди поднялась привычная ярость, готовая заполнить пустоту, как вода заполняет трещину в борту корабля.

И вдруг он понял, что у него не болит голова.

Ангрон замер.

Не потому, что отсутствие боли было приятно. Он давно перестал воспринимать удовольствие и облегчение как надёжные чувства. Он замер потому, что тишина за собственными глазами казалась противоестественной.

Гвозди Мясника не звенели. Не тянулись к следующему убийству. Не превращали каждый спокойный вдох в наказание.

Он приложил руку к затылку. Металл оставался там — древний, вросший, почти неотделимый от черепа. Но больше ничего не требовал.

Ангрон резко обернулся.

— Кто сделал это?

Ответа не было.

— Кто выключил их?

Тишина.

Впервые за целую вечность он мог думать, не пробираясь через боль. И первое, о чём он подумал, было вовсе не освобождение.

Ловушка.

Любая милость могла оказаться ловушкой. На Нуцерии так часто приносили чистую воду перед особо жестоким боем. Гладиаторов кормили перед тем, как выпускать против существ, от которых никто не должен был выжить. Им позволяли спать перед показательной казнью.

Умиротворение было частью представления.

— Покажись!

За дальними воротами арены появилась фигура.

Не золотой властелин, заслоняющий солнце. Не чудовище, с которым можно было бы сразиться. Просто человек в тёмной одежде, стоявший неподвижно на краю тени.

Ангрон узнал его раньше, чем разглядел лицо.

— Ты.

Император остановился.

Они смотрели друг на друга через всю арену. Между ними лежала полоса красного песка и десять тысяч лет, за которые не произошло ни одного разговора, способного что-либо исправить.

— Ты здесь, — сказал Император.

— Где мои топоры?

— Они тебе сейчас не нужны.

Ангрон оскалился.

— Ты всегда решал, что мне нужно.

Император принял удар без ответа. Ангрону захотелось, чтобы тот возразил. Чтобы произнёс что-нибудь высокомерное, безупречно выверенное, про необходимость и судьбу. Тогда можно было бы разозлиться. Тогда всё стало бы знакомым.

Но Император лишь посмотрел на пустые трибуны.

— Помнишь это место?

Ангрон рассмеялся.

— Я помню все арены. Даже те, которые не видел. Они всюду одинаковые: один человек приказывает, другой умирает, толпа называет это порядком.

Он пошёл к Отцу. Шаги оставляли глубокие следы.

— Верни боль.

Император поднял взгляд.

— Почему?

— Она хотя бы честная.

И тут Ангрон услышал смех.

Не торжествующий рёв зрителей. Не восторг от пролитой крови. Человеческий смех, раздававшийся из-под трибун, там, где располагались узкие проходы к клеткам рабов.

Женщина смеялась над чем-то сказанным ребёнком. Кто-то ответил. Кто-то проворчал, чтобы они не будили остальных.

Ангрон остановился.

Воздух словно исчез из его лёгких.

Он знал эти голоса.

Все до одного.

Император сделал шаг в сторону, оставляя проход свободным.

— Ты можешь не идти.

Ангрон посмотрел на него с такой ненавистью, что даже песок вокруг зашевелился.

— Не смей говорить мне о выборе.

И пошёл к лестнице вниз.

Он не боялся встретить врага. Никогда не боялся. Но с каждым шагом ему становилось труднее дышать, потому что за дверью находились люди, которых он потерял прежде, чем его назвали сыном Императора.

И если они действительно были там, ему предстояло узнать, чего он боялся сильнее всего: что они не помнят его — или что помнят.

Ч А С Т Ь I I

До первых гвоздей

Внизу не было цепей.

Это оказалось первой неправдой воспоминания.

Ангрон прекрасно помнил решётки, запоры, запах дешёвых антисептиков, следы ржавчины на стенах. Теперь проход был открыт, а свет проникал туда, где прежде никогда не бывало дня.

За длинным столом сидели гладиаторы.

Люди разных народов Нуцерии: высокий старик с белыми рубцами на плечах, женщина с короткими волосами и обожжённой рукой, юноша с выбитым зубом, несколько детей, слишком рано научившихся не плакать при виде крови.

Они ели густую кашу из жестяных мисок.

Разговаривали.

Спорили.

Были живыми.

Ангрон увидел мальчика, который лежал на полу рядом со столом. Тот не спал. Он прижимал к груди колени и с усилием вдыхал воздух. На запястьях темнели свежие следы верёвок.

Остальные старались не смотреть в его сторону.

Не от равнодушия.

Просто здесь никому не хватало силы смотреть на чужую боль слишком долго.

Потом к мальчику подошёл другой ребёнок.

Крупнее любого обычного ребёнка. В слишком маленькой рубахе, с уже заметными шрамами на руках. Он остановился, опустился рядом и осторожно коснулся плеча лежащего.

Мальчик перестал дрожать.

Плечи расслабились.

Он уснул почти сразу.

А тот, кто сидел рядом, согнулся, словно тяжесть перешла от одного тела к другому.

Ангрон смотрел, не моргая.

Он узнал себя.

До Гвоздей.

До бесконечного голода ярости.

До того, как любое прикосновение стало предвестником насилия.

— Что ты делаешь? — спросил Император за его спиной.

— Ты знаешь.

— Хочу услышать от тебя.

Ангрон сжал челюсти.

— Он боялся. Я забрал его страх.

— И тебе стало больно.

— Ненадолго.

— А ему?

Ангрон посмотрел на заснувшего мальчика.

— Ему удалось уснуть.

Это было всё.

Не победа. Не подвиг. Не чудо, достойное хроник. Один ребёнок сумел подарить другому несколько часов сна.

Когда-то этого было достаточно, чтобы Ангрон почувствовал себя нужным.

Воспоминание сдвинулось.

За столом теперь сидел Эномай, тот самый старый гладиатор, которого Ангрон называл наставником. Он затачивал нож, хотя всем было известно, что оружие отбирали после каждого боя.

— Ты опять взвалил на себя чужую беду, — произнёс старик, даже не поднимая головы.

Маленький Ангрон пожал плечами.

— У него руки тряслись.

— И что?

— Теперь не трясутся.

Эномай отложил нож.

— Тебе кажется, что ты должен спасти всех.

— Разве не должен?

— Никто не может спасти всех, мальчик.

— Тогда зачем быть сильным?

Старик задумался. Дольше, чем следовало бы человеку, привыкшему отвечать быстро.

— Чтобы сила не принадлежала только тем, кто держит кнут.

Взрослый Ангрон почувствовал, как эти слова отзываются в нём.

Он хотел сказать Эномаю, что помнит. Что многое забыл, но не это. Хотел предупредить о дне, когда их заставят выйти друг против друга.

Но рот не открылся.

Император стоял рядом.

— Ты не всегда был таким, каким тебя запомнила галактика.

Ангрон резко повернулся.

— Я знаю, каким был.

— Тогда почему говоришь о себе только как об оружии?

— Потому что это всё, что ты получил.

Ответ прозвучал прежде, чем он успел подумать.

Император промолчал.

И внезапно зал наполнился шумом.

Двери ударились о стены. Вошли надсмотрщики. Впереди двигалась высокая фигура в богатом плаще. Человек не глядел на гладиаторов как на людей. Он выбирал, какие машины отправить на арену завтра.

— Этот, — сказал он, указывая на мальчика Ангрона. — И старик.

Эномай встал первым.

Здесь воспоминание должно было оборваться.

Ангрон отчаянно пожелал этого.

Но оно продолжалось.

Арена была полной. Трибуны требовали крови. Молодому гладиатору протянули оружие и приказали убить наставника.

Мальчик не двинулся.

Ему повторили приказ.

Он бросил клинок на песок.

Смех над трибунами превратился в недовольный рёв. Владельцы потеряли терпение. Стражи схватили ребёнка и поволокли к железным дверям.

Взрослый Ангрон бросился за ними.

Прошёл сквозь одну фигуру, словно через дым. Ударил в другую — кулак встретил пустоту. Он знал этот день. Знал, куда его тащат. Знал, что делают за железными дверями.

— Останови их!

Император не двигался.

— Останови!

— Это память.

— У тебя хватило сил принести меня сюда. Найди силы её изменить!

Император посмотрел на мальчика, который продолжал сопротивляться даже после того, как его повалили на пол.

— Я могу показать другую возможность. Но не могу сделать так, чтобы она стала твоим прошлым.

За дверью загудели хирургические механизмы.

Ангрон услышал первый крик.

И внезапно мир оказался заполнен болью.

Здесь, в воспоминании, он почувствовал её не как привычный приказ убивать, а такой, какой она была в самом начале: насилием над сознанием, которому не оставили права даже отказаться.

Он опустился на одно колено.

Сжал голову руками.

Когда дверь снова открылась, молодой Ангрон вышел не один.

Рядом с ним шла пустота, которую невозможно было увидеть.

Она заняла место чего-то утраченного.

Способности слышать чужую боль, не превращая её немедленно в ярость.

Позже галактика назовёт его воплощением гнева.

Но здесь, на грязном полу под ареной, лежало другое начало.

Когда-то он был ребёнком, который умел утешать.

И кто-то решил, что из такого ребёнка получится более интересный убийца.

Ч А С Т Ь I I I

Последняя ночь на Нуцерии

В горах было холодно.

Ангрон вспомнил это раньше, чем увидел снег на чёрных склонах. Внизу, за редкими кострами, мерцали огни армий Высоких Всадников. Они окружали хребет плотным кольцом. Их артиллерия стояла в безопасности, их припасы поступали по дорогам, их солдаты сменялись каждые несколько часов.

На горе никто не сменялся.

Беглые гладиаторы спали по очереди. Некоторые не просыпались. У кого-то уже не хватало сил поднять оружие. Повязки промерзали насквозь, а вода приходилось добывать из снега.

Никакой военной гений не мог исправить нехватку хлеба.

Никакое бесстрашие — заменить кровь.

Ангрон знал: они не победят.

Знали и остальные.

И всё же никто не возвращался к хозяевам.

Он увидел себя у костра. Уже взрослого, огромного, с Гвоздями в голове и лицом, на котором боль выжгла всё лишнее. Рядом сидела воительница со сломанной левой рукой. Её звали Нара. Когда-то она защищала самых молодых гладиаторов в коридорах арены. Никто не знал, сколько ей было лет; на Нуцерии рабам редко позволяли считать годы.

Нара держала на коленях тупой короткий меч.

— Утром они начнут с восточного склона, — сказала она.

— Знаю.

— Там двадцать семь человек. У троих нет сил стоять.

— Переведём пятерых с северного.

— Тогда откроем северный.

— Да.

Она посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что мы все умрём?

Молодой Ангрон ответил не сразу.

— Да.

Нара кивнула.

— Хорошо. А то я боялась, что придётся объяснять.

И усмехнулась.

Взрослый Ангрон отвернулся.

Вот чего он не выносил в памяти: люди продолжали быть собой даже на пороге смерти. Не символами свободы. Не жертвами. Не легендой о славном восстании.

Нара была человеком с ужасным чувством юмора и сломанной рукой. Эномай уже был мёртв. Другие спорили из-за слишком маленького котелка похлёбки. Один юноша скрывал слёзы, думая, что его никто не видит. Старик рядом с ним притворялся спящим, чтобы не смущать.

Это была его семья.

Не совершенная.

Не непобедимая.

Единственная.

— Они могли остаться живыми, — произнёс Император.

Ангрон повернулся к нему.

— Не произноси этого, если собираешься объяснить, что им следовало снова надеть цепи.

— Я хотел сказать другое.

— Тогда говори.

Но вместо ответа наступил иной момент воспоминания.

Над хребтом вспыхнул свет. Такой яркий, что костры стали казаться нарисованными. В нём появилась золотая фигура, а за ней — молчаливые воины с длинными копьями.

Император.

Тот самый день.

Взрослый Ангрон стоял рядом со своим прошлым и вновь смотрел на человека, которого должен был называть Отцом.

Молодой Ангрон поднялся, не выпуская топоров.

— Уходи.

— Ты мой сын.

— У меня уже есть братья и сёстры.

Император предложил ему легион. Флот. Власть. Миры, которыми можно управлять. Будущее, которого у гладиаторов не было.

— Ты можешь сделать для человечества гораздо больше, чем умереть здесь, — сказал он.

Молодой Ангрон посмотрел на товарищей у костра.

— Для какого человечества? Этого? Или того, что сидит на холмах внизу и считает нас собственностью?

Император не ответил.

— Помоги нам, — произнёс Ангрон. — Если ты действительно сильнее всех этих властителей, помоги им. Не мне. Им.

Император смотрел на лагерь. Он видел измученных людей, не имевших ни стратегического значения, ни возможности изменить исход грядущих войн.

— Я не могу тратить время на каждую несправедливость, — произнёс он тогда.

— Тогда не называй себя спасителем.

Свет исчез.

Ночь продолжилась.

На этот раз взрослый Ангрон не стал кричать. Он смотрел на Отца, стоящего рядом в памяти.

— Ты мог приказать своему флоту открыть огонь по их армиям.

— Мог.

— Мог забрать нас всех.

Император долго молчал.

— Не знаю, удалось бы спасти каждого.

— Я не спросил о каждом.

— Я мог попытаться.

Ангрон приблизился вплотную.

— Но не попытался.

— Нет.

Ни оправдания. Ни победоносной речи. Только ответ, от которого не становилось легче.

Воспоминание дошло до рассвета.

Молодой Ангрон поднялся на край скалы, приготовившись встретить атаку. За спиной Нара поправляла повязку. Другой гладиатор передавал последние стрелы. Кто-то произнёс молитву, хотя никто не знал, какому богу она адресована.

Потом воздух вокруг молодого Ангрона вспыхнул.

Не оружие врага.

Телепортационный луч.

Он успел обернуться.

Успел увидеть лица.

Успел услышать, как Нара зовёт его по имени.

И исчез.

Следующее мгновение развернулось над планетой: холодная палуба, золотые стражи, чужие стены и чувство ужаса, не похожего на всё прежнее.

На обзорном экране крошечные светлые вспышки цвели на горном склоне.

Артиллерия.

Ангрон пытался добраться до экрана. Его удерживали. Он бился, пока руки не перестали различать чужую броню и собственную кровь.

Внизу погибала его семья.

Без него.

Взрослый Ангрон опустился на колени на красный песок воспоминания.

— Я должен был быть там.

Император не приблизился.

— Ты хотел умереть вместе с ними.

— Я хотел не оставлять их одних.

Тишина.

— Ты сохранил мою жизнь, — сказал Ангрон. — И сделал так, что я не смогу жить ею.

Император впервые опустил голову.

— Я поступил с тобой как с тем, что принадлежит мне.

Ангрон усмехнулся.

— Теперь ты понял разницу между Отцом и хозяином?

Ответ пришёл не сразу.

— Поздно.

— Да, — сказал Ангрон. — Поздно.

И впервые за тысячи лет это слово осталось между ними без попытки придать ему величественный смысл.

Ч А С Т Ь I V

Сыновья, которых он не выбирал

Дверь открылась в коридор военного корабля.

По стенам тянулись белые и синие знамёна. Пол был отполирован. На одной стороне висели гербы рот, на другой — имена павших воинов. Ангрон сразу узнал корабль.

Военные Псы.

Его легион ещё не получил нового имени.

Он остановился перед списком.

Имен было много.

Среди первых значился Гир — командир, который первым попытался обратиться к новому примарху после Нуцерии.

Воспоминание вернулось без предупреждения.

Стражи отходят в сторону. Золотой телепортационный свет гаснет. Входит огромный воин в бело-синей броне. Он снимает шлем, опускается на одно колено, произносит положенные слова.

И умирает прежде, чем успевает договорить.

Ангрон помнил удар.

Помнил, как легко сломалась броня.

Помнил, что после первого пришёл второй, потом третий. Каждый хотел встретить отца. Каждому казалось, что прежние погибли из-за ошибки обращения, неверного тона, недостаточного уважения.

Он убивал их.

Не потому, что они были виноваты.

Потому что они стояли там, где должны были стоять Нара, Эномай и остальные.

Потому что называли братством то, что он воспринимал как новую клетку.

— Они пришли не с цепями, — произнёс Император.

Ангрон не повернулся.

— Ты прислал их.

— Они хотели узнать тебя.

— Ты прислал их вместо моих мёртвых.

— Я не мог заменить тех людей.

Ангрон резко рассмеялся.

— Тогда зачем пытался?

В этом вопросе Император не нашёл удобного ответа.

Коридор изменился.

Перед Ангроном появился молодой воин с лицом, на котором уже лежала усталость, несоразмерная возрасту. Он не опустился на колени. Не назвал пришельца владыкой. Просто держал в руках шлем и смотрел прямо.

Кхарн.

— Ты помнишь его, — сказал Император.

— Не смей произносить так, будто показываешь мне удачную находку.

Воспоминание продолжалось. Кхарн говорил с разъярённым примархом не как подданный, а как воин, который знал цену страху и всё равно пришёл. Он не обещал любви. Не требовал благодарности. Он пытался понять, каким должен быть легион рядом с человеком, который ненавидит сам факт его существования.

И Ангрон впервые слушал.

Ненадолго.

Но слушал.

Потом появились другие сцены.

Тренировочные палубы. Врачи легиона. Хирургические столы. Воины, добровольно подставлявшие головы под инструменты, чтобы получить подобие Гвоздей.

Железо.

Кровь.

Боль.

И снова — желание приблизиться к Отцу хотя бы ценой собственного разрушения.

Ангрон почувствовал, как в животе скручивается что-то тяжёлое.

— Я не заставлял их любить меня.

— Нет.

— Они сами просили об имплантах.

— Многие.

— Тогда не изображай их невинными.

Император посмотрел на очередной хирургический стол.

— Я не говорю, что у них не было выбора. Я спрашиваю, почему ты не остановил их, когда увидел, во что этот выбор превращается.

— Они хотели быть похожими на меня.

— Да.

— Они хотели понять мою боль.

— Да.

— Тогда это было их право!

Император молчал.

Ангрон повернулся к нему.

— Что, опять собираешься назвать всё ошибкой, которую следует исправить? Приказать им вынуть Гвозди? Запереть в медицинских отсеках? Сделать за них выбор?

— Нет.

— Тогда что?

— Сказать им правду.

Тишина.

Ангрон почувствовал, что ответ раздражает сильнее любого приказа.

— Какую?

— Что боль не делает вас семьёй.

Сцена изменилась снова.

В небольшой комнате сидел безымянный легионер. Это был не прославленный капитан и не герой кампаний. Просто воин, уже согласившийся на операцию. На столе лежало письмо, которое он не собирался отправлять.

«Мне говорят, что после установки я пойму нашего Отца. Я не хочу больше бояться его. Я хочу хоть раз увидеть, что он смотрит на нас и не ненавидит».

Ангрон перечитал строку.

Потом ещё раз.

— Кто он?

Император не ответил.

На груди легионера появился знак новой принадлежности — Пожирателей Миров. Через некоторое время лицо воина исказилось от боли. Он поднялся с хирургического стола другим человеком.

Он больше не боялся ярости Ангрона.

Он носил собственную.

— Я не просил этого, — произнёс примарх.

— Верно.

— Я не хотел детей.

— Верно.

— Мне дали их как очередное оружие!

Император подошёл ближе.

— И ты использовал их как оружие, которым тебя самого сделали на Нуцерии.

Ангрон шагнул вперёд. Он был готов ударить Отца. Здесь, где боль не сдерживала тело и не направляла ярость, желание причинить удар оказалось ещё яснее.

— Ты не имеешь права судить меня за то, чему научил собственным примером.

— Я имею обязанность признать свой пример, — сказал Император. — Но они не стали менее твоими сыновьями оттого, что я поступил с тобой жестоко.

В коридоре зазвучали голоса.

Не торжественное приветствие.

Не военный гимн.

Один за другим воины называли себя. Сообщали, откуда прибыли. Кем были до превращения в легионеров. Чего хотели от встречи с примархом.

Ангрон слышал сотни имён.

Большинство не помнил.

Впервые это причиняло боль, не похожую на Гвозди.

Его отняли у семьи на Нуцерии.

Но потом ему дали других людей, чьи лица он упорно отказывался видеть.

Эти две правды не отменяли друг друга.

И именно поэтому Ангрон хотел отвергнуть обе.

— Я был им плохим отцом, — наконец произнёс он.

Слова не сделали комнату светлее.

Император кивнул.

— Да.

Ангрон опустил взгляд.

— Ты слишком быстро согласился.

— Ты просил правды.

— Не уверен, что хочу её слышать.

— Я знаю.

И впервые за весь разговор они оказались по одну сторону воспоминания: два отца, слишком поздно заметившие, что любовь сыновей не является бесконечным запасом прочности.

Ч А С Т Ь V

Спасение, похожее на плен

Следующая дверь вела на Нуцерию.

Не в ту ночь, когда погибли гладиаторы.

Гораздо позже.

Над столицей стоял дым. Земля дрожала от выстрелов. По улицам двигались Пожиратели Миров и Несущие Слово. Корабли в небе закрывали солнце, словно огромные крышки над уже вырытой могилой.

Ангрон почувствовал, как старый гнев возвращается раньше воспоминаний.

Он узнал место, где когда-то лежали тела его товарищей.

Время не сделало гору священной. Не превратило её в памятник. Кости оставались среди камней. Люди, которые их убили, продолжили жить. Их дети росли, забывая имена повстанцев. Историки нашли удобную версию событий: предводитель рабов бежал, оставив остальных погибать.

— Они сказали, что я сбежал.

Ангрон произнёс это почти спокойно.

Император ответил не сразу.

— Они солгали.

— И ты позволил им жить.

— Я включил их мир в Империум.

Ангрон повернулся к нему.

— Теперь произнеси это ещё раз. Медленно.

Император молчал.

— Рабовладельцы убили мою семью. Ты забрал меня с поля боя. А потом принял их присягу и назвал это объединением человечества.

Он указал на столицу, где уже вспыхивали новые пожары.

— Вот что ты построил.

Император посмотрел на город.

— Да. Такой мир тоже стал частью моего государства.

— Не «тоже». Именно такой. Его хозяева понимали твою речь лучше, чем мои товарищи. Они умели подчиняться победителю.

Ангрону хотелось, чтобы Император возразил. Вновь объявил восстание ничтожным, незначительным, стратегически бесполезным. Но тот лишь стоял и смотрел.

— Ты был прав в том, что ненавидел эту несправедливость, — произнёс он.

Ангрон почувствовал, что ярость становится тяжелее.

— Не смей превращать её в похвалу.

Воспоминание продолжалось.

Среди руин появился Лоргар.

Не воплощение ужаса, не безумец, кричащий о богах, а брат, который умел смотреть в глаза так, словно видел не только лицо. Он подошёл к Ангрону и сказал что-то, чего тот уже не помнил дословно. Помнил лишь тон.

Забота.

И странная уверенность человека, привыкшего считать собственную заботу оправданием всего остального.

— Он хотел спасти меня, — сказал Ангрон.

— Да.

— Он знал, что Гвозди убивают меня.

— Да.

— Он нашёл выход.

Император не ответил.

Ангрон повернулся.

— Скажи, что и это было ложью.

— Он хотел, чтобы ты выжил. Но не спросил, какую жизнь ты согласен принять.

Над городом разорвалось небо.

Смертные бежали по улицам. Легионы сражались. В небе появлялись очертания, которым не место в мире, где существует геометрия и причинность.

Гиллиман и его Ультрамарины пытались остановить катастрофу, не зная, что сама планета уже стала частью чужого обряда.

Ангрон вновь почувствовал, как его собственное тело умирало под тяжестью имплантов. Как разум Лоргара тянулся к силам, которые нельзя было назвать милосердными. Как над местом, где когда-то погибли его товарищи, появилась новая власть.

Он помнил крик.

Свой.

Не победный.

Не благодарный.

Крик существа, которое снова взяли и переделали без права отказаться.

Когда всё закончилось, Ангрон уже не был просто примархом.

Он стал демоническим существом, связанным с кровавым богом, для которого каждое убийство являлось единственно приемлемой молитвой.

Гвозди больше не убивали его так, как прежде.

Вместо них сама реальность требовала ярости.

— Он меня спас, — произнёс Ангрон.

Голос звучал так, словно слова принадлежали другому.

— И снова сделал пленником.

Император молчал.

— Ты забрал меня с горы, чтобы сохранить. Лоргар забрал меня у смерти, чтобы сохранить. Все вы делали это ради меня.

Он рассмеялся.

— Какое удивительное совпадение. Ни один не спросил, хочу ли я принадлежать вам после спасения.

Император долго смотрел на него.

— Я думал, что жизнь всегда предпочтительнее смерти.

— Для того, кто свободен, — ответил Ангрон, — возможно.

Мир вокруг начал распадаться, но улицы ещё оставались заполненными людьми.

Тут Ангрон заметил женщину в синем плаще. Она тащила раненого ребёнка к дверям убежища. За ними рушилась стена. Женщина не оглядывалась — только шептала сыну, чтобы он держался и смотрел на неё.

Это были не Высокие Всадники.

Не их воины.

Не надсмотрщики.

Обычные люди, родившиеся много лет спустя после восстания.

Они не держали Гвозди в его голове. Не отнимали топоры. Не убивали его товарищей.

Но он приказал уничтожить их мир.

Гнев, с которым он вернулся на Нуцерию, не умел отличать потомков угнетателей от новых угнетённых.

Ангрон смотрел, как женщина исчезает под падающим камнем.

— Они тоже были рабами, — сказал Император. — Не обязательно по закону. Иногда достаточно родиться там, где кто-то другой уже выбрал за тебя войну.

— Ты хочешь, чтобы я пожалел их?

— Хочу знать, видишь ли ты их.

Ангрон смотрел на завал.

Долго.

— Да.

— И что видишь?

Он вспомнил Нару, сидевшую у костра со сломанной рукой.

Вспомнил маленького мальчика, которого когда-то научил засыпать без страха.

Потом посмотрел на улицу.

— Людей, которые не просили умирать за мою боль.

И когда он произнёс это, в его голосе впервые не было приказа, угрозы или просьбы о наказании.

Только страшное понимание.

Ч А С Т Ь V I

Суд без победителя

Они вернулись на арену.

Теперь трибуны были заполнены.

Не аристократами Нуцерии и не демонами Хаоса. Там сидели люди, которых Ангрон встречал во время своих войн.

Никто из них не мог говорить.

Кто-то был солдатом в разбитой броне. Кто-то — старухой, которую не успели вывести из горящего города. Кто-то — воином XII легиона. Кто-то держал детскую руку. Кто-то сидел, закрыв лицо ладонями.

Ангрон медленно обвёл их взглядом.

— Судилище?

— Нет, — сказал Император.

— Тогда почему они здесь?

— Потому что ты слишком часто говорил, что у тебя не было выбора.

Ангрон шагнул к Отцу.

— Ты собираешься утверждать, что я выбирал Гвозди?

— Нет.

— Выбирал рабство?

— Нет.

— Выбирал смерть моей семьи?

— Нет.

— Выбирал стать демоном?

— Нет.

— Так в чём тогда моя вина?!

Голос ударил в трибуны. Воспоминания дрогнули. Песок поднялся вихрем. Император не защищался.

— В тех решениях, которые остались твоими, даже после всего, что с тобой сделали.

— Ты не знаешь, что такое Гвозди.

— Знаю, что они отнимали способность чувствовать покой, лишали тебя рассудка и заставляли убийство казаться единственным облегчением. Не стану притворяться, будто тебе было так же просто выбирать, как человеку без них.

Ангрон замер. Он ожидал другого: холодного упрёка, удобной арифметики ответственности, по которой каждая трагедия раскладывается на виновных, а каждый виновный получает точную долю наказания.

— Но, — продолжил Император, — было время, когда ты понимал, что твои сыновья будут изувечены такими же имплантами. И ты позволил им считать эту боль знаком любви. Было время, когда перед тобой стояли безоружные люди. И ты видел, что они безоружны.

— Не всегда.

— Нет. Не всегда. В этом и ужас.

Тишина.

Ангрон обернулся к трибунам.

Он узнал лица только нескольких.

Большинство оставались чужими.

— Ты хочешь, чтобы я запомнил всех?

— Нет. Никто не сможет запомнить всех.

— Тогда зачем показываешь?

Император подошёл к краю арены.

— Чтобы ты перестал называть их частью своей истории, не позволяя им быть людьми в ней.

Ангрон почувствовал, как за затылком просыпается фантомная боль.

Сама мысль о мирном разговоре среди тысяч погибших казалась насмешкой. Здесь следовало сражаться. Кричать. Требовать крови в ответ за кровь. Он всю жизнь понимал этот язык.

— Ты тоже стоишь на этих трибунах, — произнёс он. — Даже если сейчас спустился на песок.

Император поднял голову.

— Да.

— Ты посылал армии на миры, которые не хотели присоединяться. Отнимал у людей их судьбы. Назначал их спасение обязательным.

— Да.

— Ты сохранил меня, потому что видел во мне генерала.

— Да.

— Не сына.

Император очень долго молчал.

— Я видел сына. Но поступил так, как будто передо мной стояла необходимая часть замысла. Это хуже простого отсутствия любви. Я знал больше и всё равно не сделал нужного.

Ангрон оскалился.

— И теперь думаешь, что признание всё исправляет?

— Нет.

— Ты рассчитываешь, что я прощу?

— Нет.

— Тогда что ты хочешь?!

Император посмотрел на пустое место рядом с собой.

— Хотя бы однажды не закончить разговор приказом.

Это было настолько не похоже на него, что Ангрон не сразу понял смысл.

Он рассмеялся. Потом смех превратился в хриплый звук, болезненно напоминавший кашель.

— Ты опоздал на десять тысяч лет.

— Да.

— Я не стану твоим добрым сыном.

— Знаю.

— Я не могу вернуть своих братьев и сестёр.

— Нет.

— Не могу отменить то, что сделал.

— Нет.

Ангрон посмотрел на толпу.

— И даже здесь я хочу их убить. Всех. Потому что они смотрят на меня, а я не могу сделать так, чтобы они перестали.

Император не отвёл глаз.

— Я слышу.

— Не слушай. Осуди меня. Скажи, что я чудовище. Что я заслужил цепи. Мне проще быть чудовищем, если ты назовёшь меня так.

— Ты совершал чудовищное.

— Этого мало.

— И ты был ребёнком, над которым совершили чудовищное.

Ангрон резко отвернулся.

Впервые за всё время оба утверждения прозвучали рядом.

Не заменяя друг друга.

Не отменяя.

Его страдание не делало погибших менее мёртвыми.

Но и их смерть не превращала его детскую боль в заслуженное наказание.

— Я не знаю, что делать с двумя правдами сразу, — произнёс Ангрон.

Голос был едва слышен.

Император посмотрел на песок под ногами.

— Я тоже слишком часто выбирал только одну.

Трибуны исчезли.

Не в знак оправдания.

Просто суд, на котором никто не мог выйти победителем, закончился.

На песке осталось две пары следов.

И одна открытая дверь.

Ч А С Т Ь V I I

Имена, которые нельзя вернуть

За дверью горел костёр.

Небольшой. Почти жалкий. Несколько поленьев, собранных среди камней, и очаг, защищённый от ветра двумя грубыми плитами. Рядом лежал котелок, а над ним сидели люди, которых Ангрон мог бы узнать даже без лиц.

Нара.

Старый боец с перебитым носом.

Девушка, которая хранила в сапоге краденую иглу, потому что лучше всех чинила одежду.

Юноша, никогда не называвший своего настоящего имени.

Несколько других.

Не все.

Не вся армия беглых рабов, не тысячи павших в горах — только одна маленькая группа. Та самая, с которой он делил последний тёплый ужин.

Ангрон остановился на пороге воспоминания.

— Нет.

Император остался позади.

— Я могу закрыть дверь.

— Не смей.

Ангрон сделал шаг к костру.

И услышал собственное имя.

Нара подняла голову.

— Ты долго.

Он смотрел на неё. Сломанная рука была забинтована, как в ту ночь. На шее виднелся старый рубец. Она пыталась разлить похлёбку так, чтобы досталось всем поровну, и ругалась на слишком маленькие миски.

Ничего возвышенного.

Ничего достойного легенды.

Просто Нара.

Ангрон попытался ответить, но язык не слушался.

— Это не они, — сказал он наконец.

Император стоял в дверях.

— Нет. Это память о них.

— Тогда зачем?

— Ты столько раз возвращался к их смерти, что почти перестал помнить их жизнь.

Нара кивнула на свободное место.

— Садись, здоровяк. Или снова будешь стоять над нами, будто страж у ворот?

Воспоминание было настолько точным, что Ангрон почувствовал ярость. Кому позволено повторять её слова? Кто имеет право вкладывать голос мёртвой женщины в этот бесконечный зал?

Он хотел разрушить костёр.

Хотел заставить исчезнуть всех разом, чтобы не пережить вторую потерю.

Вместо этого сел.

Камень был холодным.

Ему протянули миску. В ней оказалось больше воды, чем пищи. Как тогда. Он взял её и неожиданно понял, насколько давно не держал в руках ничего, что не предназначалось для убийства.

— Помнишь, как мы однажды украли у хозяев бочонок вина? — спросил старик.

Кто-то засмеялся.

— Это ты украл, а мы потом неделю слушали, как он рассказывает о своей гениальной операции, — ответила Нара.

— Если бы не моя операция, — возмутился старик, — пить было бы нечего.

— Если бы не твоя жадность, нас бы не били на следующий день.

Они заговорили одновременно, перебивая друг друга. На мгновение Ангрону захотелось закрыть глаза и просто слушать.

В этой памяти никто не просил его убивать. Никто не просил быть сильнейшим. Никто даже не благодарил за спасение.

Ему просто оставили место.

Он посмотрел на Нару.

— Я бросил вас.

Разговор у костра постепенно затих.

Нара отложила ложку.

— Тебя забрали.

— Я не вернулся.

— Ты не мог.

— Должен был.

Нара долго смотрела на него. Потом покачала головой.

— Ты помнишь, как я сломала руку?

Ангрон растерялся.

Конечно помнил. Во время нападения на обоз. Она сорвалась с края повозки, пытаясь вытащить раненого товарища.

— Ты спасала Ивара.

— А он потом неделю считал себя виновным. Думал, что должен был прыгнуть сам. Я сказала ему: «Если так хочешь отплатить, помоги мне перевязать руку». Помнишь?

Ангрон кивнул.

— Он трижды уронил повязку.

Нара улыбнулась.

— И всё равно справился.

Она помолчала.

— Ты не мог перевязать нашу смерть, Ангрон.

Эти слова оказались тяжелее всех обвинений.

— Я должен был умереть рядом с вами.

— Ты хотел этого, — ответила Нара. — А что было потом?

— Ничего.

— Нет. Было очень много всего. Ты сам рассказывал нам, что где-то есть другие миры, на которых живут люди, ещё не знающие нашей войны. Что, если когда-нибудь появится возможность их освободить, нужно будет попробовать.

— Вместо этого я убивал их.

Нара посмотрела на миску у него в руках.

— Тогда помни их тоже.

Он поднял голову.

— Что?

— Ты можешь помнить нас. И тех людей. Память не становится предательством оттого, что в ней нашлось место кому-то ещё.

Ангрон отставил миску.

У костра сидели образы. Не души, которых можно было вернуть. Не свидетели настоящего прощения. Память, отобравшая из прошлого то, что он сам давно перестал позволять себе видеть.

Но она говорила правду.

Он помнил свои последние минуты на Нуцерии до мельчайшей детали.

И почти забыл, как Нара смеялась.

Как Эномай делал вид, что сердится, когда юные гладиаторы прятали его нож.

Как раненые делили воду.

Как однажды, во время короткой передышки, они спорили, какой дом построят, если когда-нибудь уйдут с арены.

Не гигантские дворцы.

Не империи.

Обычные дома.

С дверями, которые можно закрыть изнутри.

— Я хотел вернуться, — прошептал Ангрон.

Нара кивнула.

— Знаю.

— Я пытался.

— Знаю.

— Я потерял вас.

— Да.

Он закрыл глаза.

— И превратил это в повод заставлять страдать всех остальных.

На этот раз Нара ничего не сказала.

Костёр начал затухать. Лица становились размытыми. Воспоминание заканчивалось не потому, что кто-то изгнал его, а потому, что никакая память не может оставаться живым человеком бесконечно.

Ангрон испугался.

По-настоящему.

Он протянул руку.

Но не схватил Нару.

Не приказал ей остаться.

Не попытался сломать сам мир, чтобы удержать чужой голос.

Просто сказал:

— Я помню твоё имя.

Она улыбнулась.

— Тогда не забудь и остальных.

Костёр погас.

В темноте Ангрон услышал шаги Императора.

— Она не простила меня, — сказал он.

— Она и не могла говорить за всех.

— Но я хотел, чтобы осталась.

— Знаю.

Ангрон смотрел на погасший очаг.

— Впервые я не попытался удержать кого-то силой.

Император остановился рядом.

— Это было трудно?

Ангрон с ненавистью посмотрел на него.

— Труднее, чем убить.

И оба знали, что именно поэтому этот маленький поступок значил для него так много.

Ч А С Т Ь V I I I

Отец, которого он не обязан прощать

Красный песок исчез.

Не осталось ни арены, ни гор, ни корабля с телепортационными лучами. Мир сузился до длинного коридора. В его конце находилась дверь, за которой слышался низкий гул механизмов.

Золотой Трон.

Ангрон ненавидел это место ещё до того, как увидел его.

Он остановился перед дверью.

— Значит, мы снова здесь.

Император рядом выглядел старше, чем в начале разговора. Не телом — в том измерении тело было лишь образом. Словно каждая произнесённая правда забирала у него немного того величия, которым он столько лет отделял себя от других.

— Ты можешь уйти, — сказал он.

Ангрон посмотрел на Отца с недоверием.

— Ты уже однажды говорил, что я могу выбирать.

— В тот раз я солгал собственным поступком.

— И что изменилось?

Император долго молчал.

— Я больше не стану называть принуждение заботой.

Ангрон оскалился.

— Красивые слова. Ты выучил их за десять тысяч лет?

— Слишком поздно.

— Ты всё время повторяешь это. «Поздно». Словно если произнести достаточно раз, мёртвые перестанут быть мёртвыми.

— Нет.

Ангрон приблизился к нему.

— Ты создал меня?

— Да.

— Тогда должен знать, как вынуть эти проклятые Гвозди.

Император опустил взгляд.

— Я не нашёл способа сделать это, не уничтожив тебя. Их внедрили слишком глубоко. Часть твоего мозга была утрачена.

— Но ты оставил меня живым.

— Да.

— И послал на войну.

— Да.

— Сказал себе, что всё ещё можешь использовать.

Император долго смотрел на сына.

— Да.

Ангрон рассмеялся. Его смех был коротким и страшным.

— Вот и вся великая тайна. Мне не нужно было быть здоровым. Тебе хватало того, что я ещё мог убивать.

Император не оправдывался.

За дверью гудел Трон. Машина, которая удерживала человеческую цивилизацию на краю гибели и одновременно превращала самого властелина в узника.

Ангрон прислушался.

— Он делает с тобой то же самое.

— Что?

— Твой Трон. Не даёт тебе умереть. Не даёт уйти. Пока ты полезен, никто не спросит, хочешь ли продолжать.

Император не ответил.

Ангрон посмотрел на него.

— Ты думал, я обрадуюсь? Что теперь у нас общее рабство?

— Нет.

— Я не желаю тебе моей участи.

Император поднял взгляд.

— Даже после всего?

— Я желал тебе смерти. Много раз. Но не хочу, чтобы ты называл клетку домом. Даже если она золотая.

Тишина между ними изменилась.

Не стала тёплой.

Не принесла примирения.

Просто в ней впервые появилось место для слов, которые не были ни просьбой, ни приговором.

— Ты думаешь, я должен простить тебя? — спросил Ангрон.

— Нет.

— Ты думаешь, всё пережитое было нужно для какого-то великого урока?

— Нет.

— Тогда ответь на один вопрос.

Император ждал.

— Если бы ты снова оказался на той горе... И снова увидел меня и моих товарищей... Ты бы сделал то же самое?

В коридоре стало так тихо, что Ангрон услышал собственное дыхание.

Император долго смотрел в сторону Трона.

Он мог произнести «нет». Это было бы легко. Такое слово ничего не стоило тому, кто уже не мог изменить прошлое.

— Я хочу сказать, что спас бы их всех, — ответил он наконец. — Но тогда я знал, что у меня нет гарантий. Я выбрал сохранить то, что считал незаменимым. Если бы я снова поставил замысел выше людей, я мог бы повторить ошибку.

Ангрон не отвёл взгляд.

— Ты всё ещё не умеешь обещать.

— Я больше не хочу давать обещание, за которым не стоит выбор.

— Тогда зачем рассказываешь мне это?

— Потому что ты спросил.

Ангрон посмотрел на дверь.

Впервые в его жизни Отец ответил на вопрос, не превращая его в приказ.

Это не делало Императора хорошим отцом. Не исправляло Нуцерию. Не возвращало Эномая и Нару. Не освобождало Пожирателей Миров от безумия, которое они унаследовали.

И всё же Ангрон почувствовал странное облегчение.

Не прощение.

Даже не начало прощения.

Просто он больше не обязан был доказывать, что случившееся действительно было несправедливостью.

Император признал это.

Слишком поздно, чтобы помочь.

Но достаточно, чтобы перестать спорить о самой ране.

— Я не назову тебя Отцом, — сказал Ангрон.

Император слегка склонил голову.

— Ты и не обязан.

— И не стану вставать на колени.

— Не прошу.

— И не обещаю измениться.

— Знаю, как мало обещание стоит в том мире, куда ты вернёшься.

Ангрон вздрогнул.

— Я вернусь?

Император посмотрел на него.

— Это ещё не конец твоей истории.

За пределами коридора раздался далёкий звон металла.

Не Гвоздей.

Кузнечный молот.

Ангрон вспомнил, как когда-то под ареной Эномай точил нож, хотя его всё равно отберут перед боем. Вспомнил маленького мальчика, который спал без страха благодаря чужому прикосновению. Вспомнил Нару.

— У меня нет выбора, — произнёс он.

Император не ответил сразу.

— В том, куда тебя унесёт Хаос, — сказал он наконец, — я не могу обещать свободы. Здесь у тебя есть хотя бы этот момент.

Ангрон стоял перед дверью.

За ней можно было увидеть Трон, услышать новые ответы, задать ещё тысячу вопросов, которым никогда не найдётся достаточно хороших слов.

Он не открыл её.

Не потому, что простил.

Не потому, что боялся.

Просто сегодня он не хотел больше слушать, как великие люди объясняют смысл его боли.

— Я ухожу, — произнёс он.

Император отступил в сторону.

Впервые без колебаний.

Ангрон прошёл мимо.

И в этот короткий миг дверь закрылась за ним не как за пленником.

Как за тем, кто сам решил уйти.

Э П И Л О Г

Не всякая цепь сделана из железа

Он вернулся не на Нуцерию.

Не к товарищам.

Не в красную тишину арены.

Вокруг ревел бесконечный бой.

Небо было разорвано огнём. Почва под ногами пульсировала от чужой, невозможной жизни. Далёкие башни складывались из костей и железа. За горизонтом раздавался рёв существ, не знающих слов, кроме призыва к убийству.

Ангрон снова держал топоры.

Гвозди звенели в голове.

С каждым ударом сердца боль возвращалась, превращая мысли в осколки.

Милость, которой он почти коснулся в коридоре между воспоминаниями, исчезала так быстро, словно её никогда не было.

Он хотел убивать.

Нет.

Он должен был.

Кровавый бог не спрашивал, хочет ли его воин продолжать. Гнев двигался по телу быстрее памяти. За спиной раскрывались огромные крылья, и каждый взмах поднимал смерчи из пепла.

Перед ним возникло укрепление.

Невысокое.

Грубое.

Слишком слабое, чтобы выдержать удар.

К воротам были прикованы пленники. Не воины. Люди, которых кто-то привёл сюда, чтобы разъярённый демон уничтожил их вместе с последней дверью.

Ангрон увидел первого.

Ребёнка.

Тот дрожал, прижимая голову к коленям, и пытался не смотреть на приближающуюся фигуру.

Гвозди потребовали крови.

Ангрон поднял топор.

На одно мгновение он вспомнил другое плечо. Другой ребёнок, прижавший колени к груди под ареной Нуцерии. Вспомнил, как когда-то можно было разделить чужой страх, а не умножить его.

Топор опустился.

Железо разлетелось.

Цепь, удерживавшая пленника, лопнула.

Демон снова поднял оружие. В голове гремел приказ. Убить. Закончить. Не останавливаться.

Но удар обрушился на замок следующих ворот.

Пленники разбежались, не веря, что им дали дорогу. Некоторые не могли бежать. Другие вернулись за ними.

Ангрон не помогал.

Не утешал.

Не обращался к ним.

Не стал спасителем.

Он лишь не помешал.

На мгновение.

Рядом раздался боевой клич. Из тумана вышли новые противники. Гвозди восторженно отозвались на близость сражения. Красная пелена вновь поглотила мысли.

Ангрон бросился вперёд.

Земля дрогнула под тяжестью его ярости.

И вскоре никто уже не смог бы отличить этот день от тысяч других, наполненных кровью.

Ни хронисты.

Ни враги.

Ни сам Ангрон.

Но в одном разрушенном укреплении остались раскрытые ворота.

И несколько человек сумели уйти.

Это не искупало ничего.

Не возвращало мёртвых.

Не снимало вины.

Не разрывало власти Хаоса.

И всё же одна цепь оказалась сломанной.

Не во славу бога.

Не ради победы.

Просто потому, что когда-то мальчик на Нуцерии знал: сильная рука нужна не только для того, чтобы наносить удар.

Иногда она нужна, чтобы отпустить.

• • •

Очень далеко от этой войны, в зале на Макрагге, Робаут Жиллиман рассматривал донесение о новых разрушениях.

Он изучил карту, подсчитал возможные потери, запросил сведения о беженцах и распорядился перебросить туда корабли.

Всё было сделано правильно.

Быстро.

Эффективно.

Так, как поступал бы хороший правитель.

Потом он задержался на одной строчке: «Предположительно, часть гражданских сумела покинуть зону боевых действий».

Цифра была приблизительной.

Неудовлетворительной для отчёта.

Жиллиман велел уточнить её.

А после долгого молчания добавил ещё одно распоряжение:

— Имена. Если выжившие назовут свои имена, сохраните их. Не только число.

Секретарь склонил голову.

Примарх остался один перед картой галактики.

В его распоряжении были государства, армии, архивы и законы.

Он умел управлять почти всем, что поддаётся счёту.

Но этой ночью его ожидал вопрос, на который не отвечала ни одна таблица.

Кого защищает идеальная империя, если её правитель перестаёт видеть отдельных людей?

XI. Робаут Жиллиман - «Последний правитель мёртвой мечты»

Ч А С Т Ь XI

РОБАУТ ЖИЛЛИМАН ПОСЛЕДНИЙ ПРАВИТЕЛЬ МЁРТВОЙ МЕЧТЫ

ВЛАДЫКА УЛЬТРАМАРА · XIII ЛЕГИОН

XI

Робаут Жиллиман

Погрешность

В Империуме существовали миллиарды способов умереть.

Быстро. Медленно. С оружием в руках. В очереди за пайком. На борту корабля, который так и не вышел из варпа. В госпитале, куда не доставили лекарства. В храме, построенном на месте другого храма, разрушенного во имя той же веры.

Робаут Жиллиман знал об этом больше, чем хотел.

Потому что каждую смерть кто-то должен был записать.

И если записи не существовало, смерть всё равно происходила.

В этом заключалась одна из немногих несправедливостей, против которых даже примарх не мог издать указ.

На Макрагге стояла ночь. За высокими окнами Зала Согласия горели огни города. Снизу доносился далёкий звук транспортных линий. Жизнь продолжалась — аккуратная, дисциплинированная, привычная.

Перед Жиллиманом лежал отчёт о разрушениях на приграничных мирах.

Тридцать семь систем. Шесть потерянных транспортных узлов. Девять миллионов переселенцев по первоначальным оценкам. Дефицит продовольствия на ближайшие одиннадцать недель. Четырнадцать вероятных вариантов распределения флота.

Слова складывались в цифры. Цифры — в маршруты. Маршруты — в решения. Жиллиман видел их все почти одновременно. Так работал его разум, созданный для задач, которым не хватало обычной человеческой жизни.

Внизу отчёта обнаружилась строка, которой он прежде не заметил.

«Часть гражданского населения могла покинуть зону боевых действий самостоятельно. Число не установлено».

Он вызвал секретаря.

— Кто составлял сводку?

— Объединённая группа логистики и эвакуационного учёта, лорд-регент.

— Почему отсутствует список людей?

— На нескольких мирах разрушены архивы. Связь не восстановлена. Остались только оценочные числа.

— Оценочные числа не едят, не мерзнут и не ищут своих детей.

Секретарь поднял глаза. От примарха редко слышали слова, не связанные с прямым приказом.

Жиллиман сам удивился своему раздражению.

— Распорядитесь, чтобы уцелевшие назвали свои имена. Не только численность. И передайте губернаторам: если они не способны назвать хотя бы имена, пусть перестанут уверять меня, что контролируют ситуацию.

— Будет исполнено.

Человек склонился и вышел.

Жиллиман остался один. На письменном столе горела проекция Солнечной системы: Терра, Марс, орбитальные бастионы, тонкие линии маршрутов, соединявшие неисчислимые миры.

Ему пришлось принять ещё двенадцать решений, прежде чем он понял, что не помнит, какое из них было первым.

Это не случалось раньше.

Он закрыл глаза.

На мгновение.

И услышал знакомый голос:

— Ты снова забыл поесть, мальчик.

Жиллиман открыл глаза.

Проекция исчезла.

Исчез стол.

Исчезли звуки Макрагга.

Перед ним оказалась маленькая комната, наполненная дневным светом. На полках стояли книги. У окна покачивалась тонкая занавеска. Пахло хлебом, воском и цветами, которые выращивали на дворцовых террасах.

Слишком хорошо знакомый запах.

Слишком давно утраченный.

Возле стола стояла женщина.

Пожилая — или казавшаяся пожилой рядом с ним. Осанка прямая. Лицо строгое. В глазах то раздражённое тепло, от которого невозможно было защититься ни титулом, ни бронёй.

Тараша Ютен.

Жиллиман неподвижно смотрел на неё.

Он прожил после этого мгновения десять тысяч лет, если считать всё время, которое мир провёл без него. И вдруг обнаружил, что не знает, как произнести два простых слова.

— Ты...

— Да, я. Неужели у тебя теперь все разговоры начинаются с недописанного предложения?

Он не ответил.

Женщина поставила на стол чашку.

— Садись.

— Это воспоминание.

— Тогда не заставляй воспоминание повторять дважды.

Жиллиман взглянул на свои руки. На них не было брони. Не было следов давней раны на шее. Он носил простую тёмную тунику юноши с Макрагга.

Тараша поправила скатерть.

— Я спросила, будешь ли ты есть.

— Мне нужно вернуться. Внешние флотилии ожидают распоряжений.

— Они всегда чего-нибудь ожидают. Это, как я понимаю, не изменилось.

Он сел.

Не потому, что поверил в реальность происходящего. Потому, что за всю его жизнь существовало очень мало людей, которым можно было ответить отказом, не имея на то причины.

Тараша поставила перед ним хлеб.

— Ты утомился.

— Я не испытываю обычной усталости.

— Значит, придумал себе особенную. Это похоже на тебя.

За окном раздался смех. Чей-то детский голос. На Макрагге не было войны. Здесь, в этом невозможном дне, отец был ещё жив. Его империя ещё не успела превратиться в руины, а человечество не поклонялось собственным цепям.

— Где мы? — спросил он.

Тараша посмотрела на него внимательнее.

— Там, где ты ещё умеешь задавать вопросы, Робаут.

Комната начала меняться. Солнечный свет дрогнул. На дальней стене проступила карта галактики. Её края были обожжены. Тысячи обозначений мигали красным.

За спиной раздался другой голос.

— Ты привёл мне отчёты обо всех моих мирах.

Жиллиман медленно повернул голову.

У окна стоял Император.

Без трона. Без сияния. Без чудовищного веса десяти тысячелетий на изувеченном теле.

Но почему-то увидеть его здесь было страшнее, чем однажды увидеть на Терре.

— Отец.

Император посмотрел на стол, на хлеб, на карту.

— У тебя есть данные о каждом мире, который удалось удержать. Скажи, Робаут: когда в последний раз ты спрашивал себя, для чего их удерживаешь?

Жиллиман выпрямился.

— Для человечества.

— Это ответ государства.

Пауза.

— А я спрашиваю тебя.

И внезапно Жиллиман понял, что не помнит своего последнего ответа, произнесённого не от имени Империума.

Ч А С Т Ь I I

Первый закон Макрагга

— Я удерживаю их, потому что кто-то должен.

Ответ прозвучал быстро. Уверенно. Правильно.

Жиллиман услышал в нём привычный голос лорда-командующего и возненавидел собственную уверенность.

Император не возразил.

Это было гораздо неприятнее любого спора.

Тараша, всё ещё стоявшая у стола, посмотрела на карту. С таким выражением она смотрела на испачканный чернилами учебник, который юный Робаут однажды пытался спрятать за трактатом об устройстве армии.

— Помнишь свой первый закон?

— На Макрагге существовали тысячи законов.

— Не увиливай. Первый, который ты сам предложил Конору.

Комната изменилась.

Вместо маленького стола — длинная каменная галерея. За окнами шумел весенний дождь. По полу бежали отражения факелов. На возвышении сидел Конор Жиллиман, человек суровый и усталый, с лицом правителя, который каждое утро просыпается раньше собственных подданных.

Перед ним стоял юный Робаут.

Не ребёнок по росту. По убеждённости, что любую задачу можно решить, если найти правильные исходные данные.

На столе лежали сметы на восстановление дорог и северного водовода. Обильные дожди повредили переходы между поселениями. Погибших было немного. Десятки семей оставались отрезанными от рынков, лечебниц и зернохранилищ.

— Если перенаправить средства со строительства нового парадного проспекта, — говорил юный Робаут, — можно восстановить водовод и мосты до зимы. Торговые потоки вернут расходы через четыре сезона.

Конор слушал, не перебивая.

— А если сбережённых средств не хватит?

— Хватит. Я проверил расчёты.

— А если они ошибочны?

— Тогда я пересчитаю.

Правитель улыбнулся.

— Ты хорошо умеешь отвечать на несуществующие вопросы. Попробуй ответить на настоящий. Почему именно мосты?

Мальчик удивился.

— Потому что их восстановление экономически обосновано.

— Допустим. А если бы не было?

Жиллиман помедлил.

— Мы всё равно обязаны восстановить сообщение. Люди там не могут ждать целый год.

Конор кивнул.

— Вот теперь это закон, сын. Все остальное — способ его исполнить.

Воспоминание остановилось.

Робаут увидел себя со стороны. Молодой гений был недоволен: его идеальные расчёты словно обесценили. Тогда он ещё не понимал, что Конор хвалил вовсе не числа.

— Он научил меня управлять, — произнёс Жиллиман.

— Он научил тебя отвечать за других, — поправила Тараша.

Появилось второе воспоминание.

Ночь. Во дворце переполох. Двери раскрыты настежь. Вооружённые люди бегут по коридорам, и на каждом лице написано то, что ещё не успели произнести слова.

Конор мёртв.

Убит заговорщиками.

Макрагг ещё не знал, какой правитель придёт на смену. Робаут ещё не знал, что однажды станет примархом. Он знал только то, что человека, назвавшего его сыном, больше не существует.

Молодой Жиллиман стоял в кабинете над списком заговорщиков.

Его рука не дрожала.

Он уже составил перечень арестов, временные правила чрезвычайного управления, план обеспечения гарнизонов продовольствием и порядок передачи полномочий. Он назначил людей, способных предотвратить новые убийства.

Сделал всё, что требовалось.

Потом вошла Тараша.

— Робаут.

— Через час я должен выступить перед советом.

— Я знаю.

— Необходимо исключить повторный мятеж.

— Знаю.

— Если не установить законную власть немедленно, город расколется.

Женщина подошла ближе.

— Я тоже это знаю. И всё же скажи мне, как ты себя чувствуешь.

Молодой примарх посмотрел на неё.

Не понимая вопроса.

— Конор погиб. Это очевидно.

— Я спросила не о нём.

Он опустил взгляд на документы.

— Сейчас не время.

Она осторожно убрала лист из-под его пальцев.

— Для тебя никогда не бывает времени. Даже тогда, когда оно принадлежит тебе.

Воспоминание снова остановилось.

Взрослый Жиллиман медленно закрыл глаза.

Он помнил вечер после убийства Конора. Помнил по минутам. Помнил донесения и имена. Помнил, как устанавливал порядок, пока остальные оплакивали своего правителя.

Но он не помнил, чтобы позволил себе оплакать отца.

Император подошёл к окну.

— Ты сделал для Макрагга всё необходимое.

— Я не мог поступить иначе.

— Мог. Но тогда другие заплатили бы за твою слабость.

Жиллиман почувствовал неожиданное облегчение. В этом утверждении было то, к чему он привык: долг существовал, цена была известна, решение принималось.

Император продолжил:

— Однако с годами ты начал считать, что любое чувство, не превращённое немедленно в действие, является слабостью.

Тараша медленно сложила руки.

— Он перестал различать дела, которые нельзя отложить, и боль, которую не нужно прятать.

— Я не прятал боль, — возразил Жиллиман.

— Конечно нет, — сказала она. — Ты записал её в расписание на завтра. А завтра опять занялся государством.

Жиллиман хотел рассмеяться, но не сумел.

За окном лежал Макрагг. Город, который Конор любил не за правильную геометрию улиц и не за процветающие рынки, а за людей, живших в его стенах.

— Я дал ему хорошее государство, — произнёс Жиллиман.

Тараша посмотрела на него с печалью.

— Да, мальчик. Но Конор хотел бы ещё знать, что ты позволил себе остаться его сыном.

В этот момент Жиллиман понял, почему так долго избегал воспоминания.

Приказы можно было выполнить. Государства — восстановить. Ошибки — исправить новыми законами.

А вот вернуть один разговор со своим отцом было невозможно.

Он посмотрел на Императора.

— Ты привёл меня сюда, чтобы показать, что я похож на тебя?

Тот некоторое время молчал.

— Не совсем.

— Тогда зачем?

— Чтобы ты увидел разницу между человеком, который построил для тебя дом, и человеком, который дал тебе империю.

Жиллиман посмотрел в окно, за которым Конор уже никогда не появится.

Впервые за долгое время он не нашёл возражения.

Ч А С Т Ь I I I

Калт: две минуты до катастрофы

Следующим пришёл шум.

Сначала тихий. Почти привычный для боевого корабля.

Затем сирены.

Взрывы.

Приказы, обрывающиеся на середине слова.

Жиллиман узнал палубу «Чести Макрагга» — и одновременно понял, что никакого корабля вокруг больше нет. Воспоминание было собрано из сотен мест, тысяч голосов и одного дня, который до сих пор не поддавался человеческой мере.

Калт.

Солнце системы, искалеченное предательством. Горящие корабли. Орбитальные конструкции, разваливающиеся на части. Сотни тысяч сигналов бедствия. Воины Ультрамаринов, пытавшиеся понять, почему братья из Несущих Слово открыли огонь.

Тогда он не сразу произнёс слово «предательство».

Слишком многое противоречило возможности, что подобное вообще произошло.

— Я должен был заметить, — сказал Жиллиман.

Император стоял рядом.

— Что именно?

— Подготовку. Подозрительные перемещения. Изменение командных протоколов. Необычную концентрацию кораблей. Знаки, которым не придали значения. Если бы я...

Он замолчал.

На полупрозрачной карте вспыхнули маршруты. Жиллиман мгновенно увидел, как можно было перестроить боевой порядок, сократить потери, вывести транспортные суда и перегруппировать силы.

Стратегия возникла сама собой.

Даже здесь.

Даже спустя тысячелетия.

— У тебя было несколько минут, — произнёс Император.

— Этого хватило бы, если бы я распорядился ими правильно.

— Ты распорядился ими так, как мог при тех сведениях, которыми обладал.

— Недостаточно.

Рядом зазвучал голос офицера.

— Лорд-примарх! На гражданских транспортных узлах скопление людей. Если перенаправить туда два боевых соединения, мы потеряем возможность удержать внешний рубеж.

Сцена ожила.

Молодой Жиллиман стоял перед картой. На одной стороне — корабли врага, готовые разорвать флот. На другой — транспорты с людьми, которые не знали, как пользоваться аварийными шлюзами. От них до спасения оставалось несколько минут.

— Внешний рубеж удержать, — распорядился он. — Транспортным узлам передать протоколы рассредоточения. Направить ближайшие лёгкие корабли.

В те секунды он отдал ещё несколько приказов. Перенаправил резервы. Потребовал открыть запасные шлюзы. Отказался перебрасывать последние силы с линии, за которой стояли госпитали. Ни одно распоряжение не было случайным.

На записи каждый офицер говорил коротко, как учили его в Ультрамаринах. Доклады не содержали лишних слов. Сведения обновлялись так быстро, как позволяли повреждённые линии связи. Люди работали без паники. Дисциплина сохранила им тысячи жизней.

И всё же одна линия на тактическом дисплее оставалась красной.

Жиллиман помнил её особенно хорошо.

Он когда-то потратил несколько недель, проверяя в архивах, нельзя ли было изменить именно этот участок приказа. Искал не доказательство собственного превосходства, а ошибку, которую можно было исправить хотя бы задним числом. Когда не нашёл, приказал сохранить записи отдельно.

Не для суда.

Для того чтобы не забывать.

Воспоминание не остановилось.

Лёгкие корабли пытались пробиться.

Не все успели.

Один из транспортов погиб, так и не завершив посадку.

Имя судна было написано на борту крупными буквами. Жиллиман знал его. Знал количество погибших и уцелевших. Знал, как менялись показания датчиков за семь секунд до взрыва.

— Я мог отправить туда линейный крейсер, — сказал он.

— Тогда на другом участке погибли бы люди, которых этот крейсер удержал в живых.

— Я знаю.

— Знаешь?

Жиллиман повернулся к Императору.

— Я не нуждаюсь в объяснении стратегических ограничений.

— Тогда почему осуждаешь себя за то, что они существовали?

Ответ не нашёлся.

На карте вспыхивали новые сигналы. Люди умирали по всей системе. Не по очереди. Одновременно. Каждое решение спасало кого-то и оставляло другого без защиты.

Жиллиман видел общую картину.

Один из немногих существ во вселенной, кто действительно мог её видеть.

И не мог спасти всех.

От этого воспоминания он не избавился бы, даже если бы разрушил само пространство.

— Мне поручили целый легион, — тихо сказал он. — Миллионы людей доверили мне свои жизни. Я должен был предвидеть больше.

Император ничего не ответил.

Внезапно сцена изменилась.

Не мостик.

Не командный пункт.

Небольшое помещение в подземных убежищах Калта. Низкий потолок, аварийное освещение, десятки раненых. Ребёнок держит за руку женщину, которая никак не может перестать дрожать.

Рядом стоит медик. Его лицо залито потом. Он читает список прибывших.

— Имя?

— Элия, — отвечает девочка.

— Фамилия?

Девочка молчит.

В толпе кто-то кричит. Снова тревога. Медик вынужден отойти. В списке остаётся пустая строка.

Жиллиман присмотрелся.

— Этого не было в моих донесениях.

— Конечно, — сказал Император. — Ты не мог знать каждого имени.

— Тогда почему показываешь её?

— Не потому, что ты должен был её спасти. Она выжила.

Девочка медленно встала и помогла другой женщине поднять упавшие бинты. Две маленькие ладони раскладывали их на столе, пока вокруг продолжала рушиться целая система.

— Потому что она была здесь, — произнёс Император. — И её жизнь не стала менее настоящей оттого, что не вошла в твою сводку.

Жиллиман смотрел.

В первый раз он видел Калт не как множество одновременно происходящих сражений.

А как отдельную комнату.

Где кто-то продолжал жить.

Он неожиданно вспомнил простые слова Конора: если мост невыгоден, но люди остаются по другую его сторону, мост всё равно нужно восстановить.

— Ты хочешь, чтобы я отказался от расчётов? — спросил он.

— Нет. Я хочу, чтобы ты помнил, зачем они нужны.

Жиллиман опустил взгляд на список.

Рядом с именем девочки было оставлено место для фамилии.

Он хотел вписать её.

Но память не содержала ответа.

Это оказалось невыносимо.

Тогда Жиллиман сделал то, чего прежде никогда не делал внутри подобного видения.

Он оставил строку пустой.

Не потому, что считал её неважной.

Потому, что не имел права выдумывать имя ради того, чтобы отчёт выглядел завершённым.

Ч А С Т Ь I V

Империя на случай конца света

— Ты ведь любил строить государства, — произнёс голос за его спиной.

Жиллиман обернулся.

Перед ним стоял Сангвиний.

Живой.

Без крови на броне. Без изломанных крыльев. Без следов последнего боя на борту «Мстительного Духа».

Свет падал на его плечи, и казалось, что в комнате внезапно стало больше воздуха.

Жиллиман почувствовал желание подойти. Обнять брата. Спросить, как он оказался здесь. Сказать всё то, что не успел сказать перед концом Ереси.

Вместо этого произнёс:

— Это было необходимо.

Сангвиний улыбнулся.

— Ты не изменился.

Мир перестроился в одно мгновение. Перед ними возникли залы Макрагга, заполненные советниками, военачальниками и посланниками миров. Над столом сияла карта восточной части галактики, отрезанной чудовищной варповой бурей.

Гибель связи с Террой.

Отсутствие достоверных сведений об Императоре.

Тысячи человеческих миров, лишённых центра власти.

И решение, которое все боялись произнести вслух.

Империум Секундус.

Второй Империум.

Государство на случай, если первое уже погибло.

Жиллиман смотрел на воспоминание с тяжестью человека, который знает каждую цену собственных решений.

— Я не объявлял себя императором, — произнёс он.

— Знаю, — ответил Сангвиний.

— Мы должны были сохранить управляемость.

— Знаю.

— Если бы Терра действительно пала, миры остались бы без закона.

— Ты прав.

Жиллиман нахмурился.

— Тогда почему ты смотришь на меня так?

Сангвиний долго молчал.

— Потому что ты снова защищаешься от обвинения, которого никто не выдвигал.

В зале появился Лев Эль'Джонсон. Неподвижный, с тяжёлым выражением лица, словно любое слово требовало сперва решить, стоит ли доверять тому, кто его произносит. Два брата спорили о безопасности, тайнах и пределах власти.

Позднее Жиллиман часто возвращался к короткому вечеру, когда их было только трое.

Лев стоял у окна, всматриваясь в дальние огни крепостных платформ. Его не интересовали церемонии. Он задавал вопросы об охране, о возможном проникновении врага и о том, кому доступны секретные маршруты.

Сангвиний снял тяжёлые наплечники и положил их на край стола. Он выглядел старше, чем следовало бы существу, созданному почти вне обычного времени.

— Ты спал? — спросил его Жиллиман.

— Немного.

— В военном крыле есть отдельные покои. Я приказал оборудовать их...

— Робаут.

— Что?

— Просто спроси, как я себя чувствую.

Молчание, наступившее после этих слов, Жиллиман помнил яснее, чем многие решения совета.

Лев не обернулся. Возможно, сделал вид, будто ничего не слышал. Возможно, понимал брата слишком хорошо.

Тогда Жиллиман ответил:

— Я боялся, что тебе страшно.

Сангвиний улыбнулся.

— Конечно страшно. Разве от этого становится хуже, если я произнесу вслух?

Этого разговора не было в хрониках Империума Секундус. Он не повлиял на распределение сил. Не изменил ни одного закона.

Но спустя десять тысяч лет Жиллиман всё ещё помнил его лучше иных коронационных декретов.

А Сангвиний стоял между ними.

Не золотой символ.

Не украшение нового порядка.

Человек, которого попросили принять корону, если весь известный мир действительно рухнул.

— Помнишь, что я спросил? — произнёс он.

Жиллиман закрыл глаза.

— Помню.

На столе лежал лист с описанием полномочий. Необходимость их ограничения. Правила формирования совета. Порядок военного управления. Риски новой династии. Жиллиман продумал всё, что могло превратить временное спасение в тиранию.

Кроме одного.

Воспоминание ожило. Сангвиний посмотрел на документ и спросил:

— А когда мы узнаем, что больше не имеем права носить эту корону?

Молодой Жиллиман ответил не сразу.

— Когда восстановится связь с Террой.

— Если восстановится?

— Тогда полномочия будут переданы законной власти.

— А если люди уже успеют назвать наш порядок единственно правильным?

Молчание.

— Если станут любить его сильнее, чем свободу?

Тогда Жиллиман сослался на законы. На ограничения. На институты.

Сегодня он помнил этот ответ с болезненной ясностью.

Потому что в современном Империуме миллиарды людей добровольно цеплялись за власть, которая часто ничего им не давала, кроме права терпеть. Храмы превратились в крепости. Указы — в священные реликвии. Слова, произнесённые из необходимости, пережили необходимость на тысячелетия.

— Мы боялись создать ещё одного тирана, — сказал Жиллиман.

— А потому написали ещё больше правил, — ответил Сангвиний.

— Это лучше, чем не писать никаких.

— Безусловно. Но правило не умеет само понять, когда перестало спасать человека.

Жиллиман долго смотрел на карту.

— Я не мог оставить людей без Империума.

— И не должен был.

— Тогда в чём моя ошибка?

Сангвиний приблизился.

— Возможно, в том, что ты всё ещё ищешь одну ошибку. Такую, которую можно обнаружить, исправить и закрыть вопрос.

В зале стало тихо.

— Ты принимал хорошие решения, Робаут. И плохие. Иногда — единственные возможные. Но ни одно из них не освобождало тебя от следующего.

Жиллиман сжал ладони.

— Это я знаю лучше тебя.

— Нет, брат. Ты знаешь, как долго можно нести ответственность. Я спрашиваю, умеешь ли ты хотя бы иногда передавать её кому-то другому.

Он хотел сказать, что доверял советникам. Капитанам. Правителям миров. Что создавал институты именно для разделения ответственности.

Но вспомнил, как каждая чужая ошибка возвращалась к нему.

Как после каждой катастрофы он забирал полномочия обратно.

Как всё больше решений сходились на одном столе.

На его столе.

И вдруг понял: он передавал людям работу, но редко позволял им разделить с ним вину.

Видение исчезало.

Перед тем как раствориться, Сангвиний положил руку ему на плечо.

— Однажды ты спросишь, почему я согласился принять корону.

— Почему?

— Потому что верил тебе.

Жиллиман поднял глаза.

— А я боялся, что ты осудишь меня.

Сангвиний улыбнулся печально.

— Ты так часто готовишься к суду, Робаут, что не замечаешь друзей, которые пришли помочь.

И исчез.

На пустом столе осталась незавершённая строка закона.

Власть существует до тех пор, пока...

Жиллиман не стал её дописывать.

Пока не был уверен, что понимает собственный ответ.

Ч А С Т Ь V

Корабли, пришедшие слишком поздно

Самая страшная ошибка Жиллимана не была ошибкой.

И именно поэтому он никак не мог её простить.

Он увидел Терру.

Не нынешнюю, погребённую под тысячелетиями храмов, монументов и молитв. Терру после Осады. Задыхающуюся. Покрытую пеплом. С разрушенными дворцами и разбитыми городами. С войсками, которые продолжали держать позиции, даже когда сама война уже изменила название.

В небе появлялись корабли Ультрамаринов.

Могучие.

Целые.

Слишком многочисленные, чтобы их можно было счесть просто подкреплением.

И слишком поздние.

Жиллиман помнил день, когда узнал о смерти Сангвиния. О гибели Хоруса. О ранах Императора. О том, что не смог быть там, где, возможно, был нужен больше всего.

Он выстроил план. Рассчитал маршруты. Преодолел препятствия, которых не могла бы преодолеть обычная армия.

И всё равно опоздал.

Это слово не подчинялось никакой стратегии.

Опоздал.

Ни одного решения уже нельзя было изменить.

Среди руин стоял Рогал Дорн.

Лицо серое от усталости. Золотая броня была исцарапана и закопчена. Он смотрел не на прибывающий флот, а куда-то за него, будто всё ещё ожидал удара, который не сумеет остановить.

Жиллиман сделал шаг.

— Рогал.

Дорн не улыбнулся.

— Ты пришёл.

Ни упрёка.

Ни облегчения.

Ни вопроса.

Просто факт.

В реальном прошлом их разговор был другим. Здесь память выбрала слова, которых никто тогда не произнёс.

— Я должен был быть раньше, — сказал Жиллиман.

Дорн посмотрел на него.

— Я тоже должен был удержать больше.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Пауза.

Где-то далеко рушилась повреждённая башня. Слабый звук камня, падающего на камень, был почти незаметен на фоне огромного мёртвого города.

— У меня были армии, — продолжил Жиллиман. — Корабли. Миры. Возможность помочь.

— У меня были стены, — ответил Дорн. — И я думал, что если сделаю их достаточно прочными, никто за ними не умрёт.

Жиллиман почувствовал раздражение.

— Нельзя защитить всех.

Дорн впервые посмотрел ему прямо в глаза.

— Почему же ты не принимаешь это в отношении себя?

Тишина.

Он собирался возразить.

Но слова не пришли.

Потому что в Дорне он увидел собственную болезнь, только выраженную другим способом.

Один строил стены.

Другой — законы.

Один считал, что ни одна крепость не должна падать.

Другой — что ни один мир не должен остаться без управления.

И оба превратили невозможное в личный долг.

— Ты ненавидишь меня за опоздание? — спросил Жиллиман.

Дорн некоторое время молчал.

— Я слишком устал, чтобы ненавидеть того, кто всё же пришёл.

Этот ответ оказался болезненнее упрёка.

Жиллиман не мог переделать историю. Не мог заставить корабли пройти сквозь шторм быстрее. Не мог вернуться на день назад и спасти брата.

Но он продолжал требовать этого от самого себя.

И однажды превратил требование в систему.

Если бы каждый мир был обеспечен резервом.

Если бы каждый флот имел альтернативный маршрут.

Если бы каждый приказ учитывал непредвиденное.

Если бы у каждой ошибки существовала заранее написанная процедура...

Тогда, возможно, он больше никогда не опоздал бы.

— Так я и начал писать Кодекс, — произнёс Жиллиман.

Дорн медленно повернул голову.

— Ты начал его писать раньше.

— Но закончил после.

Перед ними возникли листы. Тысячи страниц. Тактические схемы. Структуры командования. Методы сдерживания. Правила распределения силы, чтобы никто вновь не смог собрать огромные легионы ради собственной войны.

Жиллиман смотрел на свой труд.

Когда-то Кодекс Астартес был попыткой защитить Империум от нового раскола.

А затем превратился в знак, которым одни оправдывали мудрость, а другие — нежелание думать.

— Правила можно нарушить, — произнёс Дорн.

— Только если существует причина.

— Причина существует не всегда заранее.

Жиллиман посмотрел на брата.

— Ты ведь спорил со мной именно из-за этих правил.

— Да.

— И был неправ в некоторых вещах.

— Да.

— Я тоже.

Дорн усмехнулся едва заметно.

— Наконец-то.

Они замолчали.

Впервые за тысячелетия Жиллиман позволил себе увидеть в Дорне не принцип и не главу истории, а уставшего брата, которому было слишком тяжело стоять в одиночку.

— Рогал, — тихо произнёс он, — мне жаль, что тебя оставили одного.

Дорн взглянул на него долгим взглядом.

— А мне жаль, что ты пришёл и сразу начал искать, в чём виноват.

Терра растворилась.

В её месте остался Золотой Трон.

На нём сидел Император, которого Жиллиман однажды увидел после десяти тысяч лет сна.

Тогда он ожидал встретить отца.

И не был уверен, что отец ещё существует.

— Я пришёл слишком поздно, — сказал Жиллиман фигуре на Троне.

Ответа не было.

Но в тишине ему вдруг послышалось не обвинение.

А ужасающе человеческое:

— Ты всё-таки пришёл.

Он не мог сказать, принадлежали эти слова Императору или собственной памяти.

И не стал объявлять их истиной.

Ч А С Т Ь V I

Десять тысяч лет между двумя вдохами

Следующее воспоминание было невыносимо коротким.

Блеск клинка.

Белые волосы.

Улыбка, когда-то принадлежавшая брату.

Фулгрим.

И боль, расколовшая шею и грудь.

Жиллиман видел, как упал. Как оружие выскользнуло из руки. Как мир вдруг стал очень тихим.

Потом наступило отсутствие.

Для него — мгновение.

Для человечества — десять тысяч лет.

Жиллиман проснулся в настоящем.

Видел броню, поддерживавшую жизнь. Лица воинов, стоявших перед ним на коленях. Оружие, изготовленное по технологиям, которые даже его талант не позволял сразу понять. Имя Императора произносили как имя божества.

Он вернулся, а мир, ради которого умирал, перестал существовать.

Не потому, что его уничтожили полностью.

Потому, что он продолжал жить без него.

Десять тысяч лет.

Десять тысяч лет традиций, подменивших смысл. Десять тысяч лет войн, превративших временные меры в вечные законы. Десять тысяч лет людей, которые родились, вырастили детей, состарились и умерли, так и не узнав, что мир мог быть другим.

Он вспомнил одну из первых встреч после возвращения. Молодой офицер, назначенный сопровождать его, произнёс древнюю формулу благословения и опустился на колени.

Жиллиман велел ему подняться. Офицер подчинился так поспешно, словно боялся, что отказ будет считаться святотатством.

— Ты знаешь, зачем твоему кораблю нужен запасной навигационный расчёт? — спросил примарх.

Человек ответил без ошибки. Подробно. С точными цифрами.

— А ты понимаешь, почему рядом с каждой командой предусмотрена возможность её оспорить?

Офицер растерялся.

— Чтобы выявить еретические отклонения, лорд-примарх?

Жиллиман тогда долго не находил слов. Механизм, созданный для предотвращения ошибок власти, превратился в механизм охраны самой власти от сомнения.

Он отпустил офицера с похвалой за подготовку, а ночью приказал пересмотреть учебные программы.

Программа была изменена. Через несколько месяцев он узнал, что местное ведомство добавило к ней новую обязательную молитву о непогрешимости его решений.

В видении перед ним раскрылись архивные залы. Полки уходили вдаль, словно целые континенты сложили из бумаги. На каждом свитке — имена правителей, армии, налоги, пожары, бунты и перемещения флотов.

Жиллиман увидел, что в некоторых документах словом «возрождение» называли гибель целых народов. В других освобождением именовались новые формы рабства. Тысячи правителей унаследовали его язык, но перестали понимать, для чего этот язык предназначался.

— Я написал им инструкции, — произнёс он.

Император стоял рядом.

— Да.

— Они их не выполняли.

— Некоторые выполняли буквально.

Этот ответ был хуже.

Жиллиман открыл первый попавшийся документ.

В нём описывалось продовольственное распределение на мире, где сбор урожая погиб из-за локальной катастрофы. По инструкции резерв должен был сохраняться для армии, ожидавшей возможное нападение. Нападения не произошло. Люди умерли.

Губернатор строго соблюдал все положения.

Жиллиман сжал документ.

— Это нарушение самого смысла закона.

— Но не его буквы.

— Значит, закон был недостаточно ясным.

Император промолчал.

Жиллиман вдруг услышал голос Тараши:

— Мальчик, если ты напишешь столько правил, что людям понадобится вся жизнь, чтобы их прочитать, кто-нибудь всё равно воспользуется ими вместо собственной совести.

Она стояла у одного из стеллажей, как когда-то в Макрагге, и листала список погибших.

— Тебя здесь не было, — сказала она. — И никто не мог потребовать, чтобы ты вернулся раньше.

Жиллиман смотрел на неё, ощущая странную нежность и отчаянное чувство потери.

— Но я оставил мир, который не сумел сохранить себя.

— Ты оставил людей, которые пытались жить, — возразила Тараша. — Некоторые хорошо. Некоторые ужасно. Они не были твоими механизмами.

Он хотел сказать, что несёт ответственность и за последствия будущего.

Тараша словно угадала мысль.

— Если ты возьмёшь на себя вину каждого человека, то отнимешь у каждого право отвечать за собственные решения.

Жиллиман замер.

В этом была логическая ошибка, которую он прежде не замечал.

Он считал, что несёт груз Империума, потому что никто больше не способен. Но чем настойчивее он утверждал это, тем легче остальным было уклониться от ответственности.

Тогда он увидел ещё одно воспоминание.

Терра после возвращения.

Золотой Трон.

Нечеловеческое присутствие, которое ломало слова прежде, чем те успевали оформиться в мысль.

Отец.

Инструмент.

Сын.

Последняя надежда.

Все эти понятия обрушились на него одновременно. Жиллиман помнил холод. Помнил немыслимую мощь. Помнил собственное ужасающее сомнение: осталась ли в Императоре любовь или только необходимость?

Теперь, внутри этого странного пространства, он снова стоял перед знакомой фигурой.

— Ты назвал меня инструментом, — сказал Жиллиман.

Император не ответил.

— Возможно, это и есть правда. Я был создан для управления. Для объединения миров. Для войны. Я делаю то, что должен.

— И что ты чувствуешь?

Жиллиман невольно усмехнулся.

— Ты выбрал самый бесполезный вопрос.

— Для государственного отчёта — безусловно.

Примарх поднял взгляд.

— Я чувствую, что у меня украли время.

Император молчал.

— Не жизнь. Время. Десять тысяч лет, в которые я мог бы ошибаться, исправлять ошибки, разговаривать с друзьями. Быть рядом с матерью. Проиграть спор. Победить в другом. Увидеть, как стареют люди, которых я любил.

Его голос стал тише.

— Я вернулся в мир, где все считают меня спасением, и обнаружил, что никто из тех, перед кем я хотел бы оправдаться, уже не может меня услышать.

Впервые за всё время он перестал смотреть на Трон.

И посмотрел на пустой стул у старого домашнего стола.

— Я не успел попрощаться, — произнёс он.

Не с Империумом.

Не с величием эпохи.

С Тарашей.

Воспоминание не дало ему утешения.

Оно лишь позволило наконец назвать потерю своим именем.

Ч А С Т Ь V I I

Миллиард голосов

Когда галерея архивов исчезла, Жиллиман оказался перед огромной звездной картой.

Не Макрагг.

Не Терра.

Небольшая система на окраине пространства, которое Империум всё ещё называл своим.

Три обитаемых мира. Две орбитальные верфи. Колония шахтёров на спутнике газового гиганта. Защитные платформы, половина которых давно не получала обслуживания.

В обычных обстоятельствах система не заслужила бы его личного внимания.

В нынешних обстоятельствах таких систем были тысячи.

На карту накладывались сообщения.

В первом говорилось о приближении вражеской эскадры. Во втором — о голоде на шахтёрском спутнике. В третьем — о переполненных транспортных кораблях, на которых находились беженцы из соседних систем. Часть пережила нападение на миры, где недавно проходили орды Ангрона.

В четвёртом сообщении содержалась самая простая просьба:

«Нужны корабли для вывоза гражданских».

Жиллиман мгновенно произвёл расчёты.

Два транспортных соединения могли эвакуировать почти половину населения спутника, но оставили бы верфи без достаточного резерва. Если противник ударит в этот момент, погибнут экипажи и тысячи рабочих. Если не отправить транспорт, спутник продержится не более нескольких недель.

Он увидел третье решение: перехватить вражеские силы до их сближения и выиграть время. Оно требовало кораблей, находившихся слишком далеко.

Четвёртое. Пятое. Шестое.

Каждое имело цену.

Ни одно не было хорошим.

— Приоритет военно-промышленной инфраструктуры, — раздался голос чиновника. — Утрата верфей создаст каскадный дефицит на сорока семи мирах. Жертвы среди гражданского населения спутника, хотя и прискорбны, стратегически допустимы.

Жиллиман обернулся.

Перед ним стоял человек в тёмной форме с серебряными знаками управления. Лицо было непримечательным. В руках — таблица.

— Кто вы?

— Представитель сводного анализа потерь, милорд.

— Назовите своё имя.

Человек растерялся.

— Это не имеет отношения к расчёту.

— Я спросил ваше имя.

— Префект Децим Варр.

— Вы готовы поставить подпись под решением, которое предлагаете?

Варр кивнул.

— Разумеется. Оно оптимально.

— А встретиться с теми, кого назвали допустимыми потерями?

Чиновник опустил глаза.

— Я исполняю долг.

Жиллиман почувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная ярость.

Не потому, что этот человек был жесток.

Наоборот.

Он говорил языком, который Жиллиман сам научил Империум использовать.

Языком обязательств. Приоритетов. Управляемых потерь.

В нём не было ничего заведомо ложного.

И именно поэтому им было так легко прикрывать чужую смерть.

— Покажите мне гражданских, — распорядился примарх.

Карта изменилась.

На шахтёрском спутнике стоял холод. В глубине перерабатывающего комплекса люди грелись возле повреждённого реактора. Женщина считала сухие пайки. Старик пытался успокоить ребёнка. Два рабочих спорили о том, кому достанется последний переносной кислородный баллон.

— Если отправить транспорты сюда, — сказал Варр, — сократится вероятность удержания верфей.

— Я знаю.

— Если верфи погибнут, пострадают миллионы на других мирах.

— Знаю.

На секунду чиновник позволил себе проявить раздражение.

— Лорд-регент, — произнёс он, — я составлял подобные планы двадцать лет. Каждый раз, когда мы пытались действовать из сострадания, риск возрастал. Мы теряли корабли. Затем следующие миры просили о помощи, которой больше не было. Иногда самый жестокий приказ оказывается самым милосердным для тех, кто ещё не родился.

Жиллиман выслушал его до конца.

В этом и заключалась трудность. Префект не был карикатурой на бессердечного служащего. Он уже видел последствия неверных спасательных операций. Он боялся повторить их. И поэтому всё чаще предпочитал решение, при котором ответственность исчезала в колонке допустимых потерь.

— Сколько раз вы лично посещали места, для которых составляли такие планы? — спросил Жиллиман.

— По соображениям безопасности это не предусмотрено.

— А сколько раз встречались с экипажами, которых ваши расчёты отправили на верную смерть?

Чиновник медленно опустил таблицу.

— Ни разу, милорд.

Жиллиман кивнул.

— В таком случае после этой операции мы изменим порядок проверки решений. Не цифры. Тех, кто отвечает за их смысл.

— Тогда решение очевидно.

Жиллиман повернулся к нему.

— Нет, префект. Оно не очевидно. Оно тяжело. Разница должна оставаться.

Он снова посмотрел на спутник.

У входа в аварийное убежище стояла маленькая девочка. На руке у неё был ремешок с именем. Рядом пожилая женщина медленно выговаривала буквы, проверяя, не стерлась ли надпись.

Имя Жиллиман не смог разобрать.

И почувствовал почти физическую необходимость приблизить изображение.

Но вместо лица увидел тысячи других.

На Калте.

На Нуцерии.

На Терре.

На мирах, которые сохранились благодаря его законам.

На мирах, которые погибли, пока законы добросовестно исполнялись.

Слишком много людей.

Никакой разум не мог помнить каждого.

Даже его.

— Ты снова ищешь способ спасти всех, — произнёс Император позади.

— Разве это плохо?

— Нет.

— Тогда почему показываешь мне это?

— Потому что ты путаешь невозможность спасти каждого с правом перестать видеть тех, кого не спасёшь.

Жиллиман долго молчал.

И вдруг понял: прежде он воспринимал выбор как операцию, которая должна закончиться правильным результатом. После этого можно было закрыть дело.

Но для людей, оказавшихся по другую сторону решения, дело никогда не закрывалось.

Они продолжали жить с его последствиями.

Или переставали жить.

— Если я приму решение, — спросил он, — кто понесёт за него вину?

Император посмотрел на карту.

— Ты.

Ответ прозвучал без милосердия.

Жиллиман кивнул.

Впервые за разговор он не стал искать исключений.

— И правильно.

Он вновь посмотрел на проблему. Представил реальные корабли, реальные расстояния, реальное время. Не чудесное спасение. Не тайный резерв, который можно было бы обнаружить в последнюю секунду. Ни одно из условий не изменилось.

— Я могу только выбрать, — произнёс он.

— Да.

— И не смогу назвать этот выбор безупречным.

— Нет.

Жиллиман выпрямился.

— Тогда хотя бы не стану лгать о его цене.

И карта исчезла.

Впервые он покинул видение не с готовым ответом, а с вопросом, который должен был задать живым людям.

Что ещё мы могли сделать, не перекладывая всю цену на тех, у кого меньше всего власти?

Ч А С Т Ь V I I I

Последний правитель мёртвой мечты

За дверью не было Золотого Трона.

Не было даже дворца.

Жиллиман вошёл в комнату, слишком маленькую для Императора и слишком обычную для примарха.

Тёмное дерево. Окно. Одна лампа. Стол, на котором лежала недописанная карта.

И два стула.

На одном сидел человек.

Не сияющий владыка. Не скелет, соединённый с машиной. Не голос, разрывающий сознание на множество несовместимых приказов.

Человек с усталым лицом.

Жиллиман не стал спрашивать, настоящий ли он.

После всех увиденных воспоминаний этот вопрос казался слишком простым.

— Ты пришёл, — произнёс человек.

— Я всегда прихожу, когда мне велят.

Тот едва заметно поморщился.

— Даже сейчас ты превращаешь встречу в исполнение приказа.

Жиллиман сел напротив.

— Потому что всё, что от тебя осталось в настоящем, — это приказы. Некоторые противоречат друг другу. Другие никто не понимает. Третьи объявляют священными задним числом.

Император не ответил.

— Я пытаюсь управлять государством, которое поклоняется тебе именно за то, что ты запрещал. Я пытаюсь убеждать людей думать, пока их учат бояться мысли. Я восстанавливаю флотилии, а священники сжигают корабельные архивы за неправильные формулировки молитв. Я говорю о разуме и вынужден искать союзников среди тех, кто говорит о чудесах.

Он остановился.

Не из вежливости.

Потому, что впервые услышал собственную усталость.

— Я не могу даже ненавидеть всё это, — добавил Жиллиман. — Иногда вера удерживает людей от отчаяния. Иногда тот же самый храм собирает пищу и спасает сирот, пока мои чиновники согласовывают разрешения. Всё, что я хочу уничтожить, оказывается связано с тем, что я обязан защищать.

Император слушал.

— Ты хотел построить Империум без богов, — продолжил Жиллиман. — И оставил после себя мир, в котором тебя сделали богом. Что мне теперь с этим делать?

Ответа не было.

Жиллиман рассмеялся.

Тихо.

Горько.

— Конечно. Вопрос без приложенной инструкции.

Он уже собирался подняться, когда человек напротив произнёс:

— Если бы у меня существовала инструкция, которая могла бы решить всё, ты был бы мне не нужен.

Жиллиман остановился.

— Значит, я всё-таки инструмент.

— Ты создан для того, чтобы делать то, чего я не мог делать один.

— Это не ответ.

— А ты всё ещё считаешь, что один ответ должен удовлетворить все стороны вопроса.

Наступило молчание.

Жиллиман смотрел на человека, которого одновременно считал создателем, отцом и величайшим источником разрушений, пережитых человечеством.

Он вспомнил, как однажды попытался объяснить жителям далёкого мира, что Император не требует поклонения. Его слова встретили не спором, а ужасом. В толпе кто-то заплакал. Старый священник опустился на колени и попросил не отнимать у людей единственную причину, по которой они ещё выдерживают зиму.

Жиллиман тогда смог распорядиться о продовольствии и отоплении. Смог заменить коррумпированного губернатора. Смог организовать помощь.

Но не смог приказать отчаявшимся перестать верить.

И впервые задумался, насколько унизительно звучит разумный совет для человека, которому давно нечем кормить ребёнка.

Возможно, государство не должно было выбирать за людей, во что им верить. Но оно обязано было создать мир, в котором страх перед завтрашним днём не превращает молитву в единственный способ выжить.

— Я любил Конора, — произнёс он. — Он научил меня законам. Тараша научила говорить с людьми, которые не боятся мне возражать. Они не сделали меня совершенным. Но рядом с ними я мог ошибаться и всё равно оставаться сыном.

Пауза.

— А рядом с тобой я всегда должен был быть полезен.

Император медленно опустил взгляд на карту.

— Я не умею спорить с этим воспоминанием.

— Тогда не спорь.

Жиллиман неожиданно почувствовал, что больше не хочет доказывать собственную правоту. Усталость была слишком глубокой, а разговор — слишком похожим на те, которые он откладывал всю жизнь.

— Я видел братьев, — сказал он. — Их победы. Их ошибки. Их смерти. И каждый раз меня поражает одно: ты создал существ, способных управлять целыми мирами. Но ни одному из нас не объяснил, как быть сыном, когда от тебя ничего не требуется.

Император посмотрел на него.

— Я не был уверен, что такой день наступит.

Жиллиман сжал пальцы.

— А мы ждали именно его.

Очень долго никто не говорил.

За окном не было звёзд. Лишь тёмное пространство, в котором невозможно было понять, есть ли вообще время.

— Ты можешь избавить меня от этого? — спросил Жиллиман.

— От чего?

— От ощущения, что я обязан исправить всё, что произошло без меня.

Император не ответил.

И тогда Жиллиман понял, что никогда не получит разрешения перестать быть собой.

Его не существовало.

Ни на языке Империума.

Ни в кодексах.

Ни в воле Отца.

Оно должно было прийти от него самого.

— Я не откажусь от долга, — произнёс он.

— Знаю.

— Я не оставлю людей, даже когда не смогу спасти всех.

— Знаю.

— Но я перестану называть их жизни погрешностями, а собственные решения — безошибочными.

Император посмотрел на сына внимательнее.

— Это будет тяжело.

— Для этого мне не требовалось встречаться с тобой.

Уголки губ человека дрогнули.

Была ли это улыбка?

Жиллиман не знал.

И на этот раз не стал добиваться точности.

— Кто ты? — неожиданно спросил Император.

Вопрос прозвучал так же, как некогда другим братьям.

Магистр войны назвал бы титул. Воин — легион. Правитель — государство.

Жиллиман задумался.

Он был лордом-командующим. Регентом. Примархом XIII легиона. Автором Кодекса. Сыном Императора. Приёмным сыном Конора и Тараши. Свидетелем двух несовместимых эпох.

Все определения были верны.

И недостаточны.

— Я Робаут Жиллиман, — произнёс он наконец.

— Это имя.

— Да.

— Ты можешь сказать больше?

Жиллиман посмотрел на карту.

— Сегодня — нет.

Пауза.

— Но, возможно, мне больше не требуется отвечать за всю свою жизнь одним предложением.

Человек напротив опустил голову.

Лампа погасла.

Перед тем как комната исчезла, Жиллиман услышал голос, который мог принадлежать Императору, Тараше или его собственной совести:

— Не превращай себя в последнее учреждение мёртвой мечты.

Он хотел спросить, что это означает.

Но вопрос наконец был сформулирован правильно.

И ответ на него находился не здесь.

Среди живых.

Э П И Л О Г

Имена в незавершённой книге

Робаут Жиллиман открыл глаза над рабочим столом.

Карта Солнечной системы снова горела привычным синим светом. Часы показывали, что он отсутствовал всего несколько мгновений. За дверью ждали офицеры связи. На столе лежали сообщения, за которыми ещё минуту назад он видел только маршруты и необходимые ресурсы.

Он провёл рукой по лицу.

Был ли разговор настоящим?

Существовала ли комната?

Слышал ли он голоса Конора и Тараши или лишь позволил памяти произнести слова, которых сам избегал?

Жиллиман не знал.

И не собирался издавать указ, объявляющий видение установленным фактом.

Он вызвал секретаря.

Тот вошёл так быстро, будто всё это время стоял у двери.

— Лорд-регент. Поступило обновление по приграничной системе. На одном из спутников истощаются запасы кислорода. Командование просит подтверждения приоритета верфей. Кроме того, появились сведения о выживших беженцах с соседних миров.

Жиллиман поднялся.

— Сколько транспорта мы можем выделить немедленно?

Секретарь назвал число.

— А если изменить маршрут снабжения?

— Тогда гарнизоны соседних миров получат боеприпасы с задержкой.

— На сколько?

— По текущим расчётам, на три дня.

Жиллиман молча развернул карту. Продолжал считать — быстро и точно, как умел всегда. Никакое видение не отменяло физики перелётов. Никакое милосердие не создавало кораблей из пустоты.

Часть населения можно было вывезти. Часть — оставить под угрозой, организовав снабжение и укрепив подземные убежища. Переброска сопровождения уменьшала безопасность соседних маршрутов. Для любого варианта существовали основания.

Он выбрал один.

Не идеальный.

Оставляющий риск.

И приказал немедленно начать эвакуацию наиболее уязвимых, одновременно удерживая верфи и перераспределяя оборонительные корабли. Затем потребовал пересчитать последствия задержки снабжения для соседних миров.

Секретарь уже записывал решение, когда Жиллиман добавил:

— В донесении укажите не только тех, кого удастся вывезти. Запишите также, кого мы оставляем. И почему.

Человек остановился.

— Милорд, в итоговых сводках обычно приводятся только результаты операции.

— Теперь будут приводиться и решения, принятые до результата. С именами тех, кто отвечал за них. Моё имя поставьте первым.

Секретарь осторожно поднял глаза.

— Это может вызвать разбирательства.

— Надеюсь.

Жиллиман увидел испуг.

— Не охоту за виновными, — пояснил он. — Разбирательства, после которых в следующий раз можно будет спасти больше людей.

Он подошёл к окну.

Внизу светился город.

Макрагг был красив не потому, что каждый камень в нём лежал на правильном месте. Не потому, что чиновники строго соблюдали расписание. Не потому, что Ультрамарины защищали его стены.

Город был красив, потому что в нём продолжали жить люди, у которых существовали собственные мечты, не совпадавшие с мечтами примарха.

Возможно, именно это Конор когда-то пытался ему объяснить.

— Ещё одно распоряжение, — сказал Жиллиман.

— Слушаю, милорд.

— Создайте при штабе отдельную группу по поиску пропавших после эвакуации. Не для отчётности. Для семей. Пусть она собирает имена, сверяет убежища и передаёт сведения тем, кто ждёт.

Секретарь записал.

— Это потребует людей, которых у нас уже не хватает.

— Значит, отзовём часть служащих из управления церемониальных уведомлений.

Человек колебался.

— Там утверждены особые регламенты.

Жиллиман посмотрел на него.

— Регламент можно пересмотреть.

Секретарь неожиданно улыбнулся.

Неуверенно.

Почти незаметно.

— Да, милорд.

Когда он ушёл, Жиллиман вернулся к столу.

Перед ним лежала старая книга. Без драгоценного оклада. Без печатей. Без церемониального назначения.

Он часто держал её закрытой.

Не потому, что книга содержала опасные знания.

Потому, что на первой странице были записаны имена тех, кого он когда-то любил.

Конор.

Тараша.

И ещё несколько человек, о которых никто уже не писал отчётов.

Жиллиман открыл книгу.

На следующей странице он оставил место.

Не для новых титулов.

Не для побед.

Для имён тех, кого ещё можно было спасти.

Он не собирался запоминать каждого человека в галактике. Это было невозможно. Но впервые позволил себе признать, что невозможность не делает попытку бессмысленной.

Очень далеко, за пределами Макрагга, в тишине древнего зала, на одном из столов лежала раскрытая книга.

Её страницы не пахли бумагой.

Они пахли пеплом.

Между листами тлел красный свет, а на обложке проступало имя мира, уничтоженного задолго до нынешних войн.

Просперо.

Кто-то уже протянул к книге руку.

И вдалеке прозвучал вопрос, на который не существовало безопасного ответа:

— Если знание может спасти миллионы, имеешь ли ты право его не искать?

XII. Магнус Красный — «Знание, за которое заплатили все».

XII. Магнус Красный - «Знание, за которое заплатили все»

Ч А С Т Ь X I I

МАГНУС КРАСНЫЙ ЗНАНИЕ, ЗА КОТОРОЕ ЗАПЛАТИЛИ ВСЕ

КРАСНЫЙ КОРОЛЬ · XV ЛЕГИОН

XII

Магнус Красный

Страница, которой не существовало

Книга пахла пеплом.

Магнус знал, что это невозможно. Бумаги здесь не было; не было ни стола, ни библиотеки в обычном смысле. Под его пальцами лежала мысль, принявшая форму переплёта. Из складок кожаной обложки просачивался красноватый свет. Его было достаточно, чтобы различить название мира на первой странице.

Просперо.

Он произнёс это слово мысленно и услышал, как отозвались пустые залы вокруг. Тысячи полок уходили вверх и терялись в темноте. На каждой стояли книги без названий. В глубине библиотеки кто-то перелистывал страницы с медленной, почти церемониальной осторожностью.

Магнус не боялся библиотек. В них он всегда чувствовал себя дома. Но эта не приветствовала его. Полки тянулись слишком далеко, расстояния менялись, стоило отвести взгляд, а между стеллажами не было ни одного окна. Память могла подделать запах дерева, холод каменного пола и шорох пергамента, но не могла воспроизвести солнце, которое он помнил над Тизкой.

— Хорошее место для наказания, — сказал он. — Посадить меня среди книг и запретить читать.

Никто не ответил.

Магнус усмехнулся. Так он когда-то разговаривал с отцом: сначала шутка, затем вопрос, потом долгий спор, в конце которого оба делали вид, что не устали. Ему хотелось верить, что за следующим стеллажом появится Император и предложит разгадать очередную загадку. Но отцовского присутствия не было.

В книге обнаружилась единственная запись.

«Если знание может спасти миллионы, имеешь ли ты право его не искать?»

Этот вопрос уже звучал где-то совсем недавно. Магнус чувствовал чужую мысль, ещё не успевшую погаснуть: строгий разум другого примарха, привыкшего взвешивать следствия и выбирать меньшее зло. Робаут. Конечно, Робаут спросил бы именно так.

Магнус провёл пальцем по строке.

— Нет, — ответил он. — Не имею.

На противоположной странице проступили новые слова.

«А если при поиске погибнут те, кого ты хотел спасти?»

Он не торопился. Вопрос был составлен неправильно. Между поиском и гибелью должен существовать причинный механизм, иначе любое действие можно объявить запретным. Он мог изложить это на десятке языков, мог привести примеры из истории Терры, мог показать, что незнание само по себе стоило жизни целым цивилизациям.

И всё же пальцы его не двигались.

Из темноты между стеллажами вышел мальчик. На вид — лет двенадцати. Тонкие запястья, простая тёмная туника, руки в чернильных пятнах. В одной ладони он держал обгоревший обрывок страницы. Другой придерживал книгу, прижатую к груди.

Мальчик не был похож на Магнуса. Не было ни красной кожи, ни единственного глаза, ни высокого лба. Но примарх узнал его.

Когда-то этот ребёнок жил в Тизке. Среди тысяч учеников, жаждавших увидеть Красного Короля. Магнус не помнил его имени. Он помнил лишь, что однажды остановился перед группой подростков и спросил, зачем они изучают звёзды.

Один ответил: чтобы предсказывать погоду. Другой: чтобы прокладывать маршруты кораблей. Третий хотел узнать, нет ли за пределами известного пространства иных народов.

Этот мальчик сказал: «Чтобы узнать, есть ли в темноте кто-нибудь, кто тоже смотрит на нас».

Тогда Магнус засмеялся и назвал его ответ самым достойным.

Теперь ребёнок стоял перед ним с обугленной страницей.

— Ты помнишь, что обещал? — спросил мальчик.

— Я давал много обещаний.

— Ты сказал, что однажды мы будем знать достаточно, чтобы больше не бояться.

Магнус почувствовал, как полки вокруг стали ближе.

Он действительно говорил это. Не только мальчику — целому поколению. Он верил, что страх рождается из тьмы, а свет знания способен его рассеять. Казалось таким естественным: разобрать мир на законы, назвать опасности, научиться ими управлять. Если назвать чудовище, оно перестанет быть тайной. Если понять болезнь, её можно вылечить. Если открыть дорогу, по ней пройдут те, кто прежде оставался заперт.

— Это было прекрасное обещание, — ответил он.

Мальчик кивнул.

— Да. Поэтому мы тебе поверили.

Вдалеке хрустнул переплёт. С тысяч полок одновременно посыпалась зола, хотя книги по-прежнему выглядели целыми.

Магнус открыл рот, собираясь спросить имя мальчика, но тот уже отступил в темноту. Остался только клочок бумаги на полу. Он поднял его.

На нём не было ни заклятия, ни карты, ни пророчества. Только список имён, записанный аккуратным ученическим почерком. Первое имя было зачёркнуто. Второе — тоже. Третье обрывалось посреди строки.

Здесь кто-то пытался сохранить людей, которых не успел спасти.

Магнус перевёл взгляд на книгу. Вопрос оставался открытым.

«А если при поиске погибнут те, кого ты хотел спасти?»

— Тогда, — произнёс он медленно, — я обязан хотя бы знать, кто погиб.

Библиотека вздрогнула.

И стены начали раздвигаться.

За ними открылось небо Просперо — сияющее, прозрачное, невозможно далёкое.

Магнус шагнул к нему, всё ещё держа в руках лист с незаконченными именами.

Ч А С Т ЬI I

Город, который думал, что вечен

Тизка встретила его шумом фонтанов.

На высоких ступенях библиотек сидели студенты. Они спорили о старых рукописях, перебивали друг друга и смеялись с уверенностью людей, которые знают: завтра им снова откроют двери. Улицы переливались светлым камнем, золотыми вставками и зеленью висячих садов. Над крышами поднимались пирамиды культов, каждая с собственной школой мысли и собственной системой символов. В вечернем воздухе плыл запах хлеба, морской соли и мокрого папируса.

Магнус стоял у входа в Архив Великого Океана, не сразу понимая, чего именно ему не хватает.

Потом понял.

Страха.

Горожане не смотрели на небо так, будто оттуда в любую минуту придёт смерть. Стража не проверяла каждый переулок. В общественных залах люди спорили с учителями, не опасаясь приказа о казни. Мир был далёк от совершенства; Магнус помнил болезни, политические ссоры, гордыню учёных и тех, кому магия причиняла вред. Но здесь у людей оставалось пространство для того, чтобы ошибаться и продолжать жизнь.

Немногие миры Великого Крестового Похода могли похвастаться этим.

— Ты до сих пор смотришь на Тизку как на доказательство, — произнёс голос за спиной.

Магнус обернулся.

Амон стоял возле колонны. Одеяние преподавателя, свиток в руках, взгляд суровый и внимательный. Он выглядел старше, чем в памяти Магнуса, хотя примарх не мог назвать точный год. Воспоминания редко уважали хронологию.

— Доказательство чего? — спросил Магнус.

— Что если дать людям достаточно знаний, они обязательно станут лучше.

— Разве Тизка не подтверждает этого?

Амон оглянулся на площадь.

— Она подтверждает, что знания могут помочь построить прекрасный город. Это не одно и то же.

В молодости Магнус раздражался, когда наставник отвечал подобным образом. Позднее называл это благородной осторожностью. Теперь он почувствовал почти забытое удовольствие от спора.

— Ты хочешь сказать, что мы зря учили людей читать звёзды?

— Нет. Я хочу сказать, что даже человек, умеющий читать звёзды, иногда не замечает того, кто стоит рядом.

Амон указал на ступени архива.

У нижней площадки сидела девушка с забинтованной кистью. Перед ней лежали разрозненные листы. Она пыталась перевернуть страницу левой рукой и безуспешно удерживала книгу коленом. Проходящие мимо ученики были погружены в разговор о небесных циклах. Никто не остановился.

Магнус сделал движение к ней. Амон мягко коснулся его предплечья.

— Подожди.

Один из студентов вернулся, присел рядом с девушкой и молча собрал листы. Потом перенёс её книги в тень, спросил, чего она хочет, и подставил собственную ладонь, чтобы поддержать тяжёлый том. Никакого заклинания. Никакой величественной мудрости.

— Ты видишь? — спросил Амон.

— Разумеется. Он ей помог.

— И не спросил, заслуживает ли она помощи своим знанием.

Магнус посмотрел на девушку внимательнее. В её лице было что-то знакомое. Имя всплыло не сразу.

Сефара.

Дочь переписчика из нижних кварталов. Она не принадлежала к великим культистам, зато удивительно терпеливо работала с повреждёнными текстами. Её интересовали не тайные формулы власти, а места, где писцы ошибались при копировании. Из-за подобной работы над ней посмеивались: в городе великих открытий она пыталась сохранить запятые, имена и сноски.

Он вспомнил, как однажды спросил её, почему она тратит талант на такие мелочи.

«Потому что ошибочно записанное имя легко становится забытым человеком», — ответила она.

Магнус тогда похвалил остроту её мысли и поспешил на совет.

Теперь он видел, что она не могла удержать книгу. И что он тогда не заметил её руки.

— Что с ней случилось? — спросил он у Амона.

— Несчастный случай при исследовании, — ответил наставник. — Заклятие, которое считали безопасным. Очень красивое заклятие, между прочим. Отлично описанное.

— Оно было неправильно исполнено.

— Может быть. Но это не вернуло ей способность писать.

Слова не звучали обвинением. От этого они были тяжелее.

Они пошли через площадь. На террасах библиотеки ученики запускали в воздух маленькие огоньки, складывавшиеся в геометрические фигуры. Магнус мог назвать материал, принцип их движения и те психические усилия, которые требовались, чтобы удержать их от ветра. Он разложил прекрасную картину на причины и следствия раньше, чем успел ею полюбоваться.

— Я хотел защитить их, — произнёс он.

— Я знаю.

— Я искал лекарство для своих сыновей. Ты помнишь, что происходило с легионом. Плоть менялась, кости переставали слушаться, братья боялись друг друга. Нам требовалось знание, которого не было в наших книгах.

— Да.

— Мы не могли просто ждать.

— Нет.

Магнус почувствовал облегчение. Наконец его понимали.

Но Амон остановился.

— А теперь скажи, в какой момент поиск лекарства превратился для тебя в обязанность победить любую преграду?

Магнус нахмурился.

— Не вижу разницы.

— Вот именно.

Они вошли в один из учебных залов. Внутри было прохладно. Сквозь цветные стеклянные панели падал свет, окрашивая столы красным и синим. На стене висела огромная карта Великого Океана — того, что другие называли варпом. Линии на ней двигались, меняли форму, объединялись и расходились.

Магнус приблизился. Он помнил, сколько лет потратил на эту карту. Она была великолепна. Но теперь он увидел у нижнего края маленькую приписку, сделанную чужой рукой.

«Не всякая дорога существует для того, чтобы по ней идти».

— Кто это написал?

— Ты приказал убрать надпись, — ответил Амон. — Но Сефара сохранила её в копии.

Магнус вспомнил. Он действительно счёл фразу суеверием. Красивым, но бесполезным. Там, где существуют дороги, исследователь обязан искать путь.

— Я не мог остановиться, — сказал он.

— Конечно мог.

— Цена остановки была слишком велика.

— Возможно. Но ты ни разу не подсчитал цену продолжения.

За окном кто-то радостно выкрикнул его имя. Ученики заметили Красного Короля на верхней террасе. Внизу быстро собралась толпа. Люди махали ему руками, смеялись, звали спуститься. Он поднял ладонь в ответ. Всё было таким знакомым, таким дорогим, что боль пришла не сразу.

Потом среди лиц он снова увидел Сефару. Девушка держала книгу обеими руками, прижимая повреждённую кисть к переплёту.

— Посмотри на них, — сказал Амон. — Не на город, который ты построил. На людей, которые в нём живут.

Магнус смотрел.

И впервые за долгое время не мог решить, какой из этих двух образов он любил сильнее.

Тизка медленно погасла. Фонтаны перестали звучать. На площадь легла тень огромного амфитеатра, построенного далеко от Просперо.

В его центре собирались те, кто хотел решить, имеет ли право подобный город существовать.

Ч А С Т ЬI I I

Суд, на котором молчало будущее

В Никее пахло раскалённым камнем.

Магнус помнил множество подробностей Великого Собора: расположение трибун, голоса ораторов, блеск оружия у стражей, жесты примархов, пришедших поддержать или осудить его. Он мог бы воспроизвести выступления с такой точностью, что любой историк счёл бы запись подлинной.

Но на этот раз он не слышал слов.

Он слышал паузы между ними.

В этих паузах сидели сомнения. Кого-то пугала сила библиариев. Кто-то видел трагедии, вызванные варпом. Другие считали опасным любое знание, неподконтрольное военной иерархии. Были среди собравшихся искренние защитники человечества, были честолюбцы, были люди, не понимавшие предмета спора. Прежде Магнус распределял их по категориям слишком быстро. Союзники. Противники. Невежды. Трусы.

Теперь лица не складывались в удобные группы.

На противоположной стороне зала стоял Леман Русс. Свет выхватывал из полумрака мех, рукоять оружия и жёсткую линию рта. Он слушал, почти не двигаясь. Между ним и Магнусом находилась целая пропасть взглядов на мир. Один привык доверять тому, что чувствуют его воины; другой хотел, чтобы каждое чувство можно было подвергнуть проверке.

Магнус мог объяснить, почему Русс ошибается.

Он действительно умел это делать.

Но впервые заметил, как его брат смотрит не на него, а на дальние трибуны. Там сидели люди, которым предстояло жить с последствиями решения. Солдаты, чиновники, наставники, астропаты. Русс не любил речь Магнуса не только из упрямства. Он боялся, что Красный Король предлагает другим рисковать тем, чего сам не боится.

— Ты никогда не понимал его, — произнёс кто-то рядом.

Магнус повернулся. Перед ним стоял человек в простом сером плаще. Ни знаков власти, ни золотой брони. Лицо менялось, стоило присмотреться: иногда оно было молодым, иногда старым, иногда настолько уставшим, что казалось каменным.

— Отец.

Император не подтвердил и не опроверг. Он смотрел на полукруглые ряды.

— Ты показываешь мне память? — спросил Магнус. — Или пытаешься переписать её?

— Разве ты различал эти вещи всегда?

Магнус хотел улыбнуться, но не смог. Слишком многие из его собственных воспоминаний были собраны из снов, пророчеств и чужих показаний.

На возвышении появился другой Магнус. Молодой. Великолепный. Уверенный. Он говорил о просвещении человечества, о будущем, в котором психические способности станут не проклятием, а даром. В голосе звучало искреннее желание поднять людей выше древнего страха.

Пертурабо назвал бы речь красивой конструкцией. Жиллиман — убедительной программой. Лоргар, вероятно, услышал бы в ней обещание спасения.

Император ничего не сказал. И Магнус внезапно почувствовал, как мучительно ждёт его вмешательства.

— Я думал, ты понимаешь меня, — произнёс он. — Больше, чем кто-либо из братьев. Мы путешествовали в разуме дальше, чем могут добраться корабли. Ты показывал мне звёзды ещё тогда, когда я не знал их названий.

— Я показывал тебе, что за ними существуют опасности.

— Ты показывал мне дороги.

— И говорил о дверях, которые лучше не открывать одному.

Магнус отвернулся. Воспоминание о таких предупреждениях казалось непрочным. Слишком легко было услышать их как приглашение доказать, что ты способен пройти первым.

— Почему ты не сказал, чем занят на Терре?

Император не ответил сразу.

— Я считал, что тайна защитит работу.

— И предпочёл запретить мне задавать вопросы.

— Я не запретил тебе спрашивать.

— Нет. Ты запретил пользоваться единственным способом, которым я мог найти ответы.

Император посмотрел на сына.

— Ты называешь поиском только тот путь, на котором не встречаешь отказа.

Магнус почувствовал старую ярость.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Я предупреждал о том, чего ты сам боялся! Я знал, что мы окружены опасностями, а ты требовал идти с закрытыми глазами.

— Я требовал признать, что за пределами твоего знания существует ещё что-то.

Магнус молчал. Признать ограниченность чужой мудрости всегда было легко. Своей — почти невозможно.

На возвышении молодой Магнус закончил речь. Амфитеатр наполнился шумом голосов. Затем прозвучал приговор. Никакая его часть не удивила примарха; всё это уже случилось. Неожиданным было другое: на лицах некоторых защитников его позиции он увидел не только возмущение, но и облегчение.

Они устали бояться за своих учеников.

Суд не превратился от этого в справедливый. Слишком многое было решено страхом, политикой и неполным пониманием. Магнус не собирался отдавать прошлое врагам только потому, что теперь видел свои ошибки.

Но он впервые допустил, что можно быть неправым в средствах, даже защищая правильную цель.

Когда амфитеатр начал исчезать, молодой Магнус на возвышении вдруг остановился. Он повернул голову и посмотрел на старшего себя. На мгновение в его единственном глазу промелькнуло что-то знакомое — детская растерянность перед первой запертой дверью.

— Что мне было делать? — спросил младший.

Магнус открыл рот, приготовившись ответить.

И не нашёл единственного правильного решения.

Ему хотелось сказать: бороться. Ему хотелось сказать: слушать. Хотелось обвинить Императора, Русса, весь Собор. Хотелось спасти Тизку, которую он уже видел горящей.

Но ни один ответ не мог объяснить, как прожить жизнь без риска и не отказаться от собственного дара.

— Я не знаю, — наконец произнёс Магнус.

Младший смотрел на него долго.

Потом отвернулся.

Амфитеатр разрушился беззвучно. Под ногами появился чёрный камень, испещрённый золотыми линиями. Впереди тянулся коридор, которого никогда не было в пределах Просперо. Он уходил прямо к сердцу Терры.

И где-то за его стенами уже слышались первые удары по запертой двери.

Ч А С Т ЬI V

Предупреждение, ставшее раной

Здесь не было места для высокомерия.

Воспоминание о прорыве в Паутину возвращалось к Магнусу не как триумф силы, а как нескончаемая последовательность звуков. Треск защитных печатей. Вопль человека, чьё имя он не узнал. Скрежет машин, работавших на пределе. И ещё один звук, который невозможно было услышать обычными ушами: огромная работа, построенная другим разумом, на мгновение потеряла целостность.

Коридор уходил в бесконечность. По сторонам располагались конструкции, не похожие ни на терранскую архитектуру, ни на творения Просперо. Свет бежал по ним, как вода по тончайшим каналам. Над проходом висели знаки, которых Магнус не умел прочесть, и от этого испытывал почти мучительное желание понять.

За защитной мембраной мерцали огни чужого пространства. Здесь Император пытался проложить дорогу для человечества, которая избавила бы его от зависимости от варпа.

Магнус увидел это слишком поздно.

Он вспомнил себя в тот день. Встревоженного видением падения Хоруса. Одержимого необходимостью предупредить отца. Астропатические пути были ненадёжны, время казалось коротким, и каждое мгновение промедления представлялось преступлением.

«Если известен путь, который позволяет успеть, — думал он, — почему я должен выбирать тот, что медленнее?»

Он нашёл преграду.

Потом нашёл силу, обещавшую её преодолеть.

И позволил ей войти в себя.

Магнус снова почувствовал тот миг. Чужая мощь не обрушилась на него. Она пришла как недостающее слово в доказательстве. Как ответ на вопрос, который человек задавал слишком долго. Её присутствие было приятно именно потому, что казалось знакомым.

— Ты уже знаешь, — произнёс голос из темноты. — Ты всегда знал. Достаточно одного усилия.

Красный Король оглянулся. За его спиной никого не было.

Ему хотелось возразить: это лишь память. Но память о варпе сама могла стать дверью. Он заставил себя не отвечать.

Впереди его прежний образ поднял руку.

Свет раскололся.

Защитные печати треснули одна за другой. В стене возникла рана, не имевшая правильной геометрии. Пространство содрогнулось, словно в него одновременно вошли тысячи несовместимых ответов. Взрыв без огня пробежал по коридору и ушёл вниз, туда, где работали люди.

Магнус увидел их впервые.

Не гигантов в золотой броне. Не тех, кто мог сражаться с демонами. Обычных технических служителей, обслуживавших систему. Женщина пыталась перекрыть поток энергии. Старик, прижимая к груди прибор, указывал младшему коллеге путь к шлюзу. Двое несли раненого. Когда защита отказала, один из них задержался на долю секунды, чтобы поднять упавший инструмент.

Он погиб первым.

Магнус не знал имени.

Ещё один.

И ещё.

За ними хлынуло то, что ждало за пределами печатей. Не армия в человеческом смысле. Скорее голод, научившийся надевать лица. Там, где секунду назад существовали расчёты, опоры и механизмы, теперь рождались невозможные движения. Сияние превращалось в пасти. Мысли — в когти. Надёжные законы переставали работать.

Красный Король шагнул вперёд.

— Хватит.

Воспоминание не остановилось.

Он попытался закрыть рану собственным усилием. Сила, которой он был наделён, ответила мгновенно, но отверстие стало лишь глубже. Каждая попытка подчинить происходящее повторяла первоначальную ошибку: он всё ещё хотел исправить разрушение тем же способом, которым его вызвал.

Вдалеке появился Император.

Не на троне. Не среди золотых знамен. Он стоял по ту сторону обрушившейся конструкции, и его лицо было таким, каким Магнус никогда прежде его не видел.

Не яростным.

Потрясённым.

И на этом лице возникло знание: какую цену придётся платить теперь.

— Я хотел предупредить тебя! — крикнул Магнус.

Отец не ответил.

— Хорус предаст! Ты должен знать! Я пришёл потому, что любил тебя и хотел спасти Империум!

Император медленно посмотрел на пробоину.

— Я услышал предупреждение, — произнёс он. — И почувствовал, как вместе с ним погибает дорога.

Магнус поднял голову. Он хотел спросить, почему отец говорит о дороге в момент, когда на краю гибели оказались его сыновья. Но теперь видел людей у механизмов. Видел тех, кто не решал судьбы галактики, не произносил клятв и не выбирал путь варпа. Они просто делали свою работу.

И платили за чужой выбор.

— Я не знал, — сказал Магнус.

Император не спорил.

— Я не знал, что это твоя работа.

— Нет.

— Ты никогда мне не говорил!

— Не говорил.

В этом признании не было оправдания. Лишь факт, который обоим предстояло нести дальше.

Магнус почувствовал, как вновь поднимается злость. Если бы ему доверяли! Если бы объяснили! Если бы не скрывали от него важнейшую работу человечества! Всё это было правдой, и он не хотел отдавать её просто потому, что стоял перед катастрофой.

Но катастрофа тоже была правдой.

Он подошёл к месту, где погиб молодой служитель. На полу лежал его инструмент — простой металлический ключ с потёртой рукоятью. Магнус поднял его. Ключ был слишком мал для руки примарха.

— Что я должен был сделать? — спросил он. — Увидеть будущее, в котором погибнут миллиарды, и промолчать?

Император посмотрел на ключ.

— Нет.

— Тогда как мне было пройти?

— Я не знаю, какой путь ты мог найти. Но ты решил, что дорога обязана открыться именно тебе. И не спросил, кто построил дверь.

Магнус закрыл ладонь вокруг металла.

Это было не всё. Не полная правда. Отец ошибался, скрывая знания. Империум ошибался, делая из запрета решение. Его братья ошибались, когда смеялись над тем, чего не понимали.

Но именно он открыл пробоину.

Никакая цепь чужих ошибок не могла вынуть этот факт из истории.

Позади коридора начали гаснуть огни. На Тронном зале поднимались невообразимые нагрузки. Стражи и сестры безмолвия уже готовились к войне, которой не должно было случиться. Отец уходил от Магнуса к ране, которую теперь придётся удерживать тысячи лет.

Магнус шагнул следом.

— Подожди.

Император остановился.

— Если бы я вернулся в ту секунду, — спросил Магнус, — ты позволил бы мне попробовать иначе?

Ответ пришёл не сразу.

— Я хотел бы, чтобы ты сначала спросил, зачем существует дверь.

Магнус посмотрел на ключ.

Он всё ещё не знал, кому тот принадлежал.

Это незнание впервые показалось ему важнее всего, что он понял в коридоре.

А потом под ногами появился пепел, и запах Терры сменился запахом горящих книг.

Ч А С Т ЬV

Пепел библиотеки

Просперо горел неправильно.

Магнус видел множество миров в огне. Городам требовались часы, иногда дни, чтобы огненная волна прошла по улицам, уничтожила склады и превратила крыши в провалы. Даже катастрофа подчинялась определённой последовательности. Сначала удар. Потом горючий материал. Потом распространение огня.

Но Тизка из его воспоминания горела сразу в нескольких временах.

На одной улице ещё спорили студенты. В соседнем квартале уже лежали обломки пирамиды. Возле фонтана девушка поправляла повязку на руке, а над ней летела тень корабля, который должен был появиться лишь через несколько часов. Пламя охватывало книги, прежде чем к ним прикасался огонь.

Магнус стоял среди этого невозможного города, и впервые его беспомощность имела ясные очертания.

За пределами видения двигались боевые корабли Русса. Мрачные силуэты закрывали солнце. На улицах уже шли в бой космодесантники; те, кто ещё утром называл себя гражданами имперского мира, теперь искали укрытия от армии того же Империума.

— Они пришли за мной, — произнёс Магнус.

Рядом появился Амон.

— Да.

— И из-за меня погибнут все.

— Некоторые уже погибают. Но они пришли не только за твоими ошибками. На борту кораблей тоже находятся люди, которые приняли решения.

Магнус посмотрел в небо.

Он знал, сколько лжи, страха и чужих намерений сопровождало это нападение. Знал, что приказ, доставленный Руссу, прошёл через руки тех, кто хотел войны. Знал, что его брат не стремился разобраться, почему Просперо нарушил запрет. В прошлом он держался за эти факты, как утопающий за обломок доски.

Теперь доска не казалась берегом.

— Я мог предупредить город, — сказал он.

Амон повернулся к нему.

— Мог.

— Я думал, что должен принять наказание один.

— Но это было не твоё наказание.

Магнус не ответил. Он вспомнил, как позволил приближаться флоту, как скрывал угрозу, как пытался превратить собственное раскаяние в отказ от сопротивления. Ему казалось, что если он не станет защищаться, его вина наконец получит правильную цену.

Но расплачиваться предстояло не одному Магнусу.

С площади донёсся крик.

Они побежали к зданию архива. Его нижние залы горели, а верхние этажи уже начали оседать. Между колоннами стояли носилки, на которых лежали раненые ученики. Сефара, старше, чем в прошлой сцене, с забинтованной кистью, руководила выносом свитков и людей. Она кричала так громко, что голос срывался, но не прекращала указывать дорогу.

— Не в хранилище! — крикнула она двоим мальчикам. — К нижнему выходу! Там ещё открыт проход!

Один из них задержался. У стены валялась книга — небольшой том с тёмным переплётом. Мальчик поднял её, обернулся к Сефаре и спросил:

— А как же каталог? Там имена всех, кто учился здесь. Если он сгорит, их никто не вспомнит.

Сефара посмотрела на дверь хранилища. Затем на трескающуюся перемычку над проходом.

— Оставь книгу, — сказала она. — Ты ещё жив.

Мальчик колебался.

Магнус почувствовал знакомый импульс. Он мог спасти и книгу, и ребёнка. Достаточно протянуть руку, остановить обрушение, отвести огонь. Прежде подобная задача не вызвала бы у него сомнений. Он поднял ладонь, и камень действительно застыл.

Однако за его спиной в пламени возникла тень. Она повторила движение примарха, но удерживающая конструкция сила заставила другое перекрытие треснуть ещё сильнее. В этой памяти каждое действие имело цену, которую ему показывали только после.

— Так нечестно! — выкрикнул Магнус в пустоту.

Ответил не Император.

Ответила Сефара.

— Конечно нечестно! — кричала она мальчику. — Но ты должен выбрать!

Магнус опустил руку.

Мальчик бросил книгу и побежал. Сефара прикрыла его собой, когда сверху посыпались обломки. Они успели к выходу. Но за следующим поворотом коридора огонь уже перехватил дорогу; Магнус не мог увидеть, вышли ли они наружу.

Его мучило это незнание. Он хотел знать итог, требовал итог, хотел прорваться туда сквозь огонь. Но перед ним стояли другие люди. Раненые, ослеплённые, потерявшие дорогу. Они не спрашивали, кто выиграет спор Магнуса с Императором. Они пытались найти воздух.

Он вспомнил, как когда-то назвал Сефару хранительницей мелочей. И понял, что в этот день она занималась единственным делом, которое действительно следовало сохранить.

Не текстом.

Человеком, который мог когда-нибудь прочитать текст.

В небе над Тизкой возник огромный силуэт. Русс.

Он двигался среди взрывов как ледяная буря, обретшая тело. Его не интересовали библиотеки; он видел в происходящем исполнение приказа и войну против опасной силы. Магнус знал, что скоро они сойдутся, что кости треснут, что его собственная сущность будет разбита. Он помнил разрыв в глазах и боль, которой не имела названия ни одна анатомия.

Но сейчас Русс стоял неподвижно, на другом конце улицы. Воспоминание давало обоим возможность говорить.

— Ты видел город? — спросил Магнус.

Русс посмотрел на огонь.

— Вижу.

— Ты знал, сколько людей останется внутри?

— Я знал, что твои силы способны погубить миры.

Магнус сделал шаг вперёд.

— И потому решил уничтожить этот?

Русс стиснул рукоять оружия. На секунду его лицо потеряло уверенность.

— Ты не отвечал на призывы, брат. Ты оставил свой мир без голоса.

Это не оправдывало нападения. Не делало его правым. Но Магнус не нашёл ответа, который мог бы полностью его опровергнуть.

Он хотел сказать Руссу, что был готов понести наказание. И понял, насколько чудовищно это звучало среди горящего города.

На дальней улице упала башня. Пламя затянуло проход, где недавно стоял Амон. За завесой огня кто-то звал мать. Сефара больше не появлялась.

Магнус повернулся к Руссу, но тот уже растворялся в дыму.

— Я ненавижу тебя, — произнёс Магнус.

Ответ пришёл издалека, почти нечеловечески усталый:

— Я знаю.

Город начал превращаться в пепел. Осталась только одна улица, ведущая к Великой библиотеке. На её ступенях лежал небольшой том, который мальчик уронил перед бегством.

Магнус поднял его.

На обложке было написано: «Имена».

Он открыл первую страницу.

И не нашёл собственного имени.

Ч А С Т ЬV I

Пыль, которая продолжала отвечать

В новом зале стояла тысяча доспехов.

Не бесконечная армия, не море воинов, как в воспоминаниях о Крестовом Походе. Ровно столько, сколько Магнус мог охватить взглядом, прежде чем пространство начинало менять форму. Синие и золотые пластины отражали свет далёкого огня. Внутри некоторых шлемов мерцали безмолвные искры.

Все доспехи были пусты.

Магнус прошёл между рядами. Его тень скользила по нагрудникам, по знакомым знакам легиона. На рукоятях оружия сохранились царапины, оставленные задолго до великой катастрофы. Один воин когда-то прикрепил к поясу крохотный амулет в виде звезды. Другой носил на запястье медный браслет, сделанный чьими-то руками.

Примарх помнил эти детали лучше имён.

— Ты пришёл осудить его? — спросил голос позади.

Ахриман стоял между двумя рядами. Лицо его было скрыто. Магнус не мог понять, принадлежит ли этот образ памяти, воображению или душе, которую невозможно окончательно найти в варпе.

— Я уже осудил тебя, — ответил он.

— Это не помешало тебе задать себе тот же вопрос, что когда-то задал я.

Магнус посмотрел на пустые доспехи. После гибели Просперо изменение плоти продолжало пожирать его сыновей. Он видел воина, чья рука превращалась в нечто чужое; видел друзей, не узнававших собственных голосов; видел, как страх перед мутацией разрывает доверие между братьями.

Ахриман искал средство.

Не ради славы. Не только ради тайного знания. Он хотел остановить гибель легиона.

И Магнус ненавидел его за то, насколько хорошо понимал это желание.

— Ты разрушил их, — сказал примарх.

— Я пытался спасти.

— Я тоже.

Последние слова прозвучали раньше, чем Магнус успел их удержать.

Ахриман посмотрел на него, и между ними впервые возникло не повиновение и не ярость, а неприятное узнавание. Отец и сын, два мага, которые слишком хорошо умели находить оправдания необходимости.

— Я не знал, что получится, — произнёс Ахриман.

— Ты знал, что не знаешь, — ответил Магнус. — И всё равно продолжил.

— Как ты.

Тишина.

Неподвижные доспехи начали медленно поворачиваться. Не все разом, а по одному, будто солдаты слушали приказ, который никак не могли разобрать. Из-за забрал не доносилось ни дыхания, ни голоса. Там оставался только песок, связанный волей и проклятием.

Магнус подошёл к ближайшему воину.

На пластине нагрудника он увидел царапины, оставленные в виде короткой строки. Молния. Перо. Маленький круг. Символы дружбы, понятные лишь немногим.

— Назови его, — сказал Ахриман.

Магнус замер.

Он мог назвать сотни тысяч заклинаний. Мог восстановить по памяти исчезнувшие манускрипты, описать последовательность войн и объяснить, как на дальних мирах менялись языки. Но имя этого сына исчезло за тысячелетиями.

— Я не могу.

— А ты помнишь, какую броню он носил в походе на Сегментум Обскурум?

— Да.

— Помнишь, какой был его чин?

— Да.

— Но не его имя.

Магнус почувствовал стыд, почти физический. Он хотел обвинить Ахримана за жестокость, но услышал собственный голос, когда-то задававший другим ученикам такие же вопросы. Если человек ошибался в имени, он мог повторить урок. Если ошибался в заклятии, исправить запись. Но если человека больше не было, кого учить?

Вдруг внутри доспеха что-то шевельнулось. В узкой щели забрала вспыхнул огонёк, похожий на отражение свечи в тёмном стекле.

— Отец, — произнёс очень слабый голос.

Магнус отшатнулся.

Он знал, что это невозможно. Могло быть обманом памяти. Могло быть уловкой богов, для которых слёзы примарха служат развлечением. Могло быть лишь слабым эхо, зацепившимся за металл.

— Назови себя, — попросил он.

Голос повторил:

— Отец.

И погас.

Это оказалось хуже обвинения. Потому что воин, возможно, уже не помнил собственного имени. Возможно, у него осталось одно-единственное слово — то, которым он обращался к Магнусу.

Примарх опустился на одно колено. Он приложил ладонь к нагруднику и почувствовал лишь холодную броню.

— Я бы вернул тебя, если бы мог.

Ахриман стоял рядом.

— Вот почему я начал Рубрику, — сказал он.

Магнус не поднял головы.

— И вот почему ты обязан был остановиться, когда понял, что рискуешь ими всеми.

Ахриман не ответил.

Они оба знали, что между этими фразами проходит пропасть, на которой разрушилась судьба легиона.

В конце зала открылась дверь. За ней находилась не библиотека и не тронный зал, а маленькая учебная комната Тизки. На столе лежал свиток, исписанный кривым почерком новичка. Рядом стояли две чашки, одна пустая, другая с давно остывшим напитком.

Магнус вспомнил юного ученика, который принёс ему этот свиток много лет назад. Там были ошибки. Неопасные. Глупые. Те, что обычно исправляют, не отрываясь от собственных дел.

Магнус тогда вернул ему работу с десятками пометок и сказал: «Ты должен думать лучше».

Он не вспомнил, поблагодарил ли ученика за старание.

Ахриман посмотрел на дверь.

— Ты учил нас, что любую задачу можно решить, если найти достаточно знания.

— Я ошибался.

Слова дались неожиданно легко.

Но следующее признание оказалось труднее:

— Я учил вас бояться собственного незнания больше, чем последствий ваших опытов.

Ахриман долго молчал.

— Тогда скажи, отец, — произнёс он, — зачем ты всегда называл нас своими сыновьями, если хотел видеть в нас только продолжение своего разума?

Магнус хотел возразить. Вспомнил, как любил их. Как защищал. Как страдал, видя изменение плоти. И всё же не мог отрицать, что задавал тем, кого любил, невозможную задачу — ни разу не оказаться недостаточно мудрыми.

— Я не всегда умел отличать одно от другого, — сказал он.

Ахриман отвернулся. Он не простил Магнуса и не попросил прощения. Здесь не было таких коротких решений.

Один из пустых доспехов снова поднял голову.

И Магнус, всё ещё стоя на колене, впервые не попытался извлечь из него заклинание, ответ или знак судьбы.

Он просто остался рядом.

Достаточно долго, чтобы этот миг не стал ещё одной недописанной строкой в истории его легиона.

Ч А С Т ЬV I I

То, чего не знал Император

Золотой Трон не был золотым.

Вернее, золото присутствовало: в бесконечных соединениях, отражениях, знаках на древних механизмах. Но Магнус видел сквозь него. Величественные формы распадались на энергетические потоки, те — на потери, а потери — на непрерывное усилие существа, пытавшегося удержать незаживающую рану.

Где-то глубоко внутри этого устройства продолжала существовать пробоина, которую он когда-то открыл.

Трон не казался ему наказанием, придуманным богами. Он был последствием. Самым длинным последствием одной ошибки, которое Магнус когда-либо видел.

Император сидел неподвижно. От человеческого облика почти ничего не осталось. Примарх пытался прочесть его мысли и каждый раз сталкивался с невозможной сложностью — словно тысячи голосов говорили разными языками, а под ними едва слышно дышал утомлённый человек.

— Ты хотел посадить меня сюда, — произнёс Магнус.

Ответ не пришёл сразу.

— Ты мог бы пройти дорогой, которую я строил.

— И охранять её?

— Возможно. Или вести по ней других. Мой план не дошёл до того дня, когда мы могли бы это узнать.

Магнус посмотрел на механизмы.

— И ты никогда не спросил меня, хочу ли я этого.

Тишина не была отрицанием.

— Я полагал, что ты поймёшь, — наконец сказал Император.

— Ты полагал очень многое.

— Да.

В голосе не было ни раздражения, ни величия. Магнус вдруг вспомнил Амона, который любил задавать ему вопросы тогда, когда ученик уже приготовил ответ. Ему стало неуютно от мысли, что он сам никогда не задавал отцу ничего столь же простого.

Он прошёл вдоль Трона. На одном из соединений увидел крошечную накладку, которую когда-то установил неизвестный мастер. Время стёрло надписи. Металл потемнел. Магнус коснулся его, и возникло мгновенное видение: руки человека с ожогами, холодный инструмент, невыносимая вибрация корпуса. Мастер работал, понимая, что может погибнуть прежде, чем завершит задачу.

Магнус удержал видение ровно настолько, чтобы разглядеть его лицо.

Обычное. Усталое. Незнакомое.

— Ты помнишь всех, кто умер здесь? — спросил он.

Император долго молчал.

— Не всех так, как ты надеешься. Иногда я помню их боль яснее, чем имена.

Магнус сжал ключ, который всё ещё держал со времени видения прорыва.

— Я думал, у тебя есть ответ на всё.

— Я тоже пытался в это верить.

Примарх поднял голову. Признание прозвучало так тихо, что его можно было принять за собственную мысль.

— Почему ты не остановил меня раньше? — спросил Магнус. — Ты видел во мне опасность. Ты знал, к чему способны силы варпа. Почему тогда не научил меня опасаться их так, как ты сам опасался?

— Я учил тебя осторожности.

— Ты учил меня тайнам.

— И считал, что одно обязательно приведёт к другому.

Магнус хотел ответить резко. Хотел перечислить годы обучения, прогулки по эфиру, доверие, которым отец однажды одарил его. Но в каждом воспоминании обнаруживалась одна и та же щель. Император показывал сыну сложность Вселенной, но слишком редко показывал собственный страх перед ней. Магнус видел силу и сделал вывод, что сила способна защитить от ошибки.

— Ты никогда не говорил мне, что можешь не знать, — сказал он.

— Я слишком часто боялся, что тогда перестанут слушать.

Магнус рассмеялся, но смех был горьким.

— Значит, мы оба хотели, чтобы нам верили больше, чем хотели, чтобы нас понимали.

Император не ответил.

В зале медленно разгорелся свет. На мгновение Магнусу показалось, что за Троном стоит ещё один человек — худой, седой, с лицом, которое невозможно представить себе на имперской иконе. Потом видение исчезло. Остался голос:

— Ты спросил, имел ли право искать знание. Но это не тот вопрос, который привёл тебя ко мне.

— Какой же?

— Имел ли ты право заставлять других платить за твою уверенность?

Магнус отвернулся. Он мог ответить, что никто не действует с полным знанием последствий. Что будущее всегда неизвестно. Что ради спасения миллионов приходится рисковать. Он знал эти аргументы так хорошо, что произносил их мысленно ещё до того, как вопрос заканчивался.

Но теперь каждый довод упирался в обгоревшую кисть Сефары, маленький металлический ключ, пустые доспехи и мальчика, который бросил книгу ради собственной жизни.

— Нет, — произнёс Магнус.

Император не двинулся.

— Но это не означает, что я должен был отказаться от поиска.

— Нет.

— И не означает, что запрет Никеи был мудрым.

— Не обязательно.

— И уж тем более не делает Русса правым.

— Нет.

Магнус наконец посмотрел на Отца.

— Тогда что остаётся?

Император говорил медленно, будто каждое слово приходилось собирать среди шума машин.

— Остаётся признать, что знание — не право распоряжаться людьми. Оно лишь увеличивает твою ответственность перед ними.

Магнус долго молчал.

Ему казалось, что он должен возразить. Что обязан защитить всё, ради чего жил, от столь простого вывода. Потом он понял: именно простоты ему всю жизнь недоставало. Он умел смотреть на сложнейшие символы и находить в них порядок. Но не умел спросить ученика, почему тот плачет, прежде чем объяснить ему причину слёз.

— Я не смогу стать тем, кем был, — сказал он.

— Нет.

— И ты не вернёшь мне Просперо.

— Нет.

— И легион не станет прежним.

— Нет.

Магнус почувствовал холод. Отец не предлагал ни прощения, ни пути назад. Здесь не было величественного плана спасения, которому оставалось лишь подчиниться. Возможно, Император сам больше не обладал таким планом.

— Тогда зачем я здесь?

Ответ прозвучал почти шёпотом:

— Возможно, чтобы впервые уйти без ответа.

Магнус собирался возразить, но внезапно услышал знакомый звук.

Кто-то переворачивал страницу.

В дальнем конце зала открылась дверь в библиотеку из его первого видения. На столе снова лежала книга о Просперо. Её страницы уже не были пустыми. Между строк сияло обещание — восстановить прошлое с такой точностью, что каждая утрата наконец получит объяснение.

Император смотрел на неё, но ничего не говорил.

Магнус почувствовал желание, которое не испытывал даже перед Золотым Троном.

Достаточно было протянуть руку.

И он узнал бы всё.

Или поверил бы, что узнал.

Ч А С Т ЬV I I I

Последняя закрытая книга

Книга раскрылась сама.

На первой странице сияла Тизка до пожара. На второй — Никея. На третьей — разбитая Паутина. Дальше шли тысячи страниц, и на каждой были показаны другие возможности. Что произошло бы, если бы Император рассказал сыну о своём замысле. Если бы Магнус предупредил Просперо. Если бы Русс задержался на один день. Если бы Ахриман испугался собственного заклятия раньше, чем произнёс последнее слово.

Магнус понял, что перед ним находится предмет, которого он искал всю жизнь.

Не сборник фактов.

Полное объяснение.

Такое знание избавило бы его от самого мучительного: сомнения. Он смог бы наконец отделить чужую вину от собственной, измерить последствия каждого решения и указать место, где историю ещё можно было изменить. Сколько тысячелетий он мечтал о подобной книге?

Он прикоснулся к странице.

И услышал плач.

Не внутри воспоминания. Не в зале за Троном. Звук пришёл откуда-то ещё — через тысячи слоёв варпа, сквозь расколотую сущность самого примарха.

Сортиярий.

Его нынешний мир.

В одном из нижних архивов ученик сорвал защитную печать. Молодой человек, одарённый психически и почти ничего не знающий о настоящей цене своего дара, пытался вызвать из глубины памяти голос давно умершей матери. Вместо голоса возникло нечто иное. Маленькое, голодное, способное назвать себя кем угодно.

За дверью архива стояли стражи. Они получили приказ не открывать её до завершения обряда. Внутри оставался ученик, а также двое смертных переписчиков, которые не могли защититься.

Магнус видел всё сразу.

Ему требовалось только разорвать видение и направить волю туда, где началась беда. Он обладал достаточной силой, чтобы попытаться. Но книга лежала перед ним. Если закроется, он может больше никогда не получить ответа на главный вопрос своей жизни.

Он почувствовал присутствие, которое много раз называл учителем, врагом, богом и судьбой.

— Ты можешь спасти их, — прошептал знакомый голос. — Или узнать, как спасти всех.

В книге открылся новый разворот. Там были пути, ведущие к будущему, где Просперо не горит. Где ученики сохраняют человеческие лица. Где Император открывает сыну дорогу, а Русс не поднимает оружие. Магнус увидел себя среди живых детей Тизки и почувствовал такую тоску, что едва не отдёрнул руку.

— Это ложь, — сказал он.

— Возможно, — ответил голос. — Но разве ты не хочешь проверить?

Именно так всё начиналось всегда.

Магнус долго смотрел на разворот. Ему хотелось обнаружить ошибку, доказать обман, победить существо в очередной интеллектуальной игре. Но если бы он начал разбирать текст, время снова ушло бы на поиск ответа.

В нижнем архиве переписчица пыталась удержать дверцу шкафа, за которой прятался ученик. Другая женщина читала вслух знакомую молитву. Это не помогало, но оставалось единственным, что она умела делать. Ребёнок — совсем юный для того, чтобы управлять подобной силой, — повторял, что хотел только услышать мать.

Магнус вспомнил мальчика у горящего архива. Тот тоже хотел сохранить книгу. И никто не мог обвинить его в этом желании.

Но Сефара велела оставить страницы.

Ты ещё жив.

Красный Король закрыл книгу.

Листья затрепетали, страницы попытались раскрыться снова. На обложке проступили новые формулы. Голос в темноте стал мягче, убедительнее:

— Ты действительно откажешься от ответа? Ты, Магнус, из всех существ?

— Я не отказываюсь от знания, — произнёс он. — Я отказываюсь платить за него чужой жизнью, не спросив тех, кто будет платить.

— И что ты спросишь у тех, кто уже умирает?

Магнус больше не слушал.

Он отпустил книгу. Она исчезла, будто никогда не существовала. Вместе с ней растворился Тронный зал, и красный свет его сознания устремился сквозь бесконечность к Сортиярию.

Архив встретил его запахом горелой меди. Заклятие оставило в воздухе разрывы, которые шевелились как живые. Ученик лежал на полу, прижимая ладони к вискам. Над ним сгущалась фигура, собранная из обрывков человеческих воспоминаний. Она протягивала к ребёнку руки женщины, которой он хотел снова услышать.

Магнус мог уничтожить её одним ударом. Он уже собирался сделать это, но заметил, что часть сознания ученика запуталась в этих руках. Резкое вмешательство могло уничтожить его вместе с существом.

Примарх остановился.

Раньше он назвал бы это задержкой и сразу начал искать более мощное заклятие. Теперь увидел иной путь. Он не знал, сработает ли он. Не мог гарантировать успех. Ему придётся опустить собственную защиту, чтобы подобраться к чужому разуму, и тогда существо сможет заглянуть в его воспоминания.

— Слушай меня, — произнёс Магнус, обращаясь к ученику. — Я не знаю, смогу ли избавить тебя от боли. Но могу помочь выбраться. Ты хочешь, чтобы я попытался?

Губы мальчика дрогнули.

— Я хочу домой.

В этих словах не было ни власти, ни жажды бессмертия. Обычное человеческое желание.

— Тогда держись за мой голос.

Магнус опустился на одно колено.

Он не приказал ученику перестать бояться. Не стал объяснять, что существа варпа охотятся на человеческую память. Он попросил назвать то, что мальчик видит перед собой. Тот назвал пол, трещину на камне, круглую металлическую ручку шкафа. Затем руку переписчицы, протянутую ему сквозь щель.

Варповая фигура зашипела. Ей нужна была огромная история: утрата матери, тоска, невозможное обещание возвращения. Магнус заставил её столкнуться с простыми вещами. Холодным полом. Настоящей рукой. Голосом живого человека.

Он удерживал разрыв открытым ровно настолько, чтобы ученик мог выбраться. Существо бросилось на него, и Магнус почувствовал, как часть его собственной памяти открывается чужому взгляду. Вспыхнули Тизка, Никея, пепел, расколотые доспехи. На мгновение он услышал насмешку, похожую на шелест страниц.

— Ты всё равно не спасёшь их всех.

— Знаю.

Он произнёс это спокойно.

Потом сомкнул разрыв.

Архив содрогнулся. Несколько полок обрушились, книги превратились в горящие лоскуты, а воздух наполнился пылью. Магнус вывел ученика к выходу. Один из переписчиков был ранен, другой почти ничего не видел. Примарх приказал стражам отнести их к лекарям и сам задержался у порога, пока не убедился, что все трое покинули зал.

Только тогда он заметил, что его собственные пальцы дрожат.

Не от недостатка силы.

От незнания.

Он не мог быть уверен, не оставило ли существо внутри ученика невидимой раны. Не знал, будет ли спасённый мальчик однажды опасен. Не знал даже, не стало ли всё случившееся очередной игрой бога перемен.

Но человек был жив.

Магнус посмотрел на сгоревшие страницы.

Ему было жаль книг.

Очень жаль.

И всё же он не приказал искать виноватых среди переписчиков. Не стал требовать восстановить потерянный каталог. Прежде всего спросил, как зовут раненых.

Один из стражей растерялся. Для донесения достаточно было назвать число пострадавших.

Магнус повторил вопрос.

И впервые за долгое время действительно дождался ответа.

Э П И Л О Г

На полях книги

В верхнем архиве Сортиярия стояла тишина.

Не мирная. Мир, принадлежащий богу перемен, не умел хранить спокойствие надолго. Где-то в глубине башни менялись коридоры, по стенам ползли тени существ, которых не существовало в привычном времени, а за окнами звёзды складывались в знаки, обещающие знания и беды. Тысяча Сынов продолжала готовиться к новым походам. Демоны продолжали ждать приказов. Проклятие легиона никуда не исчезло.

Магнус сидел за столом. Перед ним лежала обычная книга — насколько обычной могла быть книга на этом мире. Плотная бумага, корешок из тёмной кожи, чернила в небольшом сосуде. Она была пуста.

Рядом стоял старый архивариус.

— Какой раздел открыть, владыка? — спросил он. — Восстановленные формулы? Пророчества? Свидетельства древних культов?

— Имена.

Архивариус не понял.

— Имена магистров?

— Всех, кого мы помним. И тех, чьи имена почти утрачены. Учеников, служителей, переписчиков. Погибших при наших опытах. Тех, чьи доспехи остались без голосов.

Старик долго молчал. Для подобного реестра не существовало удобной классификации. Многие документы погибли на Просперо. Другие были намеренно уничтожены. Часть имён повторялась; некоторые принадлежали людям, которых никто из живых уже не видел.

— Но список будет неточным, владыка.

Магнус поднял взгляд.

— Я знаю.

— А если ошибёмся?

Он посмотрел на пустую страницу.

— Тогда оставим место для исправления.

Архивариус поклонился. Уходя, он задержался у двери, словно ожидал следующего приказа. Магнус ничего больше не добавил.

Когда старик исчез, примарх открыл книгу и написал первое слово.

«Сефара».

Он не знал, выжила ли она в огне Тизки. Не знал, была ли женщина из его видений подлинным воспоминанием или лишь образом, собранным из множества людей. Но он помнил повреждённую кисть и то, как она велела ребёнку оставить книгу, чтобы спасти собственную жизнь.

Ни один закон варпа не мог доказать, что это имя принадлежит человеку, которого он действительно знал. И всё же Магнус оставил его на странице.

Под ним он записал второе.

«Неизвестный мастер из Паутины».

На мгновение рука остановилась. Раньше такая запись показалась бы ему недостойной каталога. Слишком мало информации. Почти бесполезная строка.

Теперь он знал, что иногда честная пометка о незнании лучше выдуманного ответа.

Магнус закрыл книгу.

Внизу, в повреждённом архиве, мальчик, которого спасли, впервые за много часов заснул. Возле него дремала переписчица с обожжённой рукой. Кто-то принёс им воду и чистые повязки. Мир продолжал быть опасным. Завтра им придётся решать, кому доверять, как жить дальше, чему учиться и чего бояться.

Магнус не мог гарантировать им спокойного утра.

Но сегодня он не заставил их заплатить за ответ, который хотел получить сам.

За высокими окнами пролетела тень. На мгновение она напоминала огромную птицу. Потом тень вытянулась, стала похожа на волка и исчезла среди чёрных облаков.

Магнус встал. В памяти возникла другая планета — холодная, суровая, покрытая льдами. Там никто не строил пирамид из света, а мудрость редко прятали в красивых формулах.

Фенрис.

Леман Русс.

Магнус сжал ладонь. Он всё ещё ненавидел брата за Просперо. Этого не могла исправить одна встреча с Императором. Не могла стереть горечь и книга с именами. Любовь к знанию не исчезла. Гордыня не умерла. Хаос не разжал хватку.

Но теперь, вспоминая Русса, он впервые задавал себе не только вопрос о том, почему тот поднял оружие.

Он спрашивал, чего тот боялся.

В другом месте, за пределами книг и башен, в снегу отпечаталась огромная лапа. Снежная буря заносила следы, но кто-то продолжал идти сквозь неё, тяжело опираясь на древнее копьё.

Из темноты донёсся голос, резкий, хриплый и совсем не похожий на голос мудреца:

— Я знал, чем он рискует. Но так и не спросил, что он пытается спасти.

Ветер унёс слова.

На снегу осталась только тень волка.

XIII. Леман Русс — «Волк, который боялся своих клыков».

XIII. Леман Русс - «Волк, который боялся своих клыков»

Ч А С Т Ь X I I I

ЛЕМАН РУСС ВОЛК, КОТОРЫЙ БОЯЛСЯ СВОИХ КЛЫКОВ

ВОЛЧИЙ КОРОЛЬ ·VI ЛЕГИОН

I

Леман Русс

След, ведущий против ветра

На снегу не оставалось следов.

Леман Русс шёл уже столько времени, что перестал различать день и ночь. Над головой висело небо без солнца; его раздирали длинные зелёные всполохи, похожие на шрамы. Ветер приносил запах железа, мокрой шерсти и далёкого пожара. Иногда среди сугробов показывались чёрные камни. Иногда — обугленные колонны, каких не могло быть на Фенрисе.

Он держал копьё в правой руке. Древко давно потемнело от крови и дорожной грязи, но наконечник оставался чистым. Это раздражало его сильнее холода. Русс не любил оружия, которое помнило больше, чем его хозяин.

Он не спрашивал, где находится. В варпе вопросы о направлении приносили мало пользы. Он искал дорогу, а дорога сама выбирала, какой из его грехов показать следующим.

Впереди показался свет.

Не костёр. Окно в маленькой хижине, до нелепости обыкновенной: кривые брёвна, крыша из шкур, обледенелая лестница. У порога сидела собака — не волк, не чудовище, а рыжая собака с оторванным кончиком уха. Она наблюдала за ним, не рыча.

— Тебе не говорили, что незнакомцев следует бояться? — спросил Русс.

Собака зевнула.

За дверью кто-то переставил чашу. Раздался тихий человеческий кашель, затем женский голос велел ребёнку отойти от очага.

Русс замер. Он слышал эту интонацию когда-то давно, задолго до Великого крестового похода. В те дни он ещё не знал слова «примарх», а людей делил на тех, кто переживёт зиму, и тех, за кого придётся сражаться.

Он постучал древком копья.

— Открывай, — сказал он. — Я пришёл издалека.

— Тогда ты должен знать, как ждать, — ответила женщина.

Слова были произнесены спокойно. Без страха и почтения. Леман обнаружил, что давно не слышал такого обращения к себе.

Дверь распахнулась. На пороге стояла седая старуха в простой меховой накидке. Русс узнал её раньше, чем вспомнил имя. На его глазах она однажды сняла с собственной тарелки последний кусок мяса и отдала ребёнку, которого не было среди её родных.

— Ты вырос, — сказала она.

— Ты умерла.

— И что из этого труднее объяснить?

Он хотел ответить шуткой. Обычно шутка открывала путь сквозь любую неловкость. Но в хижине было слишком тепло; запах похлёбки, дыма и старой древесины размывал тщательно выстроенную привычку говорить с миром громче, чем он говорил с тобой.

Женщина отступила, пропуская его.

— Оружие оставь снаружи.

Русс опустил взгляд на копьё. Почти насмешливое требование. Везде, где его знали, оружие считали продолжением его руки. Ему позволяли входить вооружённым в тронные залы, в храмы и на мостики кораблей.

— Если это ловушка, я буду глупцом.

— Ты уже пришёл к мёртвой женщине в доме, которого давно нет. Разве ты боишься показаться глупцом?

Он вонзил копьё в снег у порога.

Внутри хижины не оказалось ни стражи, ни украшений, ни следов Императора. За столом сидел мальчик лет шести и пытался вырезать из кости маленького зверя. Нож был слишком велик для детской ладони. Мальчик усердно срезал неровности и то и дело резал палец.

— Дай сюда, — буркнул Русс.

Мальчик отшатнулся.

— Ты его сломаешь.

Русс остановил протянутую руку. В памяти что-то болезненно повернулось: огромный воин, склоняющийся над испуганным ребёнком; уверенность, что достаточно приказать, и всё станет правильно.

— Возможно, — сказал он. — Покажи лучше, что ты делаешь.

— Волка.

Заготовка больше походила на корявую лодку с четырьмя ногами. Русс разглядел обломанный нос и слишком широкую спину. Ему захотелось рассмеяться — по-доброму, привычно. Но мальчик смотрел с таким напряжением, словно от ответа зависело, разрешат ли ему остаться у очага.

— Хороший волк, — сказал примарх. — Только у настоящего уши повыше.

Мальчик сосредоточенно кивнул и продолжил работу.

Женщина поставила перед Руссом чашу. Он вдохнул запах, и на мгновение бесконечные миры исчезли. Остались тепло, костяная фигурка и мучительно простая возможность молчать.

— Зачем я здесь? — спросил он наконец.

— Ты всё идёшь к отцу, — ответила старуха. — Но дорога ведёт тебя через тех, кем ты был до него.

— Я знаю, кем был.

— Нет, Леман. Ты знаешь, каким тебя любили изображать.

Снаружи завыл ветер. Собака подняла голову. Старуха посмотрела в окно, и Русс увидел, как по стеклу вместо инея расползается красная пыль.

— Ты пришёл не за моей похлёбкой, — сказала она. — Ты пришёл узнать, когда впервые испугался собственных зубов.

Стена за её спиной начала бледнеть. Сквозь брёвна проступила долина Фенриса. И мальчик за столом исчез, оставив на лавке незаконченного костяного волка.

Русс взял фигурку. Она уместилась у него на ладони — ничтожная вещь в руке существа, способного ломать танковые корпуса.

Он вдруг понял, что боится сжать пальцы.

II

Часть II

Волчья мать

Когда Леман был маленьким, он не считал волков жестокими.

Волчья стая не нападала из гордости. Она убивала, чтобы жить. Старый зверь уступал молодому место у добычи, если уже наелся. Волчица с раненой лапой могла идти последней, но никто не бросал её, пока хватало сил. И когда в долгую тьму однажды пришёл чужой голодный волчонок, стая впустила его в пещеру, хотя мяса на всех не хватало.

Позднее люди рассказывали об этом как о чуде. Для самого Лемана всё было проще: он видел, как живут его первые родные, и не искал объяснения.

Люди научили его словам. Научили носить одежду, делить трапезу, смотреть собеседнику в глаза, даже когда хочется оскалиться. Король Тенгнир, владевший землями Русса до его возвышения, окружил дикого найдёныша охотниками, учителями и воинами. Леман запоминал правила быстро, хотя нарочно нарушал их при свидетелях. Грубость смешила тех, кто прежде опасался его роста и силы.

Первое осознанное поражение он потерпел не на поле боя.

В ту зиму буря отрезала три рыбацкие стоянки. Лёд сломал лодки; запасы закончились прежде, чем измученные люди решились выйти на берег. Молодой Леман повёл отряд через перевал, уверенный, что успеет ко всем. Он выбирал самую короткую дорогу и презирал осторожность старших.

В первом поселении они нашли троих живых. Во втором — только погасшие очаги. Третье стояло за узкой грядой скал. Путь к нему проходил над трещиной, закрытой снегом.

Охотник по имени Харальд остановил отряд.

— Нельзя вести людей туда ночью.

— Там ждут помощи.

— Если мост обвалится, мы не спасём никого.

— Ты боишься?

— Да, — ответил Харальд. — Потому и смотрю под ноги.

Леман тогда рассмеялся. Он проскочил над трещиной одним прыжком, натянул верёвку и приказал следовать за ним. Первые двое перебрались без труда. На третьем шаге лёд ушёл вниз.

Харальд успел подтолкнуть молодого носильщика к краю. Сам остался висеть над чёрной пустотой, держась за переломившийся шест. Леман схватил его за запястье.

— Держись!

— Я держусь.

Рука человека скользила в меховой рукавице. Леман мог поднять полную лодку, мог удержать быка за рога, мог сломать камень. Но человек в его ладони оказался не тяжёлым. Он оказался хрупким. Русс потянул сильнее — и услышал короткий, страшный хруст.

Харальд вскрикнул. Леман ослабил хватку на мгновение, испугавшись, что оторвёт ему кисть. Этого мгновения хватило. Под ногами обвалился край, и мужчина исчез в щели вместе с обломками моста.

Русс бросился вниз, разбивая лёд плечами. Его вытаскивали верёвками. В ледяной воде он нашёл тело, но не смог вернуть дыхание.

В третьем поселении их встретили живые люди. Их было гораздо больше, чем он ожидал. Они выдержали ночь сами, закрыв общую избу шкурами и разделив последние запасы. Спасение опоздало всего на несколько часов — и всё же оказалось достаточно быстрым, чтобы никто там не умер.

Леман вернулся победителем. Его чествовали, пели о прыжке через трещину и о звериной силе, с которой он боролся со льдом. Никто не воспел Харальда, потому что сражение, в котором человек умирает из-за чужой поспешности, плохо ложится в песню.

Только женщина из хижины не пришла на пир.

Она сидела возле огня и чинила рукавицу погибшего. Нить проходила через ткань медленно; каждый стежок давался с усилием старым пальцам.

— Ты спас много людей, — сказала она, не поднимая головы.

— Недостаточно.

— Сколько нужно, чтобы стало достаточно?

Он не ответил.

— Ты мог дождаться утра, — продолжила она.

— Тогда бы я не успел.

— Ты этого не знал.

Леман ощутил ярость. Ему хотелось перевернуть стол, назвать её несправедливой, потребовать признания, что он сделал всё ради добра. Вместо этого он стоял перед ней, слишком большой для низкой комнаты, и смотрел на порванную рукавицу.

— Если бы я был слабее, — выговорил он, — я бы его не удержал и вовсе.

— Может быть. А если бы ты был терпеливее, не пришлось бы удерживать.

Это было хуже обвинения. Обвинение можно было опровергнуть. С простым человеческим «может быть» Леман не знал, что делать.

Позднее он научился рассказывать о той зиме иначе. С каждым застольем история становилась ярче: трещина — шире, буря — страшнее, прыжок — длиннее. Он никогда не лгал о смерти Харальда. Просто песня так быстро переходила к следующему подвигу, что чужая рука, сломанная в его хватке, терялась между рифмами.

Теперь, в видении, он снова стоял у края пропасти. Молодой носильщик уже перебрался. Харальд ещё висел над пустотой.

Русс опустился на колени.

— Не тяни, — сказал он самому себе, тому юному великану, который стоял по другую сторону разлома. — Сначала закрепи верёвку. Дай ему опору.

Юный Леман не услышал. Он снова схватил Харальда за руку. Снова раздался хруст.

Взрослый примарх отвернулся.

— Разве я должен смотреть на это вечно?

— Нет, — произнёс голос старухи за его спиной. — Ты должен перестать называть это только несчастьем. Ты принял решение. Оно стоило жизни человеку.

Снег вокруг потемнел. На белом поле выступили ряды отпечатков сапог — тысячи, десятки тысяч. Все они шли за одним следом.

Его следом.

— Потом, — тихо сказал Русс, — за мной пошли сыновья.

И лёд превратился в железную палубу военного корабля.

III

Часть III

Король, надевший звериную шкуру

Волки Фенриса знали два лица своего короля.

Одно было обращено к очагам. Там Русс смеялся, пил из огромных кубков, позволял молодым воинам хвастаться и умел слушать самую длинную историю так, словно услышал её впервые. Он запоминал имена слуг. Иногда спускался в оружейные мастерские без свиты и спорил с кузнецами о креплении рукояти, а затем оставался помогать, пока не закончится работа.

Второе лицо показывали врагам. Зверь, громогласный дикарь, не терпящий возражений. Он обнажал клыки, рычал перед битвой, нарочно говорил грубее, чем требовалось, и позволял галактике думать, что в нём нет ничего, кроме ярости.

Мало кто задавался вопросом, почему столь необузданный зверь всегда оказывался в нужном месте ровно вовремя.

Русс сам построил эту легенду. Он понимал силу страха не хуже любого полководца. Когда противник считал тебя безумным, он ошибался в расчётах. Когда союзники считали тебя простым, они не замечали, как внимательно ты слушаешь. Роль дикаря давала свободу, которой не имели братья, обязанные ежеминутно подтверждать собственную образованность.

Император видел больше.

Первый раз они говорили об этом после покорения очередного мира. Мир был незначительным — богатые рудники, несколько крупных городов, правители, которые сопротивлялись слишком долго, потому что не верили в поражение. Русс ждал похвалы за быстроту кампании.

Вместо этого отец рассматривал сводку потерь.

— Ты мог взять столицу без обстрела жилых кварталов, — сказал Император.

— Я мог потратить ещё две недели и потерять сотни своих.

— Возможно.

— Я сохранил силы легиона для следующей войны.

— Да.

Примарх усмехнулся. Отец был велик в умении превратить три слова в тяжёлый спор.

— Тогда в чём моя ошибка?

— Ты говоришь о людях в кварталах как о стенах, которые пришлось пробить.

Русс нахмурился. Он помнил иные подробности: сигнальные огни, отказ капитулировать, удары батарей, обвалившийся купол. Никакой особой жестокости в приказе не было. Так действовали многие командиры Великого крестового похода.

— Это война, отец.

— Я знаю.

— Ты создал меня для войны.

Император долго смотрел на него.

— Я создал тебя не только для неё.

Леман запомнил эти слова, потому что не понял их. Если отец знал о другой цели, почему не назвал её? Почему выдавал сыну один приказ за другим, почему позволял целым мирам дрожать при упоминании его имени?

Впрочем, собственный вопрос он тоже не задал. Доверие к Императору казалось ему выше необходимости объяснений. Отец выбирал цель. Сын находил путь. В этом порядке было удобство, похожее на покой.

Позднее, когда братья стали спорить об истинной природе его легиона, Русс отвечал смехом. Кого-то выводила из себя его необузданность; кто-то использовал её как оправдание собственных жестокостей. Леман считал, что управляет легендой.

Он не замечал, как легенда начинает управлять им.

В один из походов молодой воин по имени Эйрик, едва получивший доспехи, привёл к примарху пленного губернаторского сына. Юноша отдал приказ уничтожить станцию связи, чтобы предотвратить бомбардировку. Приказ убил несколько сотен собственных людей, но спас десятки тысяч от залпа.

— Он хочет говорить, — сказал Эйрик. — Просит суда.

Русс оглядел пленного. Тот дрожал, но стоял прямо. На запястье у него болталась маленькая тканевая лента, завязанная детской рукой.

— Ты знал, что люди на станции погибнут? — спросил Леман.

— Да.

— И приказал всё равно?

— Да.

— Тогда чего ты ждёшь от меня?

— Чтобы ты выслушал, почему.

Леман почувствовал, как за его спиной собираются воины. Они ожидали рыка, приговора и короткой кровавой развязки. Так рассказывали о Волчьем Короле. Так он сам позволял рассказывать о себе.

— Говори, — произнёс он.

Человек сбился с первых же слов. Он объяснял направление вражеского сигнала, часы до орбитального удара, число людей в убежищах. Леман прервал его только однажды, чтобы спросить, почему не предупредили работников станции. Оказалось, связь уже не действовала.

Когда рассказ закончился, примарх приказал сохранить пленному жизнь до разбора обстоятельств. Легионеры удивлённо переглянулись.

Позднее Эйрик догнал его в коридоре.

— Владыка, — спросил он с заминкой, — почему ты не казнил его сразу?

Русс посмотрел на юного сына.

— Потому что не всё, что трудно выслушать, заслуживает казни.

— Но ты ведь Волк.

Леман рассмеялся — привычно, громко, до звона в металлических переходах.

— Именно поэтому, парень. Волк не кусает всё, что движется.

Эйрик улыбнулся. Он не понял, почему отец вдруг перестал смеяться, едва отвернулся.

В видении коридор исчез. Перед Руссом возникли стены совсем другого корабля — «Храфнкеля». Впереди ждал приказ, от которого он не мог отмахнуться шуткой. Поверх горящей восковой печати лежала чёрная тень, и в ней угадывалось лицо самого близкого из братьев.

Хоруса.

Тогда Русс ещё не знал, что доверие может стать чужим оружием.

IV

Часть IV

Ночь, когда зверь хотел быть учителем

До Просперо была другая ночь.

Мир назывался Малкоя, хотя позднее о той встрече чаще говорили иначе: Ночь Волка. Два легиона стояли друг против друга, и никто из воинов, стиснувших оружие, не хотел верить, что проливать предстоит братскую кровь.

Ангрон смотрел на Русса как на очередного надсмотрщика.

В свете пожаров его лицо казалось вырезанным из израненного камня. За затылком уходили в плоть импланты Гвоздей Мясника. Они отзывались на каждый звук, на каждое движение; Леман видел, как брат напрягался даже тогда, когда собеседник не угрожал ему.

— Ты пришёл по приказу, — сказал Ангрон.

— Я пришёл, потому что твои сыновья погибают от рук своих братьев.

— Они погибают на войне. Для этого их и сделали.

— Ты заставляешь их вживлять себе проклятые железки, чтобы они могли хотя бы притвориться похожими на тебя.

Ангрон засмеялся. Это был короткий, хриплый звук, в котором не слышалось веселья.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что такое право выбора.

Леман ощутил укол раздражения. У него были заготовлены правильные слова: о долге командира, о цене дисциплины, о необходимости защищать собственных воинов даже от их гордости. Он верил в каждое. И всё же что-то в лице брата заставляло эти слова звучать выученными.

— Я знаю, что ты ещё можешь остановиться, — сказал Русс.

— Ты можешь перестать служить нашему отцу?

— Это другое.

— Конечно. Когда цепь держит тебя, она называется верностью. Когда держит меня — рабством.

Они сражались. Удары их оружия заставляли дрожать каменные плиты. Русс помнил каждую рану и каждое движение. Он помнил, как отступал, позволяя брату увлечься погоней. Как его воины занимали позиции вокруг Ангрона. Как в конце примарх Пожирателей Миров оказался под прицелом множества стволов, в то время как его собственный легион слишком увлёкся резнёй, чтобы прийти ему на помощь.

Русс считал, что преподал урок.

— Видишь? — сказал он тогда, тяжело дыша. — Твои сыновья не защитили тебя. Мои защитят меня, даже если я упаду.

Ангрон посмотрел на кольцо Серых Охотников и улыбнулся окровавленными губами.

— А теперь скажи им стрелять.

Леман не отдал приказа. Ангрон был братом, пусть и почти безумным. Но жестокий смысл реплики настиг его много позже. Он хотел доказать брату, что тот не способен править собственной яростью, и ради доказательства подвёл десятки сыновей к границе братоубийства. Он собирался научить Ангрона сдержанности, заставив того проиграть.

В видении поле боя продолжало существовать после того, как в реальности давно погасли костры. Две армии стояли неподвижно, словно ждали ответа на вопрос, который не был задан.

Из красного тумана вышел Ангрон. На этот раз на нём не было доспехов. Он держал перед собой маленькую деревянную миску.

Русс понял, что видит не настоящего брата, а память о нём. На миске остались отметины ножа — кто-то когда-то вырезал по краю имена гладиаторов Нуцерии. Ангрон прижимал её к груди почти нежно.

— Ты пришёл показать, каким я должен был стать, — сказал призрак. — Но ни разу не спросил, кем я был.

— Я знал о Нуцерии.

— Ты знал название мира.

— Я знал о Гвоздях.

— Ты знал, как они убивают. А не кого они у меня отняли.

Леман открыл рот и закрыл его. Он вспомнил собственную стаю, хижину, рыжую собаку у порога. Мальчик с деревянной миской не мог сохранить своих товарищей. Отец забрал его с поля последнего восстания. Потом его назначили повелителем легиона, словно власть способна заменить семью.

— Я хотел, чтобы ты защитил своих сыновей, — тихо сказал Леман.

— А я хотел, чтобы кто-нибудь однажды защитил меня.

Туман поглотил фигуру.

Русс остался один среди неподвижных воинов. Впервые он увидел свою старую победу без торжествующей концовки. Его урок был понятен ему самому. Не тому, кого он пытался научить.

— Почему ты не сказал мне этого? — спросил Леман пустоту.

В ответ раздался голос из памяти — юного охотника на Фенрисе:

— Ты боишься?

«Да, потому и смотрю под ноги».

Примарх закрыл глаза.

В следующей битве он снова будет уверен, что знает брата лучше самого брата. Но там у него уже не останется возможности остановить собственных воинов одним движением руки.

V

Часть V

Приказ, который хотелось услышать

Официальный приказ был ясен: доставить Магнуса на Терру, чтобы тот ответил перед Императором.

Русс перечитал его несколько раз. В нём не было обещания оправдания, но не было и смертного приговора. Брат должен предстать перед отцом. Всё прочее зависело от того, сумеет ли он подчиниться.

По соседству лежали другие сведения. Нарушение Никейского эдикта. Опасные ритуалы. Разрушение охранных печатей проекта, к которому не допускали даже примархов. Потери, о которых в приказе говорили сдержанно, словно цифры могли выдержать любую тяжесть.

Магнус предупреждал о предательстве Хоруса. Для Лемана тогда это было едва ли не самым невероятным из его утверждений. Хорус — брат, которому доверяли армии и который умел говорить с каждым сыном Императора на его собственном языке. Существовали люди, способные возненавидеть Хоруса. Леман никогда не считал себя одним из них.

Он помнил Никею: огромный зал, голоса братьев, спор, который каждый считал спором о будущем человечества. Магнус говорил о знании так, будто всякая закрытая дверь непременно скрывает ошибку. Русс слушал его и вспоминал вещи, которым нельзя было дать имени, пока они не успели войти через открытую дверь. На Фенрисе тоже существовали силы, с которыми жрецы обращались осторожно; Леман знал, как легко эта осторожность со стороны выглядит лицемерием.

Он убеждал себя, что разница очевидна. Магнус искал господства над неведомым. Фенрисцы — лишь тропу через него. С каждым повторением формула становилась удобнее. Настолько удобной, что он перестал спрашивать, где заканчивается тропа и начинается самоуверенность.

Когда явился вестник Хоруса, Русс позволил себе расслабиться.

Голос Воителя принёс не новый подписанный приказ, а толкование старого. Магнус слишком опасен. Доставка его на Терру создаст непоправимую угрозу. Задержание может оказаться бесполезным; решительность лучше промедления. Хорус не требовал от Лемана невозможного. Он сказал то, что тот уже боялся произнести самостоятельно.

Русс долго смотрел на звёздную карту. Просперо светился крошечной точкой — почти оскорбительно маленькой для мира, в котором жили миллионы людей.

— Если он сдастся? — спросил примарх своего ближайшего окружения.

— Тогда исполнится первый приказ, — сказал один из офицеров.

— Если не сдастся?

Ответ повис между ними. Слова «примем необходимые меры» были хороши тем, что оставляли воображению выбор, от которого командир хотел уклониться.

Вдоль борта корабля шли передовые дозоры Кустодиев. Константин Вальдор не был склонен путать формулировки. Встречаясь с ним, Русс чувствовал раздражение, достойное юноши, которого заставляют объяснять взрослому очевидную вещь.

— Его надлежит привести, — напомнил Вальдор.

— Я знаю, что написано в приказе.

— Тогда сделай так, чтобы это осталось возможным.

Русс коротко рассмеялся.

— Ты предлагаешь мне попросить брата о любезности после того, как он разорвал запрет отца?

— Я предлагаю тебе оставить ему возможность ответить.

Это звучало почти как упрёк. Русс отмахнулся от него, потому что считал себя человеком, способным удержаться на границе. Он не прибыл для бойни. Он прибыл, чтобы заставить опасного брата прекратить сопротивление. Он мог продемонстрировать силу, а затем принять капитуляцию. Такую форму милосердия он понимал.

Он попытался заговорить с Магнусом через Каспера Хоузера, полагая, что человек может служить тайным каналом связи с Просперо. Русс говорил не торжественно, а почти сердито: требовал сдачи, обещал возможность выжить, просил не заставлять его делать то, о чём оба будут сожалеть.

Ответа не пришло.

В памяти Русса эти минуты длились дольше целой войны. Ему казалось, что Магнус намеренно молчит. Он воспринимал отсутствие ответа как новый вызов, ещё одно доказательство высокомерия брата.

Только позже узнал, как ненадёжна была сама его надежда на этот путь сообщения. Знал он и тогда, что можно попытаться иначе: передать сигнал открыто, дать больше времени, послать переговорщиков, отложить удар, пока не исчезнут сомнения.

Он выбрал не сомневаться.

В тот момент это показалось ему добродетелью.

Корабли подошли к Просперо. Внизу лежала светлая планета. Вдоль берегов тянулись города, среди них величественная Тизка. Издалека её пирамиды и башни напоминали золотые зубцы короны.

— Последняя возможность, — сказал Русс.

Но приказ, который он произнёс вслед за этими словами, оставил возможностям очень мало места.

В видении всё остановилось за мгновение до первого удара.

Примарх стоял на мостике собственного корабля и смотрел на молодого себя, откинувшего голову в уверенном ожидании победы.

— Ты уже решил, — сказал старший Русс.

Молодой не слышал.

— Ты спрашивал о сдаче, но приготовился к отказу прежде, чем дал брату возможность ответить. Ты назвал это необходимостью. Я помню, как удобно было это слово.

Небо Просперо раскрылось огнём.

VI

Часть VI

Город, в котором не было снега

Русс всегда запоминал поля боя по запаху.

На Фенрисе кровь смешивалась с морской солью и дымом мокрых дров. На мирах Галактического края горели промышленные масла и пластик. Терра пахла горячим камнем, пылью и озоном.

Просперо пахло бумагой.

Сначала — горячим сухим листом, на который упала искра. Потом — большими библиотеками, загоревшимися в нескольких кварталах одновременно. После этого к запаху добавились расплавленный металл, камень и человеческое горе. Эту смесь Леман не смог забыть, даже когда перестал слышать её во сне.

Тизка была прекрасна. Примарх понял это сразу, с болезненной яростью. Он предпочёл бы увидеть город уродливым. Уродство облегчило бы работу палача; разрушать чудовищную крепость проще, чем улицу, по которой утром шли дети с учебниками под мышкой.

Война не оставила времени на такие мысли. Тысяча Сынов вышла навстречу Волкам, и братская кровь пролилась под крики названий легионов. Русс видел их невозможное мастерство, видел искажающиеся тела и сияние сил, которых сам опасался. Часть его страхов оказалась обоснованной. Это ничего не говорило о правильности каждого отданного приказа.

Он встретил Магнуса среди дыма и расколотого света. Красный Король был огромен, ранен, ослеплён собственным горем и всё ещё способен сражаться так, будто вселенная состояла из одного закона — его воли.

— Ты мог прийти ко мне! — проревел Русс.

— Ты пришёл уничтожать мой дом!

Их оружие встретилось. Леман помнил треск силовых полей, горечь крови во рту, чудовищный миг, когда его брат оказался уязвимым. Помнил собственное колено, ломающее чужую спину. Помнил, как Магнус исчез из-под последнего удара, уведя остатки легиона туда, где человечество не должно искать спасения.

В памяти победа всегда заканчивалась раньше, чем стихал крик.

Теперь видение заставило его идти дальше.

Город не исчез. Он опустел лишь наполовину. На перекрёстке лежали разбитые статуи. Вода из повреждённого фонтана текла по улице, унося куски обугленных страниц. Солдат в серой броне пытался вытащить раненого товарища из-под обломков, не замечая человека, который умирал рядом с ними под каменной плитой.

Русс остановился. В иной жизни он похвалил бы воина за верность брату. Теперь видел и другую руку, протянутую из пыли.

Он двинулся к завалу. Но прежде чем успел коснуться плиты, рука исчезла. Видение не позволяло исправлять уже совершённое.

Из разрушенного прохода вышла женщина в длинном рабочем платье. На её плече висела сумка с книгами. Левую кисть стягивала повязка. Она смотрела на Русса без ненависти; именно это было самым тяжёлым.

— Вы не туда пришли, — сказала она.

— Я пришёл за Магнусом.

— Я знаю. Все здесь знают. Ваши корабли объяснили это достаточно громко.

Она присела возле ручья и поймала мокрую страницу. Чернила на ней уже расплылись.

— Я всю жизнь учила детей переписывать имена правильно, — сказала женщина. — Они не любили это занятие. Хотели скорее перейти к звёздам, заклинаниям, большим теориям. Я говорила им, что имя — это первая вещь, которую нельзя перепутать. Ошибёшься в нём, и другой человек может исчезнуть из твоей памяти.

Русс вспомнил неизвестного охотника подо льдом и собственные победные песни.

— Ты знала, что изучали в ваших библиотеках? — спросил он.

— Не всё.

— Среди ваших книг были опасные.

— Да. И среди ваших приказов тоже.

Он не ответил.

Женщина развернула страницу. На ней сохранилось несколько строк ученического списка, а ниже — детский рисунок животного с большими ушами. Леман вдруг подумал, что существо похоже на волка из кости, оставленного в хижине.

— Ты знала Магнуса? — спросил он.

— Он однажды проходил мимо моей школы. Дети не спали всю ночь после его визита. Думали, что станут великими учёными. Один решил узнать, почему над морем дольше держатся звёзды. Другая хотела лечить стариков от боли в суставах. Они были счастливы. Это тоже было его делом.

— А потом он разрушил то, чего не должен был касаться.

— И вы разрушили то, чего не должны были касаться.

Леман почувствовал знакомую вспышку гнева. Не справедливо ставить на одну чашу весов повреждённую Паутину и красивый город. Не справедливо забывать об Императоре, о миллиардах жизней, на кону которых стояло будущее человеческого рода. Он мог привести доводы. Он был не глупцом и не слепым орудием.

Но женщина не просила его оправдаться.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она опустила взгляд на расплывшиеся чернила.

— Мне уже всё равно. В нашей школе учились дети, имена которых вы не знаете. Если хочешь вспомнить меня, вспомни хотя бы их.

За спиной вспыхнула лестница. В этот раз Русс не мог просто пройти сквозь неё: на ступенях стоял мальчик, прижимавший к груди маленькую книгу. Чёрные рукава были мокрыми от крови. Не своей — мальчик слишком быстро двигался, чтобы понять, чья она.

— Оставь книгу! — крикнула женщина.

— Но там наши имена!

— Мы ещё живы! Беги!

Мальчик колебался. Тогда Русс в видении сделал то, чего не сумел когда-то на настоящем Просперо: опустился перед ним на колено и заговорил тихо.

— Она права. Сначала выйди. Потом запишешь всё заново.

Ребёнок посмотрел сквозь примарха, будто услышал голос из глубины собственной мысли. Он бросил книгу. Женщина схватила его за плечо, и они скрылись в дыму.

Русс поднял упавший переплёт. Страницы были пусты.

— Ты не можешь вернуть ни одного из них, — произнёс знакомый голос за его спиной.

Леман обернулся.

На разрушенной лестнице стоял Император. Не в золотой броне, не окружённый солнечным сиянием, а просто высокий усталый человек. Его плащ был испачкан пеплом.

— Я знаю, — ответил Русс.

— Тогда почему всё ещё держишь книгу так, словно собираешься её спасти?

Леман смотрел на пустые страницы. Он не находил достойного ответа.

— Потому что, если я отпущу, — сказал он наконец, — это будет похоже на то, что они умерли зря.

Император приблизился и осторожно закрыл переплёт.

— Их жизнь не становится бессмысленной оттого, что ты не сумел её сохранить.

Русс вскинул голову.

— Ты приказал привести Магнуса. Почему не сказал, насколько важно, чтобы он остался жив?

— Я не открыл тебе всего. И тем дал твоему страху место, которое должен был занять разговор.

— А я заполнил это место яростью.

— Да.

Император не отвёл взгляда.

— Ты хотел, чтобы я служил твоим оружием, — сказал Русс.

— Я позволял тебе думать, что этого достаточно.

По улице пронёсся ветер, полный пепла. Силуэт отца растворился вместе с ним. Не осталось ни приказа, ни объяснения, ни обещания, что кто-то вернётся и всё исправит.

Только Леман с пустой книгой в руках.

Впервые он не захотел заполнить её собственной версией победы.

VII

Часть VII

Копьё, которое остановилось

После Просперо Леман долго считал милосердие слабостью, которую ему не позволено проявлять.

Потом он встретил Хоруса на борту «Мстительного духа» и понял, что не умеет отличать милосердие от страха.

Прежде чем началось сражение, он сказал сыновьям, что не рассчитывает вернуться. Путь к кораблю Воителя лежал через вражеские построения, через щиты и охрану, сквозь целую войну, в которой у каждого павшего было своё имя. Леман уже пережил времена, когда думал, будто личная победа примарха способна возместить все потери. И всё же снова поставил на один удар.

Судьба была похожа на голодного зверя, которого нельзя насытить, сколько бы в неё ни бросали жизней.

Хорус встретил его с оружием в руках. Он был братом и перестал им быть. В его голосе ещё сохранялись знакомые интонации, но за глазами кто-то стоял — слишком большой, слишком древний, слишком чужой, чтобы принадлежать человеческой душе.

Русс не стал спорить. Он пробился вперёд, пережил удар когтя, потерял кровь и всё же вонзил дарованное отцом копьё в тело Воителя.

На мгновение мир изменился.

Из лица Хоруса исчезло чужое величие. Перед Руссом оказался брат, которого он помнил: уставший, раненый, потрясённый. Не бог, не воплощение катастрофы. Сын того же отца.

Леман мог довести удар до конца. Оружие было уже на месте. Для смерти не требовалось нового решения, только завершить движение.

Он остановился.

— Хорус, — сказал Русс. — Пойдём домой.

Слова сорвались сами собой. Они не были ни военной хитростью, ни приказом. В них он услышал голос мальчика с Фенриса, который много лет назад бросился в ледяную щель за другом и всё ещё надеялся удержать его одной рукой.

Хорус посмотрел на него с неожиданной ясностью.

— Ты опоздал, брат.

— Нет. Я тебя вижу. Мы ещё можем…

— Ты видишь то, что хочешь спасти.

Дальше воспоминание становилось кровавым и быстрым. Хорус отказался. Коготь разорвал броню Лемана. Волки бросились на помощь, Бьорн и другие сыновья вытащили отца из смертельной схватки. Русс ушёл, не завершив задуманного. Его удар ранил предателя, но не положил конец войне. Потом многие скажут, что из-за этого промедления погибло ещё больше людей.

Сам Русс говорил себе хуже.

«Когда нужно было остановиться, я ударил. Когда нужно было ударить, остановился».

Видение возвращало его на «Мстительный дух» снова и снова. Каждый раз он видел открывшееся лицо Хоруса. Каждый раз на миг замирал, и от этого мгновения будто зависела судьба Терры.

— Убей его, — сказал за спиной голос.

Русс обернулся. На пороге стоял другой он — молодой, широкоплечий, с кровавой улыбкой и невыносимой уверенностью.

— Здесь у тебя был шанс исправить всё, — продолжил двойник. — Один удар — и не было бы осады. Отец остался бы с нами. Сангвиний жил бы. Разве ты не для этого создан?

— Я не знаю, чем кончилось бы всё, — ответил Русс.

— Ты знаешь достаточно.

— Так я говорил перед Просперо.

Двойник шагнул ближе.

— Тогда не трогай его. Оставь миллиарды умирать ради одного знакомого лица.

Слова были рассчитаны точно. Русс знал, как опасна эта арифметика: она обращала любую попытку пощадить в преступление, любую попытку убить — в долг. В обоих случаях ты получал право не смотреть в глаза живому человеку.

— Я хотел вернуть брата, — произнёс он.

— И не сумел.

— Да.

— Значит, ты слаб.

— Может быть.

Слова удивили самого Русса. Он впервые не потянулся к оружию, чтобы доказать обратное.

— Я ошибся прежде, думая, что могу решить всё силой, — продолжил он. — И ошибся здесь, надеясь, что одного проблеска достаточно, чтобы вернуть Хоруса. Но я не признаю ошибкой то, что увидел в нём брата.

Двойник исчез, словно лишившись почвы, на которой мог стоять.

Вместо мостика «Мстительного духа» перед Руссом возник зал пиров Клыка.

На длинных столах стояли чаши, а над ними плыли голоса, давно умолкшие в настоящем мире. Сыновья сидели там, какими были прежде исчезновения отца. Молодые, старые, шумные, мудрые, глупые. Здесь находились лица, которые он помнил до последней складки, и те, что почти стёрлись за столетия.

У дальнего стола стоял Бьорн. Молодой воин, ещё не закованный в гробницу дредноута. Он держал закрытый кубок и смотрел на примарха с непривычной суровостью.

— Почему ты оставил меня? — спросил Бьорн.

Русс почувствовал удар сильнее любого оружия.

— Ты должен был остаться, чтобы вести братьев.

— Так ты сказал.

— И ты справился.

— Я не спрашиваю, справился ли. Я спрашиваю, почему ты не захотел дать мне выбор.

Леман помнил прощальный пир перед своим уходом. Помнил, как он смеялся, раздавал указания, обещал вернуться в Волчье Время. Помнил, как с радостью принимал любовь сыновей и не замечал, что оставляет её без ответа на главный вопрос: куда он идёт и зачем не может взять всех.

— Я боялся, что ты пойдёшь за мной, — признался он.

— Значит, ты знал, как тяжело оставаться.

Русс кивнул.

— Да.

— И всё равно приказал.

— Да.

Он подошёл к Бьорну и взял из его рук кубок. Тот оказался пустым. В зале стало тихо; даже несуществующие пирующие будто ждали, сможет ли Волчий Король впервые рассказать сагу, в которой он не прав.

— Я не знал, что искать, — сказал он. — Отец умирал, хотя не мог умереть. Братья исчезали. Я думал, где-то существует вещь, которую можно принести назад, чтобы всё стало прежним. Я уходил за ответом и называл это долгом. Но боялся остаться рядом с теми, кого уже не мог спасти.

— Ты не мог спасти всех, — сказал Бьорн.

— Я знаю. Теперь знаю.

— Тогда зачем всё ещё идёшь?

Леман посмотрел на пустой кубок.

Вопрос не имел лёгкого ответа. Поиск не кончился, отец по-прежнему был прикован к Трону, галактика всё ещё нуждалась в защите. Но впервые Русс услышал за вопросом сына ещё один: неужели ради спасения мира обязательно оставлять тех, кто тебя любит, без прощания?

— Чтобы научиться возвращаться, — ответил он.

Бьорн не улыбнулся. Видение не дарило одобрения просто за красивые слова. Но пустой кубок стал тёплым в руках, и откуда-то с дальнего конца зала донёсся тихий скрип скамьи. Там кто-то освободил для Русса место.

Он не сел. Пока не мог.

Вместо этого снял тяжёлый плащ и оставил его на спинке скамьи — как обещание, которому однажды придётся соответствовать.

VIII

Часть VIII

Волк перед Золотым Троном

К Золотому Трону Леман пришёл без оружия.

Копьё осталось где-то между памятью и снегом. Перед входом в Тронный зал он снял с пояса нож, с которым проходил всю жизнь, и положил его на камень. Затем расстегнул когтистую пряжку плаща и оставил рядом. Он думал, что будет чувствовать себя обнажённым. Но это оказалось ближе к облегчению.

Император сидел среди огромных механизмов, золота и непрерывного света. Ничто в видении не могло скрыть его раны. Леман видел череп, истончённую плоть, соединения проводов, тёмные тени под короной. Ему хотелось отвернуться и придумать более удобный образ отца: сияющего полководца, непобедимого повелителя, человека, которого всегда можно поставить впереди собственной армии.

Он не отвернулся.

— Я пришёл, — сказал Русс.

Машины продолжали работать. Звук был похож на отдалённый океан, который доносится сквозь лёд.

— Я знаю, — ответил Император.

— Я думал, что принесу тебе лекарство. Или имя врага. Или какую-нибудь вещь из легенд, которая заставит тебя подняться.

— Многие приходили ко мне с тем, что надеялись назвать спасением.

— А ты?

— Я тоже надеялся, что смогу всё исправить.

Простота ответа была почти невыносима. Русс ожидал пророчества или оправдания. Император не предложил ни того ни другого.

— Магнус был моим братом, — сказал Леман.

— Да.

— Ты приказал привести его живым.

— Да.

— Почему же ты позволил мне стать твоим палачом?

В свете Трона шевельнулись тени. На мгновение Русс увидел не властителя человечества, а человека, который слишком долго принимал решения за других и слишком редко говорил им правду.

— Я верил, что ты отличишь долг от жестокости, — произнёс Император. — И я слишком часто пользовался тем, что ты не требовал объяснений. Это моя ошибка.

— Я хочу возненавидеть тебя за неё.

— Ты имеешь право злиться.

— Нет, — глухо сказал Русс. — Я хочу сделать хуже. Хочу назвать всё твоей ошибкой и уйти чистым.

Он подошёл ближе.

— Я сам выбирал. Хорус подсказал мне то, во что я уже хотел поверить. Я помню каждую минуту, когда ещё мог спросить, проверить, подождать. И каждый раз не сделал этого. Не хочу больше прятаться за твоим именем.

Император не ответил сразу. Свет вокруг него дрогнул, и из него медленно выступил другой силуэт.

Магнус Красный.

Леман потянулся к бедру за оружием, которого не было. Брат заметил этот жест и устало улыбнулся.

— Даже здесь, Леман?

— Привычка.

— Привычки стоят дорого. Мне ли не знать.

Магнус был таким, каким Русс помнил его на Просперо: огромным, красным, с единственным глазом, в котором никогда не помещался весь мир. Но на этот раз в его руках не было колдовского пламени. Он держал небольшую книгу.

— Ты пришёл судить меня? — спросил Леман.

— У нас обоих много оснований для суда. Не уверен, что это лучший способ разговора.

— Я разрушил твой дом.

— Ты помог его разрушить. И да, я ненавижу тебя за это.

Русс кивнул. Он приготовился к удару, но брат не двигался.

— А я, — продолжил Магнус, — открыл путь тому, чего не понимал. И этим разрушил чужой дом, о существовании которого почти не задумывался. Меня не оправдывает то, что я хотел предупредить отца.

Леман посмотрел на книгу.

— Что там?

— Имена. Не все. Некоторые, возможно, неточны. Я записываю тех, кого наши решения превратили в числа.

— Ты решил стать писцом?

Магнус поднял бровь.

— А ты, кажется, решил стать философом.

Леман рассмеялся. Негромко, без издёвки. Оба вздрогнули от неожиданности: слишком давно разговор между ними не содержал ничего, кроме обвинений.

— У меня тоже есть имя, — сказал Русс. — Харальд. Охотник с Фенриса. Я убил его своей поспешностью задолго до Просперо. Никогда не говорил о нём в сагах.

Магнус открыл книгу.

— Не уверен, что он имеет отношение к моему списку.

— Не имеет. Просто… если ты когда-нибудь найдёшь страницу для чужих имён, оставь место и ему.

Магнус некоторое время смотрел на брата. Затем перевернул лист и написал несколько букв. Русс не смог разобрать их: чернила растекались не по бумаге, а по свету.

— Это не прощение, — сказал Магнус.

— Я не прошу прощения вместо ответа за содеянное.

— А что ты просишь?

Русс задумался. Ему хотелось попросить возможности начать заново. Вернуться к Никее, открыть канал связи, спасти Тизку. Но ничто из этого не было просьбой, которую можно исполнить.

— Если мы снова встретимся и кто-то будет умирать между нами, — сказал он, — давай сначала попробуем спасти его. Потом продолжим ненавидеть друг друга.

Магнус долго молчал.

— Я не обещаю, — ответил наконец. — Но я услышал.

Он исчез. На месте его фигуры осталась одна страница, покрытая именами. Император протянул руку к листу, но не взял его. Бумага плавно легла на ступень Трона.

— Ты хотел знать, создан ли был для того, чтобы убивать, — сказал отец.

— Да.

— Я дал тебе силу, позволяющую удержать то, что ломается. Как ты станешь ею пользоваться, решаешь ты.

Русс опустился перед Троном на колено.

— Я не могу дать тебе обещание, что больше никого не убью. Впереди ещё войны. Возможно, я снова окажусь неправ. Возможно, до конца моих дней кто-то будет умирать от моих решений.

— Я не прошу невозможного.

— Тогда выслушай возможное. Я перестану называть каждый свой страх твоим приказом. Я буду спрашивать, даже если ответ унизит меня. И когда мне захочется разорвать врага, чтобы не слышать его, я хотя бы вспомню, что умею слушать.

Свет не усилился. Небо не раскрылось. Император не поднялся с Трона, и ни одно из тысячелетий не оказалось отменено.

Но Русс ощутил лёгкое прикосновение к голове. Не благословение полководца перед битвой. Отец осторожно коснулся волос сына, словно тот всё ещё мог быть мальчиком у костра.

— Я горжусь тем, что ты вернулся, Леман.

Примарх прижал ладонь к камню. На миг ему показалось, что если он заговорит, то снова начнёт рычать, потому что никакого другого языка для слёз у него пока нет.

— Я ещё не вернулся, отец.

— Нет, — сказал Император. — Но теперь знаешь, в какую сторону идти.

Далеко за пределами Тронного зала завыл ветер. Леман поднялся. Он не стал искать копьё сразу. Сначала наклонился, взял страницу с именами и сложил её так бережно, как когда-то не сумел удержать чужую руку.

Когда он обернулся, ступени уже исчезали. Перед ним лежала заснеженная долина, а в отдалении горел маленький огонь.

Русс пошёл к нему.

Э П И Л О Г

Эпилог

Место у очага

В Клыке до сих пор оставляли для Волчьего Короля место.

В разгар пира кубок ставили на дальний стол, где никто не садился без приглашения. Слуги наполняли его по обычаю, хотя за века сменились поколения, а среди живых почти не осталось тех, кто лично знал Лемана. Для молодых воинов это было частью великой саги: примарх ушёл за пределы звёзд и однажды придёт в Волчье Время, чтобы возглавить последнюю битву.

Бьорн слышал эти песни изнутри своей железной гробницы.

Когда его пробуждали, древний дредноут слушал, как юные воины спорят о том, какой из подвигов Русса был величайшим. Иногда он поправлял даты и имена. Иногда молчал. Но в каждом поколении находился тот, кто спрашивал о примархе не как о легенде, а как об отце.

— Он правда никогда ничего не боялся? — спросил однажды молодой Волк.

Бьорн ответил не сразу. Древние системы в его саркофаге шипели, словно дышал разгорячённый зверь.

— О, он боялся многого, — сказал он. — Особенно того, что его сыновья однажды увидят его страх.

— Но он был Волчьим Королём!

— Именно поэтому ему было так трудно его показывать.

Молодой воин ушёл озадаченным. Бьорн остался в тишине, слушая далёкий пир. Ему казалось, что в шуме голосов порой слышится знакомый смех. Он не умел доказать, что тот реален, и не хотел проверять.

В это же время — если слова «в это же время» вообще имели смысл там, где шёл Русс, — на безымянном снежном мире разразилась буря.

Небольшой караван пытался перебраться через ледяную равнину. Три грузовых саней, два вездехода, несколько десятков людей и старая женщина, которая не хотела оставлять в заброшенном поселении комнату с семейными фотографиями. Караван отстал от графика. На горизонте появились огни разбойников: чужие машины шли по следам медленных беглецов.

Из снежной завесы вышел великан в потрёпанном плаще. Он опирался на копьё, слишком длинное для обычного человека. Остановился перед головным вездеходом и поднял ладонь.

Водитель решил, что это ловушка.

— Уходи! — крикнул он через внешний динамик. — Нам нечего тебе дать!

— А мне нечего у вас забрать, — ответил незнакомец. — У вас сломана левая ось. Дальше она не выдержит.

Водитель проверил приборы. Ошибка действительно уже начала мигать на панели. Ось была повреждена ещё ночью, но до ближайшей остановки оставалось несколько часов. Караван не мог позволить себе ремонт под открытым небом.

— Мы не можем останавливаться, — сказал человек. — Они нас догонят.

Незнакомец посмотрел на маленькие огни врагов.

— Да. Поэтому прежде всего найдём место, где вам не придётся дрожать от ветра. А потом решим, что делать с ними.

Женщина в заднем отсеке приоткрыла люк. Увидела высокого путника, снег на его волосах и усталость, которая казалась старше самого мира.

— Ты воин? — спросила она.

Он подумал о тысячах песен, в которых на этот вопрос неизменно следовал гордый ответ. О страхе, который прятал за рыком. О брате, чья спина сломалась под его коленом. О сыне, которого оставил ждать. О книге с именами и о месте за столом, которое до сих пор никто не занял.

— Иногда, — ответил великан. — Сегодня могу помочь с мостом через трещину. Он вон там, за гребнем. Вы сами до него не доберётесь.

Он не бросился навстречу погоне. Сначала обошёл караван, нашёл повреждённое колесо, осмотрел груз и велел снять с саней всё лишнее. Ругался он при этом так живописно, что двое подростков перестали плакать и начали смеяться. Старуха разрешила ему взять из ящика длинные металлические полосы для укрепления оси.

Когда работа была закончена, огни разбойников стали совсем близкими.

— Теперь можете ехать, — сказал он. — У моста остановитесь и подождите меня.

— Они тебя убьют, — ответил водитель.

Великан улыбнулся, и на миг его улыбка показалась древней, как хищник за пределами огня.

— Возможно. Но прежде я попробую убедить их повернуть назад.

Водитель хотел возразить. Не успел. Незнакомец уже шёл навстречу ярким фарам, не спеша и не опуская головы. Копьё оставалось у него в руке, но остриё было направлено вниз.

Никто в караване не знал его имени.

Позже, когда люди перебрались через трещину, один мальчик спросил старуху, кто был этот человек. Она ответила, что не знает. Он спросил, вернётся ли тот. Она посмотрела туда, где в метели исчезал огромный силуэт, и сказала:

— Если у него есть дом, я надеюсь, что да.

На далёком Фенрисе один из факелов у пустого места за пиршественным столом вдруг вспыхнул ярче. Бьорн не мог видеть его из своей усыпальницы, но в этот миг древний дредноут неожиданно вспомнил, как отец однажды учил его чинить ремень на доспехе вместо того, чтобы выбрасывать старую вещь.

«Сначала посмотри, что ещё можно удержать», — говорил тогда Леман.

Ветер стих.

Где-то очень далеко поднялся другой ветер — влажный, тяжёлый, пахнущий ядовитой землёй и ржавчиной. Он нёс не волчий вой, а медленное хриплое дыхание существа, давно разучившегося доверять собственным лёгким.

У следующего сына Императора была своя история о свободе и цепях.

XIV. Мортарион — «Яд, который называли свободой».

XIV. Мортарион - «Яд, который называли свободой»

Ч А С Т Ь X I V

МОРТАРИОН ЯД, КОТОРЫЙ НАЗЫВАЛИ СВОБОДОЙ

ЖНЕЦ БАРБАРУСА · XIV ЛЕГИОН

I

Мортарион

Воздух, который помнил имена

На Барбарусе туман никогда не поднимался до конца.

Он отступал от человеческих поселений на несколько часов, открывая зубцы скал, чёрные остовы деревьев и длинные тропы, по которым жители долин таскали воду и руду. Потом возвращался. Так было прежде, чем примарх узнал своё имя. Так продолжалось после того, как его армия покинула планету. И так могло бы оставаться вечно, если бы сейчас среди домов, давно обращённых в пыль, не стоял человек с косой.

Мортарион знал, что это не настоящий Барбарус.

Его родной мир давно изменился. Имперские географы переписали карты, завоеватели сменили названия, а война и последующие тысячелетия сделали воспоминания неточными даже для существа, чья память была крепче железа. Здесь же каждый камень стоял там, где стоял в его юности. Даже колодец у дома старой Шарры сохранил трещину в ободе.

Только колодец был сух.

Примарх провёл по нему пальцами. Металлические латные пластины заскрежетали. Из швов доспеха просочился бледно-зелёный пар. В его груди что-то хрипло задвигалось, пытаясь вдохнуть воздух, который больше не требовался для жизни.

Он не был уверен, способен ли всё ещё умереть от яда.

Эта мысль казалась почти утешительной.

На склоне за посёлком возвышалась башня его приёмного отца. Там, в облаках, некогда жили властители Барбаруса. В их залах находились лаборатории, клети для рабов и окна, из которых было удобно наблюдать, как умирают люди. Человек, вырастивший Мортариона, называл их подданными. Люди внизу называли себя живыми.

Из-за соседнего дома раздался детский кашель.

Мортарион остановился. Кашель повторился — сухой, короткий, упрямый. Такой же, какой слышался на Барбарусе каждую зиму. Он медленно обогнул стену.

На каменном пороге сидела девочка лет десяти. У неё были рыжеватые волосы, перевязанные простой бечёвкой, и маска из грубой ткани. Девочка держала в руках деревянную свистульку, похожую на птицу. Одно крыло у птицы отсутствовало.

Она подняла голову.

— Ты опоздал, — сказала она.

Мортарион ничего не ответил.

Он привык, что при его появлении кричат, падают ниц, молятся или умирают. Никто не встречал его так, словно он обещал прийти к ужину и задержался на дороге.

— Кто тебя сюда привёл? — спросил он.

— Никто. Я живу здесь.

— Здесь никто не живёт.

— Тогда кто я?

Он посмотрел на маленькие руки. Ногти были синими от холода. На запястье девочки болталась медная пластинка, какие кузнецы Барбаруса прикрепляли к инструментам, чтобы их не перепутали.

На пластинке было вырезано имя: «Лио».

Это имя Мортарион помнил. Он не помнил самой девочки.

Лиц было слишком много. Первые освобождённые деревни, отряды, погибшие в тумане, дети, которых матери выводили на солнце после того, как вершины переставали принадлежать чудовищам. Имя могло принадлежать сотне людей.

— Где твоя семья, Лио?

— Там, куда ты сказал не ходить.

Она указала на вершину.

— Но ты всё равно туда пошёл.

Ветер принёс далёкий звук колокола. Мортарион вспомнил: в его детстве на Барбарусе не было колоколов. Их мастерили из старых баллонов, но звонили редко — громкий звук привлекал внимание с высоты. Обычно о тревоге предупреждали, ударяя по дверям.

— Кто звонит?

— Ты, — сказала девочка. — Только пока не умеешь остановиться.

Девочка встала и вошла в дом. Дверь за ней осталась открытой.

Мортарион не последовал сразу. Он поднял голову к башне. Верхушка исчезала в ядовитых облаках. Оттуда доносилось знакомое, нечеловечески медленное дыхание — дыхание существа, которое когда-то называло его сыном.

Он сжал древко косы.

— Покажись, — произнёс Мортарион. — Я знаю, кто устроил это представление.

Вместо ответа за его спиной возник другой звук: неровный стук башмаков о камень. По дороге приближался старый человек в выцветшей рабочей одежде. Лицо скрывала маска, трубка фильтра была замотана проволокой. На плече он нёс деревянные доски.

Человек остановился в десяти шагах от примарха.

— Здесь опять прохудилась крыша, — сказал он, словно перед ним стоял обычный сосед. — Поможешь?

Мортарион увидел в его руках не доски, а тонкие полосы дерева, слишком слабые для ремонта.

— Я не плотник.

— Когда ты был мальчиком, это тебе не мешало.

— Я не мальчик.

Старик вздохнул. Не испуганно. Устало.

— Вот это я и хотел проверить.

Он прошёл мимо. Мортарион почувствовал запах мокрой древесины, старой одежды и настоящего человеческого пота. Ни одна зараза не сопровождала старика, ни одна душа не корчилась под его шагами.

— Как тебя зовут? — спросил примарх.

— Ты знал моё имя. Давным-давно. Тогда ты старался помнить наши имена.

Человек поставил доски у стены и взялся за лестницу.

Мортарион не двинулся. Он впервые за многие тысячелетия ощутил, что его ждёт работа, которую нельзя поручить легиону и которую невозможно завершить одним ударом косы.

А над долиной продолжал звенеть колокол, будто кто-то отмерял время до следующего вдоха.

II

Мортарион

Сын некроманта

Башня в воспоминании стояла выше облаков.

Внизу тянулись долины, где людям приходилось носить маски и считать минуты, проведённые на открытом воздухе. Вверху воздух был настолько ядовит, что обычный человек умер бы прежде, чем увидел ступени. Там жил Некаре — владыка мёртвых, один из повелителей Барбаруса, человек или чудовище, чья власть держалась на том, что никто не мог дышать рядом с ним.

Когда Некаре нашёл ребёнка на склоне, он не спросил, есть ли у того имя.

Он проверил, способен ли ребёнок выжить.

Мортарион помнил собственную первую комнату: каменную нишу без окна, железную миску с водой и пол из плит, которые никогда не нагревались. За решёткой иногда проходили фигуры в плащах. Они не разговаривали с ним. С ними общались только мертвецы, которых хозяин башни заставлял поднимать грузы, вращать колёса и охранять двери.

Мальчик обнаружил, что умеет слышать страх живых за стенами.

Он не знал, что такое ласка, но знал интонацию приказа. Он не знал слова «свобода», но сразу понял, что клетка имеет замок снаружи. Когда Некаре впервые протянул ему оружие, мальчик схватил его так крепко, что рукоять треснула.

— Хорошо, — сказал приёмный отец. — Ты станешь сильнее их всех.

С тех пор Мортарион тренировался. Сражался с мёртвыми воинами. Карабкался к местам, где сгорала кожа. Учился терпеть боль, потому что другого способа заслужить хоть какое-то внимание не существовало.

Но однажды во время вылазки он увидел внизу свет.

Небольшое человеческое поселение цеплялось за подножие холма. В хижинах горели очаги. На крыше одного дома сидел ребёнок и привязывал к палке тряпичную птицу, чтобы она кружилась на ветру.

Мортарион никогда прежде не видел игрушек.

Он присел, наблюдая из-за камня. Туман скрывал его, но мальчик на крыше заметил движение.

— Ты кто? — крикнул он.

Мортарион не знал, как отвечать на такой вопрос.

— Уходи, — сказал он. — Здесь опасно.

— Опасно наверху, — возразил мальчик. — А здесь у нас картошка варится.

Мортарион не знал и этого слова. Он спустился ближе и впервые увидел, как люди за одним столом делят еду так, чтобы осталось всем. Старуха по имени Шарра заставила его снять грязные перчатки, прежде чем протянуть миску.

— У нас мало, — предупредила она. — Но чужих мы голодными не отпускаем.

— Почему?

— Потому что завтра чужим можешь оказаться ты.

Это был первый закон, который Мортарион не получил от Некаре.

Позже повелитель башни узнал о его спуске. Не кричал. Он вообще редко повышал голос. Он только велел привести трёх жителей долины и поставить перед мальчиком.

— Отныне их жизнь зависит от тебя, — сказал Некаре. — Если ослушаешься, они умрут.

Мортарион пытался сопротивляться. За первый отказ один человек лишился руки. За второй — сознания. На третий раз мальчик сделал то, что ему приказали, и потом много ночей не мог смотреть на собственные ладони.

Он вырос с убеждением, что всякая зависимость — это цепь, которую однажды дёрнут.

Когда он вырвался и ушёл к людям, первое, что сделал, — сжёг знаки власти Некаре. Потом собрал тех, кто мог держать оружие. Они выходили в туман, ломали двери башен, освобождали пленников и хоронили мертвецов, которым прежде не позволяли лежать спокойно.

Мортарион не называл их подданными.

Он называл их своими.

В воспоминании на склоне стояла Шарра, уже седая, с глубокими складками у глаз. У её ног лежали две пустые кислородные ёмкости.

— Ты вернёшься к нам завтра? — спросила она.

— Когда убью следующего владыку.

— А потом?

— Убью последнего.

— А после последнего?

Он удивлённо посмотрел на старуху.

— Ты сможешь дышать спокойно.

— Я спрашивала не про дыхание.

Она указала в долину. Там мужчины чинили лестницу, женщины спорили о посадках, дети возились у забора. Люди начинали жить не только от набега до набега.

— Что ты будешь делать, когда тебе больше не понадобится никого убивать?

Мортарион так и не нашёл ответа.

Видение потемнело. Старуха стала прозрачной, но её голос остался, будто цепляясь за трещины в камне.

— Ты освободил нас от хозяев на вершине, мальчик. Не сделай так, чтобы мы начали бояться человека, который спускается оттуда вместо них.

Мортарион шагнул к ней.

— Я никогда не стал бы таким, как он.

— Я тоже в это верила, — тихо ответила Шарра.

И только теперь он заметил, что на всех домах в долине стоят одинаковые знаки — эмблема Гвардии Смерти.

Ни один человек не вышел его приветствовать.

III

Мортарион

Вершина, которой не хватило одного шага

Когда к Барбарусу пришёл Император, небо впервые оказалось тесным.

Огромные корабли закрывали звёзды. В долинах появились люди в броне, не похожей на доспехи горных властителей; они говорили о едином человечестве, о Великом крестовом походе, о мирах, где можно ходить без фильтров и смотреть на настоящее синее небо.

Мортарион слушал их с недоверием.

Он уже видел тех, кто приходил освободить людей от одного хозяина, чтобы самому занять его место. И он отлично понимал цену красивых слов. Земляне обещали поддержку, но за обещанием слышался другой вопрос: признает ли он власть того, кто прибыл на их кораблях?

А затем он встретил человека в золотых доспехах.

Высокого. Спокойного. С лицом, на котором в каждый момент виднелось что-то знакомое и что-то непостижимое. Император смотрел на Мортариона так, словно узнал его задолго до появления первого корабля.

— Ты мой сын, — сказал он.

Мортарион почувствовал желание отступить.

У него уже был отец. Тот тоже называл его сыном, когда хотел получить от него послушание.

— Я не нуждаюсь в ещё одном хозяине.

— Я не прошу тебя быть рабом.

— Все хозяева говорят так, пока не отдадут первый приказ.

Император не рассердился. Это раздражало сильнее открытой злости.

В долине собрались бойцы Мортариона. Они знали, что последний из горных властителей — Некаре — ещё жив. Он заперся на вершине, куда не мог добраться никто из людей. Многие умирали, пытаясь подняться туда по приказу самого Мортариона. Каждую новую попытку он называл необходимой. Каждого погибшего обещал помнить.

Он не мог остановиться, потому что тогда пришлось бы признать, что чужие смерти не приблизили победу настолько, насколько он надеялся.

Император предложил помощь.

Мортарион отказался.

Они заключили условие: если Мортарион сам достигнет вершины и убьёт Некаре, его люди останутся под его предводительством, без навязанного им решения. Если не справится, он признает власть Императора и уйдёт вместе с ним к звёздам.

Сейчас, внутри воспоминания, Мортарион видел условие иначе. Тогда он слышал только вызов. Теперь — ловушку, которую охотно помог построить сам.

Он поднимался один.

Туман становился гуще. Воздух разъедал дыхательные пути, фильтры обугливались, каждый шаг отдавался болью в груди. На некоторых уступах стояли железные кольца для рабских цепей; на других валялись кости людей, пытавшихся когда-то добраться до башни. Мортарион видел их, узнавал знаки отрядов, но не останавливался.

«Ещё немного».

Это обещание он давал себе всякий раз, когда сил почти не оставалось.

«Ещё один шаг, и всё будет не зря».

На последнем уступе он упал.

Нельзя было вдохнуть. Нельзя было поднять руку. Перед глазами мелькали фигуры: люди, которых он вывел из клеток; Шарра у очага; ребёнок с тряпичной птицей; Некаре, ожидающий наверху. Он видел даже то, чего не мог увидеть в действительности, — как в долине его солдаты ждут возвращения, как не решаются сказать друг другу, что победы может не быть.

Мортарион потянулся к оружию и понял, что не может его поднять.

Затем над ним появился золотой свет.

Император прошёл сквозь туман, не замедляя шага. Одним движением он уничтожил чудовище, перед которым дрожала вся планета. Мортарион не увидел самого удара. Он лишь услышал, как стихает тяжёлое дыхание Некаре, а затем ощутил чужую руку на своём плече.

— Ты жив, — произнёс Император.

Это не было победой, о которой мечтал Мортарион.

Он хотел освободить свой мир. Хотел доказать, что способен уничтожить последнего тирана сам. Вместо этого пришёл другой великан, сделал невозможное за него и стал ждать исполнения условия.

На корабле, где его лечили, впервые за долгие годы он мог дышать без маски. Врачи говорили о восстановлении тканей, очищении крови, о приборах, которые избавят его от постоянной боли. Он прогнал их. Потребовал вернуть маску. И когда её принесли, надел, хотя воздух вокруг был совершенно безопасен.

Мортарион не хотел, чтобы кто-нибудь видел его лицо в тот момент, когда он чувствовал себя побеждённым.

Видение остановилось.

На каменном выступе теперь стоял тот же взрослый Мортарион — огромный, израненный, закованный в проржавевшую броню. Напротив него возник человек в золотом. Без меча, без свиты, без сияющего войска.

— Почему ты не дал мне умереть? — спросил Мортарион.

— Потому что мог спасти тебя.

— Ты забрал мою победу.

— Я забрал у смерти моего сына.

— И получил полководца.

Император долго не отвечал.

— Да, — сказал он наконец. — И я позволил тебе поверить, что второе было причиной первого.

Мортарион стиснул древко косы так, что металл застонал.

— Ты мог просто спросить меня, чего я хочу.

— Мог.

Тишина после этого признания оказалась хуже спора.

— Тогда почему не спросил?

— Я привык принимать решения, пока другие ещё решали, чего желают. Иногда это спасало жизни. Иногда оставляло после меня людей, которые уже не считали себя живыми.

Император посмотрел вверх, туда, где отрава скрывала башню Некаре.

— Но, Мортарион, ты хотел доказать, что можешь победить один. Я хотел доказать, что могу всё исправить. Мы оба не заметили тех, кто ждал внизу.

Мортарион собирался ответить. Но из тумана донёсся грохот шагов легионеров в серой броне.

И он понял, что ещё не готов увидеть тех, кому когда-то обещал свободу.

IV

Мортарион

Легион, которому обещали воздух

На одном из кораблей Гвардии Смерти был зал с огромным иллюминатором.

За стеклом вращался мир без имени. Его поверхность разделяли океаны и светлые континенты, а над ними медленно тянулись облака — обычные, белые, без яда. Молодые легионеры иногда останавливались здесь после кампаний. Большинство выросли в казармах Терры или в суровых поселениях Барбаруса и не привыкли к видам, в которых не скрывалась опасность.

Мортарион никогда не задерживался у этого окна.

В воспоминании он вошёл в зал и увидел маленькую группу воинов. Один снял шлем, потому что от систем подачи воздуха у него болела голова. Другой обсуждал, как на планете выращивают зерно. Третий пытался объяснить товарищам, что море пахнет не одинаково на всех мирах.

Увидев примарха, они вытянулись по стойке смирно.

— Продолжайте, — сказал он.

Никто не продолжил.

Мортарион вспомнил, как учил их переносить лишения. Он считал Гвардию Смерти легионом, который не сдаётся там, где другие бегут; воинами, способными пройти через самые ядовитые болота и самые тяжёлые осады. Это было правдой. Но постепенно отвага, которую он воспитывал, стала похожа на наказание за желание жить легче.

Он запретил себе отдыхать, а затем перестал замечать, что сыновья тоже не отдыхали. Он называл слабостью то, что на Барбарусе называл потребностью в воздухе.

— Вы хотите спуститься туда? — спросил он у воина без шлема.

Тот помедлил.

— Здесь нет боевых задач, повелитель.

— Я не спросил о задаче.

Легионер растерянно посмотрел на планету.

— Да. Там можно увидеть деревья. Живые. Говорят, листья меняют цвет перед холодами.

— Тогда почему не попросили разрешения?

— Мы думали, вы не одобрите.

Ответ был произнесён без жалобы. В этом и заключалась его сила.

Мортарион перевёл взгляд на отражение в стекле. Серая броня, высокая фигура, лицо за маской, руки у оружия. Он столько раз повторял, что не станет Некаре, что не заметил, как всё чаще судил людей по способности терпеть его присутствие.

В зал вошёл Тифон.

Когда-то на Барбарусе они сражались плечом к плечу. Тифон знал дороги, расположение башен и старые суеверия, которыми некроманты держали людей в подчинении. Он умел убеждать, шутить и слушать тех, кто не мог заговорить при Мортарионе. Он был нужен будущему примарху не меньше, чем сама коса.

— Опять глядишь на мягкие миры? — спросил Тифон, приближаясь.

— Смотрю на своих людей.

— Они хорошие солдаты.

— Я не об этом.

Тифон улыбнулся так, как улыбался в юности, когда хотел скрыть собственную мысль.

— Ты никогда не был о другом. Мы строили легион, которому не страшен яд. И теперь он не боится.

— Им страшно попросить меня о выходном.

— Страх полезен, если правильно его направить.

Мортарион повернулся.

Это была фраза Некаре. Не дословная, но достаточно близкая, чтобы внутри у него что-то холодно сомкнулось.

— Откуда ты это взял?

— У всякой власти свои инструменты, брат.

В воспоминании Тифон произнёс слово «брат» мягко. Оно походило на старую привычку, от которой никто не собирался отказываться. Мортарион вспомнил дни, когда им не требовалось ничего доказывать друг другу. Тогда они ели из одной миски, спали на земле, делили фильтры, если в одном кончался сорбент.

Позднее Тифон стал говорить о скрытой силе, которой якобы владели древние повелители, и о необходимости пользоваться ею против новых врагов. Мортарион ненавидел колдовство, ненавидел псайкеров, ненавидел всякую власть, происхождение которой нельзя увидеть и оспорить. Однако Тифону он позволял говорить больше, чем остальным. Не потому, что верил словам. Потому, что слишком боялся потерять последнего человека, помнившего его до Императора.

— Ты знаешь, что я думаю об этих вещах, — сказал Мортарион.

— Я знаю, чего ты боишься.

— Я ничего не боюсь.

Тифон посмотрел на его маску.

— Именно поэтому ты никогда её не снимаешь.

На месте иллюминатора возникла стена из почерневших корабельных пластин. Голоса легионеров стали глухими, как будто раздавались из глубокой воды. Кто-то ударил в дверь; кто-то молил открыть шлюз; кто-то смеялся, потому что обезумел от боли.

Мортарион понял, что воспоминание ведёт его дальше — к рейсу, который изменил Гвардию Смерти навсегда.

Перед исчезновением Тифон вновь заговорил:

— Ты обещал, что никто больше не заставит нас задыхаться, Мортарион.

— Обещал.

— И если придёт день, когда все твои сыновья будут задыхаться, что ты сделаешь, чтобы это прекратилось?

Мортарион ответил бы тогда: «Всё».

Теперь он впервые услышал в этом слове угрозу.

V

Мортарион

Там, где даже смерть отказалась прийти

Корабли Гвардии Смерти заблудились в море, где не было воды.

До этого шёл обычный поход. Карты показывали знакомые звёздные пути, навигаторы докладывали о рассчитанном переходе, а на мостике спорили о времени прибытия. Затем звёзды погасли одна за другой. По внешним обзорным экранам поползла слизь, которой не могло быть снаружи корабля. В шлюзах раздался звук шагов, хотя приборы показывали пустоту.

А вскоре люди начали болеть.

Сначала умер один серф. Он лежал на полу технического отсека, не переставая смеяться, пока его лёгкие наполнялись чёрной жидкостью. Медики констатировали смерть и отправили тело в изолятор. Через час оно поднялось и попросило воды.

Потом заболели десятки. Потом сотни.

Корабельные коридоры стали похожи на улицы Барбаруса во времена древних владык: люди ползли вдоль стен, цеплялись за кислородные баллоны, умоляли не оставлять их в закрытых отсеках. Но теперь смерть не освобождала от мучений. Она приходила и уходила, оставляя тела на месте, пока в них снова не начиналась жизнь, которой никто не хотел.

Мортарион приказал сжечь поражённые участки кораблей. Огонь не помог. Он велел разгерметизировать отсеки. Больные продолжали мучиться в пустоте. Он разрешил медикам применять препараты, которые раньше запретил бы как недопустимую слабость; ни один не принёс облегчения.

Тогда он начал собственными руками убивать тех, кто просил об этом.

Его коса была создана для войн, а не для милосердия. Мортарион помнил каждого, кто опускал голову и шептал: «Пожалуйста». Помнил так отчётливо, что позднее не мог понять, почему не помнит лиц тех, кто ещё мог улыбаться.

После каждого удара люди возвращались.

Один легионер, у которого давно не осталось кожи на лице, поднялся с колен и прошептал:

— Отец, что я сделал не так?

Мортарион не нашёл ответа.

На мостике его ожидал Тифон. Уже изменившийся, с распухшей бронёй и шорохом крыльев под пластинами, но всё ещё умеющий произносить старые имена так, будто они принадлежали друзьям.

— Теперь ты понимаешь, — сказал Тифон. — Мы не можем выбраться одними двигателями. Есть тот, кто слышит.

— Кто отправил нас сюда?

Тифон промолчал.

Мортарион шагнул к нему. На секунду ему показалось, что он снова стоит в долине у подножия башни, а перед ним тот самый юноша, с которым они однажды делили последний исправный фильтр.

— Это ты, — произнёс примарх.

— Я показал нам путь.

— Ты продал моих сыновей.

— Я дал им возможность выжить.

Мортарион ударил его. От удара Тифон врезался в переборку, но не упал; из разбитой брони выбрался рой насекомых. Они образовали над полом плотное облако. Тифон посмотрел на Мортариона с жалостью, которой тот не мог вынести.

— Ты всю жизнь требовал, чтобы мы терпели, — сказал он. — Теперь мы терпим. Неужели тебе мало?

Мортарион хотел убить его. По-настоящему — так, чтобы не осталось ничего, что могло бы подняться снова. Но из коридора донеслись крики сыновей, и он впервые не бросился за врагом.

Он пошёл на голоса.

В госпитальном отсеке лежали легионеры, которыми он гордился. Те, кто пережил осады, вирусные бомбардировки, миры с кислотными морями. Все эти победы теперь значили меньше, чем глоток воздуха, которого они не могли сделать. Один капитан всё ещё держал на груди знак отличия, вручённый Мортарионом много лет назад. Другой зажимал ладонями несуществующую рану. Третий бесконечно повторял приказ оставаться на посту, хотя его поста давно не существовало.

Мортарион опустился возле них.

— Я здесь, — сказал он.

Капитан попытался улыбнуться. Вместо улыбки изо рта вышли мотыльки.

— Мы знаем, отец.

— Я найду выход.

— Мы знаем.

Он понял, что слышит в этих словах не уверенность, а прощание. Они поверили ему столько раз, что уже не могли попросить об иной надежде.

И тогда в корабль пришло присутствие.

Оно не открыло двери. Не заговорило громом. Просто воздух сделался влажным и тёплым, словно в детстве кто-то накрыл больного одеялом. Вдали прозвенели колокольчики. Запах гнили смешался с запахом свежей земли после дождя. Голос, ласковый и безмерно старый, пообещал избавление.

Не смерть. Не исцеление. Возможность перестать страдать от того, во что они превращаются.

Мортарион ненавидел эту ласку. Он узнал в ней тот же язык, которым Некаре награждал его за выполнение приказа. Разницу составляло лишь то, что новый хозяин не требовал немедленно встать на колени.

Он ждал, пока Мортарион сделает это сам.

— Отпусти их, — потребовал примарх.

«Я не держу их, дорогой мой. Я только могу сделать боль приятной».

— Если тебе нужен я — возьми меня.

«Они твои. Ты сам назвал их своими. Разве отец отдаёт детей на страдание, чтобы остаться свободным?»

В этом был обман, но Мортарион слышал лишь стоны. Он хотел разорвать предложение на части, хотел плюнуть в лицо невидимому существу и приказать экипажу сражаться до последнего. Он уже знал, чем заканчиваются приказы терпеть до последнего.

И он согласился.

Не потому, что поверил обещанию свободы. Потому, что в тот миг не выдержал чужой боли.

Оно вошло в него, как воздух входит в лёгкие после долгого удушья. Всё тело обожгло, кости изменились, плоть растянулась под бронёй. За его спиной распахнулись крылья, а глаза сыновей наполнились лихорадочным облегчением. Они перестали кричать.

Мортарион думал, что это и есть спасение.

Видение разошлось, словно лопнувшая плёнка.

Он снова стоял на опустевшей палубе. Перед ним — тот самый капитан со знаком отличия. Теперь не человек, а чумной воин, навеки связанный с новой природой своего отца.

— Ты спас нас? — спросил капитан.

Мортарион ответил не сразу.

— Я прекратил ваши мучения.

— Я спросил о другом.

Примарх медленно отступил.

Он впервые понял, почему не мог простить Императору ту вершину. Не только из-за отнятой победы. Но потому, что его спасли, не спросив, какой жизни он желает после спасения.

И теперь он сам сделал то же самое со своим легионом.

VI

Мортарион

Палата за закрытой дверью

Тронный зал не встретил Мортариона славой.

Вместо него перед примархом возник коридор обычного госпиталя. Стены были выкрашены в грязно-белый цвет, под потолком гудели старые лампы. Где-то капала вода. За дверями кашляли люди.

Мортарион узнал запах сразу. Это был не Барбарус и не корабль Гвардии Смерти. Здесь пахло дешёвым антисептиком, горелым металлом, грязными простынями и страхом, который пытаются скрыть от детей.

На двери висела табличка: «Карантин. Вход запрещён».

Он открыл её.

В палате находились девятнадцать коек. На восемнадцати лежали больные. Девятнадцатая была пустой, но простыня на ней ещё сохраняла форму человеческого тела.

Медицинский работник в защитном костюме менял фильтр у аппарата дыхания. Пластиковый щиток на лице был поцарапан. Рукав порвался у запястья; человек замотал его изоляционной лентой.

— Вы здесь не должны находиться, — сказал он, не оборачиваясь. — Возвращайтесь за дверь.

Мортарион остановился. Ему было странно слышать приказ, произнесённый без малейшего представления о том, кому он адресован.

— Здесь умирают люди, — сказал примарх.

— Да. Поэтому я вас и прошу уйти.

— Ты не боишься заразиться?

Работник расправил смятую простыню на пустой кровати.

— Боюсь.

— Тогда почему остаёшься?

— Потому что они не смогут сами себя напоить.

Ответ был настолько простым, что Мортарион не сумел найти в нём слабости.

Он приблизился к ближайшей койке. На ней лежала девочка с короткими рыжими волосами. Тканевая маска закрывала ей рот, а на тумбочке лежала маленькая деревянная птица с отломанным крылом.

Лио.

Она не могла быть здесь. Мортарион помнил её из долины, но теперь рядом с кроватью стояла не медная пластинка, а электронная карточка имперского больного. Он поднял карточку. Там значилось незнакомое имя, дата рождения и название улья, уничтоженного эпидемией много веков назад.

Значит, этот ребёнок никогда не был Лио.

И вместе с тем был ею настолько, насколько совесть позволяет одному лицу стать тысячами лиц.

— Ей не хватает воздуха, — сказал Мортарион.

— Я вижу.

— У тебя неисправный фильтр.

— И это вижу.

— Зачем тогда держать аппарат включённым?

Медик устало посмотрел на него.

— Потому что даже неисправный фильтр лучше, чем никакой. Если я сниму его, она не доживёт до смены. Если оставлю, может быть, дождётся.

Мортарион взглянул на трубки. Он видел каждую трещину, каждый перепад давления, мог предсказать отказ устройства с точностью до секунды. Войны научили его бесчисленным способам разрушать технику, а бессмертие — выносить то, что человеческое тело не выдержит. Но рядом с кроватью умирающего ребёнка почти всё это знание оказалось бесполезным.

— Где запасные части?

— На другом этаже. Лифт сломан. Лестница перекрыта после обрушения. Ведут ремонт.

— Прикажи открыть.

— Кому? — спросил медик.

Мортарион собирался назвать свой легион. Приказать сотне терминаторов снести стену. Вызвать флот. Стереть с лица планеты тех, кто допустил такое состояние больницы. Он представил, как люди вокруг падают на колени, а девочка на кровати продолжает задыхаться, потому что время уйдёт на исполнение его гнева.

— Где инструмент? — спросил он вместо этого.

Медик показал на шкаф.

Мортарион положил косу у стены. Рядом с хрупким металлическим столиком она выглядела чудовищно. Он разжал огромные пальцы, взял маленькую отвёртку, затем переставил детали в вентиляционном блоке. Непривычно тонкая работа требовала гораздо больше внимания, чем бой с рыцарями. Четырежды он ронял винты. Дважды ломал пластиковые крепления. На третий раз устройство заработало ровнее.

Девочка вздохнула.

Он услышал этот звук сквозь все гулы варпа, сквозь насекомых под бронёй, сквозь отдалённый, довольный смех бога, которому принадлежал.

Маленький человеческий вдох.

Медик не благодарил его. Он просто поправил маску ребёнка и проверил давление на приборе.

— Это продержится несколько часов, — сказал он. — Спасибо.

Мортарион хотел сказать, что несколько часов не имеют значения. Что больная всё равно умрёт, если корабли с лекарствами не прибудут. Что смерть одного человека ничтожна на фоне миров, обращённых в прах.

Но он вспомнил собственные слова Шарре: «Когда убью последнего владыку, ты сможешь дышать спокойно».

Она не спросила, сколько часов.

— Что ещё нужно? — произнёс он.

Медик посмотрел на шкаф с препаратами.

— Воды. Чистой. И ещё один насос. Если вы знаете, как чинить насосы, начните с него.

Мортарион поднялся и увидел в полированном металле своё отражение. Крылья, гниющая броня, лицо под маской. Человек, который принёс бесчисленным мирам мор, собирался чинить аппарат для поддержания жизни.

От противоречия ему стало почти физически больно.

— Это ничего не изменит, — сказал голос за его спиной.

Там стоял другой Мортарион — юный, покрытый гарью, с грубой самодельной маской и теми же глазами, какими он когда-то смотрел на вершину Некаре.

— Ты станешь спасать по одному, пока миллионы будут умирать от твоей чумы? — спросил юноша. — Так ты хочешь заглушить её голоса?

— Нет.

— Тогда зачем?

Мортарион сжал насос в руках.

— Потому что этот ещё можно починить.

Юноша посмотрел на ребёнка, затем на сломанную деревянную птицу.

— Когда-то ты понимал, что этого достаточно, чтобы начать.

И исчез.

Далеко за больничными стенами загремел орган, как будто гигантская машина проснулась на глубине мира. Коридор вытянулся в бесконечность. Лампы погасли. На стекле дверей появилось отражение золотого трона.

Мортарион понял, что его ведут к разговору, которого он избегал дольше, чем избегал смерти.

VII

Мортарион

Разговор под маской

Золотой Трон стоял среди темноты.

Не было ни почётного караула, ни орденов адептус кустодес, ни толп паломников, бесконечно умоляющих о чуде. Только огромное сооружение из золота и повреждённого металла, и на нём — человек, которого Мортарион ненавидел так долго, что ненависть стала частью его дыхания.

Император не выглядел победителем. Его тело удерживали машины, по проводам дрожали тусклые искры, глаза были закрыты. Но голос прозвучал сразу, едва Мортарион вошёл.

— Ты не должен был приходить один, сын.

Мортарион остановился на ступенях.

— Я привёл с собой всех, кого ты сделал моими мёртвыми.

— Я слышу их.

— Разве? — Он усмехнулся под маской. — Ты слышишь миллиарды. Удобно. Всегда можно выбрать только те голоса, которые подтверждают твой план.

— Ты говоришь так, словно никогда не делал того же.

Слова ударили сильнее, чем упрёк. Мортарион поднял косу.

— Я не просил тебя быть моим отцом.

— Нет.

— Я не просил забрать меня с Барбаруса.

— Нет.

— Я не просил сделать из моих людей оружие для твоего крестового похода.

— Но ты принимал их присяги. Ты вёл их на войны. Ты называл каждую новую победу своей.

— Потому что ты не оставил мне ничего другого!

Тронный зал содрогнулся. На мгновение по ступеням потекла ядовитая влага, под бронёй Мортариона затрепетали тысячи невидимых насекомых. Он знал, что может превратить весь зал в болото. Знал и то, что Император, возможно, не способен поднять руку для защиты.

Впервые за долгие века мысль об этом не принесла удовольствия.

— Ты оставил мне имя, — продолжил Мортарион. — И легион, который должен был бесконечно доказывать, что достоин этого имени. Ты пришёл ко мне как избавитель и потребовал, чтобы я превратился в такого же избавителя для других. А когда мы падали, ты называл это служением.

Император открыл глаза.

— Я помню гору.

— Ты должен помнить корабль, на котором я отдал сыновей Нурглу.

— Я помню и его.

Мортарион рассмеялся; смех превратился в мучительный кашель.

— Конечно. Ты всегда всё помнишь. Но никто не знает, что с этим делать.

— Ты пришёл не для того, чтобы спросить, помню ли я. Ты пришёл узнать, мог ли ты стать другим.

Мортарион молчал.

Император продолжил:

— Ты мог отказаться от моей войны. Я бы преследовал тебя? Возможно. Счёл бы твой отказ угрозой? Вероятно. Но твоя жизнь не состояла из одного моего приказа. Ты знаешь это лучше меня — иначе никогда бы не восстал против Некаре.

— Ты хочешь сказать, что всё произошло по моей воле.

— Нет. Волю можно отравить страхом. Тифон предал тебя. Нургл загнал твоих сыновей в мучения, от которых нельзя было спастись обычными средствами. Я тоже поставил перед тобой условие, которого не должен был ставить. Всё это правда. Но после каждого удара ты продолжал принимать решения. И некоторые из них принадлежали тебе.

Мортарион вспомнил приказ, отданный в чужой атмосфере: не эвакуировать население мира, пока не завершится зачистка. Вспомнил деревни, куда он послал чумных воинов уже после того, как получил крылья. Вспомнил, с какой лёгкостью называл заражение освобождением от страха смерти.

— Если я признаю это, — тихо сказал он, — мне не останется ничего, чем можно оправдать содеянное.

— Именно.

Ни одна машина не загудела громче. Не вспыхнуло пламя. Император не произнёс слов прощения.

Мортарион обнаружил, что стоять стало труднее.

— И ты ждёшь, что я упаду на колени и попрошу очистить меня?

— Нет. Ты не принадлежишь мне так, как принадлежишь тому, кому отдал себя. Я не могу сделать выбор за тебя второй раз и назвать это свободой.

— А если я никогда не выберусь?

Император посмотрел на него, и в этом взгляде не оказалось ни приказа, ни расчёта.

— Тогда сегодняшний разговор останется разговором. Он не станет менее важным из-за того, что не превратился в победу.

Мортарион не ожидал такого ответа. Он готовился к сделке, приговору, искушению новой силой. Готовился услышать, что в глубине души остаётся любимым сыном и потому все преступления могут быть забыты. Или что на нём поставлен крест.

Вместо этого перед ним сидел отец, неспособный предложить ни одного удобного исхода.

— Ты простил меня? — спросил примарх и сам возненавидел вопрос.

Император долго смотрел на него.

— Я любил тебя до того, как узнал, на что ты способен. Люблю и теперь. Но мои чувства не возвращают тех, кого ты убил.

— Значит, любви недостаточно.

— Её почти никогда недостаточно, чтобы исправить зло. Но иногда её хватает, чтобы не совершить следующее.

Мортарион отвернулся. Перед внутренним взором снова возникла та девочка в госпитале. Несколько часов жизни, отвоёванных у сломанного насоса. Он уже понимал, что видел не настоящее место, а возможность — образ каждого мира, на котором его чума могла распространиться, если он отвернётся.

— Я всегда ненавидел псайкеров, — произнёс Мортарион. — Но когда мне понадобилась сила, которая не подчинялась разуму, я принял её у бога. Я называл это необходимостью.

— Страх часто переодевается необходимостью.

— Я боялся не смерти. Я боялся снова оказаться мальчиком, который лежит под дверью башни, пока кто-то другой решает, спасать его или нет.

Император опустил голову.

— И я пришёл к этой двери слишком поздно, чтобы спасти тебя от самого страха. Хотя пришёл вовремя, чтобы спасти тело.

Мортарион медленно поднял руку к маске. Она была частью его доспеха, частью лица, частью системы, через которую в него входили гнилостные пары. Снять её означало допустить чужой взгляд туда, куда он не пускал никого с Барбаруса.

Пальцы остановились на застёжке.

— Если я сниму её, я задохнусь?

— Не знаю, — сказал Император.

Мортарион застыл.

Это было первое «не знаю», которое он услышал от отца.

— Я не могу обещать тебе, что боль исчезнет, — продолжил Император. — Не могу обещать, что сад отпустит. И не стану просить тебя умереть ради красивой истории о раскаянии. Я прошу лишь одного: прежде чем ты снова заставишь кого-нибудь страдать ради доказательства собственной свободы, вспомни, что у этого человека есть имя.

Мортарион медленно убрал руку от застёжки.

Он пока не мог снять маску.

Но впервые признал это не слабостью, которую нужно скрыть, а правдой, которую придётся выдержать.

За Троном открылось окно. За ним лежали бесчисленные миры Империума. На одном из них тревожно мигали огни карантинных станций. В их сторону двигалось судно, пропитанное варп-чумой.

И Мортарион вдруг узнал его опознавательный знак.

Это был корабль его легиона.

VIII

Мортарион

Цена одного закрытого шлюза

Корабль назывался «Благословенная стойкость».

Когда-то он носил другое имя, но последнее Мортарион больше не помнил. На его броневых плитах росли грибницы, в грузовых отсеках лежали тысячи контейнеров с заражённым оборудованием. Командир считал их подарком для мира, где жители ещё могли позволить себе не думать о смерти на каждом шагу.

Целью был густонаселённый торговый узел. На его орбите ожидали причала пассажирские суда, транспортники с продовольствием и корабли с беженцами. Эпидемия, которую перевозила «Благословенная стойкость», не уничтожила бы планету за один день. Она начала бы с мелких симптомов: усталости, жара, странных снов. Затем люди стали бы искать лекарство, которого нет, и молиться кому угодно, лишь бы просыпаться без боли.

Это был привычный путь дара Нургла.

Мортарион стоял на капитанском мостике не как хозяин, а как незваный гость. Командир — разросшийся чумной десантник в почерневшей броне — встретил его с радостным благоговением.

— Отец. Мы готовы. До выхода к системе менее часа по локальному счёту.

— Отмени переход.

Воин не сразу понял слова.

— Сигналы согласованы. Приёмщики ожидают груз.

— Я приказал отменить переход.

— Но это воля Дедушки. И твоя воля тоже. Ты одобрил его много месяцев назад.

Мортарион помнил. Тогда на карте был обозначен только маленький мир, ещё одна точка в бесконечном списке боевых задач. Он подписал решение, почти не всматриваясь в цифры населения.

— Я ошибся.

Командир повернулся к своим офицерам. Ни один не посмел пошевелиться. Некоторые легионеры перестали дышать много веков назад, но теперь тишина сделалась похожа на задержанный вдох.

— Ты не можешь ошибиться в благословении, отец, — сказал командир. — Оно лишь принимает разные формы.

— А если я приказываю отвести корабль?

— Тогда ты желаешь испытать нашу стойкость.

Мортарион узнал эту логику. В любой ответ можно было вложить смысл, удобный хозяину. Если человек соглашался — это подтверждало власть. Если отказывался — подтверждало необходимость наказания. Так говорили Некаре и Тифон. Так иногда говорил и сам Мортарион.

— Я желаю, чтобы люди в том мире остались живы, — произнёс он.

Командир побледнел под слоем болезненных наростов, что казалось невозможным.

— Они будут живы. И после смерти будут жить.

— Я знаю, как именно.

По коридорам корабля пошёл глухой смех. Где-то звякнули маленькие колокольчики. Мортарион чувствовал, как далёкий сад поворачивается в его сторону. Его хозяин не гневался; ещё нет. Он просто заинтересовался неожиданной игрушкой.

«Всё меняется, дорогой мой», — прошептал голос в гнилых жилках корабля. «Что плохого в перемене?»

— Ничего, — ответил Мортарион вслух. — Пока у того, кого меняют, есть возможность отказаться.

На миг огромный корабль будто качнулся. Навигационные карты потускнели. Мортарион понял, что его связывают уже не только присяги. Каждая клетка его тела была частью того дара, против которого он сейчас собирался идти. Он не мог просто запретить чуме действовать. Но мог задержать корабль. Мог лишить свой приказ прежней силы.

— Закрыть грузовые шлюзы, — сказал он.

Офицеры молчали.

— Герметизировать отсеки и уничтожить координаты перехода.

— Мы не можем, — прошептал командир.

Мортарион посмотрел на него. В его руке находилась коса, и один взмах мог решить спор. Когда-то такой взмах делал всё просто: человек, который мешал, переставал мешать. Но после этого всегда оставались те, кто должен был жить с последствиями.

— Можешь, — сказал Мортарион. — Просто тебе страшно. Я знаю этот страх.

Командир ещё некоторое время смотрел на него. Затем медленно повернулся к терминалу и ввёл код блокировки.

Из глубины корабля ответил вой. Контейнеры в грузовых отсеках зашевелились, словно внутри лежали не медицинские приборы, а спящие звери. На внешней броне раскрылись мокрые цветы. С потолка посыпалась ржавчина.

«Ты отказываешься от подарка?»

— Я отказываюсь от этого подарка для этих людей.

«А завтра?»

Мортарион не нашёл сил солгать.

— Не знаю.

Ответ вызвал новый удар боли. Крылья судорожно расправились, броня треснула на груди, и он впервые за долгие века ощутил в лёгких тот самый ядовитый воздух Барбаруса. Он вцепился в поручень. Под ним согнулся металл.

Командир сделал шаг к нему.

— Отец, прекрати! Ты не обязан страдать за них.

— Я уже заставил их страдать за себя, — выдохнул Мортарион.

Он не совершил великого подвига. Не изгнал Нургла из собственного тела. Не очистил легион, не разорвал связь с садом, не вернул умершим людям их жизни.

Он всего лишь отменил один приказ.

Но отменять приказы оказалось труднее, чем отдавать их.

На корабле зажглись сигналы аварийной изоляции. Из машинного отделения донеслось сообщение: перенастройка двигателей завершена, маршрут изменён. «Благословенная стойкость» отвернула от торгового узла и ушла в пустой участок пространства, где могла бесконечно дрейфовать или искать другой путь по чужому приказу. В этом не было окончательной победы. Мортарион знал это.

Он всё ещё принадлежал Нурглу. Завтра голос из сада мог прозвучать громче. Тифус мог узнать о происшествии. Собственные воины могли воспринять случившееся как испытание или предательство. Ни один из этих страхов не исчез.

Но сейчас — на одном мире — дети продолжали спать без лихорадки. Медики готовили обычные лекарства от обычных болезней. Старики спорили на рынках, торговцы обещали доставить груз к празднику, кто-то с трудом чинил дом, потому что крыша протекала после дождя.

Никто из них не знал, какой корабль не прибыл.

Мортарион медленно подошёл к иллюминатору. В отражении он увидел лицо, которое долгое время скрывал от самого себя. Маска оставалась на месте. Тяжёлая, испачканная, неприступная. За её стеклом горели глаза, в которых ещё не было покоя.

Он не снял её.

Вместо этого примарх коснулся металлической пластины с названием судна и произнёс старое, человеческое слово:

— Достаточно.

И впервые за тысячелетия оно означало не конец чужой выносливости, а конец собственного приказа.

Э П И Л О Г

Эпилог

Колокол, который не звонил

На далёкой планете, куда так и не прибыла «Благословенная стойкость», утро началось с дождя.

В нижнем квартале торгового города молодой техник забрался на крышу старой больницы. Несколько дней назад ветер сорвал с крепления медный колокол, которым раньше созывали жителей во время аварий. Колокол висел на единственном болте и опасно качался над входом. Техник хотел убрать его совсем, но пожилая медсестра попросила оставить.

— Он больше не нужен, — сказал он. — У нас есть сигнализация.

— Знаю. Всё равно оставь.

— Зачем?

— Когда-то люди звонили в него, чтобы предупредить друг друга. Пусть висит. Не каждому предупреждению обязательно сбываться.

Техник затянул крепление. Колокол остался на месте, недвижный в мягком дожде.

Внизу девочка с рыжими волосами сидела на ступеньке и пыталась починить деревянную игрушку. От маленькой птицы отломилось крыло. Медсестра принесла ей тёплую воду и тряпичную повязку, чтобы не дышать пылью во время ремонта.

— Получится? — спросила девочка.

— Если не спешить.

— А если всё равно сломается?

— Тогда попробуем ещё раз.

Далеко, за тысячами световых лет, Мортарион стоял в пустом отсеке своего корабля. Перед ним лежала маленькая медная пластина без надписи. Он не помнил, откуда взял её. Быть может, это была деталь разрушенного доспеха. Быть может, кусок оборудования из мира, который он когда-то покорил. Он держал металл в руке и думал об имени, вырезанном на запястье девочки из видения.

«Лио».

Их были миллионы. Каждый со своим именем. Всех уже не вспомнить.

Он мог бы счесть это достаточным поводом не начинать.

Вместо этого взял резец и вывел на пластине четыре неровные буквы. Потом положил её рядом с другой, пустой.

За стеной зазвенели колокольчики Нургла. Голос в саду не исчез. Болезнь оставалась в крови. Тифус продолжал свои походы. Император по-прежнему сидел на Золотом Троне, и ни один мёртвый не вернулся к жизни.

Но в одном отсеке корабля, полном гниения, появился список.

Он не был списком побед.

А в другом конце галактики, где тёплый ветер гулял над бескрайними степями, всадник в потёртом плаще остановил коня и посмотрел на приближающуюся грозу. Ветер пах не болотом и не смертью, а дорогой — далёкой, опасной и свободной.

Скоро придёт очередь рассказа о человеке, который всю жизнь боялся не потерять власть, а однажды обнаружить, что больше некуда ехать.

XV. Джагатай Хан — «Дорога, ведущая в никуда».

XV. Джагатай Хан - «Дорога, ведущая в никуда»

Ч А С Т ЬX V

ДЖАГАТАЙ ХАН ДОРОГА, ВЕДУЩАЯ В НИКУДА

ВЕЛИКИЙ ХАН· V ЛЕГИОН

I

Джагатай Хан

Степь, которой не было на картах

Сначала Джагатай услышал ветер.

Не гул двигателей, не многоголосый крик боевых рогов и не шёпот варпа, от которого даже у самых храбрых воинов стынет кровь. Обычный ветер открытой степи. Он пробегал по сухой траве, поднимал рыжую пыль, трогал гривы лошадей и не спрашивал дозволения пересекать границы.

Хан стоял на холме, придерживая поводья. Конь под ним был тёмным, невысоким и выносливым, из тех степных животных, которые скорее умрут на ходу, чем признают, что устали. Таких уже давно не существовало на Чогорисе. Или существовали, но никто из живых не мог бы сказать, где искать их потомков.

Вдалеке тянулась дорога. Её нельзя было назвать имперской дорогой: она не имела покрытия, не была обозначена на планшете, не начиналась у ворот и не заканчивалась портом. Две колеи уходили прямо в солнечную мглу. По сторонам стояли редкие каменные столбы. На одном из них висела ленточка цвета выцветшей крови.

— Кто-то желает, чтобы я вспомнил дом, — произнёс Джагатай.

Степь ответила шелестом.

Он пришпорил коня. Вокруг не было ни воинов Белых Шрамов, ни знамен, ни оруженосцев, ни почётного эскорта. На его плечах лежал потёртый плащ. Меч висел слева. Он помнил, что последний раз держал его в месте, где не было ни солнца, ни уверенности в завтрашнем дне. Теперь клинок казался тяжелее, чем прежде.

Через некоторое время впереди показалась повозка с поломанным колесом. Возле неё лежали мешки с зерном, опрокинутая корзина с глиняными чашами и развязанный тюк одежды. Лошадей не было. Людей тоже.

Джагатай спешился и поднял чашу. На её боку ребёнок нарисовал кривую птицу: две широкие линии вместо крыльев, круглое туловище, крохотный хвост. Птица напоминала ту, что могла бы висеть у порога на любом мире, где люди умеют радоваться простым вещам.

Повозка не была разграблена. Никто не забрал нож, торчавший в доске, не разорвал мешков, не снял с оси медные накладки. Зато на пыли виднелись следы множества ног. Они доходили до первого дорожного камня и обрывались.

Джагатай присел. На камне было вырезано старое слово на языке Чогориса: «Обратно».

Странное указание для тех, кто уже выбрал путь вперёд.

— Едешь не туда, — сказал кто-то за его спиной.

Он обернулся так быстро, что рука успела лечь на рукоять меча.

На краю дороги стояла девочка лет двенадцати. На ней была короткая шерстяная куртка; на поясе висела деревянная фляга. Лицо обветрилось, губы потрескались. Она держала длинную палку с надетым на неё пустым кувшином, словно собиралась нести воду из давно высохшего колодца.

— Где твоя семья? — спросил хан.

— На дороге.

— Здесь нет людей.

— Сейчас нет. Ты всё время приезжаешь после них.

Он оглянулся на колеи. Они оставались пустыми.

— Как тебя зовут?

— Аруна. Я храню камни.

— Какие камни?

Девочка показала на столб с надписью.

— У каждого перекрёстка должен быть кто-то, кто умеет читать. Иначе сильные будут говорить слабым, куда им ехать.

Джагатай посмотрел на неё внимательнее. У варпа были тысячи способов издеваться над памятью. Он мог принять облик ребёнка, покойного друга, целого погибшего города. Впрочем, мир снаружи тоже не всегда говорил правду. Примарх слишком хорошо это знал.

— Кто написал «Обратно»?

— Ты.

— Я не помню.

— Потому что ни разу не повернул.

Ветер принёс запах дыма. За ближайшим холмом открылась долина, и хан увидел огни. Не пожар, а сотни маленьких костров. Вокруг них стояли повозки. Люди готовили пищу, чинили сбрую, укладывали детей спать. Было похоже на родной лагерь перед долгим переходом.

Только все костры горели без огня: их пламя было нарисовано в воздухе алыми нитями, и от них не исходило тепла.

— Ты можешь их найти? — спросила Аруна.

— Если они живы.

— А если нет?

Хан не ответил.

Он не говорил «невозможно». Он вырос в мире, где невозможное регулярно означало лишь то, что никто ещё не попробовал достаточно быстро. Ему удалось собрать племена, которые веками резали друг друга, провести корабли сквозь охваченный войной космос и отвоевать у самого отчаяния несколько часов жизни для защитников Терры.

Но он не мог вернуть тех, кто ушёл по дороге раньше него.

Аруна коснулась камня пальцами.

— Они ждали, что ты вернёшься.

— Я не обещал.

— Вот именно.

Хан почувствовал злость. Девочка говорила так, словно была его судьёй. Он хотел напомнить ей, сколько миров он спас, сколько армий отвёл от беззащитных поселений, сколько раз бросался туда, куда никто другой не успевал. Но в её глазах не было ни обвинения, ни восхищения.

Лишь усталое любопытство человека, который слишком долго следит за дорогой.

— Куда ведёт этот путь? — спросил он.

— К тому, кто однажды сказал тебе идти.

Хан поднял голову. На горизонте, там, где ему прежде виделась только степь, выросло строение — сначала маленькое, как камень на ладони, потом огромное. Миллионы стен, башен, рельсовых путей и мостов наслаивались друг на друга, превращаясь в дворец, который мог вместить целую цивилизацию и всё же не оставить места для человека.

Над дворцом висела золотая тень.

Джагатай узнал Терру.

Конь фыркнул. Девочка исчезла, не оставив следов. На дорожном камне вместо слова «Обратно» оказалось другое: «Отец».

Хан посмотрел на него долго, затем взял поводья и повёл коня пешком.

Впервые за многие годы он не захотел добраться до конца дороги быстрее всех.

II

Джагатай Хан

Воля, которая умеет приказывать

Узкая тропа перешла в широкую равнину, и память встретила Джагатая голосами.

Он снова был мальчиком на Чогорисе. Не примархом, не повелителем флотов, не сыном Императора. Просто приёмным ребёнком среди людей, которые боялись засухи, холодной зимы и воинов соседнего племени. Ему давали пищу из общего котла, учили чинить ремни и узнавать перемену погоды по цвету облаков. Вечерами старики рассказывали о великих хаганах. Большинство этих историй заканчивалось одинаково: победители называли свою волю свободой, а побеждённых спрашивать забывали.

Маленький Джагатай однажды спросил у старого пастуха, почему табун нельзя просто отпустить.

— Он должен возвращаться к воде, — ответил старик. — Иначе погибнет.

— Но если привязать коней, они не уйдут.

— Если привязать их навсегда, они тоже погибнут.

Этот ответ мальчику понравился. Он повторял его даже тогда, когда научился выигрывать битвы, в которых двигались не стада, а тысячи всадников.

Память сменилась.

Степь потемнела от дыма. За гребнем горело укреплённое поселение. Джагатай видел собственных воинов: они возвращались с победой, смеялись, хвастались захваченными знамёнами. На земле лежали обломки ворот, сломанный лук и брошенная деревянная детская колыбель.

Это было время объединения племён. Тогда он ещё верил, что, если окончить войны между ними одной большой победой, больше никто не будет вынужден бежать от собственного дома.

Из разрушенной мастерской вышла женщина. У неё были руки гончара, покрытые тонкой сетью трещин и глиняной пылью. Она принесла маленький глиняный горшок и поставила его перед ханом.

— Ты приказал не трогать тех, кто сложил оружие, — сказала она.

— Да.

— Твои люди послушались.

— Тогда за что ты меня ненавидишь?

— Я не говорила, что ненавижу. Я спрашиваю, куда мне идти.

Джагатай взглянул на развалины.

— Твой город сражался против нас.

— Мой город сражался. Я обжигала посуду.

— Я не мог оставить крепость у себя за спиной.

— Я понимаю. Но у меня она была перед глазами. Там я родилась. Ты сломал стены, чтобы твои люди могли свободно ездить по этой земле. Теперь скажи, как свободно мне жить среди обломков?

Он вспомнил, что ответил ей тогда. Предложил повозку, охрану и право поселиться там, где она захочет. Женщина поблагодарила и ушла, не взяв охрану. Он счёл разговор законченным.

Теперь она стояла перед ним снова.

— Ты дал мне право выбрать дорогу, — сказала она. — Только сперва сжёг место, где я хотела остаться.

Слова ударили сильнее, чем он ожидал.

— Я боролся с тиранами.

— И побеждал. Скажи, повелитель степей, в какой день человек становится тираном? Когда заставляет других подчиниться? Или когда решает, что его добрая причина делает принуждение неважным?

Он хотел ответить, что в настоящем мире нет чистых решений, что города пали бы и без него, что победа принесла Чогорису долгий мир. Всё это было правдой. И всё же ничто из сказанного не возвращало женщине мастерскую.

Его дорога никогда не была такой пустой, как он привык думать. По ней шли другие, зачастую против собственной воли.

За спиной раздался знакомый голос:

— Ты был хорошим завоевателем, сын. Именно потому тебе было так трудно признать, что ты завоеватель.

Джагатай обернулся.

В нескольких шагах стоял Император — не на Золотом Троне, не в сияющих латах, а в сером дорожном плаще. Его лицо казалось обыкновенным, пока не пытались запомнить черты. Он выглядел как человек, который давно идёт и ещё дольше не возвращается.

— Ты умеешь выбирать для разговоров нелепые места, — заметил хан.

— Ты сам привёл меня сюда.

— Я не звал.

— Разве это никогда тебя не останавливало?

Джагатай невольно усмехнулся. Слишком точный выпад для призрака.

— Ты хотел, чтобы я покорял миры, — сказал он. — С твоего разрешения мои войны стали называться освобождением.

— Я хотел, чтобы человечество выжило.

— И потому решил за человечество, как именно ему выживать.

— Да.

Простое признание застало хана врасплох.

— Даже теперь?

— Даже теперь я не могу сделать вид, что не принимал этих решений.

Вдали горел город. Император смотрел на дым без привычного спокойствия.

— Я давал вам инструменты и называл их судьбой. Вы делали из них то, чему вас научила жизнь. Но я требовал одного результата, будто между вами не существовало разницы.

— От меня ты требовал скорости.

— И я редко спрашивал, куда ты хотел ехать.

Джагатай рассмеялся коротко, без веселья.

— Нет. Ты спрашивал. Перед каждым приказом ты говорил, что я свободен выбирать путь. Просто место назначения уже было назначено.

Они прошли вдоль разрушенной улицы. Там, где когда-то находилась мастерская, женщина ставила на низкую стену уцелевшие чаши. Она не посмотрела на них, словно оба были менее важны, чем дело её рук.

Хан остановился.

— Я не желаю услышать, что вся моя жизнь была ошибкой.

— И не услышишь.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

Император взглянул на него.

— Сначала — чтобы ты сам перестал спрашивать меня, чего я хочу.

Ветер переменился. Чогорис исчез. Дорога под ногами превратилась в холодный металлический пол. Где-то вдали захлопнулась корабельная переборка.

Хан услышал, как тысячи людей одновременно произносят его имя.

III

Джагатай Хан

Два знамени над одной пропастью

Он находился на мостике «Бури мечей».

Перед ним висели звёзды, и каждая казалась раскалённой дырой в чёрном полотне. Корабль шёл на малой тяге. Боевые огни были приглушены, но никто не спал. На тактических дисплеях тянулись предупреждения о потерянных системах, обрывках астропатических сообщений и флотах, которые прежде называли себя союзными.

Джагатай помнил это время. Начало Ереси. Тогда он не знал, кому верить.

Хорус был его братом. Не самым похожим на него, не самым понятным — и всё же человеком, с которым можно было говорить без церемоний. Магнус был другим братом: раздражающим, блестящим, слишком уверенным в силе мысли. Русс ненавидел его за то, чего не понимал, а Джагатай злился на обоих за неспособность остановиться.

Сведения приходили противоречивые. Одни называли Хоруса предателем. Другие утверждали, что сам Император покинул сыновей и захлопнул перед ними двери. Чужие приказы требовали немедленной верности; подробности обещали объяснить позднее.

Он ненавидел это слово — «позднее» — больше, чем огонь вражеских орудий.

На мостике появился Хасик. Крупный, надёжный воин, с которым хан делил походы и победы. На его лице лежала тень нетерпения. Позади стояли офицеры, прежде присягнувшие Джагатаю.

— Мы слишком долго ждём, повелитель, — сказал Хасик. — Война решается без нас.

— Пусть сначала решится, кто её начал.

— Ты рискуешь потерять братьев из-за сомнения.

— Из-за поспешности я могу потерять всех.

В реальном прошлом этот разговор не был таким ясным. Тогда слова смешивались с тревогой, гордостью и усталостью. Были заговорщики, были воины, которые сомневались, и были те, кто готовился умереть, лишь бы легион не стал чьей-то добычей. Воспоминание очистило их голоса до жестокой простоты.

— Нам нужен приказ, — сказал Хасик.

— Я дам его, когда узнаю достаточно.

— А если истины не существует? Если есть только стороны?

Джагатай повернулся к нему.

— Тогда я тем более не отдам людей первому, кто громче потребует верности.

Вокруг погасли звёзды. На мостике возникли два знамени. Одно несло знак Империума, другое — знак Воителя. Они висели неподвижно, будто были приколоты к самому пространству.

Между ними стоял Мортарион.

Его ещё не изуродовала чума. На нём были бледные доспехи, а лицо закрывал респиратор. Взгляд оставался тяжёлым, как низкое небо Барбаруса. Он смотрел на Джагатая так, словно тот уже совершил предательство, хотя ещё не выбрал сторону.

— Тебя никогда не устраивали цепи, — сказал Жнец. — Но ты охотно носишь их, если называешь дружбой.

— А ты разрываешь цепи, чтобы немедленно найти себе новый поводок.

Мортарион сделал шаг. Воздух наполнился запахом ржавчины.

— Отец выстроил трон выше нас всех. Хорус хотя бы признаёт, что хочет его занять.

— Если один человек становится тираном, это не делает другого освободителем.

— Ты защищаешь Императора?

— Я защищаю своё право не верить ни одному из вас на слово.

Они молчали. В другом времени, спустя годы, их клинки встретятся среди трупов, ржавчины и облаков болезни. Сейчас же Джагатай видел брата, который ещё мог сойти с избранной дороги.

— Мортарион, — сказал он тише. — Если когда-нибудь тебе предложат избавить своих сыновей от страдания ценой их воли, остановись.

Тот рассмеялся за маской.

— Ты всегда считал себя пророком?

— Нет. Просто я слишком хорошо знаю человека, который ненавидит несвободу.

Жнец исчез. На его месте возникло чёрное пятно, похожее на след разлитого чернила. Джагатай хотел стереть его, но пальцы скользнули по воздуху.

— Ты не мог предупредить его тогда, — произнёс голос Императора.

— Знаю.

— Почему же пытаешься?

— Потому что после войны все вдруг стали уверены, что с самого начала знали, куда она приведёт.

Он обернулся. Император стоял у пустого кресла командира. За его спиной медленно вращались немые проекции звёздных систем.

— Ты не знал, кто прав, — сказал отец. — Но когда узнал достаточно, выбрал.

— И получил за это похвалу.

— Ты жалеешь?

— Не о стороне. О том, сколько времени я считал ожидание слабостью. И о том, что моё собственное промедление иногда покупалось чужой кровью.

В дверь мостика вошла Илья Раваллион. Не в генеральском облачении, не в броне, а в простой корабельной форме. В руках она держала папку с отчётами. Волосы были убраны так туго, словно даже одна выбившаяся прядь могла нарушить порядок снабжения.

— Ты снова споришь с голосами? — спросила она.

— Сегодня они особенно настойчивы.

— Тогда, может быть, отдашь мне десять минут? Нам нужно решить, где высадить раненых. Пятое транспортное крыло уже вторые сутки ждёт разрешения.

Джагатай невольно улыбнулся. Илья умела говорить с примархом так, будто тот был капризным офицером, которого пора вернуть к настоящему делу. В отличие от большинства, она не боялась его скорости и не стремилась ей подражать. Она понимала, что война заканчивается не в тот миг, когда враг перестаёт стрелять, а когда последний человек получает воду и место для сна.

— Сколько раненых? — спросил он.

— Достаточно, чтобы их нельзя было считать подробностью.

Он взял папку. Там, где должны были стоять цифры, были имена. Мужчины, женщины, дети с кораблей сопровождения. Десятки страниц. Некоторые он узнавал, большинство — нет.

— Ты не обязан запоминать каждого, — сказала Илья.

— А если я хочу?

— Тогда начни с того, чтобы перестать убегать от тех, кто ещё жив.

В её голосе не было упрёка. От этого он стал ещё тяжелее.

Мостик растворился. Над Джагатаем открылось беззвёздное небо, и в его центре загорелась единственная точка света.

Он услышал голос Есугея.

— Хаган. У нас есть путь.

IV

Джагатай Хан

Тёмное стекло

Есугей всегда говорил спокойно.

Даже когда штормы переворачивали корабли, когда псайкеры слышали зов из пустоты и когда начальники палуб кричали от ужаса, главный провидец Белых Шрамов сохранял ту интонацию, с которой старый наставник объясняет ученику, почему нельзя бросать нож рукоятью вперёд.

Хан доверял ему ещё до того, как научился доверять собственному положению в Империуме. Есугей был рядом, когда племена Чогориса спорили о будущем. Он был рядом, когда корабли впервые подняли над звёздами знаки степных воинов. Его присутствие не требовало ни присяги, ни объяснений.

В тот день Есугей умирал далеко от хана.

Джагатай увидел «Тёмное стекло»: чудовищную станцию, словно вырезанную из ночи. В её сердце находилось кресло, предназначенное не для человека. Оно соединялось с древним механизмом, который мог прорвать путь через Паутину. Вокруг рушились стены. Пространство дрожало от сил, которым не следовало просыпаться.

Есугей шёл к креслу. Его походка была ровной, но движения выдавали усталость. Он понимал цену лучше любого из присутствующих.

— Не садись, — приказал Джагатай.

Есугей остановился, хотя услышать приказ не мог. Перед глазами хана всё ещё стояло прошлое, и всё же оно притворялось настоящим достаточно искусно, чтобы мучить его возможностью изменить хотя бы слово.

— Не садись, — повторил он.

Провидец коснулся спинки кресла. Металл раскрылся вокруг его рук, как захлопывающаяся ловушка. Свет стал ослепительно белым.

Голос Есугея проник в мысли хана — не через устройство связи, а прямо сквозь расстояние.

«Мой хаган».

Всего два слова. В них не было ни просьбы спасти, ни сожаления о прожитой жизни. Только признание того, что дорога для одного заканчивается здесь, чтобы другие могли продолжить.

Джагатай помнил тот миг лучше, чем многие собственные победы. Помнил, как хотел развернуть корабли и вернуться. Как хотел найти виновных, наказать их, сжечь станцию и сделать смерть друга такой громкой, чтобы её услышала вся галактика.

Вместо этого он приказал флоту идти в открывшийся проход.

Потом он называл это необходимостью.

Необходимость действительно существовала. Сотни тысяч людей должны были добраться до Терры; каждый час задержки приближал победу Хоруса. Но слово не унимало боль. Есугей не стал менее мёртвым оттого, что его смерть была полезна.

Теперь в видении открылись две дороги.

На первой Джагатай возвращался. Он мчался к станции сквозь пламя, разрывал дверь кресла голыми руками, поднимал друга и выносил наружу. Где-то позади закрывался проход. Флот оставался в ловушке. Тысячи корабельных душ, надеявшихся на возвращение домой, поглощала тьма. На Терре защитники умирали, так и не увидев белых знамен.

На второй дороге он уходил. Открытое пространство Паутины принимало корабли, и проход захлопывался за ними. За спиной оставался человек, который добровольно сел в кресло и никогда больше не произнёс его имени.

Джагатай смотрел, пока обе дороги не исчезли.

— Ты устроил это, — сказал он Императору. — Ты заставляешь меня снова выбирать.

— Нет. Это уже случилось. Я не могу изменить прошлое.

— Тогда зачем показывать?

— Потому что ты всё ещё тайно надеешься найти третий путь, где твой друг жив, твой флот спасён, а тебе не пришлось ничего терять.

— И в чём вина этой надежды?

— Ни в чём. Но ты превратил её в приговор самому себе.

Хан сжал руки. Его пальцы помнили поводья, рукоять меча, холод металлических поручней. Они не помнили, как держать человека, которого не удалось спасти.

— Я должен был быть рядом.

— Есугей знал, где ты находишься.

— Я должен был придумать другое.

— Быть может. Быть может, не существовало другого.

— Тогда почему ты не сказал ему не делать этого?

Император молчал слишком долго.

— Потому что я тоже привык смотреть на дорогу и считать каждого, кто остался позади, частью необходимой цены.

Эта фраза не утешила хана. Он не желал делить вину с человеком, который часто называл чужие смерти неизбежностью. Но впервые ему показалось, что отец не пытается подменить ответ великой целью.

— Он был моим другом, — произнёс Джагатай.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

— Нет, — ответил Император после паузы. — Не так, как ты.

В сиянии «Тёмного стекла» появилась фигура Есугея. Не призрак, не возвращённая душа — только память о человеке таким, каким хан видел его в последний мирный вечер. Провидец сидел у костра на Чогорисе, поправлял потрескавшуюся чашу и улыбался.

— Ты всё ещё сердит? — спросил он.

— На тебя — никогда.

— Тогда почему вспоминаешь меня только перед тем, как снова начать воевать?

Джагатай не смог ответить.

— Я любил нашу дорогу, — сказал Есугей. — Любил ветер, твоё упрямство, дурные песни молодых всадников. Я сделал выбор, когда мог. Не превращай его в кнут, которым будешь бить себя до конца времён.

— Я не умею по-другому помнить.

— Научись. Ты научился куда более трудным вещам.

Костёр погас. Есугей исчез. Станция, звёзды, корабельные коридоры — всё распалось на серебристую пыль.

Джагатай остался один перед Золотым Троном, который ещё не осмеливался разглядеть.

И всё же впервые он понял, что однажды ушёл от друга не потому, что предал его, а потому, что поверил ему.

V

Джагатай Хан

Львиные ворота

Терра встретила его не светом, а пеплом.

Там, где некогда пролегали дороги для паломников и транспортные магистрали, лежали горы бетона. Небо было чёрным от выбросов двигателей и золотистым от пожаров. За стенами Императорского дворца горели жилые сектора, а в их тени бесконечные колонны беженцев двигались туда, где им обещали убежище. Над ними падали раскалённые обломки кораблей. У каждого были свои причины лететь в последний час, и ни одной из этих причин не интересовало, куда упадёт металл.

Джагатай стоял у рубежа, который позже назовут одним из великих памятников обороны Терры. Тогда это была просто очередная линия, которую могли прорвать до рассвета.

Воин Белых Шрамов принёс ему испорченный вокс-передатчик.

— Повелитель, связь с группой эвакуации исчезла.

— Последнее положение?

— За восточным причалом.

— Там стоят войска Мортариона.

— Да, повелитель.

— Значит, мы сами туда поедем.

На лице воина мелькнуло что-то похожее на улыбку. Они любили его за это: за готовность двигаться туда, куда другие предпочли бы послать приказ. Но в памяти хана спустя тысячелетия этот момент изменился. Он заметил, как юноша оглянулся на сторону, откуда несли раненых. Там лежал его брат по отделению, потерявший обе ноги.

Джагатай не спросил имени.

Видение позволило ему вернуться к этой подробности, но не дало исправить её.

Вскоре они пробивались через Львиные ворота. Под тяжестью огромных транспортных платформ дрожала земля. Орудия выплёвывали раскалённые снаряды. Белые Шрамы не были созданы для неподвижной войны, но даже здесь они находили пространство для движения — между вспышками, сквозь развалины, там, где противник считал проход слишком узким.

Затем Джагатай увидел Мортариона.

Тот уже не был человеком, с которым можно было спорить о свободе. Его крылья закрывали небо; ржавый серп оставлял в воздухе след болезни. С каждым шагом умирал бетон, умирали ткани, умирал свет. И всё же за чудовищем угадывался брат, родившийся когда-то среди ядовитых облаков и так отчаянно мечтавший избавить людей от хозяев.

— Ты по-прежнему бежишь, — прохрипел Мортарион.

— А ты по-прежнему называешь тюрьму домом.

— Мои сыновья больше не умирают от старости.

— Ты когда-нибудь спросил их, чего они хотели?

Жнец поднял косу. Удар выбил из стены пласты камня. Джагатай ушёл в сторону, почувствовав жар и ледяной холод одновременно. Каждое движение требовало нового решения. Пространство сузилось до расстояния между собственным клинком и кривым лезвием Мортариона.

Он помнил бой как череду боли, световых вспышек и упорства. Помнил повреждённые руки, кровь, которой было больше, чем должно было быть в живом теле, и мгновение, когда понял: выжить, вероятно, не получится.

В тот день он всё равно продвинулся вперёд.

Победа над Мортарионом не была освобождением брата. Она была победой над его телом, временным изгнанием в бездну и открытым проходом для тех, кому ещё предстояло сражаться. На фотографии, которую могли бы сделать через тысячи лет, рядом с триумфом неизбежно оказались бы обугленные раненые, сгоревшие транспортные катера и бесконечные списки мёртвых.

Но в момент, когда Мортарион исчез во взрыве больного зелёного света, хан не думал о фотографии.

Он падал.

Его поймали не сразу. Потом были чьи-то руки, голос Ильи, приказ не отдавать тело огню и лица воинов, которые никак не соглашались считать его мёртвым. Он помнил слова сквозь боль, словно слышал их под водой.

— Держите его.

— Он ещё здесь.

— Не бросайте.

Всю жизнь Джагатай торопился оказаться впереди. Теперь его несли другие.

Эта мысль была страшнее самой смерти. Не потому, что он боялся слабости. Потому что впервые увидел, как его собственное тело стало тяжёлой ношей для людей, которых он привык вести.

Перед ним возникла Илья. Седая, усталая, с кровью на рукаве, но всё такая же раздражённая тем, что примарх отказывается соблюдать порядок.

— Ты сражался достаточно, — сказала она.

— Они ещё не ушли.

— Именно поэтому ты должен перестать считать себя единственным, кто умеет защищать.

Хан попытался подняться. Ноги не подчинились.

— Если я останусь, придут новые.

— Да. Но они придут и в том случае, если ты умрёшь. А нам нужен не красивый пример смерти. Нам нужны живые люди, которых можно увезти отсюда.

— Ты всегда находила способ испортить хороший героический момент.

— На это уходит вся моя служба.

Он рассмеялся — в воспоминании, в настоящем, неизвестно где. Смех отозвался болью в груди.

Когда он снова открыл глаза, перед ним уже не было Ильи. Вместо неё возвышался Золотой Трон, и на нём сидел Император.

Лицо отца было неподвижным. Вокруг него проходили огненные жилы энергии. Машины, похожие на сотни соборов, шептали на языке, которого не знал ни один из его сыновей. От всего этого веяло величием, но Джагатай вдруг отчётливо понял, что отцу некуда идти.

— Ты не мог встать, — сказал хан.

— Нет.

— Все эти годы.

— Все эти годы.

Джагатай сел на низкую ступень перед троном. Ни один придворный не осмелился бы сделать это во время Великого крестового похода. Здесь не было придворных.

— Ты хотел, чтобы я защищал твой дворец.

— Я хотел, чтобы ты помог людям за его стенами остаться живыми.

— Это не одно и то же.

— Тогда я слишком часто говорил об этом так, будто одно и то же.

Хан поднял глаза.

— Я не простил Мортариона.

— Ты не обязан.

— И его поражение ничего не исправило.

— Нет. Но оно дало другим время.

Джагатай молчал долго. Он вспомнил мальчика у восточного причала, имя которого не спросил. Вспомнил Илью и людей, поднявших его с земли, когда он уже не мог идти.

Величайшая победа его жизни стала возможна благодаря тем, кто остался и выдержал то, от чего он всегда пытался ускакать.

VI

Джагатай Хан

Там, где исчезают дороги

Золотой Трон исчез с первым звуком скребущего металла.

Джагатай стоял у портала Паутины. Стены прохода отливали цветом старого жемчуга; между ними мерцала пустота, полная чуждых узоров. В обычном мире пространство имело расстояние. Здесь оно имело намерение. Один поворот мог вести к другой стороне галактики, другой — обратно в ту же комнату, а третий открывался только тому, кто потерял всё, что хотел сохранить.

Он пришёл сюда не случайно.

Спустя годы после падения Хоруса, когда Империум заново делил и хоронил собственные армии, хан снова отправился в погоню. Люди исчезали из пограничных миров. Работорговцы уводили пленников через пути, которыми не пользовались люди. Враги рассчитывали, что Империум слишком занят своими ранами и не станет преследовать их во тьме.

Они плохо знали Джагатая.

Теперь в памяти эти события выглядели как бесконечная череда открытых ворот. Он проходил через одни, сражался, выводил пленных, получал сведения о новых налётах и снова уходил. Его люди просили остановиться для ремонта. Посланцы говорили, что на Чогорисе выросло поколение, которое знает своего повелителя лишь по статуям. Он отвечал: «Когда закончим».

Но в Паутинах чужих дорог всегда находилась следующая тропа.

— Кого ты преследуешь? — спросил Император.

Отец шёл рядом, лишённый сияния. Дорожный плащ цеплялся за острые выступы, и Джагатай с раздражением замечал, что тому не хватает привычки беречь вещи во время пути.

— Тех, кто забирает людей.

— И когда ты вернёшься?

— Когда перестанут забирать.

Император остановился. Они находились перед открытой аркой, по ту сторону которой слышались крики пленников и металлический смех их мучителей.

— Сколько столетий длится охота?

— Не знаю.

— Сколько из тех, кто ждёт тебя дома, дожили до твоего возвращения?

Джагатай напрягся.

— Если я остановлюсь, эти твари победят.

— Если ты никогда не остановишься, они смогут направлять тебя куда захотят. Им достаточно оставлять перед тобой ещё одного пленника.

Хан выхватил меч.

— Ты велишь мне отказаться от спасения людей?

— Нет. Я спрашиваю, почему ты уверен, что никто, кроме тебя, не имеет права спасать их.

Джагатай шагнул в арку.

За ней было помещение с рядами клеток. В каждой стоял человек. Некоторые были стариками, другие детьми; многие носили одежду разных миров, эпох и культур. У одних были клейма, у других — следы многолетних побоев. Над клетками висели прозрачные таблички, на которых горели названия миров.

Он узнал несколько. Одни он освобождал. Другие видел с орбиты. Третьи разрушил в молодости, когда называл победы объединением.

Люди молчали.

— Я открою клетки, — сказал хан.

— Открой, — ответил голос, и он не понял, принадлежал ли тот Императору.

Он разрубил первый замок. Человек внутри даже не пошевелился. Джагатай открыл второй. Женщина отвернулась, прикрывая ребёнка от его огромного силуэта. Третья клетка оказалась пустой. В четвёртой лежали только обрывки одежды. Пятая открылась в другую комнату, такую же огромную, с новыми рядами клеток.

Хан начал работать быстрее.

Он ломал решётки, срывал цепи, искал выходы. За каждым открытым проходом появлялись новые. Люди уходили в коридоры, но он не успевал узнать, куда. Снова и снова он слышал голос девочки с дороги:

«Ты всё время приезжаешь после них».

Наконец перед ним осталась маленькая клетка. В ней сидел ребёнок и держал чашу с нарисованной птицей. Девочка Аруна, только теперь на её запястьях виднелись следы верёвок.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Да.

— И снова хочешь сразу уйти?

— Впереди ещё люди.

— А позади?

Он обернулся. Открытые клетки стояли пустыми, но никто из освобождённых не знал, как найти дорогу наружу. Они жались к стенам, прислушивались к шорохам, боялись снова встретить тех, кто придёт с кнутами. Человек с разбитой ногой сидел прямо у открытого замка: он не мог идти без помощи.

Джагатай опустил меч.

— Я вернусь, — сказал он.

Аруна смотрела на него спокойно.

— Ты всегда это говоришь про себя. Попробуй хотя бы раз сказать им.

Он подошёл к пожилому человеку у первой клетки и протянул руку.

— Ты можешь опереться на меня. Мы выйдем вместе.

— Но там остались другие, — прошептал тот.

— Я знаю.

— Ты их бросишь?

— Нет. Но сначала выведу тех, кого уже нашёл. Затем вернусь с людьми, которым доверяю.

Слова показались Джагатаю недостаточно величественными для примарха. Не было в них ни обещания уничтожить врагов, ни победного клича, ни гарантии, что он доберётся до всех.

И всё же человек поднялся.

Когда они добрались до арки, за ней оказалась не новая камера, а широкий проход, освещённый дневным светом. Освобождённые выходили медленно. Никто не кричал о победе. Кто-то плакал, кто-то просто ложился на землю и не хотел двигаться дальше.

Джагатай оставался у входа, пока последний не прошёл мимо.

Отец стоял рядом.

— Это не настоящие пленники, — произнёс хан.

— Те, кого ты помнишь, были настоящими. Те, кого ты ещё не встретил, тоже.

— Значит, всё это лишь урок?

— Нет. Это вопрос, на который я не могу ответить вместо тебя.

— Какой?

Император посмотрел в темноту прохода.

— Когда ты говоришь «я свободен», включаешь ли ты в это слово тех, кому нужна твоя помощь, чтобы найти дорогу домой?

Джагатай хотел возразить. Но за его спиной кто-то позвал его по имени — не повелительно, а просто, словно приглашал сесть у костра.

Впервые он обернулся сразу.

VII

Джагатай Хан

Камень у родного очага

Позвавшим оказался не воин и не призрак погибшего друга.

На траве возле костра сидел старик, которого Джагатай не узнавал. Его руки дрожали, когда он держал чайник над огнём. На поясе висела небольшая деревянная дощечка с вырезанными знаками — такой предмет носили кочевники, чтобы не потерять счёт дням долгого перехода.

— Садись, — сказал старик. — Вода закипит.

— Я спешу.

— Тогда тем более садись. Спешащий человек чаще проливает чай.

Джагатай опустился напротив. Трава была настоящей на ощупь. За их спинами не слышалось битвы. Имперские корабли не закрывали звёзд. Даже ветер вёл себя так, как положено ветру: временами стихал, потом снова трогал сухие стебли.

Старик поставил две чаши. На одной была нарисована птица.

— Ты знаешь, кто я? — спросил хан.

— У нас столько дорог, что по одной из них непременно приезжает кто-нибудь знаменитый. Но чай от этого не становится вкуснее.

— И сколько ты здесь ждёшь?

— Достаточно, чтобы научиться встречать гостей без вопросов.

Старик подал ему чашу. Джагатай с удивлением обнаружил, что не знает, куда деть руки. Без поводьев и меча они казались слишком большими, неповоротливыми. Он взял горячую глину обеими ладонями.

— Раньше я считал, что дом — место, где нельзя задерживаться, — признался он.

— Почему?

— Если остаёшься слишком долго, начинаешь думать, будто всё вокруг принадлежит тебе. Затем устанавливаешь правила. Потом строишь стены. И однажды замечаешь, что сам оказался внутри.

Старик отпил чай.

— А если дом принадлежит не тебе?

— Как это?

— Если тебя там любят, но не обязаны соглашаться. Если в нём есть люди, которые сами решают, оставаться им или уходить. Если ты можешь вернуться и всё равно не стать хозяином их жизней.

Хан посмотрел на ровный круг камней вокруг костра. Никто не запирал огонь внутри. Камни лишь не позволяли пламени перебраться на траву.

— Такой дом легко потерять.

— Все дома легко потерять.

— А что тогда удерживает человека?

— Обещание, которое он даёт добровольно.

На другом конце стоянки появился Император. Старик вежливо кивнул ему, словно перед ним был ещё один путник. Отец сел рядом с сыном. Никто не предложил ему более высокого места.

Джагатай смотрел на него долго. В золотых глазах не было ответа, которого он так привык требовать. Впервые это казалось честным.

— Ты никогда не возвращался, — сказал хан.

— Куда?

— К нам. Не как повелитель, не как человек с очередным заданием. Просто к сыновьям.

Император смотрел на огонь.

— Я думал, что, если мы завершим работу, времени будет достаточно.

— Мы все так думали.

— Да.

— И это стоило тебе нас.

— Многих из вас.

— Не смягчай.

Отец прикрыл глаза.

— Это стоило мне вас.

Несколько мгновений они сидели молча. Молчание не вылечило прошлого. Джагатай по-прежнему помнил, как солдаты умирали из-за приказов, которые казались правильными только с высоты трона. Он помнил братьев, чьи судьбы повернули к катастрофе, и миры, ставшие жертвами мечты о едином человечестве.

— Я хотел, чтобы ты оставил нас свободными, — произнёс он.

— Ты хотел, чтобы я доверял вам.

— А ты?

— Я слишком часто путал доверие с надеждой, что вы сами придёте к моему решению.

Джагатай задумался. Чай остывал у него в руках.

— Я тоже путал свободу с уверенностью, что мои люди последуют за мной. Когда они просили остановиться, я слышал только страх. Когда оставались ждать, я называл это верностью. Удобное слово.

— Их верность была настоящей.

— Да. Но от этого ожидание не становилось легче.

Старик встал и отнёс чайник к ручью. Вода журчала за низкими кустами. Пространство вокруг них казалось слишком маленьким после всех галактических войн, и именно поэтому Джагатаю не хотелось уходить.

— Что ты хочешь от меня теперь? — спросил он отца.

— Ты снова задаёшь тот же вопрос.

— Потому что всё ещё слышу в своей голове твои приказы.

Император посмотрел на дорогу за костром. Она уходила за горизонт, не обещая ничего определённого.

— Я не могу приказать тебе вернуться, сын. Могу только сказать, что хотел бы тебя увидеть.

Джагатай опустил взгляд.

За всю жизнь он слышал тысячи приказов. Ни один не оказался таким трудным, как это простое признание желания.

— А если я не приду?

— Тогда я всё равно буду твоим отцом.

— Ты не можешь пойти за мной.

— Нет.

— И я не могу остаться у твоего трона навсегда.

— Я и не прошу.

Хан впервые произнёс то, чего боялся даже в мыслях:

— Я не знаю, жив ли ещё где-нибудь мой дом.

Отец не ответил сразу. За огнём двигался свет утренних облаков.

— Я тоже не знаю, каким станет человечество к тому времени, когда этот разговор закончится, — сказал он. — Но дом начинается не с гарантии, что тебя ждут. С готовности узнать, кто там теперь живёт, и не потребовать, чтобы всё осталось прежним ради твоего возвращения.

Джагатай поставил чашу. На её дне оставался тонкий слой чая.

— А если мне скажут уходить?

— Ты умеешь уходить.

— Я умею.

— Тогда, быть может, впервые попробуешь остаться и выслушать почему.

В это мгновение небо над степью потемнело. Где-то за холмом раздался голос рога. Не зов войны — обычный пастуший сигнал, предупреждающий о приближении ночного холода.

Джагатай поднялся. Он заметил на земле маленький камень, плоский, как ладонь. Такие камни оставляли у входа в жилище путешественники, чтобы хозяева знали: тот, кто ушёл, намерен когда-нибудь вернуться.

Он взял камень и положил рядом с чашей.

Император не спросил, что это значит.

VIII

Джагатай Хан

Когда всадник сходит с коня

Перед Джагатаем снова открылась дорога Паутины.

Не было ни почётного караула, ни провидца, который смог бы объяснить, какая из арок ведёт к дому. Путь раздваивался на множество проходов. В одних виднелись звёзды, в других — огни городов, в третьих — странные тени, которые двигались, когда на них не смотрели.

Он знал, что видение заканчивается. Чувствовал возвращение веса собственного тела, шум далёкого боя, холод металла под пальцами. Но где-то позади слышалось нечто ещё: тихий голос ребёнка и скрип колеса.

Вдоль стены стояла та самая повозка. Теперь колесо было прикреплено на место, но ось оставалась треснутой. Возле неё сидели освобождённые из клеток люди. Они ждали, пока кто-нибудь объяснит им, как дойти до настоящего выхода.

Аруна поднялась ему навстречу.

— Ты опять можешь уехать первым, — сказала она.

— Знаю.

— И опять можешь остаться.

— Знаю.

Он опустился на колено у колеса. Между ободом и осью виднелась небольшая трещина. Для космического кузнеца это была бы пустяковая работа. Для людей, измученных пленом, поломка означала ещё один день в опасном месте.

Джагатай вытащил из ножен короткий рабочий нож, который носил со времён первых походов на Чогорисе. Он им пользовался нечасто: воины сами выполняли ремонт, пока примарх решал судьбы миров. Теперь он срезал повреждённую перевязь, нашёл у повозки запасную планку и затянул крепление. Работа заняла гораздо больше времени, чем ему хотелось.

Один из освобождённых мужчин молча наблюдал.

— Ты неправильно ставишь шпонку, — сказал он наконец.

Хан поднял голову.

— Покажи.

Мужчина нерешительно приблизился, взял инструмент и переставил деревянный клин под другим углом. Колесо вращалось ровнее.

— Вот так, — сказал он.

— Хорошая работа.

— Я мастер по телегам. Был им до того, как меня забрали.

— Тогда ты будешь отвечать за повозку. Я плохо знаю твоё ремесло.

Мужчина улыбнулся — впервые с тех пор, как вышел из клетки.

Они составили простой план. Самые сильные пойдут по краям колонны; те, кто может читать знаки коридоров, будут искать путь; раненых усадят в повозку. Джагатай не отобрал командование у тех, кто знал дорогу лучше. Он прислушивался, задавал вопросы и лишь потом говорил своё слово.

Колонна тронулась. Шли медленно. Для хана, привыкшего пересекать поле боя быстрее, чем враг успевал заметить его приближение, это движение было почти мучительным. На каждом повороте он видел новый коридор, куда мог бы броситься один и вернуться с победой. Но люди за ним не могли бежать.

Он остался с ними.

Перед последней аркой Аруна остановила его.

— А что будет, когда мы выйдем?

— Ты найдёшь новую дорогу.

— А ты?

Джагатай посмотрел назад. Коридоры уводили в темноту, где наверняка оставались новые пленники, новые враги и новые войны. Он не собирался навсегда отказаться от охоты. Это было бы ложью и предательством тех, кого ещё можно спасти.

— Сначала провожу вас домой, — сказал он. — Потом узнаю, кому ещё нужна помощь. Но прежде чем снова уйти, скажу тем, кто ждёт, куда направляюсь.

— А если не сможешь вернуться?

Он вздохнул.

— Тогда они хотя бы будут знать, что я хотел.

Девочка кивнула, словно услышала ответ на вопрос, который задавала с самого начала.

За аркой забрезжил свет. Люди выходили по одному, и каждый на мгновение останавливался, не веря, что воздух может не причинять боли. Последней прошла старая женщина, опирающаяся на плечо молодого тележника. Джагатай придержал для неё створку.

— Тебя как зовут? — спросила она.

Он назвал своё имя.

Женщина смутилась.

— Говорят, ты великий хан.

— Так говорят.

— Значит, у тебя, наверное, много дорог.

— Больше, чем я способен пройти.

— А эта?

Она показала на открывшийся за воротами простой пыльный путь между холмами.

Джагатай улыбнулся.

— Эту я собираюсь запомнить.

Когда последний человек вышел, свет за аркой стал ярче. Он стирал повозку, следы, маленький каменный столб со знаком «Обратно». Вдали хан увидел силуэт Императора. Отец стоял без охраны и не пытался приблизиться.

— Ты всё ещё не знаешь, где находишься, — сказал он.

— Да.

— И не знаешь, когда вернёшься.

— Нет.

— Тогда почему улыбаешься?

Джагатай поднял с земли упавшую ленточку. Ветер вытянул её из пальцев, и она полетела над травой, засыпанной пылью.

— Потому что впервые не думаю, что незнание пути делает возвращение невозможным.

Он хотел сказать отцу ещё что-нибудь — не благодарность, не прощение, не обещание восстановить умершую мечту. Но слова показались слишком большими для того, что уже произошло.

Вместо них он поклонился, как кланяются на Чогорисе старшему, которого уважают, но с которым могут не согласиться.

Император ответил таким же поклоном.

Джагатай повернулся к дороге и пошёл пешком. Конь шёл рядом, спокойно, не торопя хозяина.

Э П И Л О Г

Эпилог

Место у огня

На Чогорисе рассказывали разные истории о пропавшем хане.

Одни утверждали, что он навеки охотится на чудовищ по ту сторону человеческих путей. Другие говорили, что он погиб среди чужих звёзд и его дух стал ветром. Третьи верили, что однажды вожди Белых Шрамов услышат знакомый смех и увидят всадника, который возвращается с дороги, не обозначенной ни на одной карте.

Никто не мог доказать свою правоту.

В одном из степных поселений существовал обычай. Перед долгой дорогой люди клали у костра небольшой плоский камень. Не как оберег — любой путник мог погибнуть. Не как приказ оставить ему место. Просто как знак: если он вернётся, ему будут рады, и он сможет рассказать, кем стал за время отсутствия.

Однажды утром мальчик принёс к очагу камень и увидел, что рядом лежит второй. Большой, гладкий, потёртый с одного края, будто его долго носили в руке. На нём не было знаков.

— Кто его оставил? — спросил мальчик у старой женщины, хозяйки стоянки.

— Не знаю, — ответила она.

— Может, он принадлежит тому самому хану?

Женщина посмотрела на бескрайнюю степь. За дальними холмами поднимались пыльные полосы, и ветер гонял по земле обрывки сухой травы.

— Если так, пусть вернётся, — сказала она. — А если нет, всё равно найдётся человек, которому понадобится место у нашего огня.

В тот вечер путникам налили лишнюю чашу чая. Никто не стал дожидаться чудес. Люди говорили о дожде, о сломанном колесе, о соседях, которые задержались на перевале. Один старик показывал детям, как чинить ременную сбрую. Несколько молодых всадников спорили о том, кто быстрее доберётся до реки.

А за пределами известных дорог, где не было карт и календарей, человек в потёртом плаще остановился у развилки. Он услышал впереди крики незнакомцев и поспешил на помощь. Но прежде оглянулся назад, словно старался запомнить дорогу, по которой однажды сможет вернуться.

Никто не знал, был ли это Джагатай Хан.

И, возможно, впервые в истории такая неопределённость никого не лишала надежды.

Далеко от степи, среди руин другого мира, зазвучали голоса. Тысячи людей произносили одно и то же имя, ожидая ответа от небес. Их молитва поднималась выше башен и боевых кораблей, но там, куда она уходила, не раздавалось ни звука.

Следующей должна была стать история сына, который искал в молчании бога — и не сумел пережить того, что бог не ответил.

XVI. Лоргар Аврелиан — «Бог, который не ответил».

XVI. Лоргар Аврелиан - «Бог, который не ответил»

Ч А С Т ЬX V I

ЛОРГАР АВРЕЛИАН БОГ, КОТОРЫЙ НЕ ОТВЕТИЛ

УРИЗЕН· XVII ЛЕГИОН

I

Лоргар Аврелиан

Храм, в котором никто не молился

На Сикарусе было больше храмов, чем домов.

Одни поднимались из вулканического камня, другие словно вырастали из человеческих костей, третьи висели над безднами на цепях толщиной с крейсерские тросы. В каждом горели тысячи свечей. В каждом люди произносили имена, от которых во сне плакали дети. И в каждом, от первого до последнего, просили об одном: чтобы их услышали.

Лоргар Аврелиан сидел в самом высоком из этих храмов и не слушал.

Его крылья были сложены за спиной, как страницы книги, которую слишком долго держали раскрытой. Золотые буквы, впаянные в кожу, двигались при каждом вдохе. По мраморному полу тянулись четыре полосы света — багровая, синяя, зелёная и фиолетовая. Там, где они сходились, стоял пустой трон. Он был изготовлен для божества, которое не собиралось являться.

За тысячи лет Лоргар научился различать молитвы по оттенку страха. В одной просили победы. В другой — долгой жизни. В третьей мать умоляла спасти ребёнка от болезни, которую его жрецы сами занесли в город. Дальше шли просьбы о власти, отмщении, плодородии, бессмертии, смерти. Их было так много, что они сливались в шум океана.

Но сегодня сквозь него пробился иной звук.

— Почему ты не отвечаешь?

Он поднял голову.

Голос принадлежал девочке. Она стояла у подножия лестницы, на которую смертным подниматься запрещалось. На ней была шерстяная накидка, слишком большая для худых плеч. Ладони пахли пеплом. Ни стражей, ни свиты вокруг не оказалось.

— Ты пришла не туда, — сказал примарх.

— Мне сказали, что здесь живёт тот, кто знает всех богов.

— Здесь живёт тот, кто знает цену их именам.

— Тогда почему ты не отвечаешь?

Лоргар хотел спросить, как ей удалось пройти сквозь охранные круги. Хотел назвать это ловушкой, посланной братом, который научился становиться тенью. Хотел приказать стоящим за стенами жрецам привести девочку обратно к её семье.

И только потом понял: он не знает, есть ли у неё семья.

— Чего ты просила? — спросил он.

— Не тебя.

Слова прозвучали спокойно, без вызова.

— Я молилась тому, кому молился ты. Когда был маленьким.

Четыре полосы света погасли. Мир вокруг не содрогнулся, как обычно содрогался от малейшего движения его воли. Напротив, наступила тишина, настолько простая, что Лоргар услышал собственное дыхание.

Девочка исчезла.

На ступени остался лист бумаги. Не пергамент из выделанной кожи, не освящённый фолиант, не носитель запретных формул. Обыкновенная бумага, такая дешёвая, что на Сикарусе её не использовали даже для списков продовольствия.

Лоргар развернул лист. На нём было всего два слова.

«Смотри ниже».

Он встал. Храм поднялся вслед за ним: колокола заходились криком, бронзовые святые поворачивали головы, статуи на карнизах обнажали мечи. Но Лоргар не направился ни к алтарю, ни к порталу, ни к одному из множества окон, за которыми лежали бесконечные владения Богов Хаоса.

Он посмотрел вниз.

Под пустым троном, там, где тысячелетиями возносили славословия, лежал засыпанный песком порог. В нём была дверь. Узкая, деревянная, обитая дешёвым железом. Такие двери ставили в землянках Колхиды, где не было денег на каменные арки.

Лоргар не видел её прежде. Или не позволял себе видеть.

— Ещё одно испытание? — прошептал он.

Ответа не последовало.

Он мог разрушить дверь мыслью. Мог вызвать армию, чтобы она взяла её штурмом. Мог прочитать её происхождение в течениях варпа и понять, кто осмелился положить такой предмет под его престол.

Вместо этого опустился на колено и коснулся дерева рукой.

С обратной стороны кто-то тихо плакал.

Лоргар помнил миллиарды голосов, произносивших его имя. Этот плач он узнал сразу, хотя не слышал его десять тысяч лет.

Это плакал мальчик, которым он когда-то был.

Примарх нажал на ручку.

И впервые за многие тысячелетия открыл не книгу, а дверь.

II

Лоргар Аврелиан

Колхида: мальчик, который искал лицо в небе

За дверью не было Сикаруса.

Был ветер. Сухой, горячий, с горечью песка на языке. Было низкое небо Колхиды, под которым кочевые стоянки казались горстями тёмных камней. И была верёвка, натянутая между двумя столбами. На ней сохли детские одежды.

Лоргар увидел собственные руки — ещё не покрытые золотой письменностью. Они были небольшими, с ободранными пальцами. На запястье темнел след ремня.

Он стоял в теле мальчика, но помнил всё, что произойдёт.

Рядом шла женщина с кувшином воды. Она смотрела на него без страха, потому что ещё не знала имени, которое однажды будут произносить при принесении в жертву целых миров.

— Тебя опять наказали? — спросила она.

Мальчик не ответил.

— Мой отец говорит, что твой наставник считает боль полезной.

— Он считает полезным всё, что заставляет меня слушать.

Женщина присела, чтобы оказаться на одном уровне с ним.

— А ты слушаешь?

— Слова — да.

— А человека?

Тогда он не понял вопроса. Теперь, спустя целую вечность, понял слишком хорошо.

На горизонте показался караван. Впереди, на тяжёлом животном, ехал Кор Фаэрон. Его лицо было тем, каким Лоргар помнил его из первых лет: обветренным, суровым, с глазами, привыкшими находить в любом человеке недостаток.

Кор Фаэрон остановился возле мальчика.

— Ты прочёл все свитки, которые я велел?

— Да, отец.

— Ты назвал меня отцом раньше, чем поздоровался с богами. Запомни порядок.

Лоргар опустил взгляд.

Он помнил, как его били за неверно прочитанное слово. Помнил, как велели стоять на коленях, пока кровь не начинала проступать сквозь ткань. Помнил и другое: Кор Фаэрон научил его читать, дал доступ к запрещённым книгам, первым сказал, что его видения могут иметь смысл.

Это делало память сложнее. И опаснее. Невозможно было оправдать жестокость тем, что рядом с ней когда-то стоял дар.

— Посмотри на меня, — приказал наставник.

Мальчик поднял голову.

— Вчера ты сказал людям, что однажды придёт золотой спаситель. Что он заберёт тебя с этой земли. Кто дозволил тебе говорить за высшие силы?

— Я видел его во сне.

— Видение требует толкования. Ты ещё не способен отличить откровение от собственной гордости.

Он ударил мальчика открытой ладонью.

Лоргар, уже знавший, чем окончится эта история, мог бы остановить удар. Мог сжечь Кор Фаэрона прямо сейчас, лишить его будущей власти и вырвать из собственной судьбы целые столетия обмана.

Но рука прошла сквозь мир, как через воду. Видение не позволяло ничего исправить.

— Чему ты учишь его? — спросил голос за спиной.

Женщина с кувшином больше не стояла у верёвки. На её месте появился взрослый Лоргар. Не демонический исполин Сикаруса — примарх в простом плаще, ещё до первой встречи с Императором.

Кор Фаэрон не замечал его.

— Это память, — сказал взрослый самому себе. — Я знаю, чем всё кончилось.

— Ты знаешь, чем кончился этот день, — ответил голос. — А чему он научил тебя?

Вопрос не исходил ни от мальчика, ни от взрослого отражения. Он словно поднимался из земли.

Лоргар увидел, как маленький он после наказания сел на пороге палатки. Оттуда открывался вид на закат, и среди блеклых облаков горела единственная яркая звезда.

Мальчик протянул к ней руку.

Не потому, что хотел власти.

Не потому, что хотел повелевать легионами или слушать хор голосов, называющих его святым.

Он хотел, чтобы кто-то протянул руку в ответ.

— Я искал бога, — сказал Лоргар.

— Ты искал того, кто не ударит тебя за вопрос.

Он обернулся. У порога палатки сидела та самая девочка из храма. Теперь её лицо было знакомым и незнакомым одновременно, словно каждый ребёнок, которому когда-либо велели молчать перед алтарём, смотрел на него её глазами.

— Ты не существуешь, — произнёс примарх.

— А ты существовал, когда молился?

Он не ответил.

Караван отдалялся. Ветер стирал следы. Маленький Лоргар остался сидеть у входа в палатку и смотреть на небо.

— Я стал сильнее его, — сказал примарх, глядя вслед Кор Фаэрону. — Когда пришло время, я мог уничтожить его одним движением.

— И всё же продолжал спрашивать, доволен ли он тобой.

— Он был моим отцом.

— Он был человеком, которому ты разрешил причинять тебе боль. Это не одно и то же.

Лоргар помолчал. На Колхиде поднимались первые вечерние огни. В каждой палатке люди закрывали двери, защищаясь от ночного холода. Мальчик на пороге так и не зашёл внутрь.

— А потом пришёл другой отец, — сказал примарх. — Тот, которого я видел во сне.

Звезда на горизонте выросла. Золотой свет залил пустыню.

Лоргар уже знал, что за ним последует.

И всё равно, как тот маленький мальчик, сделал шаг навстречу.

III

Лоргар Аврелиан

Монархия: город, который умел молиться

Они встречали Императора колоколами.

Колокольни Колхиды были ещё деревянными, ещё несовершенными, но для Лоргара это не имело значения. В тот день он впервые увидел лицо, которое с детства являлось ему во снах: золотой свет, строгие глаза, величие, способное заставить замолчать самые древние легенды.

— Отец, — сказал он тогда.

Ему ответили не сразу.

Император смотрел на него так, как полководец смотрит на давно потерянное знамя, вновь найденное среди чужого войска. В этом взгляде было узнавание. Возможно — облегчение. Возможно — расчёт. Лоргар прожил с памятью об этом взгляде десять тысяч лет и так и не научился различать одно от другого.

Видение переменилось.

Теперь перед ним лежала Монархия. Не только храмовые купола и широкие лестницы, которые так любили рисовать летописцы XVII легиона. Внизу были прачечные, рынки, скверы, общежития строителей, столовые и больницы. В библиотеке из песчаного камня девушки переписывали древние тексты. На площади мастер учил мальчика правильно укладывать плитку, чтобы дождевая вода не собиралась у порога.

Лоргар любил этот город. Здесь тысячи народов говорили на одном языке молитвы. И здесь, как он убеждал себя, они были счастливы.

У входа в небольшую пекарню женщина спорила со сборщиком храмового налога.

— Мы уже заплатили на прошлой неделе, — говорила она. — У меня мука на три дня.

— Долг перед Отцом не исчерпывается одним пожертвованием.

— Моим детям тоже нужен хлеб.

Лоргар остановился. Когда-то он видел в Монархии великолепные шпили, но не замечал очередь к пекарне. Не потому, что её скрывали, — он просто смотрел выше.

— Город жил, — произнёс он. — Я дал ему мир.

— Ты дал ему порядок, — ответил женский голос. — Иногда эти вещи совпадали.

К нему подошла слепая девушка в грубом плаще. Её глаза закрывала повязка, но она двигалась уверенно, словно по знакомой улице. Лоргар узнал черты Кирены: голос той, что пережила уничтожение Монархии и стала святыней для его сыновей.

— Тогда ты ещё видела, — сказал он.

— До того, как город сгорел, — ответила она. — Здесь я вижу достаточно, чтобы помнить.

— Тебя не должно быть здесь.

— Ты тоже давно не был в Монархии, мой повелитель.

Они прошли мимо школы. Над её дверью был выбит его собственный девиз о свете, который освобождает разум. Внутри ученики зубрили молитвы. Один ребёнок ошибся, и учитель ударил по столу линейкой. Дети вздрогнули одновременно.

Лоргар подумал о Кор Фаэроне.

— Я не приказывал им бояться, — сказал он.

— Страх очень быстро учится пользоваться священными словами.

С неба послышался гул кораблей.

Сначала жители решили, что это начало праздника. Люди выходили на балконы. Дети махали флажками. Потом над кварталами включились громкоговорители и прозвучало распоряжение об эвакуации.

Ультрамарины исполняли приказ Императора.

Лоргар знал каждое слово, с которым защитники города пытались спорить. Знал даты, маршруты, численность транспортов. Но память упрямо показывала ему не сводки, а людей, торопливо складывавших вещи. Мать прижимала к груди младенца. Старик отказывался оставить небольшой сад, потому что там росло дерево, посаженное его женой. Пекарь нёс мешок муки, как будто на новом месте всё начнётся с той же печи.

— Они разрушили мой город, — сказал Лоргар.

— Да, — ответила Кирена.

— Мой отец велел им разрушить мой город.

— Да.

— И ты хочешь, чтобы я поверил, будто это было справедливо?

— Нет.

Он посмотрел на неё с недоверием.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что это был ещё и мой город.

В небе сверкнул первый удар. Огромный купол обрушился, выбросив в воздух облако пыли. Потом второй. Площади, на которых Лоргар когда-то благословлял новобрачных, исчезли под огнём. Из храма вынесли каменную плиту с именами строителей; у спасательного транспорта её велели бросить, чтобы не перегружать двигатели.

Примарх рванулся вперёд. Хотел удержать башню, отвлечь корабли, заставить мир остановиться. Но руки снова прошли сквозь происходящее. Он кричал, и никто не слышал.

Затем земля под ним изменилась. Он стоял среди легионеров, окружённых останками того, что было святыней. Над ними возвышался Император. Рядом находился Жиллиман. Перед всеми семнадцатый легион был поставлен на колени.

— Я создал это ради тебя! — крикнул Лоргар в лицо золотому свету.

Тот, кого он помнил молодым и непобедимым, не изменился в этом воспоминании ни на черту.

— Я не просил тебя делать из людей моих поклонников, — ответил Император.

— Ты позволял мне верить!

— Я говорил тебе, что я не бог.

— Ты посылал меня к звёздам, требовал невозможного, являлся в сиянии и приказывал подчиняться. Я должен был увидеть в этом обычного человека?

Император не ответил.

Лоргар знал, что это лишь память, и всё же ожидал. Ему казалось: достаточно найти верную формулировку, и отец наконец объяснит тот день. Попросит прощения. Или скажет, что любил его. Или хотя бы признает, что у сына было право понять происходящее неправильно.

Вместо ответа прозвучал приказ встать и продолжить Великий крестовый поход.

Лоргар видел, как опускается голова его прежнего «я».

В этой позе было что-то детское. Не покорность великого воина, а привычка мальчика, который знает: спор сделает наказание длиннее.

Кирена стояла неподалёку. Она тоже была покрыта пылью, а её повязка почернела от гари.

— Ты никогда не простил ему Монархию, — сказала она.

— Нет.

— И всё-таки когда пришло время мстить, ты сжёг не его дворец. Ты сжигал чужие города.

Лоргар отвернулся от неё.

— Они служили его Империуму.

— Как мы служили тебе.

Пепел медленно оседал на коленопреклонённых сыновей XVII легиона. Среди них кто-то плакал от стыда. Кто-то уже начинал ненавидеть. Другие ждали, что примарх поднимется и скажет им, как жить дальше.

Лоргар вспомнил, что сделал тогда: он не посмотрел на солдат, не спросил, кто потерял друзей при уничтожении города. Весь мир сжался до одной боли — его собственной.

В руинах Монархии Кирена протянула ему маленький металлический ключ.

— От какой он двери? — спросил примарх.

— От дома пекаря. Он так и не вернулся за ним после эвакуации. Я хранила его, пока могла.

Лоргар взял ключ. Он был легче любой из книг, ради которых он проливал кровь.

Город исчез.

Но ключ остался в его ладони.

IV

Лоргар Аврелиан

Ответ, за который потребовали имена

Когда Лоргар отправился искать настоящих богов, он называл это паломничеством.

Так называли дорогу, по которой идут не ради завоевания, а ради истины. В древних свитках Колхиды паломники оставляли на перекрёстках хлеб, чтобы следующий путник не погиб от голода. Лоргар помнил этот обычай. Его флот, однако, оставлял после себя другие знаки: планеты, превращённые в лаборатории страха, и легионы людей, которые никогда не просили участвовать в его поисках.

Перед ним возникла Кадия — ещё не крепостной мир, каким её запомнят потомки. Земля с тёмными камнями, пещерами и небом, в котором звёзды казались слишком близкими. Здесь, на границе древнего ужаса, его встретила Ингетель.

— Ты пришёл за ответом, — произнесло существо, чья форма не удерживалась в человеческих понятиях. — Тебе надоело, что отец молчит.

Лоргар помнил свой восторг. Не потому, что голос был красив, а потому, что он вообще отвечал. После веков намёков и приказов любое существо, готовое разговаривать с ним о природе мироздания, казалось честнее Императора.

Перед ним развернулись видения: падение древних рас, плоть, превращающаяся в созвездия, души, не знающие смерти, царства за пределами времени. Было показано достаточно правды, чтобы каждое следующее обещание казалось столь же правдивым.

— Мы не прячем своей природы, — говорило существо. — Мы хотим поклонения. Мы требуем жертвы. Зато не называем это чем-то иным.

— Значит, вы честнее его, — сказал тогда Лоргар.

Теперь, глядя на собственное прошлое, он услышал слово, которого прежде не замечал.

Требуем.

Боги, которых он нашёл, не обещали любви. Они требовали подчинения. Но Лоргар, измученный молчанием первого отца, решил, что прямое требование милосерднее отказа.

Видение сменилось залом корабля. Там стоял Аргел Тал, капитан Несущих Слово, ещё не ставший живым сосудом чудовища. Он был моложе примарха, но за годы походов научился видеть в людях больше, чем будущих верующих или противников. Рядом с ним находились бойцы, готовые последовать за отцом туда, куда тот укажет.

— Ты верил мне, — сказал Лоргар.

Аргел Тал посмотрел прямо на него.

— Конечно. Ты был нашим примархом.

— Я хотел узнать, что находится за завесой.

— Мы тоже.

— И ты согласился пойти.

— Я согласился исполнить твой приказ. Это не значит, что ты рассказал нам всю цену.

Лоргар увидел тень Кора Фаэрона, стоящего в проёме. Затем рядом появился Эреб, с неизменной улыбкой человека, для которого чужая вера была дверью в комнату с сокровищами.

— Они вели меня, — произнёс примарх.

— Они открывали двери, — ответил Аргел Тал. — Через них шли мы.

Впереди показалась палуба корабля «Плач Орфея», затем невозможные коридоры и камеры, где плоть впервые уступила место демоническому существованию. Лоргар вспомнил тех, кого послал за знанием, а потом прославил как доказательство собственной правоты.

Их страдания стали для него аргументами.

— Я не хотел, чтобы ты умер, — сказал он.

— А хотел бы ты знать, что был неправ, если бы я остался жив?

Этот вопрос оказался страшнее проклятий.

Всю свою жизнь Лоргар принимал мученичество за подтверждение истины. Если люди страдали за его слово, значит, слово было велико. Если они умирали, значит, их смерть свидетельствовала о могуществе учения. И чем ужаснее становились испытания, тем сильнее он убеждал себя: они были необходимы, иначе пережитая боль лишится смысла.

Но смерть легионера ничего не доказывала.

Она доказывала только, что легионер умер.

— Я любил вас, — сказал Лоргар.

— Любовь не превращает риск в согласие, отец.

Зал исчез. Перед ним лежал стол, на котором были разложены первые листы его нового учения. Изящный почерк, стройная система доводов, тысячи ссылок на обрывки забытых преданий. Он мог спорить с философами целых эпох и обращать в веру целые цивилизации. Но на полях рукописи кто-то написал простым карандашом:

«Сколько человек должно погибнуть, чтобы ты признал свою ошибку?»

Лоргар взял карандаш и попытался ответить. Пальцы не слушались. Для этого вопроса у него не было готовой цитаты.

— Эреб знал, куда нас ведёт, — произнёс он наконец.

— Да, — сказал Аргел Тал.

— Кор Фаэрон воспитывал меня для этого.

— Да.

— Я был обманут.

— И это правда.

Лоргар поднял голову с отчаянной надеждой.

— Тогда почему мне всё ещё кажется, что виновен я?

Аргел Тал смотрел на него долго. Потом снял шлем и положил на стол. Под ним было обычное человеческое лицо, уставшее и печальное.

— Потому что ты однажды увидел, куда ведёт дорога, — ответил он. — И продолжил идти. Ты мог не знать всего. Но ты видел достаточно, чтобы спросить, готовы ли мы платить за твоё откровение.

Лоргар помнил это чувство. Самое унизительное из всех: сомнение, которое он принимал за слабость.

— А если бы я спросил?

— Возможно, мы бы пошли. Возможно, нет. Но тогда хоть одна наша судьба принадлежала бы нам самим.

Примарх посмотрел на свои руки. Там, где раньше лежал ключ от дома в Монархии, теперь находилось тяжёлое золотое перо.

На его острие висела капля крови.

И впервые Лоргар не смог назвать её священной.

V

Лоргар Аврелиан

Слова, которыми убивали миры

Калт горел без пламени.

Солнечный свет здесь был смертельным, но в памяти Лоргара прежде всего остались лица. Миллионы человеческих лиц за стеклом эвакуационных шлюзов, за дверями убежищ, за потрескавшимися визорами шлемов. В тот день небо стало оружием, брат превратился во врага, а красивое слово «возмездие» перестало вмещать то, что за ним стояло.

Лоргар находился посреди площади, где ещё сохранялись таблички с именами местных строителей. Над ним, на выжженной стене, висел знак Ультрамара. Он мог бы сказать, что не стоял здесь во время каждого убийства, что не собственными руками управлял каждым кораблём, что Кор Фаэрон и Эреб командовали ударами, а он имел более глубокий замысел.

Он думал так много раз.

На ступенях лежал мальчик, прижавший к себе переносной дыхательный аппарат. Вторая маска была рассчитана на взрослого, но её ремень оборвался. Рядом сидела женщина с ожогами на лице.

— Почему они пришли? — спрашивал мальчик.

— Потому что ненавидят нас, — отвечала женщина.

— За что?

Она не нашла слов.

Лоргар подошёл ближе. Женщина не видела его — это была память, ещё одно невозможное свидетельство того, что случилось, пока он называл месть священной историей.

— За Монархию, — тихо произнёс примарх.

Мальчик не услышал. Для него Монархия была чужим именем, которого он никогда не знал. Он родился много позже её гибели. Он не присутствовал при унижении Несущих Слово. Не строил храмов Императору. Не смеялся над примархом в пепле. И всё же умирал за это.

Лоргар опустился перед ним на колени.

— Я хотел, чтобы они поняли мою боль, — сказал он.

— Они поняли свою, — отозвался знакомый голос.

На другом конце площади стоял Робаут Жиллиман. Не живой правитель нынешнего Империума и не мертвец из далёкого прошлого, а человек в исцарапанных синих доспехах. На его плаще осела пыль разрушенных городов.

— Ты не был тем, кто отдал приказ уничтожить Монархию, — сказал Лоргар.

— Я исполнил приказ.

— И смотрел, как меня заставляли стоять на коленях.

— Смотрел.

— Ты мог вмешаться.

— Мог попытаться.

Ответ прозвучал так просто, что Лоргару не удалось ухватиться за привычную ненависть.

Жиллиман приблизился к женщине и ребёнку. Он, как и Лоргар, ничего не мог изменить в этой картине. И это делало обоих одинаково бессильными перед уже совершённым.

— Я хотел, чтобы ты увидел, что приказ был жестоким, — сказал Лоргар.

— Увидел. Но ты не спросил, сколько людей придётся убить, чтобы я это признал.

Лоргар вспомнил пепел Монархии. Вспомнил ключ от дома пекаря. Затем посмотрел на мальчика, который всё ещё держал неисправную маску.

— Я не прошу тебя простить меня, — сказал он Жиллиману.

— Хорошо. Потому что я не могу прощать за каждого человека, погибшего на Калте.

Они стояли в молчании, два сына Императора, чья ненависть превратилась в войну, пережившую их собственные жизни. Лоргару хотелось сказать, что после уничтожения Монархии невозможно было остаться прежним. Жиллиман, наверное, согласился бы. Но согласие не вернуло бы ни одного ребёнка из-под обломков.

Площадь сменилась другим миром.

Нуцерия.

Земля, где Ангрона когда-то лишили свободы. Лоргар увидел своего брата среди огня, когда его плоть и душа были сломлены Гвоздями Мясника и войной. Вокруг поднимались голоса, превратившие страдание в ритуал. Тогда Лоргар назвал своё деяние спасением: он не дал Ангрону погибнуть от разрушающего его боли устройства. Он провёл его к новому существованию — вечному, сильному, ужасному.

— Я спас тебя, — сказал Лоргар отражению брата.

Ангрон стоял без оружия. У его ног лежала порванная цепь, но на запястьях оставались следы от кандалов.

— От чего? — спросил он.

— От смерти.

— А ты спрашивал, хочу ли я жить так?

Лоргар отвернулся.

— Ты не мог выбрать. Тебя убивали Гвозди.

— И потому выбрал ты.

Примарх хотел возразить, что у него не было времени, что без решительных действий Ангрон исчез бы, что цена была чудовищной, но иной дороги он не видел.

Всё это могло быть правдой.

И всё же Ангрон стоял перед ним, снова лишённый права выбора. Именно в этом состояла жестокая ирония: Лоргар, ненавидевший Императора за похищение брата с Нуцерии, сам распоряжался его судьбой, не спрашивая согласия.

— Я хотел сохранить тебя, — произнёс он.

— Ты хотел, чтобы твой брат не умер, — ответил Ангрон. — Это не всегда одно и то же.

Долгое время Лоргар смотрел на его лицо. Страшное, истерзанное, способное внушить ужас целым армиям. Но под всем этим он увидел того мальчика, который когда-то тянул руку к звезде.

— Что мне следовало сделать? — спросил Лоргар.

— Я не знаю. — Ангрон усмехнулся без радости. — Но хотя бы один раз ты мог спросить меня, чего хочу я.

Мир распался.

Лоргар остался с двумя именами, которые невозможно было поместить в один гимн: Калт и Нуцерия. Две истории, в которых он был уверен, что действует ради высшей цели. Два места, где людям пришлось заплатить за его уверенность.

На полу лежал лист из его старой книги. Он поднял его и увидел написанное собственной рукой слово: «Спасение».

Одна буква за другой стали осыпаться, как штукатурка с разрушенной стены.

Под ними обнаружилось другое слово.

«Власть».

VI

Лоргар Аврелиан

Отец, который не был богом

Тронный зал оказался гораздо меньше, чем Лоргар ожидал.

Он знал, как на самом деле выглядит Золотой Трон: неисчислимые механизмы, мощь, делающая неподвижное тело центром огромной державы, страдание, которому поклоняются тысячи миров. Но здесь не было ни хоругвей, ни золотых лестниц, ни хоров, ни освящённого масла. В тесной комнате стояло кресло и горела одна лампа.

На кресле сидел Император.

Без короны. Без сияющего панциря. Не похожий на статую, которую поклонники возвели бы на площади. Он выглядел усталым человеком, слишком долго сохранявшим неподвижность перед чужой болью.

— Ты наконец ответил? — спросил Лоргар.

— Ты наконец пришёл без армии, — ответил отец.

Слова больно ударили именно потому, что прозвучали спокойно.

Лоргар сделал шаг вперёд. Потом остановился. Он не знал, стоит ли опускаться на колени. Его тело помнило этот жест с Колхиды и Монархии. В нём было столько привычки, что даже демонические крылья за спиной дрогнули в ожидании.

— Не надо, — сказал Император.

— Ты заставил меня однажды.

— Да.

— Перед моими сыновьями. Перед Жиллиманом. Среди руин города, который я построил ради тебя.

— Да.

— И ты назовёшь это необходимостью?

Император долго смотрел на лампу.

— Тогда я назвал это необходимостью. Я хотел остановить культ, который считал опасным. Мне казалось, что публичное наказание прекратит твои ошибки быстрее любого разговора.

— Ты унизил меня.

— Да.

— Ты унизил их.

— Да.

— Ты не знал, что я сделаю после этого?

— Я не знал. И это не делает мой выбор мудрым.

Лоргар почувствовал неожиданную ярость. Десятки веков он представлял себе эту встречу. В одних мечтах отец утверждал, что всё было частью великого замысла. В других — называл Лоргара жалким изменником. Он готовился спорить, ненавидеть, требовать. Не готовился услышать простое признание ошибки.

— Ты говоришь так, словно достаточно одного «да»!

— Недостаточно.

— Ты погубил Монархию!

— Я отдал приказ разрушить город.

— Я после этого искал богов, которые ответили бы мне!

— И нашёл тех, кто требовал за ответ чужие жизни.

— Они существуют, — выдохнул Лоргар. — Ты всегда знал, что они существуют. Ты отрицал божественное, хотя видел их. Ты требовал от нас слепой веры в разум и скрывал самую важную правду!

— Я скрывал опасность, с которой не умел разговаривать, не усиливая её власть над вами. Возможно, этим я сделал её ещё опаснее. Но признать существование существа — не значит признать за ним право распоряжаться человеческой душой.

Лоргар засмеялся. Смех оказался сухим, почти детским.

— А ты? Разве ты не распоряжался нашими душами?

Император не ответил сразу.

За стеной будто прошёл огромный поезд, и комнату затрясло. С далёких миров доносились молитвы: миллиарды верующих называли человека в кресле божеством. Храмы, которые когда-то не захотели видеть у Несущих Слово, теперь заполняли Империум. Его изображения украшали дворцы и тюрьмы, детские кровати и орудия пыток. Священники читали книги, истоки которых вели к словам самого Лоргара.

— Я написал первые молитвы тебе, — сказал примарх. — Люди до сих пор произносят их. Империум, построенный на твоём отрицании, теперь живёт моими словами.

— Это одна из горьких истин нашего времени.

— Ты хочешь сказать, что я победил?

— Ты хочешь услышать именно это?

Лоргар открыл рот и не смог ответить.

На мгновение он вообразил гигантские толпы, скандирующие его имя. Представил дворцы, где Евангелия читали бы по его воле. Но там, где должна была возникнуть гордость, осталось только воспоминание о женщине у пекарни, державшей в руках несколько последних монет.

— Я хотел, чтобы меня любили, — сказал он наконец. — Мне казалось, если я правильно назову тебя, правильно пойму природу вселенной, правильно построю города, ты наконец посмотришь на меня иначе.

Император опустил глаза.

— Я видел в тебе сына.

— А говорил со мной как с инструментом.

— Слишком часто.

— Почему ты никогда не сказал, что доволен мной?

— Потому что видел, как дела отвлекают тебя от нашей цели. Я считал, что похвала укрепит то, от чего пытался тебя отучить.

— Мне не нужна была похвала за храмы! — В голосе Лоргара что-то надломилось. — Хоть раз тебе стоило просто спросить, как я живу.

Император посмотрел на него долго. Лоргар привык видеть в его молчании приговор. Сегодня это молчание оказалось другим: не холодным и всеведущим, а запоздалым.

— Как ты жил, Лоргар? — спросил он.

Примарх закрыл глаза.

Он мог перечислить чудеса. Мог рассказать о тысячах библиотек, основанных его приказом, о миллионах обращённых, о богах, демонах, гравировках на собственной коже. Мог произнести самые красивые строки, какие когда-либо находил для описания любви.

Вместо этого сказал:

— Я боялся. Почти всё время. Боялся, что снова окажусь недостаточно хорош. Что ты отвернёшься. Что меня оставят одного в той палатке, а если я буду задавать вопросы, кто-нибудь снова поднимет руку.

Император подался вперёд, словно хотел встать, но невидимая тяжесть удержала его.

— Мне жаль, что я не понял этого раньше.

Лоргар не заплакал. Слёзы потребовали бы простоты, которой он больше не обладал. Внутри него по-прежнему жили демоны, приносившие ему славу; по-прежнему были мертвы города и дети; по-прежнему лежали между ним и отцом тысячелетия предательства.

— Ты любил меня? — спросил он.

— Да.

— И позволил мне это сделать?

— Я допустил многое, чего не должен был допускать. Но то, что ты сделал потом, совершил ты.

— Даже если я был сломан?

— Даже если тебя сломали. Боль объясняет путь. Она не отменяет того, кто шёл.

Долгое время оба молчали.

Потом Лоргар вынул из ладони маленький ключ от дома в Монархии и положил его перед отцом.

— Это принадлежало одному человеку, — сказал он. — Не святому. Не воину. Он хотел вернуться домой.

Император взял ключ двумя пальцами. Тот дрожал между ними, будто был тяжелее всех машин Трона.

— Я знаю, — тихо ответил он.

Лоргар впервые подумал, что отец, возможно, тоже не умел молиться о прощении.

VII

Лоргар Аврелиан

Книга, в которой не было святых

В комнате появился стол.

Не золотой алтарь и не кафедра для чтения проповедей. Простой деревянный стол, покрытый царапинами. На нём лежала закрытая книга. Переплёт был почти пуст: на серой коже отсутствовали имя автора, название, знаки легиона и священные печати.

— Это моя книга? — спросил Лоргар.

— Ты всю жизнь стремился написать окончательную, — ответил Император. — Открой.

Лоргар положил ладонь на обложку. Та была холодной. Он ожидал увидеть собственный великий труд: тысячи страниц, которые объяснили бы судьбу человечества, природу души, происхождение богов и смысл страдания. Такой труд мог оправдать десятки тысяч лет поисков. Его можно было бы поставить над всеми другими законами.

На первой странице было написано только имя.

«Кирена».

На второй — «Аргел Тал».

На третьей — имя пекаря из Монархии, которого Лоргар никогда не встречал. Дальше шли имена солдат Кальта, детей Колхиды, рабочих, умерших при строительстве храмов. Одни были написаны уверенной рукой. Другие — неровно, словно их выводили во время болезни. Некоторые странички содержали одну букву: от человека не осталось достаточно сведений даже для полного имени.

Лоргар листал всё быстрее. Он видел миллионы строк и ни одного объяснения.

— Это список погибших? — спросил он.

— Не всех. Ни одна книга не вместит всех.

— Ты хочешь, чтобы я запомнил их?

— Я хочу, чтобы ты перестал превращать их в доказательства своих идей.

Он остановился на странице, где было записано имя неизвестного легионера XVII легиона. Под ним находилось короткое примечание: «Любил слушать, как чинят корабельные двигатели. Говорил, что это похоже на дождь».

Лоргар прочитал его трижды.

Он мог сказать о каждом своём сыне, какую кампанию тот прошёл, сколько миров обратил и на каких языках умел проповедовать. Но не знал, кто любил звук двигателей. Никогда не спрашивал об этом.

— Когда они называли меня отцом, — произнёс он, — я думал, что должен дать им смысл жизни.

— А они иногда ждали, чтобы ты просто узнал их имена.

Лоргар сжал книгу так, что обложка треснула.

— Если я признаю всё это, мои дела станут бессмысленными.

— Нет. Они станут тем, чем были. Поступками, за которые придётся отвечать, а не священной необходимостью, которой надлежит поклоняться.

Примарх поднял глаза. Он ждал приговора, но отец не произносил его. И от этого становилось тяжелее: его не лишали воли, не показывали готовый путь к спасению, не предлагали обменять наказание на ритуал.

— А как я должен жить дальше? — спросил Лоргар.

— Не знаю за тебя.

— Ты — Император человечества.

— И всё же я не могу прожить твою жизнь вместо тебя.

Впервые ответ отца прозвучал не как отказ от ответственности, а как признание границы. От этого внутри Лоргара поднялся старый страх: если ему не дадут правильных слов, он снова сделает неправильный выбор.

— Я ошибусь.

— Вероятно.

— Люди пострадают.

— Тогда твоя обязанность — видеть последствия и не прятать их за предназначением.

На последней странице книги находилось пустое место. Там, где должно было стоять имя, был нарисован маленький круг, похожий на след чашки.

— Чьё это место? — спросил Лоргар.

— Человека, которого ты ещё можешь не погубить.

В комнате стало холодно.

Далеко, за пределами видения, Лоргар почувствовал собственный храм на Сикарусе. Жрецы готовили церемонию. Между каменными пилонами зажигались круги, в резервуарах закипала чёрная вода. Жертвой должен был стать человек, выбранный по древнему закону: не за вину, не за подвиг, а потому, что его смерть обеспечит очередной ритуал.

Он знал этот порядок. Сам когда-то его утвердил.

На миг в дверном проёме возникла тень. Крылья, но не его. Чёрные перья, которые будто поглощали свет. В темноте блеснули глаза, и Лоргару почудился шум леса, где нельзя было скрыться от охотника.

— Коракс, — произнёс он.

Тень не ответила.

Император посмотрел на дверной проём. Лоргар не мог понять, видел ли отец то же самое или видение создало страх специально для него. Он знал одно: брат, которого его легион предал на Исстване, не нуждался в чужих объяснениях, чтобы помнить случившееся.

— Он не простит меня, — сказал Лоргар.

— Возможно.

— И Жиллиман тоже.

— Возможно.

— А ты?

Император посмотрел на книгу.

— Моё прощение не принадлежит тем, чьи имена здесь записаны. Я могу признать тебя своим сыном. Но я не могу забрать у других их право на правду.

Лоргар осторожно закрыл переплёт. Перед глазами стояло пустое место на последней странице.

— Значит, нет такой фразы, которая всё исправит?

— Нет.

— И такой молитвы?

— Нет.

Он ждал, что будет раздавлен ответом. Но почему-то почувствовал первое за долгое время облегчение.

Если правильной фразы не существует, ему не придётся снова искать её ценой чужих жизней.

VIII

Лоргар Аврелиан

Молитва без алтаря

— Я хочу спросить тебя ещё об одном, — сказал Лоргар.

Император кивнул.

— Когда я был ребёнком, я верил, что если стану достаточно хорошим, меня спасут. Когда вырос, думал, что если стану достаточно мудрым, получу ответ. Потом нашёл богов, которым никогда не было достаточно. И всё это время я считал: если меня не слышат, значит, я неверно молюсь.

— Ты не обязан заслуживать право быть услышанным.

Лоргар отвернулся к лампе. Она горела неровно, временами почти затухая. Он вдруг вспомнил, сколько сотен тысяч ламп освещали его храм. Ни одна из них не давала простого человеческого тепла.

— Тогда почему ты не пришёл раньше? — спросил он. — Почему не остановил меня, когда ещё можно было?

— Иногда я не видел, куда ты идёшь. Иногда видел и полагал, что ты изменишь направление сам. А иногда был слишком занят тем, что считал спасением человечества, и пропускал людей, которым уже сегодня нужна была помощь. У меня нет ответа, который сделал бы это правильным.

Лоргар смотрел на отца и впервые не пытался определить, бог перед ним или человек. Это различие было важно для трактатов, но не могло вернуть Монархию. Для нынешнего разговора гораздо важнее было другое: перед ним сидел тот, кто однажды отверг его, и тот, чьего признания он всё ещё ждал.

— Я ненавижу тебя за тот день, — сказал он.

— Я знаю.

— И люблю.

Император не отвёл взгляда.

— Я знаю.

— Как ты можешь слышать оба слова одновременно?

— Ты мой сын.

Лоргар зажмурился. Он не стал опускаться на колени. Впервые не потребовал объяснения, почему любви оказалось недостаточно, чтобы уберечь их друг от друга. Ответа у них не было.

Вместо этого он спросил:

— Что я могу сделать сейчас?

Император протянул ему книгу.

— Открой последнюю страницу.

Лоргар увидел на ней не имя, а изображение. В храме на Сикарусе стояла девочка в грубой накидке. Её держали за плечи два жреца; на лбу уже начертили знак посвящения. Она была той же, кого он видел у лестницы в первом видении, и в то же время совсем другой — живой, напуганной, с холодными пальцами и слишком быстрым дыханием.

— Я могу приказать освободить её, — сказал Лоргар.

— Можешь.

— Жрецы скажут, что ритуал необходим.

— Скажут.

— И если я остановлю его, часть моей власти ослабнет. Другие начнут спорить. Война за право толковать мои слова может поглотить целые миры.

— Ты должен подумать об этом.

Лоргар вздрогнул от неожиданности.

— Ты не приказываешь мне?

— Нет.

— Но ты хочешь, чтобы я спас её.

— Да.

— А если она окажется важнее целой провинции? Если из-за одного моего решения погибнут другие?

Император долго молчал.

— Тогда тебе придётся отвечать и за них. Я не дам тебе обещания, что доброе решение будет безболезненным. Я прошу только не начинать с того, что чей-то ребёнок уже должен умереть ради твоей уверенности.

Лоргар обвёл взглядом комнату. Стены стали прозрачными. За ними открывалась бесконечная Терра: золотые шпили, переполненные жилища, очереди к святыням, больницы и тюрьмы, склады с зерном, траншеи, в которых погибали солдаты, площади, где людей заставляли поклоняться. Он видел свой почерк повсюду, даже там, где его имя ненавидели.

— Мои слова пережили меня, — сказал он.

— Слова делают это часто.

— Я не могу забрать их назад.

— Нет.

— Но могу перестать прятаться за ними.

Император медленно кивнул.

Лоргар посмотрел на свои руки. Перо исчезло. Маленький ключ от дома пекаря тоже пропал: он остался в комнате, где отец всё ещё сидел перед гаснущей лампой. В ладони примарха теперь было только человеческое тепло, которого не могло быть у существа, ставшего демоном.

— Ты правда ответил мне? — спросил он. — Или всё это лишь ложь, которую мой разум придумал, чтобы вынести одиночество?

Отец не улыбнулся.

— Этого я тоже не могу доказать тебе словами.

Ответ был почти жестоким. И честным.

На пороге открылась дверь. За ней звучали колокола Сикаруса, и жрецы затягивали гимн перед жертвоприношением. В их хоре Лоргар расслышал собственные стихи. Он написал их в те времена, когда ещё верил, что самым красивым словом можно сделать смерть приемлемой.

Он остановился.

— А если я больше не умею быть хорошим? — спросил Лоргар, не оборачиваясь.

Из-за спины послышался голос Императора:

— Тогда не пытайся сегодня стать хорошим навсегда. Попробуй хотя бы не причинить зло тому, кто стоит перед тобой.

Лоргар хотел ответить. Сказать, что слишком поздно, что за тысячи лет он сделал слишком много, что одно спасение ничего не изменит.

Но вспомнил Аргела Тала, который спросил, сколько жизней нужно принести в жертву одному откровению. Вспомнил женщину с Калта и её ребёнка. Вспомнил Ангрона, которому снова не дали выбирать.

И впервые подумал: если одно спасение ничего не искупает, оно всё равно остаётся спасением.

Лоргар сделал шаг через порог.

За его спиной лампа погасла.

Он не услышал, чтобы кто-нибудь обещал награду.

Э П И Л О Г

Эпилог

Человек, которому ответили

На Сикарусе существовал обычай: перед большим обрядом участники трижды произносили имя жертвы, чтобы высшие силы точно знали, какую душу им предлагают.

Имя девочки было Тала.

Она стояла на круглой плите среди громадного храма. Ей было одиннадцать лет, и она старалась не плакать, потому что жрецы объяснили: слёзы показывают недостаточную веру. На высокой кафедре читали слова Лоргара. С каждой фразой камень под ногами нагревался, а в глубине алтаря открывался разрез в реальности.

— Тала, — произнёс старший жрец в первый раз.

Девочка подняла голову. Её мать находилась среди толпы, но стражи не позволяли ей приблизиться. Рядом стоял младший брат, пытавшийся спрятаться за её плащом. Они сказали Тале, что семья будет вознаграждена за честь. Она спросила, когда вернётся домой. На этот вопрос никто не ответил.

— Тала, — повторил жрец.

Из алтаря поднялся дым. Люди опустились на колени.

— Та…

Третье имя не прозвучало.

По храму прошёл звук, похожий на треск огромной книги, которую закрыли слишком резко. Священные печати на потолке погасли. Горящие чаши перевернулись, но масло не упало на пол. Оно повисло в воздухе и застыло, как кусочки янтаря.

Лоргар Аврелиан стоял у подножия лестницы.

Его демонические крылья заслоняли половину свода. Золотые буквы на коже горели так ярко, что смертным приходилось прикрывать лица. Старший жрец увидел примарха и пал ниц.

— Владыка! Ты принял нашу молитву!

— Я слышал её, — ответил Лоргар.

— Мы уже приготовили дар.

— Я вижу.

Жрец поднял глаза. Его лицо светилось экстазом.

— Она чиста и достойна. Через неё откроется путь, который ты сам велел искать.

— Я отменяю обряд.

Наступила тишина.

Жрец решил, что ослышался. Его помощники смотрели друг на друга, ожидая знака: иной жертвы, более могущественного заклинания, приказа убить тех, кто исполнил ритуал недостаточно точно.

— Владыка, — наконец проговорил старший, — наши толкователи едины. Если мы остановимся, заслон будет нарушен. Некоторые демоны не подчинятся. Ты сам написал закон, который…

— Я помню, что написал.

— Но священный текст не может ошибаться!

Лоргар посмотрел на человека, стоявшего перед ним. Жрец верил в это совершенно искренне. Он отдал религии всё: годы, семью, собственное имя. Если теперь признать ошибку, его жизнь утратит единственное объяснение, которое он ей нашёл.

Лоргар узнал в нём себя.

— Может, — сказал примарх. — Потому что его написал я.

Где-то в верхних галереях зазвенели боевые колокола. Появились воины Несущих Слово. Один шагнул вперёд, поднимая оружие, другой замер, не понимая, против кого теперь направлен приказ. Живое существо в открытом разрезе варпа взвыло, почувствовав, что обещанный дар ускользает.

Лоргар не обещал храму покоя. Он знал, сколько крови может пролиться из-за одного отозванного закона. Знал, что за стенами найдутся те, кто назовёт его слова ересью против собственной истины.

Но девочка всё ещё стояла на плите.

— Сойди, — сказал он ей.

Тала не двинулась.

— Мне велели оставаться, — прошептала она.

— Теперь я велю тебе уйти.

— А меня накажут?

Он хотел сказать, что никто никогда больше её не тронет. Хотел произнести привычное обещание, обнимающее всю будущую жизнь одним властным словом. Но понял, как мало знает о мире, в котором она будет жить после этого дня.

— Я постараюсь не позволить, — ответил он. — И прикажу открыть ворота для твоей семьи. Остальное нам ещё предстоит сделать.

Тала осторожно спустилась с плиты. Один из стражей попытался её остановить, но Лоргар лишь повернул голову, и воин отступил. Девочка бросилась к матери, уткнулась лицом ей в грудь. Женщина не молилась и не благодарила. Она только обнимала дочь так крепко, словно боялась, что та вновь исчезнет.

Варп-разрез расширился. Разрушить его одним жестом Лоргар не мог: собственные ритуалы оказались крепче, чем хотелось их создателю. Он велел воинам вывести людей через боковые проходы, а сам поднялся на алтарь и начал разбирать печати, строку за строкой. Некоторые жгли ему руки. Некоторые кричали голосами тех, кого он прежде называл святыми. С каждым разрушенным символом храм терял часть силы, а вместе с ней часть его власти.

Работа была долгой. Не красивой и не торжественной. Несколько часов стражи носили воду, закрывали двери и помогали людям спускаться по тёмным лестницам. Два воина погибли, когда одна из печатей лопнула. Их имена Лоргар записал сам, не называя смерть необходимой. Он велел установить у выхода доску и оставить на ней место для тех, кто ещё может погибнуть.

К рассвету проход удалось закрыть.

Никто не объявил победу.

Сикарус по-прежнему был демоническим миром. Миллионы людей продолжали жить под властью Несущих Слово. Эреб продолжал строить заговоры. Кор Фаэрон оставался жив. Там, за завесой, боги не забыли своего жреца. А в пустотах между измерениями двигалась другая тень — чёрная, крылатая, терпеливая.

Лоргар знал, что Коракс не отказался от охоты.

Он не мог требовать этого от брата.

Перед выходом из храма Тала остановилась и оглянулась. Её мать уже вела мальчика к воротам, где начиналась узкая улица. Девочка посмотрела на высокого примарха, стоявшего среди обгоревших символов.

— Ты бог? — спросила она.

Когда-то Лоргар написал бы целую книгу, чтобы ответить на этот вопрос. Потом написал бы вторую, чтобы доказать, что первая была истинна. Ещё позже послал бы проповедников сжечь всякого, кто не согласился.

Теперь он присел, чтобы девочке не пришлось задирать голову.

— Нет, — сказал он.

— А почему ты услышал?

Лоргар подумал о ребёнке на Колхиде, который протягивал руку к далёкой звезде. Подумал об отце в пустой комнате. О молитвах, которые миллиарды летящих сквозь темноту душ произносили без ответа.

— Потому что был рядом, — сказал он.

Тала кивнула. Для неё этого оказалось достаточно. Она побежала к матери, и их шаги скоро затихли за воротами.

Примарх остался у разобранного алтаря. Он не стал записывать новый закон. Не произнёс речи. Лишь поднял с пола лист бумаги, оставшийся от жреческого списка, и перевернул чистой стороной вверх.

Там было место для имени следующего человека, которому ещё можно помочь.

В недоступных человеку глубинах варпа кто-то смеялся. Кто-то злился. Кто-то называл поступок Лоргара первым признаком слабости. А где-то на краю света, среди дрожащих теней, раздался шорох чёрных крыльев.

Охотник приближался.

И впервые Лоргар подумал не о том, какие слова убедят его брата остановиться, а о том, готов ли он выслушать то, что брат пришёл сказать.

XVII. Корвус Коракс — «Тень, которая помнила свет».

XVII. Корвус Коракс - «Тень, которая помнила свет»

Ч А С Т Ь X V I I

КОРВУС КОРАКС ТЕНЬ, КОТОРАЯ ПОМНИЛА СВЕТ

ВОРОНИЙ ВЛАДЫКА · XIX ЛЕГИОН

I

Корвус Коракс

Охотник у незапертой двери

На Сикарусе рассвет был похож на воспаление.

За гребнями чёрных храмов поднимался свет, которому не предшествовала ночь. Он стекал по колоннам, смешивался с дымом жертвенников и превращал человеческие лица в неподвижные маски. Там, где обычное солнце высушило бы лужи, свет Сикаруса заставлял их шевелиться.

У ворот храма, ещё недавно носившего имя Лоргара Аврелиана, стояла женщина с двумя детьми. Один мальчик спал у неё на плече. Девочка по имени Тала всё время оглядывалась: боялась, что услышит позади третий оклик жреца и мир снова закроется вокруг каменного алтаря.

Потому она первой заметила птиц.

Ни одна настоящая птица не могла бы лететь так низко над мостовой, не задевая землю крылом. Ни одна не могла бы оставлять после себя тени там, где не было света. Их было множество — словно из расщелины в небесах выпустили тысячу чёрных бумажных листов. На мгновение они заслонили башни и слились в очертание высокого человека.

Он стоял посреди улицы, не касаясь её ногами.

На нём была броня, похожая на воспоминание о броне. По матовым пластинам пробегали отсветы далёких пожаров. Чёрные волосы скрывали часть лица; глаза были темны, как окна дома после смерти его обитателей. Крылья за его плечами не принадлежали ни металлу, ни плоти. Они собирались из теней и снова рассыпались, когда он двигался.

Женщина бросилась к стене, прижимая сына к груди. Тала, напротив, не побежала.

— Ты пришёл за ним? — спросила она.

Незнакомец посмотрел на храм.

— Да.

— Тогда подожди, пока мы уйдём.

Он медленно опустил взгляд. Никто не разговаривал с ним таким тоном уже тысячи лет. Демоны проклинали его, служители Несущих Слово молили о пощаде, сам Лоргар называл его то братом, то чудовищем. Девочка просто просила не начинать битву на улице, по которой собиралась идти домой.

— Как тебя зовут?

— Тала.

— Куда ведёт эта дорога, Тала?

Она показала на ворота в дальнем конце площади. За ними курился тёмный жилой квартал.

— Туда, где мама знает дорогу. А дальше я не знаю.

Он мог дать ей ложь о безопасности. Мог сказать, что ни одна тварь Сикаруса больше не посмеет приблизиться. Но по той стороне стены уже слышался гул военных колоколов, а там, где дети должны были искать убежище, висели знамёна тех, кто ещё вчера называл их будущими жертвами.

— Я подожду, — сказал он.

Девочка кивнула и побежала к матери.

Так Корвус Коракс впервые за долгие века отложил охоту ради трёх незнакомых людей.

Лоргар ждал его на ступенях храма. Большие крылья демонического примарха были прожжены у концов; золотые буквы на коже местами погасли, как лампы в доме, где случился пожар. Он выглядел усталым. Для Коракса это не имело значения.

— Ты пришёл, — произнёс Лоргар.

— Ты знал, что приду.

— Знал. Но не думал, что ты позволишь им уйти.

— Это не твоя заслуга.

Лоргар не возразил. За его спиной тянулись следы разрушенного ритуала. В храме не звучали молитвы; оттуда выносили раненых, и их несли смертные, не обращая внимания на присутствие двух существ, чьи имена могли разрушать миры.

Коракс увидел на ступенях детскую ленту для волос. Он видел на Исстване оторванные знамёна, сложенные штабелями доспехи и горы оружия, в котором ещё сохранялось тепло убитых. Лента показалась ему страшнее всего этого.

— Зачем ты её отпустил?

— Потому что хотел, чтобы она жила.

— Ты произносил те же слова, когда отправлял своих сыновей на Калт.

— Я знаю.

— Ты говорил их и в день, когда привёл нас на Исстван.

Лоргар сжал руки. Старая привычка — прятать страх за правильными словами — вернулась сразу. Он мог рассказать о судьбе, пророчествах, о том, что начавшаяся война была необходима. Но увидел лицо Коракса и не произнёс ничего.

— Ты хочешь моей смерти, — сказал Лоргар.

— Я хотел её, когда увидел первое мёртвое дитя своего легиона. Потом — когда увидел второе. Теперь я уже не помню, сколько раз хотел.

Он шагнул ближе. Из теней вокруг него поднимались чёрные перья. На поверхности каждого вспыхивало чьё-то имя, исчезавшее слишком быстро, чтобы Лоргар мог прочитать.

— Я не стану просить тебя простить меня, Корвус.

— Хорошо. Потому что я не пришёл прощать.

Коракс поднял руку.

Храм потемнел. Мир на миг потерял глубину: улица превратилась в рисунок углём, люди — в дрожащие пятна. Лоргар приготовился к удару, но услышал за спиной тот же звук, который слышал ребёнком на Колхиде, открывая дверь в воспоминание: скрип дерева.

У подножия лестницы появилась узкая дверь без стен.

Она была сделана из серых досок, пропитанных пылью шахт. На ней виднелись царапины от заключённых, отмечавших дни до освобождения, которого не обещал никто.

Коракс замер. Такую дверь он не видел с детства.

— Кто это сделал? — спросил он.

Лоргар смотрел на дверь не меньше удивлённый.

— Я не знаю.

По ту сторону раздался стук. Три удара, пауза, два удара — условный знак тех, кто когда-то работал на рудниках Ликея.

Коракс опустил руку. Впервые ему захотелось не ворваться внутрь, а повернуть назад.

Но дверь уже открылась.

II

Корвус Коракс

Ликей: как научиться говорить «мы»

В шахте никогда не было настоящей тишины.

Если молчали машины, слышалась вода, текущая по трещинам в камне. Если прекращалась вода, начинали кашлять люди. Если люди засыпали, где-то далеко стонала порода, удерживающая над ними целую луну.

Мальчик, которого позже назовут Корвусом Кораксом, сидел у трубы и пытался починить маленькую электрическую лампу. Он был слишком высок для своего возраста и слишком внимателен для того, кого надсмотрщики считали беспризорником. Чёрные волосы падали ему на глаза. Он не любил, когда они мешали видеть руки работающих людей.

Рядом сидела Настури Эфрения — женщина с рано поседевшими волосами и пальцами, на которых не хватало нескольких ногтей. Она принесла два куска хлеба. Один положила перед мальчиком, другой спрятала в карман для человека, возвращавшегося после смены.

— Что написано на стене? — спросил он.

На стене мелом вывели три слова: «Мы ещё здесь».

— Ты уже умеешь читать.

— Я хочу понять, почему «мы». Написать мог один человек.

Настури улыбнулась, но быстро перестала. В лагере нельзя было долго улыбаться без причины. Надзиратели принимали это за приготовление к неповиновению.

— Потому что одному из нас легче исчезнуть, — ответила она. — Двоих сложнее не заметить. А когда нас много, приходится хотя бы делать вид, что мы существуем.

— Если нас много, почему у нас нет оружия?

— Потому что количество не делает нас свободными.

— Тогда что делает?

Она подала ему кусок хлеба.

— Начни с того, чтобы не отнимать у соседа его часть.

Он запомнил ответ. Потом ненавидел его за простоту.

Там, где стоял взрослый Корвус, шахта была одновременно воспоминанием и чем-то большим. Он слышал собственное детское дыхание, видел Настури, хотя знал дату её смерти, и ощущал под подошвами тёплый металл решётки. Лоргар остался где-то за дверью. Его запах ладана сюда не проникал.

Мальчик наконец зажёг лампу. Свет был слабым, желтоватым, едва позволяющим различить лица. Но рабочие начали останавливаться возле трубы, чтобы на миг посмотреть на огонёк.

— Ты мог бы сделать свет ярче, — сказал голос за спиной взрослого Коракса.

Он обернулся.

На шахтной платформе стоял Император, не облачённый в золото. Его присутствие не заставляло людей падать на колени; рабочие проходили рядом и не замечали высокого незнакомца в тёмном плаще.

— Это моя память, — сказал Коракс.

— Да.

— Тогда убирайся из неё.

— Я не привёл тебя сюда.

Коракс посмотрел на мальчика. Тот держал лампу так бережно, словно в ней находилось маленькое солнце.

— Она умерла раньше, чем увидела всё, ради чего работала, — произнёс примарх.

— Настури?

— Не произноси её имя так, будто имеешь право.

На мгновение голос Коракса стал похож на рычание огромной птицы. Тени полезли по стенам; лампа в детских руках дрогнула.

Император отступил на шаг.

— Тогда расскажи мне о ней.

Коракс мог перечислить свершения восстания: уничтоженные посты, изъятые оружейные склады, коды управления жизненным обеспечением, дни, когда гарнизон Ликея ещё считал сопротивление чередой случайных аварий. Он мог объяснить тактику саботажа, при которой каждый убитый стражник означал потерю важной информации. Но всё это не было рассказом о Настури.

— Она учила меня не бить человека только потому, что я сильнее, — сказал он наконец. — Её брат пропал в шахте. Она знала, кто отдал приказ закрыть вентиляцию, и могла назвать мне имя. Но просила сперва вывести тех, кто работал в соседнем тоннеле.

На платформе появилась другая сцена. Взрослый Коракс увидел себя молодого — уже командира тайной армии. Перед ним лежала схема энергетического узла. Если взорвать главный реактор, исчезнет линия снабжения тюремной луны, но под удар попадут жилые отсеки, где спали семьи охраны.

— Они живут за счёт нашего труда, — сказал молодой боец, указывая на схему. — Они знают, что с нами делают.

— Их дети не принимали этого решения, — ответил тогда Коракс.

Саботаж перенесли. Нападение оказалось опаснее, погибло больше повстанцев. После победы некоторые называли решение слабостью.

— Я помню всех, кто погиб из-за моего приказа не взрывать реактор, — тихо сказал взрослый Корвус.

— И всех, кто остался жить.

— Не смей превращать это в утешение.

Император кивнул.

Мальчик у трубы зажёг вторую лампу. Он отдал её седому шахтёру, который собирался уходить в дальний забой. У мальчика оставался только первый слабый огонёк, но он улыбнулся, увидев, как в темноте движется второй.

— Я тогда думал, что свобода — это дверь, — сказал Коракс. — Откроешь её, и все выйдут. Не понимал, что после выхода люди могут снова построить клетку. Иногда для соседей. Иногда для собственных детей.

Он посмотрел на Императора.

— А ты это понимал?

Император не ответил.

На шахтной стене снова проступили слова «Мы ещё здесь».

Коракс провёл по ним кончиками пальцев. Мел осыпался, оставляя белую пыль на коже, которая уже не была ни человеческой, ни полностью материальной.

Он впервые за долгие века попытался вспомнить не то, как убивали его людей, а как они жили до первой победы.

III

Корвус Коракс

Освобождение: цена имени

В день, когда Ликей назвали Освобождением, люди плакали от смеха.

Они выбегали из шахт, не сняв респираторов. Встречали друг друга под прожекторами, которые ещё вчера принадлежали тюремной администрации. На складах обнаружились тысячи ящиков продовольствия, о существовании которых рабочие не подозревали. На заводских стенах вместо норм выработки начали писать имена погибших.

Молодой Корвус стоял перед дверями командного центра. Неподалёку ждали представители Киавара — те, кто ещё недавно подписывал приказы о казнях. Они привезли условия капитуляции и предложили сохранить часть власти за старыми гильдиями, чтобы не рухнула экономика всей планеты.

— Мы обеспечим переход без хаоса, — говорил один из них. — Иначе гибель невинных будет на вашей совести.

Корвус слушал и видел человека, привыкшего продавать чужое страдание под видом порядка. Но рядом стояли инженеры, которые действительно знали, как работают системы водоснабжения и кислородные станции. Свергнуть гильдии было легче, чем научиться за одну ночь управлять миром.

Он согласился оставить некоторым специалистам работу — под контролем тех, кто раньше работал на них. Часть повстанцев называла это изменой. Часть бывших хозяев — унижением. Он терпел оба обвинения, пока в рудники не пошла вода и в городских кварталах не стали выдавать хлеб.

Тогда прибыл Император.

Коракс вспомнил первую встречу. Не сияние золотых доспехов и не неизмеримую силу, а неожиданное чувство: перед ним стоит существо, которое видит дальше любого горизонта, но не обязательно замечает лежащую у порога пыль.

Они говорили долго, вдали от свидетелей. Позже легенды уверяли, будто сын без колебаний узнал отца. Коракс помнил другое: как он всматривался в человека, называвшего себя освободителем человечества, и всё пытался понять, почему тот окружён покорными воинами.

— Ты хочешь объединить человечество, — сказал он.

— Хочу дать ему шанс не исчезнуть.

— А если человечество откажется от твоего шанса?

Император посмотрел на далёкий Киавар.

— Время не всегда позволяет принять отказ.

Эту фразу Корвус запомнил точнее всех остальных.

Воспоминание не остановилось на торжественной встрече. Перед ним развернулся следующий век: палубы экспедиционного флота, глухие миры, отказавшиеся присоединиться к Империуму, крепости, которые пришлось брать, и договоры, подписанные после того, как над городами появились корабли XIX легиона.

В одном из залов стояли представители независимой колонии. Их правители были жестоки и коррумпированы; Корвус знал это. Он также знал, что в докладах о населении отдельно упоминались школы, склады семян и маленькая больница. Чтобы сломить верхушку, он приказал вывести из строя военную связь и три транспортных узла. Среди гражданских потерь была одна бригада ремонтников, которую никто не предупредил вовремя.

Тридцать один человек.

Он помнил число. И не помнил их имён.

— Я называл это минимальными потерями, — сказал взрослый Коракс в пустом коридоре воспоминаний. — Так и было. В сравнении с тем, что могло случиться, если бы мы штурмовали столицу.

Император стоял рядом с ним. Теперь он был облачён в боевой доспех. Золото отбрасывало на стены тёплые отблески, но лица погибших рабочих оставались серыми.

— Ты спас многих.

— Это правда. И это не ответ.

Император промолчал.

— Я сражался против тех, кто превращал людей в инструменты. А потом пришёл к тебе и научился называть людей ресурсами. Научился подсчитывать, сколько погибших приемлемо ради будущих поколений. Не сразу. Не всегда. Но научился.

— И всё же ты останавливался там, где многие не остановились бы.

— А если я хочу знать, почему должен был останавливаться в одиночку?

Впереди открылись огромные двери зала, где когда-то Корвус впервые увидел свой легион. Тысячи воинов стояли в безукоризненном строю, ожидая слова своего отца. Некоторые носили традиции старой Терры, не похожие на то, чему его учили узники Ликея. В их понимании победа означала, что сильный имеет право распоряжаться слабым. Корвус изменял легион, назначал новых командиров, отправлял части на отдалённые задания. Это было необходимо, чтобы его сыновья перестали повторять историю тюремной луны.

Но даже когда он разбирался с жестокими традициями, никто не спрашивал, чего хотят сами воины.

— Им дали новое имя, — произнёс Император. — Гвардия Ворона. Твоё наследие.

— Я дал им приказ быть свободными от чужой жестокости. А мог ли хоть один из них сказать мне «нет»?

За дверями стоял молодой легионер, едва получивший доспех. Он держал шлем так крепко, будто боялся его уронить. Корвус видел, как воин смотрит на него: не как человек на человека, а как ребёнок на единственный источник смысла.

Эта преданность была одновременно даром и угрозой.

— Ты тоже хотел, чтобы тебя любили, — сказал Император.

— Нет. Я хотел, чтобы они жили.

— Это не всегда одно и то же.

Коракс повернулся к нему.

— Именно поэтому мне следовало раньше понять, что я делаю.

В зале прозвучала команда. Воины встали на колено, и тысяча латных перчаток ударила в пол, похожий на полированный лёд.

Корвус вздрогнул, словно услышал захлопнувшиеся тюремные двери.

IV

Корвус Коракс

Исстван: имена под пеплом

На Исстване V пепел падал вверх.

Когда впервые разрушились оборонительные поля предателей, выброшенные ударными волнами обломки полетели к небу, словно сама земля пыталась избавиться от того, что на ней произошло. Потом они снова рухнули вниз. Коракс помнил этот миг: над боевым порядком его легиона на секунду возникло чистое пространство, и в нём было видно настоящее небо.

Он подумал, что они победят.

Потом открыли огонь те, кто должен был стоять за их спинами.

На полях Исствана не было места для красивой гибели. Стены крепостей разрывались, бронированные машины падали с обрывов, раненые звали своих командиров по личным именам. Коракс шёл сквозь бой с такой быстротой, что воины противника не успевали различить его лицо. Его когти рассекали броню, а над головой горели знамёна когда-то братских легионов.

Он видел Ферруса Мануса вдалеке, у линии, где сходились огонь и дым. Видел, как дрогнули полки Саламандр. Слышал сообщения о потерях, которые перестали означать что-либо, когда их стало слишком много.

И услышал голос Лоргара.

Тот ещё не был существом с крыльями и письменами на коже. Он носил доспехи цвета засохшей крови. За его спиной шли Несущие Слово. Некоторые выкрикивали молитвы, другие — приказы, но их оружие было направлено туда же, куда оружие всех предателей.

— Брат, — произнёс Лоргар среди шума сражения.

Коракс не ответил. Ему нечего было сказать человеку, который помог превратить ловушку в могилу.

Схватка длилась несколько мгновений. В воспоминаниях она растянулась на целую жизнь: движение плеча, разрыв доспеха, взгляд Лоргара, в котором удивление перемешалось со страхом. Коракс был готов добить его, когда в бой вмешалась сила, которой тот служил. Судьба не дала завершить удар.

Десятки тысяч гибли, пока он тратил мгновения на брата.

— Я должен был его убить, — сказал Коракс теперь, стоя среди развалин поля битвы.

Рядом не было Императора. Только фигура в белой от пепла броне. В руках она держала разбитый шлем.

— Меня зовут Аврен, мой примарх, — сказал легионер.

Коракс прищурился. Лица он не узнавал.

— Где ты служил?

— Третья рота. Под Серым Уступом. Я погиб, когда мы пытались вывести раненых из-под обстрела. О вас рассказывали, что вы тогда дрались с братом.

— Тебя не было в списках погибших.

— Я знаю. Мне не удалось передать номер брони. Связь не работала.

Аврен говорил спокойно. Он не был призраком, требующим мести, и не пытался снять с примарха вину. Именно это причиняло боль сильнее всего.

— Ты хочешь, чтобы я объяснил, почему оставил тебя?

— Нет, господин. Я хочу знать, помните ли вы, зачем мы пришли.

Корвус мог ответить: чтобы остановить Хоруса. Чтобы защитить Империум. Чтобы выполнить приказ. Всё это было верно. Он смотрел на лицо молодого воина и не мог произнести ни одной из этих фраз.

— Мы пришли, потому что думали, будто предатели больше не имеют права убивать наших людей, — наконец сказал он.

— А наши люди?

— Что — наши люди?

— Мы имели право не вернуться?

Вопрос был таким простым, что Корвус почувствовал холод в сердце. Он привык считать смерть солдата необходимым риском, который командир должен уменьшать. В глубине души он всё ещё представлял, будто человек, присягнувший ему, отдал право распоряжаться собственной судьбой.

— Ты знал, что война может тебя убить, — произнёс он.

— Знал. И всё равно пошёл. Я хотел защитить остальных. Не потому, что вы обещали победу. Потому что это были мои братья.

Аврен опустил шлем на землю.

— Я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу, чтобы вы вспомнили, что она была моей.

Исстван отозвался взрывом. Коракс увидел не отдельную судьбу, а всю дорогу последующих дней: отступление через каменистые овраги, ночи без сна, мелкие группы выживших, которые приходилось собирать по разбитым частотам связи. Каждый новый отряд приносил сведения о тех, кого уже нельзя было спасти. В течение долгого времени надежда отличалась от отчаяния только тем, что надежда требовала ещё одного шага.

В одном ущелье он встретил троих раненых. Четвёртый лежал рядом, без сознания. Их командир сообщил, что за следующим перевалом будет легче уйти налегке. Он не договорил, что именно предлагал оставить.

Корвус поднял бесчувственного легионера и понёс сам. Не потому, что у него не было другого выбора. Потому что когда-то Настури учила его: не превращай соседа в вещь, которую можно бросить, когда она станет тяжёлой.

Этот поступок не искупил других. Они всё равно потеряли людей. Искорёженные транспортники не могли вместить всех, боеприпасы заканчивались, раны продолжали убивать даже после выхода с поля сражения.

— Ты вернулся, — сказал Аврен.

— Да.

— Тогда расскажи тем, кто жив, почему мы не вернулись.

— Они знают.

— Они знают числа. Это разные вещи.

Молодой легионер поднял шлем и приложил к груди. Разрушенный мир начал осыпаться, словно кто-то потревожил старую фотографию.

— Аврен, — остановил его Коракс. — Скажи мне, как звали твоего соседа по келье.

— Дарис, господин. Он мечтал увидеть настоящее море. Говорил, что после войны попросит отпуск на мир, где вода не замерзает у берегов.

Аврен улыбнулся — коротко, без торжественности.

— Мы всегда спорили, какая птица лучше держится на ветру.

Он исчез.

На месте, где стоял легионер, осталось два слова, выбитых в пепле: «Аврен. Дарис».

Коракс опустился на колено. Впервые за многие тысячелетия он записал имя погибшего не для списка потерь и не для приговора врагу.

Просто чтобы не забыть.

V

Корвус Коракс

Рапторы: те, кого не должны были видеть

Лаборатории Освобождения пахли антисептиком и горячим металлом.

Корвус не любил этот запах. Он напоминал ему о лазаретах Ликея, где раненых рабочих возвращали на смены, едва они начинали ходить. Но теперь он сам приказал построить здесь стерильные залы, окружённые охраной, и держал в них знание, которое могло изменить судьбу целого легиона.

После Исствана у Гвардии Ворона не осталось времени на привычное восстановление. Миры горели быстрее, чем проходили обучение новые воины. Император передал Корвусу доступ к древнему наследию, связанному с созданием примархов. С его помощью можно было вырастить поколение легионеров, на подготовку которых требовались не годы, а месяцы.

Воспоминание показало первое удачное испытание.

Винсенте Сикс, главный апотекарий легиона, проверял показатели молодого воина. Брэнн Нев стоял у двери, скрестив руки на груди. Рекрута звали Навар Хеф. Он двигался с такой скоростью, что приборы едва успевали фиксировать его движения. Система усиления мышц выдержала испытание. Дыхание было ровным, реакция — прекрасной.

Рядом со стеной наблюдали несколько братьев из старой Гвардии Ворона. Некоторые улыбались. Впервые со дня Исствана они позволяли себе думать о будущем.

— Мы можем вернуть их, — сказал тогда Коракс.

— Не тех же самых, мой господин, — осторожно ответил Сикс.

— Я знаю.

Он не знал.

Эта ложь была не в словах, а в том, как сильно ему хотелось увидеть в новых лицах тех, кого он потерял. Он помнил величие проекта, выученную до последнего символа генетическую последовательность, бесконечные ночи над расчётами. Он помнил, как впервые позволил себе надежду. И не хотел вспоминать, что в глубине этой надежды скрывалось желание исправить прошлое, которого исправить было нельзя.

Следующая дверь открылась сама.

За ней лежала та же лаборатория — после того, как агенты Альфа-Легиона отравили созданное наследие. Он снова видел медиков, отчаянно пытавшихся найти причину изменений. Генетические линии, ещё недавно обещавшие совершенство, давали чудовищные отклонения. У новорождённых воинов вырастали неправильные суставы, менялись глаза, из-под кожи пробивалась костяная броня. Некоторые сохраняли разум. Другие кричали от боли, которой нельзя было дать название.

Коракс узнал помещение, в котором сам принял решение уничтожить испорченные образцы.

Он помнил и то, чего не было в служебных отчётах.

На краю койки сидел легионер, совсем юный, хотя его тело уже превышало размерами обычного человека. На спине у него выросли два бесполезных отростка, слишком тяжёлых, чтобы выпрямиться. Правая кисть была почти полностью неподвижна. Его имя Корвус когда-то произнёс во время церемонии вступления в легион, но теперь никак не мог вспомнить.

— Ты меня узнаёшь? — спросил юноша.

Воспоминание заставило Коракса ответить так же, как он ответил тогда:

— Я знаю, кто ты.

— Нет, отец. Вы знаете, что со мной случилось. Я спрашиваю, узнаёте ли вы меня.

Он закашлялся. На губах появилась кровь, едва заметная на светлой коже.

— Я был одним из первых, кто хотел пройти испытание. Брэнн говорил, что мы станем надеждой легиона. Я думал: если буду достаточно быстрым, то никто из старших братьев больше не останется на поле битвы из-за моей медлительности.

Коракс присел рядом. Из окон лаборатории было видно только бетонные стены. Снаружи начинался рассвет на луне, которую однажды назвали Освобождением. Но ни один солнечный луч сюда не попадал.

— Это не твоя вина, — сказал Коракс.

— Я знаю. А ваша?

Тогда он не смог ответить. Ему хотелось немедленно говорить о предательстве Альфа-Легиона, о подменённых данных, о невозможности предугадать такую диверсию. Он знал, что всё это правда. Но юноша ждал другого.

— Я поверил, что смогу создать вас быстрее, чем успею научиться понимать, кем вы становитесь, — сказал взрослый Коракс, стоявший рядом с собственной памятью.

Молодой примарх в сцене не услышал его. Он сидел возле койки и держал повреждённую руку легионера.

— Когда боль станет сильнее, — прошептал юноша, — вы не оставите меня одного?

На долгие секунды коридоры лаборатории исчезли. Корвус вновь почувствовал тяжесть пистолета, который позже придётся поднять. Человека, у которого уже почти не осталось ничего общего с некогда прекрасным замыслом, постепенно отнимала болезнь. Некоторым из этих сыновей он принёс смерть собственными руками. Для одних она стала прекращением мучения; о других он не мог знать этого наверняка.

— Я не знаю, сделал ли всё, что мог, — признался Коракс.

Голос юноши был едва слышен.

— Тогда не говорите, будто знаете.

На панели монитора внезапно появилось его имя. Не номер, не клеймо генетической партии. Имя: Элиан.

Корвус закрыл глаза.

Теперь он вспомнил, как Элиан боялся открытых пространств, потому что вырос под землёй. Как просил разрешения перед первой боевой тренировкой выйти наружу и посмотреть на звёзды. Как вернулся, не сказав ни слова, и всю ночь рисовал в блокноте созвездия, не похожие на известные карты.

— Ты был моим сыном, — произнёс примарх.

— Я и сейчас им остаюсь.

Когда он открыл глаза, койка была пуста. Осталась только тетрадь с неровными рисунками звёзд.

Император стоял в дверях.

— Я дал тебе инструмент, способный восстановить легион, — сказал он.

— И не предупредил, как легко инструмент превратить в пытку.

— Твоих врагов это не остановило бы.

— Я не спрашиваю о врагах.

Коракс поднял тетрадь. Листы были слишком тонкими для его огромных пальцев, и он переворачивал их осторожно, будто от силы прикосновения зависела чья-то жизнь.

— Я называл их своим искуплением за Исстван. А они были людьми. Каждый из них. Даже когда я больше не мог смотреть им в лицо.

Император не стал говорить, что сын поступил правильно. Не сказал и обратного. Бывают решения, после которых оставшимся жить необходимо не оправдание, а способность продолжать помнить.

На последней странице тетради был нарисован распахнутый люк. Из него открывался вид на ночное небо, полное звёзд.

Под рисунком кривыми буквами стояло: «Когда-нибудь я выйду».

VI

Корвус Коракс

Ворон, ставший тенью

После Ереси прошли тысячелетия.

Коракс помнил их не как годы, а как открывающиеся двери. За одной он находил след Несущих Слово. За другой — обугленную часовню, где жрецы Лоргара учили детей новым именам старых богов. За третьей — флот рабов, перевозимых для обрядов, о которых говорили шёпотом. Он преследовал врагов через пространства, в которых человеческое тело переставало быть надёжной границей между человеком и кошмаром.

Его сущность менялась. Тени подчинялись ему, как когда-то подчинялись бойцы Ликея. Он мог стать стаей птиц, чёрным вихрем или одним невидимым движением в углу чужого зрения. Демоны начинали кричать, когда понимали, что в комнате есть кто-то ещё.

Корвус научился обращать страх врагов против них. И однажды перестал замечать, что страх стал главным языком, на котором он говорил с миром.

В новом воспоминании он стоял в зале разгромленного монастыря. Несколько Несущих Слово лежали на полу; их броня была разорвана, а оружие — сломано. У дальней стены стоял молодой раб, привязанный к цепи. Человек не пытался освободиться. Он только смотрел на Корвуса широко раскрытыми глазами.

— Не бойся, — сказал Коракс.

Раб прижался к стене ещё сильнее.

Примарх оглядел себя. Его крылья отбрасывали на пол тени, напоминавшие когти. Глаза горели неестественным светом; на ладонях ещё оставалась кровь врагов. Человек не мог знать, чем Корвус отличается от демонов, державших его здесь.

Коракс хотел разрубить цепь когтем. Раб вскрикнул и поднял руки, защищая лицо.

Примарх остановился.

Он вспомнил шахту Ликея, где Настури говорила: прежде чем вести людей к свободе, убедись, что они понимают, кто перед ними стоит. Тогда он думал, что это относится к политике и предводителям восстаний. Теперь эти слова оказались труднее любого сражения.

Корвус принял человеческий облик. Его крылья растворились, когти спрятались, тени отступили к стенам. Он опустился на одно колено, чтобы раб мог видеть его лицо.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал он.

— Они тоже так говорили, — прошептал человек.

Коракс не стал спорить.

Он положил на пол клинок и медленно отступил, оставив перед рабом связку ключей, снятых с убитого надсмотрщика. Потом отвернулся.

Прошло много времени. Наконец позади щёлкнул замок. Человек поднялся и, спотыкаясь, побежал к выходу. Корвус слышал каждый его шаг и не повернулся ни разу.

Когда помещение опустело, в разбитых витражах отразился Лоргар.

— И ради этого ты стал чудовищем? — спросил брат.

Коракс мгновенно расправил крылья. Тени метнулись к отражению, но коснулись лишь камня. Лоргар не пытался нападать; он стоял по ту сторону разбитого стекла, словно участвовал в чужом сне.

— Если ты надеешься, что одно доброе дело спасёт тебя от расплаты, оставь надежду, — сказал Коракс.

— Я говорил не обо мне.

Тени вокруг Корвуса замерли.

— Ты преследовал меня тысячи лет, брат. Ты повторяешь, что хочешь освободить тех, кого я поработил. Но скажи: кто освободит тебя от меня?

— Я не раб своей ненависти.

— Тогда перестань доказывать это каждой новой смертью.

Коракс шагнул к отражению. На мгновение в нём снова поднялась старая ярость Исствана, настолько сильная, что небо за разбитыми окнами потемнело.

— Не тебе учить меня свободе.

— Нет, — согласился Лоргар. — Не мне. Я сумел сделать рабами тех, кто называл меня отцом. Но я могу узнать клетку, даже если её построили из правильных причин.

Отражение исчезло.

Коракс остался в пустом монастыре. Он мог назвать тысячу причин, по которым Лоргар лгал и пытался спасти себя. Многие были бы справедливы. И всё же эти слова не выходили у него из головы.

Он долго стоял на коленях перед открытой цепью.

Затем поднял оставленный клинок, на мгновение увидел в полированном металле собственное лицо и испугался того, что не сразу узнал себя.

VII

Корвус Коракс

У Золотого Трона: что остаётся от свободы

Тронный зал был пуст.

Не потому, что из него ушли стражи, жрецы и бесчисленные слуги механизмов. Вокруг по-прежнему мерцали устройства, существование которых требовало постоянного труда и постоянной жертвы. По проводам бежал свет, напоминавший кровь, если смотреть на неё сквозь золото. Вдалеке гудело то, что когда-то называли сердцем имперской мечты.

Пустым было место, которое прежде занимала уверенность.

Коракс не помнил, как вошёл. Ещё мгновение назад он стоял перед разбитыми витражами монастыря, и отражение Лоргара обвиняло его в рабстве собственной ненависти. Теперь перед ним простирались ступени, уходившие к Золотому Трону, а на них не было ни одной тени, за которой можно было бы спрятаться.

Он попытался раствориться во мраке. Тени не отозвались.

— Ты не обязан становиться человеком, чтобы говорить со мной, — произнёс Император.

Коракс остановился. Голос был слабым, почти бесцветным, словно его вытащили из глубин огромного механизма. Он не походил ни на властный голос повелителя, ни на утешение отца.

— А ты обязан перестать говорить загадками, — ответил Корвус.

Император не спорил.

Коракс поднялся по ступеням. Он видел не лицо, а черты, оставшиеся от лица. Не тело, а свидетельство того, сколько можно отнять у живого существа, продолжая требовать от него присутствия. Впервые Корвус подумал, что трон не столько возвышает, сколько удерживает.

— Ты построил самую большую клетку в истории, — сказал он.

— Возможно.

— И сел в неё добровольно.

— Я хотел, чтобы другие не оказались в клетке большей.

— Как удобно. Прежний ответ на любой вопрос: если бы не ты, всё было бы хуже.

Император долго молчал. Время здесь тянулось иначе; одна секунда вмещала воспоминания о мирах, которым не суждено было родиться.

— Это был ответ, которым я пользовался слишком часто, — произнёс он наконец.

Коракс сжал кулаки.

— Я пришёл к тебе после Исствана, потому что думал, будто ты можешь вернуть моих сыновей. Ты дал мне знания, позволившие создать новых. Когда они начали умирать и превращаться в то, чего сами боялись, я ненавидел Альфа-Легион. Потом ненавидел себя. Но каждый раз, когда я вспоминал тебя, я думал: ты знал, что это возможно. Ты просто не сказал мне всего.

— Я не знал всего.

Корвус резко поднял голову.

Это были не слова, которых он ожидал. Не от существа, обещавшего человечеству будущее и требовавшего от своих сыновей почти безошибочной верности.

— Тогда почему ты никогда не говорил этого вслух?

— Потому что боялся, что они перестанут мне верить.

В зале дрогнуло пламя. Где-то далеко закричала машина. Коракс почувствовал, как в груди поднимается не ярость, а усталость — более старая, чем его походы в варпе.

— Они? — переспросил он. — Или мы?

Император не ответил сразу.

— И вы тоже.

Корвус смотрел на него, пытаясь решить, не является ли это очередным испытанием. Из века в век его заставляли читать смысл там, где должен был прозвучать простой ответ. Сейчас он услышал признание страха, но не знал, что с ним делать.

— В Ликее меня учили, что власть должна выдерживать вопрос, — сказал он. — Иначе она ничем не отличается от надсмотрщика с ключом. Я задавал тебе вопросы, когда ты нашёл меня. Ты отвечал на некоторые. Остальные называл необходимыми тайнами. Потом я сам стал отцом тысячам сыновей и делал то же самое.

— Ты не был таким, как надсмотрщики.

— Но я хотел, чтобы мой приказ звучал громче их боли. Иногда этого достаточно, чтобы стать похожим.

Он подошёл к краю ступени, за которой начиналось бездонное пространство проводов и света.

— Скажи, отец, если бы однажды мой легион отказался идти за мной, ты позволил бы ему уйти?

Император молчал.

— Вот и весь ответ, — произнёс Коракс.

— Я не могу вернуть тебе право выбирать за тех, кто погиб, — сказал Император. — Не могу заставить их вновь подняться и подтвердить, что они пошли добровольно. Но ты ещё можешь дать право выбирать тем, кто жив.

— Ты просишь меня отказаться от мести?

— Я прошу тебя не называть месть свободой.

Коракс отступил. Впервые за многие тысячелетия перед ним возникла мысль, которой он всегда избегал: если убить Лоргара, боль Исствана не закончится. Не вернутся Феррус и его павшие сыновья. Не оживут рабочие Ликея. Не станет меньше цена решения, которое он принял в лаборатории.

Смерть брата могла быть справедливым возмездием. Но она не могла служить ответом на все вопросы его жизни.

— А если я всё равно его убью? — спросил он.

— Тогда это будет твоё решение, Корвус. Не мой приказ, не исполнение судьбы и не закон, записанный заранее. Твоё. С последствиями, которые не исчезнут от того, что ты назовёшь их необходимыми.

— Ты говоришь так, будто разрешаешь мне стать свободным.

— Я не имею права выдавать тебе свободу как награду. Это ты понял раньше меня.

Император опустил взгляд.

Коракс увидел за ним не монарха, не божество, не архитектора цивилизации. Он увидел человека, который слишком долго считал собственный страх достаточным оправданием для чужой боли. От этого Император не становился маленьким. Он оставался чудовищно могущественным и чудовищно ответственным.

— Я не знаю, смогу ли тебя простить, — сказал Корвус.

— Я не просил об этом.

— И Лоргара не прощу.

— Я не прошу и этого.

Они долго молчали. Затем Коракс достал из-под доспеха маленький тёмный предмет, которого там прежде не было. Это был школьный карандаш, заточенный неровным ножом; такими писали дети на Ликее. В другой руке он держал лист из тетради Элиана со звёздами.

— Я помню не всех, — признался он. — Даже сейчас. Я хотел бы помнить каждого.

— Ты можешь начать с тех, кого помнишь.

Коракс написал на свободном краю листа два имени: Аврен и Дарис. Ниже — Элиан. Потом оставил место, потому что имён было ещё много.

Когда он поднял голову, Тронный зал уже растворялся. Вдалеке зажигалась первая лампа в шахте Ликея, и мальчик передавал вторую лампу другому человеку.

Корвус не стал забирать свет назад.

VIII

Корвус Коракс

Дорога через Сикарус

На площади перед храмом Лоргара загорелись дома.

Воины Несущих Слово, отказавшиеся признать отмену обряда, подняли мятеж против собственного примарха. Они не могли представить мир, в котором написанный им закон переставал быть священным. Из-под храмовой площади вырывались существа, когда-то прикованные к алтарю; некоторые жрецы уже успели погибнуть, пытаясь вернуть их власть.

Коракс появился среди дыма, как внезапно упавшая ночь.

Лоргар стоял в окружении своих воинов. Золотые письмена на его груди вспыхивали от напряжения, а в руках находился посох, расколотый пополам. Он увидел Коракса и приготовился к последней схватке.

— Если ты пришёл закончить начатое, — произнёс он, — лучше сделай это сейчас.

Корвус посмотрел мимо брата.

За разваливающейся аркой лежала улица, по которой уходили люди. Мать Талы всё ещё пыталась довести детей до внешних ворот. Путь уже перекрыли падающие камни. Навстречу толпе бежали те, кто хотел остановить их как собственность храма.

— Убери своих солдат, — сказал Коракс.

— Я пытаюсь.

— Тогда пытайся лучше.

Он шагнул в тень, исчез и возник у арки. Первым ударом сломал запирающий механизм городских ворот, вторым — разорвал цепь, державшую на весу каменную плиту над дорогой. Осколки падали со всех сторон. Коракс не мог остановить их все, даже будучи почти не связанным плотью.

Он расширился в чёрный вихрь. Тысячи теневых перьев подхватили мелкий камень, отвели его в сторону и задержали тяжёлые обломки на миг, достаточный для того, чтобы люди успели пробежать. Несущие Слово обрушили на него огонь; тени вспыхнули, но не исчезли.

Лоргар приказал своим верным воинам отойти к воротам и прикрывать бегущих. Некоторые не подчинились. Другие впервые узнали, что их примарх способен остановить их, не называя ослушание ересью. На площади началась схватка между вчерашними братьями.

Корвус увидел Талу посреди улицы. Девочка упала, ободрав колени, и теперь старалась встать, не отпуская руку младшего брата. Над ними наклонялась колонна, отделившаяся от фасада.

Он мог прыгнуть туда и спасти их — но тогда на другой стороне площади люди остались бы под обстрелом. Коракс услышал собственный голос из прошлого: «Если мы потеряем время, враг уйдёт». И другой, забытый голос Настури: «Сначала выведи тех, кто работает в соседнем тоннеле».

Он выбрал не между спасением и местью. Он выбрал, кого сможет спасти сейчас, зная, что всего не сможет.

Корвус послал часть теней удерживать колонну, а сам появился перед стреляющими в толпу мятежниками. Один из них попытался поднять оружие, но коготь Коракса рассёк ствол. Второй бросился бежать. Третий упал, не успев выстрелить. Бой был короток, страшен и не приносил облегчения.

Когда дорога очистилась, он вернулся к Тале.

— Ты сказал, что подождёшь, — произнесла она, дрожа.

— Я ждал.

— А теперь ты опять будешь с ним драться?

Корвус хотел ответить, что война давно не спрашивает разрешения. Но девочка смотрела на него так, как когда-то смотрел Элиан, ждавший ответа от человека, называвшегося его отцом.

— Не здесь, — сказал он.

Лоргар подошёл к ним по разрушенной дороге. Он увидел, как Коракс ставит ребёнка на ноги, и остановился, не решаясь приблизиться.

— Я мог бы удержать ворота, пока ты убивал мятежников, — сказал Лоргар.

— Мог.

— Почему ты не приказал мне?

— Потому что ты должен был решить сам.

В лице Лоргара появилось странное выражение. Его воспоминания о Колхиде, Монархии и Тысяче Храмов не исчезли. Он всё ещё оставался виновным перед миром, который когда-то убедил принять цепи за откровение. Но сейчас его брат не дал ему ни приказа, ни отпущения грехов.

— Ты не простил меня, — сказал Лоргар.

— Нет.

— И, может быть, никогда не простишь.

— Возможно.

— Ты всё ещё хочешь меня убить?

Коракс посмотрел на мёртвых воинов возле ворот, на разрушенную улицу и на детей, возвращавшихся к матери. Он не собирался лгать.

— Да.

Лоргар не опустил головы.

— Тогда почему уходишь?

— Потому что сегодня у меня есть дело важнее.

Долгое мгновение они стояли друг напротив друга, как два осколка одной давно разрушенной семьи. Между ними лежал Исстван, Калт, безымянные миры и целые тысячелетия боли. Никакое слово не могло соединить эти берега за один разговор.

Корвус протянул руку не Лоргару, а Тале. Девочка взялась за его палец. Он повёл её к воротам, где мать уже звала детей. Лоргар остался среди дыма, наблюдая, как чёрные крылья прячут маленькую фигурку от падающего пепла.

Примарх Гвардии Ворона не победил брата.

Но в тот день он не позволил брату вновь определять всю свою жизнь.

За воротами лежала незнакомая дорога. Она не обещала покоя, правосудия или возвращения домой.

Она просто вела прочь от храма.

Корвус пошёл по ней.

ЭПИЛОГ

Эпилог

Два пустых места

Позже — когда площадь остыла и город снова обернулся к собственным жестоким делам — тень Коракса исчезла с Сикаруса.

Не в сиянии победы и не под звуки гимнов. Он ушёл так, как уходили когда-то с Ликея тайные связные: без свидетелей, унося с собой только имена и обещания, которые ещё предстояло выполнить.

Его путь привёл к заброшенной станции на краю варп-разлома. Там торговали людьми. Не ради жертвоприношений, не во имя богов — ради более привычной и потому более страшной выгоды. Пленных заставляли работать на рудниках, а в документах называли оборудованием длительного пользования.

Коракс пробрался в административную башню и отключил замки на грузовых ярусах. Он не объявил себя спасителем. Не выбрал самой высокой башни, чтобы показать рабовладельцам свой ужасный облик. Он нашёл проводника среди заключённых и передал ему схему выходов.

— Почему ты не идёшь с нами? — спросил проводник, пожилой человек со шрамами на запястьях.

— Потому что кто-то должен удержать охрану у ворот.

— Тогда ты останешься здесь один.

— Нет, — сказал Коракс, вспомнив старую шахтную надпись. — Вас много. И я знаю, куда вы идёте.

Он дождался, пока последние транспортники покинут станцию. Охотиться за людьми оказалось труднее, чем охотиться за одним демоническим братом: нужно было помнить о кислороде в старых кораблях, о топливе, о больных, которым нельзя было перенести быстрый прыжок. Коракс узнал, что у свободы есть расписание ремонта, список продовольствия и необходимость терпеливо ждать тех, кто идёт медленнее.

В архиве башни он обнаружил запечатанный имперский контейнер. Тот был старше станции на многие тысячелетия. Система классификации относилась ко времени Великого крестового похода; на крышке сохранялся выцветший знак двуглавого орла.

Корвус вскрыл его, ожидая увидеть списки рекрутирования или сведения о потерянных экспедициях.

Внутри лежала металлическая пластина с двадцатью узкими гнёздами для имён. Восемнадцать были заполнены. Два — выскоблены так глубоко, что на месте букв остались борозды.

Над первым пустым гнездом стоял знак «II». Над вторым — «XI».

Коракс замер.

Он помнил братьев, которых можно было ненавидеть и любить. Помнил голоса тех, кто предал, и лица тех, кто погиб. Но эти два пустых места вызывали чувство, для которого он не находил имени. Словно когда-то он стоял перед закрытой дверью, а потом кто-то отнял у него не только ключ, но и память о комнате за ней.

Под пластиной лежал обрывок письма. Большая часть строк была уничтожена. Сохранились лишь несколько слов:

«…не приказ забыть…»

«…не имеют права на имя…»

«…если хотя бы один вернётся…»

Корвус не стал додумывать недостающие строки. Он слишком хорошо знал цену уверенности там, где не хватает знания.

Он взял пластину с собой.

Впервые за долгое время ему предстояло искать не человека, которого нужно убить, а имя, которое кто-то решил стереть.

На краю станции, у последнего открытого шлюза, Корвус остановился. За стеклом двигались корабли с освобождёнными пленниками; их огни удалялись в темноту, похожие на лампы, которые когда-то зажигали в шахтах Ликея.

Он позволил им уйти вперёд.

И лишь потом последовал за ними.

XVIII. Забытый примарх II легиона — «Имя, которого не существовало».

XVIII. Забытый примарх II легиона - «Имя, которого не существовало»

Ч А С Т Ь X V I I I

ЗАБЫТЫЙ ПРИМАРХ II ЛЕГИОНА ИМЯ, КОТОРОГО НЕ СУЩЕСТВОВАЛО

АВТОРСКАЯ ВЕРСИЯ · II ЛЕГИОН

I

Забытый примарх

Архив, в котором отсутствовал человек

У некоторых дверей нет замка.

Их не запирают потому, что за ними нечего украсть. Их не охраняют потому, что никто не должен знать, где они находятся. Иногда у них нет даже ручки: человек, который сумеет найти такую дверь, уже принёс с собой единственное необходимое средство открыть её.

Корвус Коракс стоял перед одной из них.

Станция находилась там, где прежние звёздные карты заканчивались росчерком имперского писца. Коракс прибыл сюда, следуя за сигналом, который обнаружил в металлической пластине с двадцатью гнёздами для имён. Борозды под знаками II и XI на первый взгляд были следами небрежного уничтожения. Под увеличением они оказались двумя рисунками, выполненными разными инструментами: один выскоблен старательно, почти хирургически; другой будто вырван вместе с частью металла.

Первый рисунок был картой.

Второй — предупреждением, смысл которого Коракс пока не понимал.

За дверью начинался коридор. На стенах висели пустые рамы для портретов, а под ними — бронзовые таблички без букв. Пыль лежала так ровно, что он различал собственные следы с каждым шагом. Сюда не входили тысячелетиями. Но в конце коридора горела одна лампа.

Под ней сидела женщина.

Сухое лицо, седые волосы, руки, осторожно сложенные поверх старого журнала регистрации. На спинке её кресла виднелся знак Адептус Администратум, выполненный в манере, от которой давно отказались даже самые консервативные писцы Терры. Женщина не испугалась примарха. Она выглядела так, словно он опоздал на назначенную встречу.

— Вы хранитель? — спросил Коракс.

— Последняя, — ответила она. — Пока вы не пришли.

— Как вас зовут?

Она открыла рот, но не произнесла ни звука. По её лицу прошло усилие, похожее на попытку вспомнить знакомую молитву. Наконец женщина опустила глаза.

— У меня есть жетон, — сказала она. — На нём номер. Этого достаточно для работы.

— Для работы — возможно.

Он не попросил показать жетон. После Ликея Корвус слишком хорошо знал, чем заканчивается жизнь, в которой человеку оставляют только номер.

Женщина указала на стену, где висела чёрная пластина без единого обозначения.

— Вы нашли карту. Значит, вам позволено читать свидетельство. Но, прежде чем открыть архив, вы должны ответить на вопрос.

— Чей?

— Его.

Коракс ожидал увидеть знак Малкадора, печать Императора, тайный код Сигиллита — любой из следов власти, умеющей скрывать собственные решения. Вместо этого женщина повернула к нему детскую деревянную дощечку. На её поверхности неровными буквами было вырезано:

«Если ты можешь вернуть человеку имя, вернёшь ли ты вместе с ним боль?»

Коракс долго читал эти слова. Он вспомнил Талу, которая на Сикарусе просила подождать, пока её семья уйдёт с площади. Вспомнил Элиана, имя которого так и не сумел произнести без стыда. Вспомнил освобождённых рабов, не желавших, чтобы кто-то называл их прежними инвентарными номерами.

— Я не вправе выбирать за него, — сказал он.

Женщина впервые улыбнулась. Не счастливо — скорее, с облегчением человека, которому разрешили завершить трудную смену.

— Так он и говорил.

Пластина повернулась на оси. За ней не было тайного хранилища оружия. Лишь несколько полок, десятки тысяч тонких металлических страниц и кресло, рассчитанное на существо гораздо выше человека.

Посреди комнаты стоял пустой постамент. На нём сохранились следы двух снятых предметов: большого шлема и маленькой чашки с отбитым краем.

— Где он? — спросил Коракс.

— Здесь нет его тела.

— Тогда что вы охраняете?

Женщина провела ладонью по деревянной дощечке.

— Разницу между тем, что было забыто, и тем, чего никогда не существовало.

Она нажала клавишу. В комнате заговорил голос, не принадлежавший ни машине, ни человеку, сидевшему рядом с Кораксом.

— Если это слушает мой брат, — произнёс он, — прошу тебя, не начинай с меня.

Голос умолк, словно его обладатель собирался с мыслями.

— Начни с тех, кому мы обещали, что их будут помнить.

И архив открылся.

II

Забытый примарх

Мальчик среди пустых табличек

Задолго до того, как имперский орёл расправил крылья над тысячами миров, на далёкой планете существовал город, в котором запрещалось произносить имена умерших.

Не все имена. Только имена тех, чью смерть город считал неудобной.

Мир назывался Астерион. Его море было тёмным, как железо перед закалкой, а башни поднимались из прибрежного камня целыми кварталами, связанными крытыми мостами. В городских школах детей учили, что мир держится не на силе и не на справедливости, а на согласии людей помнить одно и то же.

Согласие обеспечивала Коллегия Утешения.

Её писцы приходили после восстаний, голода, казней и эпидемий. Они изымали портреты, переписывали родословные, исправляли семейные списки. Иногда люди действительно просили их об этом. Отец не желал больше видеть имя погибшего ребёнка. Женщина хотела забыть, как муж умер за дверью карантинной палаты. Тот, кто пережил резню, не мог спать, пока в соседнем доме оставались фотографии убитых.

Коллегия называла свою работу милосердием.

Очень скоро милосердие стало обязанностью.

На центральной площади стояло здание, в котором хранились изъятые имена. Работавшие там женщины переписывали последние свидетельства на металлические полосы, запечатывали их в ящиках и отправляли вниз, в архив под городом. Среди них была Маэра — немолодая хранительница, никогда не снимавшая с шеи небольшой медный ключ.

Однажды во время бури она нашла за дверью архива мальчика.

Он сидел на холодном полу, обняв колени. Его одежда была разорвана, волосы мокры от дождя, а босые ноги оставили на камне глубокие отпечатки. Рядом лежала тяжёлая дверь, вырванная из петель изнутри. Маэра сначала подумала, что на архив напали. Потом увидела, что мальчик держит в руках табличку.

На ней было имя незнакомой женщины, выскобленное так, что сохранился лишь первый знак.

— Кто тебя впустил? — спросила Маэра.

— Никто.

— Как тебя зовут?

Мальчик посмотрел на табличку.

— Почему здесь оставили место, если не собирались писать?

Она не ответила.

Уже тогда он был крупнее детей своего возраста и говорил так, словно с каждым словом пытался проверить не только ответ, но и намерение собеседника. У него была память, внушавшая страх: он повторял целые страницы после одного взгляда, замечал исправления в старых списках, называл пропавших граждан по обрывкам надписей. Но больше всего Маэру пугало, что он никогда не спрашивал о богатстве, власти или своём происхождении.

Он спрашивал, кто жил в пустых домах.

Его поселили в маленькой комнате над архивом. Первую неделю он не соглашался есть, пока не узнавал имён тех, кто готовил пищу. Вторую — помогал носить ящики и возвращать на полки перепутанные записи. К концу месяца выяснилось, что мальчик может восстановить отсутствующий семейный реестр по счетам торговцев, школьным рисункам и резным отметкам на дверях.

— Ты делаешь опасную работу, — сказала Маэра, заметив его записи.

— Неправильную?

— Для Коллегии — да.

— А для тебя?

Она посмотрела в окно, за которым торговцы снимали со стены объявление о закрытой фабрике. Название фабрики они оставили. Имена рабочих, погибших во время пожара, уже исчезли.

— Для меня она необходима, — сказала женщина.

Мальчик не улыбнулся. Он только подвинул к ней лист, где восстановил сорок семь имён.

— Тогда помоги мне написать правильно.

Маэра дала ему имя. Оно было простым, древним, пришедшим из языка, почти забытого самими жителями Астериона. Она шепнула его на ухо, когда он лежал больной после долгой ночи в затопленном архиве. Мальчик повторил его, как повторяют ключ от собственного дома.

В этом свидетельстве его имени нет.

Не потому, что его никогда не было. Имя было. Им пользовались соседи, оно звучало на улицах, его выкрикивали люди, которым он помогал выбирать воду из подвалов. Позже под этим именем примарх отдавал приказы армиям, хоронил сыновей и спорил с Императором.

Но не всякая истина становится безопаснее от того, что её произнесли вслух.

Однажды в архив привели девочку с обожжёнными руками. Ей было лет девять. Родители погибли, когда войска Коллегии подавили забастовку в порту. Писцы предложили поместить её в новый дом, удалить из школьных книг упоминания о погибших и переписать запись о рождении. Для неё уже приготовили другую фамилию.

Девочка не плакала. Она стояла в коридоре и смотрела на собственные руки.

Мальчик спросил, как звали её мать.

Коллегиальный надзиратель оборвал его:

— Ребёнку будет легче, если прежняя жизнь закончится.

— Её родители умерли, — ответил мальчик. — Жизнь уже закончилась. Зачем убивать её второй раз?

— Ты не понимаешь милосердия.

— Тогда объясни.

— Некоторые воспоминания причиняют только страдание.

— А некоторые, — сказал мальчик, — объясняют, почему человек ещё стоит на ногах.

Надзиратель приказал отвести девочку. Мальчик заступил дорогу. Охранники подняли оружие, и в ту минуту Маэра поняла: существо, которого она приютила, никогда не научится уступать перед законом лишь потому, что закон назвал себя добрым.

Потом начались восстания.

Он собирал свидетельства в подвалах, тайно восстанавливал списки погибших, учил людей прятать по одной записи в разных местах. Он не обещал воскресить мёртвых и не говорил, что воспоминание сильнее оружия. Напротив: когда Коллегия направила на кварталы регулярные войска, он вывел людей по старому водостоку, взорвал подземный мост и впервые убил ради спасения живых.

После боя он всю ночь сидел рядом с именами погибших стражников.

— Они пришли убить нас, — сказала Маэра. — Почему ты их записываешь?

— Потому что их матери могут спросить.

Город пал не в один день. Империи редко рушатся сразу, даже когда в них уже никто не верит. Сначала жители начали возвращать вычеркнутые имена на двери. Потом отказались от переименования детей. Затем нашлись чиновники, готовые признать, что исчезнувшие люди существовали и что кто-то за их гибель отвечает.

На последнем заседании Коллегии мальчик отказался занять кресло верховного архивиста.

— Ты мог бы решать, что достойно памяти, — сказали ему.

— Именно поэтому я не должен сидеть в этом кресле.

Он ещё не знал, что однажды сам построит его заново.

III

Забытый примарх

Второй среди двадцати

Император нашёл его у моря.

Не во дворце, не среди почётного караула и не под знаменем восставшей планеты. Примарх стоял на каменной пристани, где рабочие вытаскивали из воды обломки старой библиотеки. Во время последнего штурма Коллегии её башня рухнула в залив. Тысячи записей оказались на дне. Теперь люди поднимали их по одной, очищали от соли и раскладывали сохнуть на длинных столах.

У воды стоял корабль, больше любого из судов, построенных на Астерионе. Его тень закрывала пристань и полгорода, но люди продолжали работать: потерянные страницы не становились менее важными от того, что с неба спустился бог в золотых доспехах.

— Ты мог бы приказать им прекратить, — сказал Император.

— Тогда страницы пропадут.

— Я могу предоставить тебе сто тысяч писцов.

— Они не знают почерка тех, кого мы ищем.

Император посмотрел на мокрую табличку в руках сына. На ней было написано всего два слова — имя женщины и отметка о рождении ребёнка. Император мог прочесть её содержание, даже не приближаясь. Он обладал силой, способной заставить подчиниться армии, и знанием, от которого человеческие мудрецы лишились бы речи. Но он не потянулся за табличкой.

— Ты знаешь, кто я?

— Человек, который пришёл за мной.

— Твой отец.

Примарх нахмурился. На Астерионе это слово было не титулом. Им называли того, кто приносил больному воду, учил ребёнка держать нож, чинил крышу перед дождями и оставался, когда взрослеть становилось страшно.

— У меня есть мать, — сказал он.

— Я не прошу отказаться от неё.

— Тогда назови её имя.

Император ответил без колебания.

Примарх впервые за встречу опустил табличку. Имя было произнесено правильно, с ударением того старого языка, на котором говорила Маэра. На пристани, среди рабочих, чей труд не представлял интереса для великих военных планов, началось возвращение второго сына.

Маэра умерла прежде, чем он покинул Астерион.

Ей не хватило нескольких недель. Она успела увидеть пришельцев, большие корабли и воинов, не снимавших шлемов даже в помещении. Успела спросить, заберут ли её сына. И, когда он ответил, что вернётся, тихо рассмеялась.

— Люди, которые обещают вернуться с небес, редко понимают, сколько длится один человеческий год.

— Я понимаю.

— Пока ещё нет.

Она вложила ему в ладонь медный ключ от старого архива.

— Когда у тебя будет власть, которой мне никогда не дадут, помни одно. Право знать правду не принадлежит тому, у кого лежат документы. Оно принадлежит тем, чья жизнь была в них записана.

После её смерти примарх три дня не выходил из комнаты. Он мог бы приказать остановить город, объявить траур всей планете, воздвигнуть мемориал так высоко, чтобы корабли замечали его с орбиты. Вместо этого он пришёл к хранителям и попросил дать ему её личное дело.

Там не оказалось ничего героического: даты выдачи жалованья, записи о повреждённых полках, жалобы на сырость в хранилище, просьба о дополнительных лампах для ночной работы.

Он сидел над этими страницами до рассвета. И понял, что горе состоит не только из великих событий. Иногда оно — утрата человека, который жаловался на плохой свет.

Позже ему показали легион.

Воины Второго стояли в рядах, уходивших к горизонту. Их броня была серебристой, без знаков скорби или победы. Они смотрели на примарха так, как дети смотрят на дверь, за которой наконец услышали шаги давно обещанного отца.

Ни один летописец, сохранившийся в нынешнем Империуме, не способен достоверно назвать их прежнее имя. В этом свидетельстве они станут Хранителями Порога. Так они называли себя в дни, когда у них ещё оставалось право писать собственную историю.

На первом смотре командир почётной когорты преклонил колено.

— Мой примарх. Мы готовы получить ваше имя и приказ.

Второй долго смотрел на него.

— Сначала назови своё.

— Эрдан, владыка.

— Эрдан, сколько людей в твоём отделении?

— Двадцать девять.

— Их имена?

Сержант перечислил всех. Не ошибся ни разу. Он говорил так быстро, как учил устав, но к концу замедлился, заметив, что примарх слушает, а не проверяет.

— Теперь, — сказал Второй, — мы можем говорить о приказах.

Под его командованием легион научился вести войну необычным образом. После освобождения мира на орбиту поднимали не только знамена победителей. Строились архивы, больницы, суды, комиссии по поиску пропавших. Каждый населённый пункт получал право восстановить списки тех, кого прежние правители стерли из истории. На некоторых планетах это казалось чудом. На других — угрозой.

Во время кампании у Звезды Семи Врат легион обнаружил миллионы казнённых, официально объявленных «добровольно переселёнными». Комендант мира попросил не публиковать списки, опасаясь массовой мести.

— Если вы назовёте мёртвых, живые начнут убивать друг друга, — говорил он.

— Возможно, — ответил примарх.

— И вы всё равно откроете архив?

— Да. Но сначала открою дороги для беженцев, подготовлю суды и попрошу живых рассказать, чего они хотят. Правда без ответственности тоже может стать оружием.

Эрдан стоял у двери и слушал. Ему казалось, что именно ради этого Второй и был создан: чтобы находить границу между могуществом и правом им пользоваться.

Но великие походы редко оставляют людям время держаться за границу.

Далеко от Терры, за системой, которую картографы называли Пепельным Венцом, легион нашёл мир после войны, закончившейся полным уничтожением его городов. Выжившие жили под землёй. Дети не выходили на поверхность из-за страха, даже когда небо очистилось. Старики каждую ночь слышали в вентиляционных шахтах голоса погибших. Хирурги не успевали лечить тех, кто калечил себя, пытаясь остановить воспоминания.

Примарх увидел женщину, которая не могла прикоснуться к собственной дочери: та носила такое же платье, как её убитая сестра.

Второй приказал строить лечебницы. Привёз врачей. Открыл распределительные склады. Но прошёл год, и люди продолжали просыпаться с криками.

Тогда один из местных учёных показал ему устройство, обнаруженное в руинах неизвестной цивилизации.

Оно умело делать то, чего не удавалось ни одному врачу.

Оно умело заставлять боль замолчать.

IV

Забытый примарх

Милосердие без свидетелей

Устройство не было похоже на орудие.

Его сердцевина находилась внутри чёрного каменного кольца, покрытого письменами, которых не знал ни один из лингвистов Империума. Когда кольцо включали, воздух становился неподвижным; люди рядом переставали вздрагивать от громких звуков, а страдающие кошмарами иногда впервые за годы могли заснуть.

Исследователи называли его Узлом Тишины.

Примарх запретил опыты без согласия испытуемых. Первые сеансы провели с добровольцами. Им заранее объяснили, что устройство воздействует на связь воспоминаний с болью, а не удаляет факты. Человек помнил, где умер его брат, но переставал кричать при виде похожей двери. Женщина могла произнести имя погибшего сына и не падала без сил.

— Это не забвение, — сказал Второй Эрдану. — Это возможность жить дальше.

— Откуда ты знаешь, отец?

— Они сами попросили.

И сначала он был прав.

На улицы вышли дети. Больницы стали пустеть. Снова заработали мастерские и школы. Примарх велел отмечать на каждой медицинской записи, что человек согласился на процедуру, и оставил возможность отказаться от следующих сеансов.

Однако через полгода появились странности.

Одна пациентка помнила, что её муж погиб во время обстрела, но больше не могла объяснить, почему хранила его куртку. Другой человек прекрасно описывал, как был арестован его брат, однако не понимал, почему раньше требовал суда над комендантом. Солдат, потерявший товарищей, перестал видеть сны о них — и вскоре подписал приказ о повторении того самого наступления, которое привело их к гибели.

— Они не чувствуют боли, — сказал врач, принесший отчёт. — Но вместе с болью уходит причина некоторых решений.

Примарх велел остановить процедуры.

Поток просителей не иссяк. Перед медицинскими пунктами стояли люди, которым казалось жестокостью возвращение мучений. Они не понимали, почему им отказывают в единственном средстве, которое помогло. Правительство мира просило распространить действие Узла на целые районы. Командование экспедиционных сил требовало изучить влияние устройства на моральный дух солдат. Ведущие учёные Империума уже обсуждали, как усилить поле до размеров планеты.

Эрдан принёс примарху новую пачку заявлений.

— Они пишут, что мы позволяем им страдать из страха совершить ошибку.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что мы должны сказать им правду. И принять их ответ, даже если нам не понравится.

— Даже если они захотят исчезнуть из собственного прошлого?

Эрдан ничего не ответил.

Второй помнил Астерион. Помнил писцов Коллегии, уверявших, что люди станут счастливее без некоторых имён. Но он помнил и женщину в подземной больнице, которая впервые за семь лет смогла обнять дочь. Между этими двумя воспоминаниями не было удобной дороги. Он не хотел становиться похожим на Коллегию — и ещё сильнее не хотел оказаться человеком, которому легче запретить помощь, чем взять на себя риск её оказать.

Он принял промежуточное решение.

Узел разрешалось использовать только по письменной просьбе добровольцев, под наблюдением независимых врачей и с сохранением всех воспоминаний в защищённых архивах. Пациент мог в любой момент потребовать вернуть ему доступ к записи о произошедшем.

Примарх называл это правом на возвращение.

Никто не сказал ему, что с человеческой памятью нельзя обращаться, как с дверью, которую всегда можно открыть старым ключом.

Первая авария произошла во время нападения на лечебный комплекс.

Незнакомые корабли вышли из варпа без опознавательных знаков. Они не стремились захватить мир и не предъявляли требований. Их экипажи двигались без приказов, словно люди, которым отняли страх и желание жить одновременно. Нападавшие добрались до Узла и подключили к нему собственные передатчики.

Позже Хранители Порога установили: кольцо было не лекарством. Это была часть забытой системы связи, созданной существами, для которых память была разновидностью излучения. Устройство могло менять не только ощущения отдельного человека, но и цепи узнавания между людьми. Через голос, знакомую мелодию, повторённое имя оно передавало своё воздействие от одного разума к другому.

Слова становились проводниками.

Пока примарх сражался с захватчиками, в соседнем госпитале мать не узнала ребёнка, которого сама родила. В казарме офицеры перестали различать товарищей по лицам. В городе открылся мемориал, и сотни людей смотрели на каменные стены, не понимая, зачем раньше оставляли там цветы.

Прошёл час — и исчезла сама возможность скорбеть по пропавшим.

Не тела. Не факты. Исчезла нить, связывавшая факты с человеком, которому они принадлежали.

Один мальчик подошёл к воину легиона и показал фотографию.

— Кто это? — спросил он.

На снимке стояли его родители.

Второй узнал их: ещё вчера он видел эту семью у входа в лечебницу.

— Твои мама и папа, — ответил примарх.

Мальчик внимательно посмотрел на него.

— Почему мне должно быть не всё равно?

И Второй впервые испугался не того, что люди будут страдать.

Он испугался мира, в котором их больше ничто не сможет заставить страдать друг о друге.

V

Забытый примарх

Последняя перекличка

На третий день тишина достигла орбиты.

Её несли голоса спасённых, вызовы по внутренней связи, сообщения врачей, молитвы над ранеными. Корабли Второго легиона получали отчёты с планеты, и люди, читавшие их вслух, начинали забывать тех, кому предназначались ответы. В одном отсеке сержант раздал пищу солдатам, которых знал двадцать лет, но к вечеру уже не различал их имён. На другом корабле навигатор помнил координаты родного мира и не мог вспомнить, почему желал туда вернуться.

Беда распространялась не как зараза. Она распространялась как решение, однажды оказавшееся слишком удобным.

Второй приказал выключить передатчики, изолировать поражённые корабли и уничтожить записи, содержащие активные узоры. Но приказ пришёл слишком поздно: сам факт узнавания некоторых последовательностей заставлял людей повторять их снова. Военные инженеры пытались записать предупреждение, и запись становилась новой дверью, через которую входила тишина.

Тогда примарх вспомнил мать.

Маэра учила его не доверять одному архиву. Если кто-то захочет переписать историю, говорил её старый голос, он должен столкнуться с тысячей дверей, которые не может открыть сразу.

Второй разделил легион на отсеки без связи. Отправил курьеров с физическими табличками. Приказал говорить через дверные щели, не называя ни себя, ни получателя, пока нельзя будет проверить, что оба ещё помнят причину разговора. Запретил исполнять приказы, пришедшие с незнакомого голоса, даже если голос принадлежал ему.

Эрдан увидел в этих распоряжениях отчаянную попытку сохранить человеческое между двумя командирами, которым больше нельзя было доверять даже собственные имена.

— Ты тоже заражён, отец? — спросил он.

Второй не ответил сразу.

С тех пор как он подключил свою мысль к Узлу, чтобы остановить выброс, чужие воспоминания приходили к нему без приглашения. Он слышал детские голоса с затопленных планет, видел лица людей, которых никогда не встречал, знал последние мысли сотен умирающих. Примаршая память, созданная для чудовищного объёма сведений, стала для Узла идеальным проводником.

Он мог удерживать в сознании целый город.

Но теперь стоило ему подумать о городе, и устройство искало в его памяти дорогу к каждому из живущих там.

— Я помню, — сказал он. — Это хуже.

Эрдан положил на стол отчёт о гарнизоне, оставшемся внизу.

— Тринадцать тысяч братьев ждут эвакуации. Они держат госпитали и защищают коридоры для мирных. Мы можем вывести их, если откроем связь на шесть минут.

— И заражение перейдёт на флот.

— Если не откроем, они погибнут.

Второй смотрел на карту. Он видел мосты между лечебницами, пустые ангары, шахты тепловых станций. Знал каждый путь. Его разум рассчитывал возможности с той холодной ясностью, которой великие стратеги гордятся, пока цифры не оказываются людьми.

— Они знают, почему остаются? — спросил он.

— Да, отец.

— Тогда спроси ещё раз. Не приказом. Пусть каждый скажет за себя.

Эрдан вышел. Через час он вернулся с длинным свитком. На нём было тринадцать тысяч отметок, сделанных разными руками. Многие воины не писали собственных имён: страх, что оно станет переносчиком, заставил их заменить подписи простыми линиями. Но рядом с линиями они оставляли слова.

«За тех, кто ещё узнаёт матерей».

«За пилотов эвакуационных судов».

«За детей в западном госпитале».

Один написал: «Потому что я помню».

Второй узнал почерк. Его носил юный легионер, которому он сам когда-то объяснял, почему имя врага не следует вырывать из списка мёртвых.

— Я не могу оставить их, — сказал примарх.

— Они и не просят тебя оставить. Они просят сделать так, чтобы удержанная ими дверь не оказалась бесполезной.

— Я должен быть с ними.

— Если ты спустишься, — ответил Эрдан, — Узел доберётся до всех через тебя. Мы проверили. Ты стал его ключом.

Примарх хотел возразить. Хотел назвать сына трусом, потребовать беспрекословного послушания, совершить любую из вещей, которыми великие полководцы защищают себя от невыносимой правды. Но Эрдан продолжал стоять перед ним, ожидая не гнева, а ответа.

— Значит, я приказал им остаться там, куда сам не могу вернуться.

— Да.

В этой короткой фразе было больше осуждения, чем в тысячах будущих приговоров.

К вечеру эвакуационные корабли вывезли последнюю группу детей. Мальчик, показавший фотографию родителей, сидел у иллюминатора и безразлично смотрел, как горит небо. Врач из госпиталя прикрепила к его куртке записку: «Лот. Мать — Нира. Отец — Аллен. Они любили его». Она не знала, вернётся ли смысл этих слов. Но решила, что надпись должна быть.

Второй приказал уничтожить главный Узел.

Мир содрогнулся от взрыва. Чёрное кольцо разрушилось, но до последней секунды продолжало передавать свой ритм. На поверхности зажглись тысячи огней — от аккумуляторов больниц до пожаров, охвативших покинутые города. С орбиты они напоминали звёзды, нарисованные слишком близко друг к другу.

Тринадцать тысяч Хранителей Порога не вернулись.

После битвы примарх начал перекличку. Он не доверил её писцам или машинам. Стоя в пустом доке, он называл сыновей по одному, пока не дошёл до последнего.

Никто не ответил.

Эрдан стоял рядом и молчал. Наконец примарх опустил свиток.

— Я обещал им, что их будут помнить.

— Мы помним, отец.

— Пока ещё.

Эрдан не понял смысла этих слов.

Через сутки Император приказал Второму явиться на Терру без легиона и без сопровождающих.

VI

Забытый примарх

Указ, которого нельзя прочесть

На Терре имперские архивы располагались в зданиях, настолько огромных, что их нижние уровни уже не помнили, для чего их выстроили.

В одних хранились договоры о мире, которого давно не существовало. В других — карты систем, исчезнувших за варп-штормами. Были полки с именами павших героев, которых ещё чествовали, и целые этажи с решениями, уже отменёнными, но всё ещё исполняемыми отдалёнными гарнизонами. Император строил будущее человечества, а под его дворцом лежал океан прошлого — невыносимый, противоречивый и необходимый.

Второго провели к маленькому кабинету без окон.

Там ждал Малкадор. Перед ним лежали три папки, каждая запечатана собственной печатью. Увидев примарха, Сигиллит поднялся. Секунду он смотрел на лицо сына Императора с такой усталостью, словно заранее знал, что скажет и как страшно прозвучат его слова.

— Твои братья спрашивают о тебе, — произнёс он.

— Скажи, что я жив.

— Я не могу сказать, что это надолго останется правдой.

Второй даже не сел.

— Сколько миров заражено?

— Семнадцать подтверждены. Ещё сорок три проверяются. Мы разрушили передающие станции и перекрыли маршруты. Но связь между очагами не подчиняется обычной географии.

— Значит, Узел использует не аппаратуру.

— Он использует запоминание. Мы обнаружили, что некоторые последовательности, произнесённые людьми, пережившими воздействие, способны восстановить его структуру в другой памяти. Теперь они содержатся и в твоей.

— Я могу перестать говорить.

— Даже молчание иногда бывает сообщением, когда человек знает, почему именно ты молчишь.

Малкадор раскрыл первую папку. На верхней странице стояло описание взаимодействия чужого устройства с нервной архитектурой примархов. Чернила местами расплывались — словно документ пытались стереть прежде, чем закончили читать.

— Тебя создавали, чтобы ты помнил больше, чем обычный человек, — сказал Сигиллит. — Ты запоминаешь лица и связи, даже когда остальные теряют их. Поэтому сопротивлялся воздействию дольше всех. И поэтому оно закрепилось в тебе глубже остальных.

— Его можно извлечь?

Малкадор опустил взгляд.

— Мы не знаем.

Второй усмехнулся, без радости.

— Кажется, впервые я слышу это от тебя.

— Я часто говорил это. Просто ты слушал только тогда, когда надеялся получить иной ответ.

Примарх прошёл к столу. На второй папке лежала печать Императора. Под ней — схема уничтожения транспортных сетей, изоляции легиона, зачистки воспоминаний у его братьев и выведения из обращения всех образцов письменности, способных воспроизвести опасную последовательность.

В документе уже были предусмотрены пустые места.

Там, где обычно указывали полное имя командующего, стоял римский знак II.

— Вы собираетесь стереть мой легион, — сказал Второй.

— Мы собираемся помешать катастрофе.

— Не отвечай мне чужими словами, Малкадор.

Сигиллит убрал руку с папки.

— Да. Мы рассматриваем стирание истории легиона и твоего имени. Возможно, нам придётся скрыть даже память о самом вашем существовании.

Второй представил лица воинов у нижних госпиталей. Их последнюю перекличку. Разнообразные почерки на свитке. Лота у иллюминатора, не помнящего, почему слова «они любили его» должны что-то значить.

— Ты хочешь, чтобы я согласился стать Коллегией Утешения для собственного народа?

— Нет. Я хочу, чтобы ты понял разницу между скрытым оружием и скрытым преступлением.

— Для тех, у кого отнимают право помнить, разница может оказаться невидимой.

Малкадор вздохнул.

— Поэтому мы оставили третью папку для тебя.

Внутри лежали чистые страницы.

— Что это?

— Список тех, кого нельзя забывать. Мы не сможем оставить открытыми подробности твоего пути и твоего оружия. Но можем попытаться сохранить свидетельства о людях, погибших из-за наших решений. В отдельном архиве. Без имён, способных оживить Узел, и без лжи, что они никогда не жили.

Второй долго смотрел на белую бумагу.

— Почему ты показываешь это мне, а не Император?

— Потому что он сейчас спасает один из заражённых миров.

— А после?

— После он будет ждать тебя.

У двери примарх обернулся.

— Я пришёл к нему сыном. Он собирается говорить со мной как с опасным предметом?

Малкадор ничего не ответил.

Это и стало ответом.

На выходе из кабинета Второй столкнулся с Эрданом. Тот каким-то образом добрался до Терры вопреки запрету, оставив флот на границе изолированной зоны. Воин снял шлем. На его лице появились следы усталости, которых примарх никогда прежде не замечал.

— Я должен был спросить тебя, отец, — сказал Эрдан. — Если нас заставят забыть твоё имя, кем мы останемся?

— Самими собой.

— А кто скажет нам, что мы существовали вместе?

Второй достал из-под плаща медный ключ Маэры и вложил его сыну в ладонь.

— Сохрани не моё имя, Эрдан. Сохрани свидетельство, что у каждого из нас было своё.

Они обнялись. Неловко, потому что одному из них для объятия пришлось наклониться, а второй всю жизнь привык стоять по стойке смирно. И всё же на мгновение между ними не было армии, болезни, приказов и истории, которую готовились уничтожить.

Были отец и сын.

Когда Эрдан отступил, Второй заметил, что воин плачет.

Он не стал просить его перестать.

VII

Забытый примарх

Отец, который оставил пустое место

Последнюю дверь Второй открыл сам.

За ней не было трона.

Только огромная комната, где по стенам проходили золотые жилы и висело множество незавершённых схем. В центре стоял человек, слишком усталый для собственных доспехов. Император снял перчатки. Он держал в руках маленькую металлическую табличку — ту самую, которую Второй однажды поднял из моря у Астериона.

— Ты сохранил её, — сказал сын.

— Она была первой вещью, которую ты не согласился оставить.

— Неправда. Первой была моя мать.

Император опустил глаза. И Второй с неожиданным страхом понял, что отец не спорит.

Комната изменилась.

Золотые жилы превратились в цепи, уходящие в бесконечную высоту. На месте письменного стола возникли кости машин, окружённые светом, похожим на огонь, который горит под водой. Император сидел на Золотом Троне — неподвижный, истощённый, в окружении тысяч людей, чьи жизни удерживали между звёздами один-единственный путь.

Второй видел это и одновременно помнил комнату, в которую вошёл до Ереси Хоруса. Он не знал, к какому времени принадлежит его собственный голос. Там, где мысль Императора касалась памяти, прошлое и будущее накладывались друг на друга, как два плохо сохранившихся документа.

— Что ты показываешь мне? — спросил сын.

— Неизбежность, которую я не сумел отменить.

— Это моё будущее?

— Нет. Моё.

Из тьмы донеслись шаги. На мгновение Второму показалось, что сейчас войдёт Маэра с лампой и пожалуется на холод в архиве. Вместо неё к подножию Трона подошли десятки тысяч теней. Одни несли медицинские жетоны, другие — обломки брони. За ними тянулись тени людей без лиц, которых Узел лишил узнавания, но не существования.

— Они твои? — спросил Император.

— Да.

— Все?

Второй вспомнил семнадцать миров, тридцать лет войны, бесчисленные походы и неисчислимые списки, которые он поручал вести другим. Потом — тринадцать тысяч сыновей, оставшихся на планете, где не было даже могил.

— Я не знаю, — признался он.

Император поднял лицо. В его глазах не было гнева. Но не было и утешения.

— Это самый важный ответ, который ты дал мне за всю нашу жизнь.

— И ты собираешься наградить меня уничтожением?

— Я собираюсь остановить то, что мы не понимаем.

— Ты всегда называешь так свои решения. Сначала ты решаешь, кого нужно защитить. Потом — чья история не имеет значения по сравнению с будущим человечества. Наконец — кто должен забыть, чтобы остальные могли жить.

— Иногда выбора нет.

— Нет. Иногда выбора не остаётся после того, как мы отвергли все остальные.

Тени приблизились. Второй видел среди них воинов в серебряной броне, женщину с обожжёнными руками из астерионского архива и мальчика Лота. Он протянул руку. Фигуры рассыпались, словно написанные на влажной бумаге чернила.

— Ты хочешь, чтобы я исчез? — спросил он.

Император долго не отвечал.

— Я хочу, чтобы ты жил.

— Но не помнил, кем был.

— Я пытался найти иной путь.

— Сколько?

— Больше, чем ты когда-либо узнаешь.

Второй подошёл к ступеням Трона.

— А если я не соглашусь?

— Тогда я буду вынужден остановить тебя силой.

— Даже если я твой сын?

— Именно потому, что ты мой сын. Я знаю, как далеко может зайти человек, уверенный, что спасает остальных.

В этом признании Второй услышал не угрозу. Он услышал страх отца перед собственным отражением.

— Ты ведь не только меня боишься, — тихо сказал он.

Император закрыл глаза.

— Нет.

— Ты боишься, что однажды человечество узнает цену твоего замысла и решит, что не просило его.

— Возможно.

— Тогда почему не скажешь ему правду?

— Потому что иногда правда способна убить тех, кому предназначена.

Второй вспомнил Узел: голоса, превращавшиеся в двери, имена, превращавшиеся в оружие. Он не мог отрицать этого. И именно потому слова отца причиняли ему такую боль.

— Я ошибся, — сказал он. — Я думал, что могу избавить людей от горя, не спросив, что останется от их любви. Я превратил свою память в устройство. Отправил сыновей умирать за моё решение. Но не смей делать из этого доказательство, что ты вправе забыть их за меня.

— Не вправе, — ответил Император.

Второй замер.

Он ожидал объяснения, приказа, осуждения. Готовился спорить с целой империей. Но отец произнёс всего два слова и не попытался их исправить.

— Не вправе, — повторил Император. — И всё же я вынужден скрыть твой путь. Это будет преступление против памяти. Я не назову его милосердием.

Второй долго смотрел на него. Потом рассмеялся — коротко, болезненно, почти беззвучно.

— Значит, ты всё-таки научился одному у моей матери.

— Чему?

— Не переписывать ложью то, чего нельзя исправить.

Отец протянул руку. На раскрытой ладони лежал старый медный ключ, совсем маленький рядом с золотыми доспехами.

— Мы можем закрыть опасные воспоминания внутри тебя, — сказал Император. — Отделить их от тех, кто способен повторить их звучание. Потом уничтожить пути к ним. Ты сохранишь жизнь, но не узнаешь своего лица, своего легиона, своего прошлого. Даже я не смогу вернуть тебе всё, не рискуя вернуть и Узел.

— А имена погибших?

— Их свидетельства будут сохранены отдельно. Без опасной последовательности. Не для прославления Империума — для тех, кто однажды захочет знать, почему их миры остались пустыми.

— И ты обещаешь это?

Император медленно кивнул.

— Я обещаю попытаться.

Второй вспомнил, как Маэра говорила, что люди с небес плохо понимают человеческие годы. Он сам обещал ей вернуться и не успел. Теперь ему обещали сохранить чужие имена, и у него не было сил потребовать большего.

— Не называй это спасением, — попросил он.

— Не назову.

— Не говори моим братьям, что я умер, если не знаешь этого.

— Тогда им придётся забыть вопрос.

— Я понимаю.

— Ты согласен?

Второй посмотрел на толпу теней у подножия Трона. Ему вдруг захотелось позвать Эрдана, попросить сына дать совет, разделить с ним тяжесть последнего решения. Но он уже сделал это однажды. Оставил тринадцать тысяч воинов ждать приказа на обречённом мире. И не желал снова назначать другого человека ответственным за собственный страх.

— Да, — сказал он.

Затем помолчал и добавил:

— Но ты должен помнить, что я сказал «да» не потому, что простил тебя.

— Я знаю.

— И не потому, что простил себя.

— Я знаю, сын.

Слово прозвучало впервые за весь разговор.

Второй поднялся на последнюю ступень. Он не преклонил колено. Император не потребовал этого. Отец коснулся его лба двумя пальцами, и между ними на мгновение возник старый берег Астериона: библиотечные страницы сушились на ветру, рабочие поднимали из воды ящики, а Маэра звала мальчика домой.

Он услышал своё имя.

И понял, что слышит его в последний раз.

VIII

Забытый примарх

Не пустота, а свидетельство

Когда голос смолк, Корвус Коракс обнаружил, что стоит на коленях среди архивных полок.

Он не помнил, когда опустился. Старинная запись закончилась, оставив после себя не имя забытого брата, а тяжёлую уверенность, что у этого имени была своя жизнь, отнятая не смертью, а решением.

Женщина-хранительница сидела напротив. По её щекам текли слёзы. Она всё ещё не могла произнести собственного имени, но, казалось, впервые почувствовала, что отсутствие слова не равняется отсутствию человека.

— Это действительно произошло? — спросил Коракс.

— Настолько, насколько архив может свидетельствовать о прошлом, — ответила она. — Опасные места изъяты. Последнее воспоминание восстановлено по нескольким независимым записям. То, что вы слышали, не возвращает его подлинный голос. Но слова он оставил.

— Кто принёс их сюда?

Она показала на маленькую чашку с отбитым краем.

— Один из его сыновей. Старый воин. У него не было права на имя, но сохранился ключ от двери, которая открывалась только изнутри.

Коракс поднял чашку. На дне была процарапана надпись: «Эрдану — за то, что спросил».

Он вспомнил собственных сыновей, погибших на Исстване, и тех, кого пытался спасти с помощью запрещённого знания. Сколько раз ему казалось, что признание ошибок станет предательством памяти о павших? Сколько раз он молчал, потому что не мог ответить, ради чего позволил им умереть?

— Он оставил их здесь, — сказал Коракс, — чтобы мы не нашли имя примарха.

— Не только. Чтобы вы могли найти остальные.

Хранительница протянула ему свиток.

Он ожидал тысячи чистых строк. Но увидел имена: Нира, Аллен, Лот; тринадцать тысяч воинов Хранителей Порога, имена погибших пациентов, названия разрушенных лечебниц, номера кораблей и даты, для которых больше не существовало карт. Часть свидетельств была неполной. Возле некоторых имён стояло «не установлено». Другие сопровождались отметкой «ждёт проверки».

— Их нельзя публиковать целиком, — предупредила хранительница. — Старые последовательности скрыты, а отдельные разделы опасны даже сейчас. Но вот эти списки проверены. В них больше нет ключа к Узлу.

— И ты хочешь, чтобы я увёз их?

— Нет. Я хочу, чтобы вы сами решили, имеет ли кто-нибудь право знать.

Коракс внимательно посмотрел на неё.

— Это тот же вопрос, что на двери.

— Да. Потому что он не сумел ответить на него окончательно. И знал, что не сумеем мы.

Примарх взял первый безопасный лист. Там были имена людей, которые умерли в карантинном госпитале и чьи родственники могли ещё сохранять рассказы, передававшиеся из поколения в поколение. Он не нашёл среди них прославленных героев. Список начинался именем женщины, убиравшей палаты, и заканчивался именем мальчика, умершего до того, как получил первые документы.

Он прочитал вслух первое имя.

Лампа над дверью не погасла. Из стен не вышли тени. Ни одна чужая воля не попыталась коснуться его памяти.

Он произнёс второе.

Третье.

Хранительница слушала. Потом спросила, зачем он это делает.

— Чтобы убедиться, — ответил Коракс, — что можно произнести имя и не сделать из него приказ.

Снаружи станции уже ждали освобождённые люди. Некоторым требовались новые документы, другие искали родственников, которых считали мёртвыми. Корвус внезапно понял, что архив не должен оставаться памятником одному примарху, как бы ни был велик его грех и как бы страшна ни оказалась его жертва.

Он должен был снова стать местом, куда живые приходят за ответами.

Коракс не унёс опасные страницы. Он опечатал их с помощью хранительницы и оставил предупреждение тем, кто однажды будет решать их судьбу. Безопасные списки скопировали для человеческих архивистов, не рассказывая им того, чего они не могли проверить и что могло навредить.

Перед уходом он вернулся к постаменту.

На месте шлема лежала пустая выемка. На месте чашки — прямоугольная тень в пыли. Коракс положил чашку обратно, а рядом — свою металлическую пластину с двадцатью гнёздами для имён.

— Я не узнал его имени, — сказал он.

Хранительница посмотрела на двадцать мест. Два оставались пустыми.

— Но вы узнали, что оно было.

Корвус долго стоял перед пластиной. Потом повернул её так, чтобы свет падал не на выскобленные борозды, а на остальные восемнадцать имён. Ему впервые пришло в голову, что вся семья хранила память о двух пустотах, даже когда каждый брат был уверен, что ничего не помнит.

Пустое место тоже может быть свидетельством.

И если его оставляют нарочно, однажды кто-то непременно спросит почему.

ЭПИЛОГ

Эпилог

Тот, кто не согласился

На обратном пути хранительница передала Кораксу маленький пакет, найденный за внутренней стенкой постамента.

Он был запечатан не знаком Второго, не печатью Императора и не знаком Малкадора. На воске стоял единственный римский номер.

XI.

Коракс не открыл пакет в пути. Он опасался чужой памяти больше, чем варп-хищников, способных разорвать корабль. Лишь вернувшись в один из заброшенных отсеков собственной флотилии, он обесточил связь, отложил оружие и осторожно вскрыл печать.

Внутри лежала записка, написанная рукой, которая сильно дрожала. Половина строк была зачёркнута автором. Чернила успели въесться в бумагу, и по их химическому составу можно было заключить, что письмо действительно было очень старым.

Сохранилось немногое:

«Я видел, как он выбрал забыть себя, чтобы не заставлять других забывать друг друга».

«Отец спросил и меня. Я ответил иначе».

«Моё имя ещё произносили, когда его уже нельзя было вспомнить».

«Если ты нашёл этот лист, не верь, будто нас постигла одна и та же судьба».

Далее текст обрывался. На последнем листке была всего одна строка:

«Он отдал своё имя. Моё у меня отняли».

Коракс опустил записку.

Две пустоты на металлической пластине вдруг перестали казаться похожими друг на друга. Одна была отпечатком решения, которое человек принял в отчаянии, надеясь остановить собственную ошибку. Другая — следом насилия, о котором ещё предстояло узнать.

Он не знал, кем был Одиннадцатый. Не знал, был ли тот убийцей, предателем, жертвой или человеком, чьи поступки невозможно вместить в удобный приговор. И теперь не собирался восполнять пробелы догадками, как когда-то имперские писцы заполняли белые места готовыми истинами.

Коракс вынул из шкафа чистый лист.

Наверху написал: «Свидетельство о брате, которого я не помню».

Затем поставил дату и добавил единственную фразу, в которой был уверен:

«Я обязан узнать, прежде чем судить».

Где-то далеко за пределами карт, в месте, не сохранившем ни одного официального названия, человек услышал слово, которого не ожидал услышать снова.

Он поднял голову.

Его цепи не звякнули. Они были сделаны не из металла.

Но кто-то впервые за десять тысяч лет задал правильный вопрос.

XIX. Забытый примарх XI легиона — «Последний стёртый сын».

XIX. Забытый примарх XI легиона - «Последний стёртый сын»

Ч А С Т Ь X I X

ЗАБЫТЫЙ ПРИМАРХ XI ЛЕГИОНА ПОСЛЕДНИЙ СТЁРТЫЙ СЫН

АВТОРСКАЯ ВЕРСИЯ · XI ЛЕГИОН

I

Забытый примарх

Вопрос вместо имени

Первую цепь Корвус Коракс заметил ещё до того, как увидел дверь.

Она не висела со свода, не тянулась по полу и не была прикована к стене. Её составляли слова, которые невозможно было дочитать. На железной пластине у входа в старую астропатическую обитель одна строка повторялась трижды, обрываясь на одном и том же месте:

«Признано, что присутствовавший при...»

Далее металл оставался гладким.

Две строки выше тот же оборот был выбит глубоко, будто каменщик ударил зубилом из ненависти. Третья строка выглядела новой. Она блестела, словно её процарапали утром.

Но в этой части галактики не было утра.

Звезда умирала за непроглядной полосой пыли. Пустынные спутники вращались вокруг неё по орбитам, которые кто-то когда-то рассчитал с безжалостной точностью. Официально система не существовала. В имперских навигационных каталогах её место занимала отметка о ненадёжном пространстве. На древней карте II легиона здесь стояло лишь одно слово: «Свидетель».

Коракс пришёл один.

После истории Второго он перестал доверять тем, кто заранее знает, какой ответ необходимо получить. Поэтому никому не поручил искать имя Одиннадцатого, никого не отправил вскрывать гробницу, никому не обещал вернуть потерянного брата. Он взял лишь чистый блокнот, старую записку с номером XI и лист, на котором собственноручно написал: «Я обязан узнать, прежде чем судить».

За дверью не было охранников. На полу лежало оружие, сложенное в аккуратную стопку. Старые болт-пистолеты, клинки, несколько детских ножей. Все они были направлены рукоятками к входящему.

На стене висела табличка:

«Входящий вправе сохранить оружие. Но обязан назвать того, против кого оно обращено».

Коракс оставил свои когти на руках. Он ещё не знал, от кого здесь понадобится защищаться.

Дверь открылась сама.

Внутри тянулась галерея судебных скамей. За каждой стоял пустой стул. На спинках были имена, даты, обозначения звёздных систем. Некоторые слова уничтожили, другие оставили целыми. Корвус различил и названия, встречавшиеся в ранних отчётах Великого крестового похода, и названия неизвестных ему городов.

В конце галереи, под потолком, похожим на неподвижное серое небо, сидел человек.

Он был огромен даже для примарха. Доспехи с него сняли. На плечах оставались следы старых креплений; по рукам шли светлые полосы от давно заживших ран. Волосы были тёмными и короткими, будто он продолжал стричь их в отсутствие зеркала. Глаза казались обычными — усталыми, внимательными, чуть воспалёнными.

Он не был прикован.

И всё же всякий раз, когда человек пытался встать, где-то далеко начинал звонить колокол, и он опускался обратно. Коракс почувствовал, как в воздухе меняется давление, словно галерея ожидала ещё одного приговора.

— Ты не похож на палача, — произнёс незнакомец.

— Я им был.

— Тогда ты не похож на человека, который гордится этим.

Корвус остановился перед пустой скамьёй.

— Ты Одиннадцатый?

Незнакомец отвёл взгляд.

— Раньше это был номер легиона. Потом номер дела. Ещё позднее — номер камеры. Ты пришёл за именем или за объяснением?

— Сначала за правдой.

Человек усмехнулся, и Коракс услышал в этом звуке что-то почти знакомое. Возможно, все сыновья Императора усмехались одинаково, когда встречали слово, от которого однажды погибло слишком много людей.

— Здесь из-за этого слова умерли миры, брат.

— Тогда я должен знать, как именно.

— А если правда окажется хуже лжи?

— Она не станет лучше, если я от неё отвернусь.

— Мой первый ответ был таким же.

Незнакомец положил ладонь на край стола. На коже виднелся маленький неровный шрам. Не боевой. Он походил на след от канцелярского резца.

— Скажи мне, Корвус, — спросил он, — если ты узнаешь, что отец приказал убить людей и потом стёр свидетельства, что ты сделаешь?

— Проверю, было ли это правдой.

— А когда проверишь?

— Спрошу тех, кто остался жив.

— А если уцелевшие не захотят стать твоими свидетелями?

Коракс посмотрел на стулья. Их было так много, что дальние ряды терялись во тьме. Каждому предназначалось место, и ни на одном никто не сидел.

— Тогда я не стану говорить за них.

Колокол прозвучал один раз. Незнакомец поднял голову.

— Ты действительно прочёл запись Второго.

— Да.

— Он выбрал исчезнуть.

— Он согласился потерять память, чтобы не повторить своё преступление.

— А я отказался. — Незнакомец провёл пальцем по шраму. — И мне пришлось узнать, что отказ тоже может стать преступлением, если требуешь, чтобы за него расплачивались другие.

На стенах открылись узкие окна. За ними не оказалось космоса. Коракс увидел город с высокими белыми домами и маленького мальчика, который нёс под мышкой деревянный ящик.

— Посмотри, — сказал Одиннадцатый. — Но пока не решай, чью сторону займёшь.

II

Забытый примарх

Мальчик, который не опустил глаза

На Тевре существовал обычай: прежде чем произнести имя обвиняемого, судья должен был показать ему пустые ладони.

Когда-то жест означал, что перед судом человек приходит без оружия. Прошли века, и жест превратился в украшение церемонии. Судьи прятали пистолеты в рукавах, а охранники ждали за занавесями. Пустые ладони продолжали показывать всем, кроме тех, чьё слово могло изменить приговор.

Тевра была миром широких рек и белого строительного камня. Её города стояли на террасах, спускавшихся к воде, и казались чистыми с большой высоты. На улицах не было открытых сточных канав. Площади омывали по утрам. Колокола судов отбивали время точнее фабричных часов.

Чистота была достоинством города.

Она же позволяла быстро смывать кровь.

Мальчика нашли на ступенях Суда Семи Рек. Ни одна женщина не объявила себя его матерью. Ни один архив не сохранил запись о рождении. За ночь он вырос настолько, что порвал покрывало, которым его укрыла ночная сторожиха. Утром мог говорить на языке людей, слыша его только несколько часов.

Сторожиху звали Ирса.

Её муж умер на строительстве водовода; в официальном отчёте смерть назвали несчастным случаем, а тело похоронили прежде, чем семья получила право увидеть его. Ирса подала жалобу. Её приняли. Ей выдали бумагу с печатью. Вечером она вернулась домой с тем же отсутствием мужа, с каким ушла утром.

Мальчика она назвала Реном. Не как великого судью и не в честь древнего героя. Так в её деревне называли маленький речной камень, который можно носить в кармане и вертеть в пальцах, когда страшно.

— Тебя могут спросить, кто ты, — говорила Ирса, завязывая на нём слишком маленькую рубаху. — Тогда скажи: Рен. Этого хватит, чтобы люди поняли, что зовут тебя, а не какой-нибудь закон.

Он вырос среди комнат для допросов и пыльных реестров. Ночами помогал Ирсе подметать галереи, а днём читал всё, что удавалось найти. Он быстро понял устройство Тевры: люди считали справедливость тем, что было записано на бумаге, а бумагу — тем, что соглашались подписать победители.

Однажды в зал суда привели девочку с обожжёнными ладонями. Её отца обвиняли в поджоге зернового склада. Она стояла босая, потому что сапоги сгорели вместе с домом. Судья спросил, видела ли она, как отец поднёс факел к деревянной двери.

— Нет, — сказала она. — Я видела, как пришли солдаты.

Судья закашлялся.

— Тебя спрашивают о преступлении отца.

— Он не поджигал склад. Солдаты закрыли его внутри и подожгли всё сами.

Секретарь сделал отметку: «Свидетель уклоняется от ответа».

Рен стоял за колонной с ящиком для документов. Он был ещё мал ростом по меркам собственного будущего, но уже выше большинства стражников. Его руки дрожали. Он не боялся суда. Он боялся, что сейчас окажется единственным человеком, который услышал девочку.

— Она ответила, — произнёс он.

Секретарь поднял голову.

— Это не твоё дело, подметальщик.

— Вы спросили, что она видела. Она сказала.

— Убери мальчика.

Рен вышел из-за колонны. Охранники не двинулись, когда увидели его лицо. Он говорил спокойно, почти учтиво:

— Если вы собираетесь не слушать её, зачем привели сюда?

Судья встал.

— Чтобы установить истину.

— Но вы её уже установили до того, как она вошла.

В тот день приговор не изменили. Отца девочки казнили, а девочку отправили в работный дом. Рена заперли в архивном подвале до утра. Он сидел на полу, слушал сквозь решётку шаги Ирсы и впервые понял, что правота не способна сама открыть дверь.

На рассвете Ирса принесла ему хлеб и старую тетрадь.

— Ты хотел помочь ей, — сказала она.

— Я сказал правду.

— Да. И теперь её заберут туда, куда тебя не пустят. — Ирса села рядом. — Пойми разницу, Рен: говорить за другого и помочь другому быть услышанным — разные вещи.

— Но если все молчат?

— Сначала спроси, чего хочет тот, за кого собираешься кричать.

Он запомнил её слова. Но годы спустя, когда под его началом стояли тысячи кораблей, оказалось, что помнить предупреждение легче, чем подчиняться ему.

Мальчик начал собирать свидетельства. Не для суда, который никогда не читал их до конца. Он записывал имена, рассказывал людям об их правах, находил родственников исчезнувших. В столярной мастерской изготовил ящики с узкими прорезями: любой мог оставить записку, не называя себя. Потом вместе с Ирсой он выстроил сеть из переписчиков, врачей и речных перевозчиков.

Когда губернатор решил закрыть все ящики и арестовать хранителей, в его распоряжении уже не осталось достаточного числа стражников: они тоже приходили к Рену, чтобы рассказать о пропавших братьях.

Первая революция на Тевре не началась с выстрела.

Она началась с того, что двенадцать женщин вошли в главный судебный зал и потребовали зачитать свидетельства прежде, чем вынести очередной приговор.

У каждой в руках был лист бумаги.

Губернатор приказал солдатам стрелять.

Рен встал перед женщинами, и первый снаряд пробил ему плечо. Он не упал. Второй разорвал камень у ступеней. Третий ударил в грудь и оставил только обугленное пятно на одежде. Солдаты опустили оружие, не понимая, как может выжить человек, против которого собрались все их приказы.

Рен мог убить губернатора. Он был достаточно силён, чтобы сделать это голыми руками. Вместо этого взял у одной из женщин лист и прочитал вслух имя её сына.

Потом — имя другого погибшего.

Потом — имя рабочего, которого официально никогда не нанимали.

К вечеру люди заняли суд. Запертых отпустили, а губернатора привели к тем же ступеням, на которых он приказывал стрелять.

— Казнить его! — кричали в толпе.

Рен посмотрел на Ирсу.

Она не подсказала решения.

Он спросил губернатора:

— Ты желаешь что-нибудь сказать?

— Я действовал ради порядка.

Кто-то засмеялся. Кто-то поднял камень.

— Мы услышали, — произнёс Рен. — Теперь спросим тех, кому он причинил зло, какого суда они требуют.

Суд длился семь дней. Не всех убедили. Некоторые хотели смерти немедленно. Другие боялись, что снисхождение откроет дорогу новой тирании. Но впервые в истории Тевры обвиняемого не убили до того, как дали выступить свидетелям.

Ирса, уже старая, смотрела на высокий помост, где сидел её приёмный сын.

— Ты сделал нужное дело, — сказала она после оглашения приговора.

— Почему ты не улыбаешься?

— Потому что теперь тебе будут верить слишком охотно.

— Разве это плохо?

— Когда человек произносит правду, его нужно проверять. Когда он становится её символом, проверять его перестают.

Позже, когда над Теврой появились корабли Императора, Рен вспомнил это предупреждение. Но не сразу понял, к кому оно относится.

III

Забытый примарх

Стражи Клятвы

Император не спустился на Тевру как завоеватель.

Он вошёл в старый судебный зал в сопровождении нескольких воинов, чья золотая броня отражала лица людей так отчётливо, будто каждый пришедший мог увидеть собственное обвинение. Его встретили без криков. На стенах ещё висели списки погибших, а женщины, победившие губернатора, не успели привыкнуть к тому, что теперь им разрешалось сидеть в первых рядах.

Рен стоял перед помостом.

— Ты называешь меня сыном, — сказал он пришельцу, — но сперва я хотел бы узнать, что это означает.

Император, казалось, обрадовался вопросу.

— Это означает, что я искал тебя очень долго.

— А те, кого ты не искал?

— О ком ты говоришь?

— Обо всех, кто живёт на мирах, куда твои корабли ещё не прилетели. Они тоже могут надеяться, что ты придёшь ради них?

— Ради человечества я и строю Империум.

Рен посмотрел на золотых стражей.

— Тогда тебе понадобится больше судов, чем армий.

Улыбка Императора стала заметна лишь на мгновение.

— Мне понадобятся и те и другие.

Они разговаривали всю ночь. Об управлении планетами, цене мира, свободе и её ограничениях. О правде, которую невозможно произнести без риска. О решениях, принимаемых ради миллионов незнакомых людей. Иногда Рен видел перед собой человека, способного понять, почему на Тевре взбунтовались против судов. Иногда — существо, которое уже решило всё до начала разговора.

Под утро Император протянул сыну руку.

— Пойдём со мной. Я дам тебе возможность сделать то, чего не удалось на одном мире.

— Слушать тех, кого никто не спрашивал?

— Строить человечеству будущее.

Рен заметил, что это были не одинаковые обещания.

Он всё же пошёл.

На орбите его ждал Одиннадцатый легион. Тысячи воинов, созданных по его образцу, стояли в неподвижных шеренгах. Они знали его генетический код, хотя никто не знал его жизни. Когда он проходил между рядами, некоторые беззвучно плакали. Другие не могли отвести глаз. Их командиры старались не нарушить церемонию.

Рен подошёл к одному из воинов.

— Как тебя зовут?

— Аркен, мой примарх.

— Кто приказал тебе стоять здесь?

— Магистр легиона.

— А если бы ты захотел уйти?

Воин нахмурился.

— Мне некуда уходить.

Этот ответ страшно удивил Рена. На Тевре он добивался права людей покидать города, выбирать работу и выступать в суде. Здесь перед ним стоял сын, созданный для войны, у которого не существовало даже представления о другой жизни.

— Значит, найдём тебе место, куда можно будет вернуться, — сказал Рен.

Легион получил новое имя — Стражи Клятвы. На его знамёнах появилась раскрытая ладонь с нераспечатанным свитком. Рен объяснял знак просто: никто не должен объявлять, что знает окончательный ответ, прежде чем прочитает свидетельство.

В первые годы легион прославился необычными победами. Он брал города без бомбардировок. Открывал архивы тираний, возвращал заключённых домой, требовал от вождей воюющих народов составлять списки погибших, а не только отчёты о захваченных территориях. Когда гарнизон сдавался, Стражи Клятвы не позволяли победителям уничтожать его записи. Когда повстанцы убивали пленных, примарх приказывал записывать и их преступления.

Но эта справедливость была дорогой.

Земные бюрократы жаловались, что после каждой кампании появлялись тысячи новых дел. Военные требовали быстрее закрывать расследования. Некоторые командиры раздражались, что примарх отказывается объявить целую планету лояльной, пока не выслушает тех, кто жил за пределами столичных стен.

— Ты тратишь время, — однажды сказал ему имперский представитель.

Рен показал на палатку, где старик рассказывал о захоронении рабочих.

— Он прождал сорок лет. Мы можем потратить ещё один день.

— Ваша милость, за день можно взять систему.

— А можно узнать, зачем её брали.

Солдаты любили его за это. Любили и гражданские. На освобождённых мирах дети рисовали на стенах раскрытую ладонь, а женщины оставляли у ворот гарнизонов просьбы о поиске пропавших. Постепенно на таких просьбах перестали ставить даты. Их просто складывали под изображением примарха и ждали, что он придёт.

Однажды Аркен принёс ему ящик с нераспечатанными письмами.

— Это лишь вчерашние, отец. Мы не успеваем даже прочесть адреса.

Рен долго смотрел на стопку.

— Значит, нам нужны новые писцы.

— Нам нужны ответы, которых мы не имеем.

— Мы найдём их.

— Всем?

Примарх хотел сказать «всем». В детстве он дал бы такой ответ без колебаний.

Вместо этого сказал:

— По крайней мере, никому не откажем в праве спросить.

Аркен кивнул. Но прежде чем уйти, положил на стол письмо, написанное детской рукой. Там не было ни имени, ни адреса. Лишь семь слов:

«Почему вы забрали папу и не вернули?»

— Это из мира, который мы освободили, — сказал Аркен. — Его отца мобилизовали наши рекрутеры. Он умер в первом походе. Мы отправили семье уведомление.

— Тогда почему ребёнок спрашивает?

— Потому что уведомление объясняет смерть. А он спрашивает, почему мы забрали его отца.

Рен не знал, что ответить.

Вечером он написал мальчику длинное письмо. Не приказ и не оправдание. Он рассказал о войне, об опасности и о долге, который, по его мнению, вынуждал людей уходить. Слова получились правильными. Красивыми. Даже искренними.

Он перечитал их и сжёг.

Мальчик не спрашивал, почему Империуму нужны солдаты.

Он спрашивал, почему его отец больше не придёт домой.

Рен пообещал когда-нибудь научиться отвечать на подобные вопросы.

Он не заметил, когда от этого обещания осталась лишь привычка требовать ответов от других.

IV

Забытый примарх

Девять миров без имён

На границе северных экспедиционных маршрутов лежало Келисское Кольцо — девять обитаемых спутников вокруг огромной мёртвой планеты. Их города строились в глубинах кратеров, где воздух удерживали силовые купола. Между спутниками ходили медленные транспортные суда, доставлявшие пищу, медикаменты и рукописные книги. Местные жители гордились тем, что их дети могли назвать все девять небес, видимых из окна.

Империум принял Кольцо без войны.

Через тридцать семь часов оно исчезло из официальных навигационных сеток.

Стражи Клятвы узнали о случившемся много лет спустя, когда к их флоту прибыл транспорт с разбитыми двигателями. На борту находились сто восемь человек. Они были истощены и больны, но не заражены ничем, что удалось бы обнаружить апотекариям. Каждый носил нашивку с девятью маленькими звёздами.

— Наших миров больше нет, — сказала капитан транспорта, женщина по имени Лиора. — Мы хотели узнать, кто отдал приказ.

Рен долго рассматривал список погибших. Его составили вручную, потому что корабельный архив погиб при бегстве. Записи содержали ошибки, пропуски и повторения. Возле некоторых семей были нарисованы детские ладошки.

— Вы утверждаете, что их уничтожили наши корабли?

— Я не утверждаю. Я видела.

Лиора показала ему обломок имперского боеприпаса с хорошо сохранившимся номером партии. Затем — письмо матери, не сумевшей добраться до убежища. Затем — вырезку из голопередачи: в последний час один из куполов уже горел, а ведущий требовал от жителей сохранять спокойствие до прибытия эвакуационных кораблей.

Эвакуация так и не прибыла.

Рен запросил материалы у Терры. Первые три канала отказали в доступе. Четвёртый передал официальный ответ: «Келисское Кольцо признано необитаемым вследствие враждебных действий неизвестного противника».

На следующий день офицер связи принёс копию закрытого рапорта. Её составил человек, которому уже давно не полагалось быть живым. Подписал не Император, а один из уполномоченных стратегов Великого крестового похода. В рапорте говорилось, что вражеская флотилия использовала логистические маршруты Кольца для удара по соседним системам. Полная эвакуация потребовала бы снять оборону с семи населённых миров; разрушение портов и орбитальных ретрансляторов лишало противника возможности продолжать наступление.

Тридцать семь часов командование выбирало.

Первые четыре часа обсуждали спасение гражданских. Следующие восемь рассчитывали допустимые потери. К двадцатому часу стало ясно, что эвакуационные коридоры не удастся удержать. К тридцатому приняли решение уничтожить сеть переходов вместе с городами, построенными вокруг неё.

К тридцать седьмому часу всё завершилось.

Погибли миллиарды.

На полях рапорта было отмечено: «Публичное обсуждение недопустимо. Величина потерь способна разрушить доверие к экспедиционному командованию». Ниже стояла ещё одна фраза, уже не имевшая отношения к безопасности маршрутов: «Уничтожить списки гражданского населения после подтверждения исполнения».

Рен показал документ Аркену.

— Ты веришь ему?

— Я верю номерам судов. Я проверил их боевые журналы. Наши корабли действительно нанесли удар.

— Значит, отец приказал убить девять миров.

— Не знаю, кто лично разрешил операцию, — ответил Аркен. — Но кто-то из нашего командования должен знать.

— Он знал.

— Это ещё не доказано.

Рен ударил ладонью по столу. От удара раскололась каменная столешница.

— Не прячься за формулировками!

Аркен не отступил.

— Ты сам учил меня, что мы обязаны отличать доказательство от обвинения.

Они долго смотрели друг на друга. Потом Рен отвёл глаза. Сын был прав. И это причиняло больше боли, чем любое возражение.

По его требованию началось расследование. Стражи Клятвы посетили места гибели девяти спутников, собрали остатки регистров, опросили выживших. Они обнаружили, что противник действительно использовал переходные узлы как оружие; оставив сеть целой, командование рисковало потерять ещё десятки населённых систем. Обнаружили и другое: несколько коридоров можно было удержать дольше. Эвакуационные транспорты были, но их направили за военным оборудованием. Один командующий прямо запретил предупреждать жителей, опасаясь паники.

Рен хотел, чтобы всё это узнал Империум.

— Не только приказ, — сказал он Аркену. — И то, почему его отдали. И то, что можно было сделать иначе. Ни одной удобной половины правды.

— Тогда мы должны сохранить закрытыми маршруты и коды обороны, — ответил Аркен. — Их ещё используют наши флоты.

— Мы не станем подделывать отчёт. Удаление страниц сделает его таким же лживым, как первый.

— Сокрытие нынешнего расположения кораблей не равно сокрытию смерти ребёнка.

— Ты хочешь решать, что людям позволено знать?

Аркен помолчал.

— Я хочу, чтобы они остались живы и смогли узнать всё остальное.

Вечером Рен получил личный вызов с Терры.

На стене загорелось лицо Императора. Золотой свет вокруг него мешал разобрать выражение, но голос прозвучал устало.

— Прекрати расследование, сын.

— Значит, ты знаешь.

— Я знаю, что там произошло.

— И приказал стереть свидетельства?

— Нет. Я приказал закрыть оперативные материалы. Уничтожение гражданских списков было отдельным решением. За него ответят виновные.

— Перед кем?

— Перед Империумом.

— Перед нами с тобой, значит. А сами люди не получат даже права услышать их имена.

— Ты можешь сохранить списки. Ты не можешь передать всей галактике данные, которые враг использует завтра.

— Ты просишь меня скрыть доказательства.

— Я прошу тебя не превращать свидетельство в карту для следующего убийцы.

Рен смотрел на человека, обещавшего строить будущее человечеству.

— В детстве я видел судей, которые говорили то же самое. Порядок важнее тех, кому он предназначен.

— А я видел цивилизации, уничтоженные потому, что один праведный человек не смог отличить тайну от лжи.

— Тогда покажи мне, в чём я ошибаюсь.

Император понизил голос:

— Я покажу. Но не через открытую передачу. Привези свидетелей на Терру. Мы восстановим дела. Накажем тех, кто уничтожил записи. И сохраним закрытыми сведения, за которые другие заплатят жизнью.

Это было предложение, которое Рен должен был принять. В нём имелись расследование, помощь выжившим и возможность исправить часть зла.

Но в нём не было одного: публичного признания отца, что его Империум совершил преступление.

Именно этого Рен теперь желал больше всего.

— Нет, — сказал он.

Связь погасла.

На столе остался список девяти миров. Рен провёл пальцем по первой строке, затем по второй. Его собственная ладонь была раскрыта, как на знамени легиона.

Но рука уже сжималась в кулак.

V

Забытый примарх

Передача, которую нельзя было остановить

Сигнал получил название «Открытое свидетельство».

Его собирали несколько недель. Астропаты переводили архивы в последовательности, которые могли пройти через дальние каналы. Корабельные писцы сверяли даты. Техножрецы спорили с офицерами безопасности. Тысячи голосов вошли в запись: выжившие с Келисского Кольца, бывшие командиры, врачи, грузчики, дети, которым удалось выбраться с обречённых спутников.

Рен настоял, чтобы в начале передачи не было его речи.

Он хотел дать слово людям.

Но именно поэтому не заметил, как лишил их возможности отказаться.

Лиора пришла к нему за час до запуска. Она уже получила приглашение выступить перед всей галактикой. В её руках была копия списка погибших, которую она составляла долгими ночами на повреждённом транспорте.

— В записи есть мой голос, — сказала она.

— Ты свидетельствовала добровольно.

— Перед твоими писцами. Чтобы они нашли виновных. Я не просила передавать это на тысячи миров.

— Другие должны знать, что произошло.

— Другие могут узнать без моего лица. Без имени моей дочери. Без подробностей её смерти.

— Если убрать свидетельства, они скажут, что мы всё выдумали.

Лиора медленно положила список на стол.

— Ты сейчас сказал, что моей дочерью нужно пожертвовать ещё раз, чтобы тебе поверили.

Рен поднялся.

— Я никогда не пожелал бы ей зла.

— Я тоже это знаю. — Лиора говорила без гнева, и от этого её слова становились тяжелее. — Но ты не спросил меня, хочу ли я быть доказательством.

Он обещал удалить её имя. Велел заменить голос и скрыть координаты убежища её семьи. Однако оказалось, что отложить передачу нельзя: флот уже занял позиции, а лояльные Терре части перекрывали дальние ретрансляторы.

— Исправим после запуска, — сказал Рен.

И в этот момент он нарушил собственное первое правило.

Там, где люди просили подождать, он решил, что его правда не может ждать.

Аркен пришёл с планшетом боевых расчётов.

— Одиннадцатый, мы обнаружили следы вражеских разведчиков в трёх ближайших секторах. Их сети умеют перехватывать наши исходящие сигналы. Особенно их интересуют старые таблицы маршрутов.

— В передаче есть и свидетельства, и таблицы. Без них никто не подтвердит, какие корабли находились у Кольца.

— Ими до сих пор пользуются действующие конвои. Это не закрытый музейный список. Там координаты переходных якорей, коды допуска и окна движения. Мы не сможем изменить всю сеть до выхода передачи.

— Тогда начните менять сейчас.

— Не успеем.

Рен хотел вспомнить Ирсу. Её лицо вдруг возникло перед ним отчётливо, будто она стояла у двери и ждала, пока он закончит неприятный разговор.

«Когда человек становится символом правды, проверять его перестают».

Но вокруг него были те, кто проверял.

И он сам велел им молчать.

— Запускайте, — приказал примарх.

Астропатические башни Стражей Клятвы заговорили одновременно. Во многих системах передачу услышали как далёкий хор. На кораблях — как искажённую речь нескольких тысяч людей. В соборах — как спор голосов, которые невозможно было заглушить привычными литаниями. Учёные начали расшифровывать координаты, писцы сверяли имена, солдаты узнавали номера собственных полков.

Мир впервые увидел цену спасения, скрытую в отчётах о Великом крестовом походе.

В нескольких столицах открылись комиссии. Где-то правители признали правду, где-то арестовали тех, кто слушал передачу. На Тевре люди вышли на площадь с девятью маленькими огнями и потребовали восстановить имена погибших. В гарнизонах возникли расколы: одни офицеры считали запись мужеством, другие — предательством.

И пока люди спорили о справедливости, машины противника уже пересчитывали маршруты.

Первым погиб транспорт «Мира». Он нёс лекарственные препараты на планету, где не было ни солдат, ни укреплений. На борту находились семь тысяч четыреста человек. Вражеские суда вышли к нему через переход, координаты которого раньше знали лишь военные диспетчеры.

Потом исчезли два конвоя.

На третьи сутки противник обошёл главные оборонительные рубежи и ударил по заводским мирам, снабжавшим целые армии. На четвёртые сутки разбил цепь станций, прикрывавших эвакуационный путь к густонаселённым системам.

Империум потерял время, а затем — способность защищать тех, кто не имел отношения к его тайнам.

Аркен принёс известие в зал связи. Он не обвинял отца. На нём были чужая кровь и копоть; он сам участвовал в эвакуации одного из разбитых портов.

— Последний маршрут закрыт, — произнёс он. — На нём осталось около сорока миллионов человек.

Рен смотрел на экран, где всё ещё появлялись сообщения о Келисском Кольце. Записи никто не подделывал. Свидетельства были настоящими. Но между ними мерцали числа, из которых враг составил новую карту убийства.

— Я могу отправить флот, — сказал примарх.

— Если отправишь, оголим ещё три мира.

— Тогда выведите людей.

— Мы выводим. Каждое судно уже занято.

— Прикажи удвоить вместимость.

Аркен выдержал паузу.

— Ты не можешь приказом сделать корабль вдвое больше.

Рен впервые повысил на него голос так, что дрогнули стены:

— Ты предлагаешь мне ничего не делать?!

— Я предлагаю тебе перестать отдавать приказы, которые невозможно выполнить.

Он протянул отцу лист. На нём были имена погибших на «Мире». Часть оставалась неизвестной: связь с кораблём оборвалась слишком быстро. В конце списка стояла пометка: «Находившиеся на борту дети — число уточняется».

Рен взял лист, будто его передавали из раскалённого железа.

В тот вечер он распорядился остановить передачу.

Она уже была повсюду.

VI

Забытый примарх

Суд, на который не пришли мёртвые

Пока Келисское Кольцо превращалось в символ борьбы с имперской ложью, целые флоты сражались, чтобы удержать новые линии обороны. Миры, затронутые записью, спорили о праве на восстание; на других люди просто закрывали окна перед надвигающейся бомбардировкой. Для тех, кто погибал под огнём, различие имело мало значения.

Рен решил явиться на Терру добровольно.

Стражи Клятвы предложили пробить дорогу силой. Часть командиров была готова объявить отца изменником, если Император потребует его ареста. Другие хотели доказать верность, сложив оружие. Легион разрывался на группы, каждая из которых утверждала, что защищает клятву, данную при первом построении.

Аркен собрал офицеров в пустом ангаре.

— Мы не убьём собственных братьев из-за того, что по-разному понимаем слова нашего примарха, — сказал он.

— А если он прикажет? — спросил капитан с перевязанной рукой.

Аркен долго не отвечал.

— Тогда нам придётся напомнить ему, для чего нас учили открывать ладонь, прежде чем брать меч.

Рен прибыл без гвардии. Он привёз доказательства собственных ошибок и потребовал суда не только над командующими Келисского Кольца, но и над собой.

Зал, в который его ввели, был меньше, чем он ожидал. Ни золотого сияния, ни миллионов зрителей. Узкий стол, два кресла и окно, за которым висело серое небо Терры. Император сидел без шлема. Рядом стоял Малкадор, от взгляда которого невозможно было скрыть усталость.

— Ты сам пришёл, — сказал отец.

— Я обещал свидетельствовать.

— О чём?

— О том, что мы сделали. О девяти мирах. О том, что я выпустил в эфир. О тех, кто погиб после моей передачи. Обо всём.

Малкадор положил на стол несколько томов.

— Следствие завершено. Командиры, санкционировавшие уничтожение гражданских реестров, выявлены. Некоторые умерли, остальные задержаны. Мы восстановили часть семейных списков. Эвакуацию действительно можно было организовать иначе. Ты был прав, требуя расследования.

Рен ждал продолжения.

— Но когда ты распространил действующие данные обороны, — сказал Сигиллит, — враг получил возможность нанести удары, которых мы не могли предвидеть до передачи. Мы проверили цепочку. Ошибки расчёта — на наших штабах. Решение передавать сведения без защиты — на тебе.

— Я знаю.

— Ты мог остановиться, — тихо сказал Император.

Рен поднял глаза.

— Ты мог не скрывать девять миров.

— Мог. Я не остановил уничтожение архивов вовремя. Мои люди называли это необходимостью. Я позволил им привыкнуть к этому слову.

— Ты признаешь преступление?

— Да.

— Публично?

Император замолчал.

Рен горько улыбнулся:

— Вот и вся разница между нами.

— Нет, сын. Разница в том, что ты полагаешь публичное признание единственным достойным ответом — даже если способ признания убьёт тех, кто не соглашался участвовать.

— Я говорил правду.

— Ты использовал правду как приказ. Она не перестала быть правдой. Но люди, которых ты хотел защитить, не получили возможности сказать «нет».

Рен вспомнил Лиору. Голос женщины в его передаче звучал так ясно, что его слышали в сотнях тысяч залов. Её дочь опять погибала на глазах у незнакомых зрителей, хотя мать просила не показывать этого.

— Я хотел, чтобы они знали, — прошептал он.

— Я тоже хотел, чтобы люди знали, — ответил Император. — Когда-нибудь. Когда они смогут вынести это, не погибнув от того, что мы не успели исправить.

— «Когда-нибудь» — слово, с помощью которого ты прятал их всегда.

Отец не стал спорить.

— Да. И это моя вина.

В зале надолго стало тихо.

Малкадор разложил на столе листы с приказами. Их было много. В одном говорилось о расследовании, в другом — о помощи уцелевшим из Кольца, в третьем — о временном ограничении дальних сообщений. Четвёртый носил гриф высшей секретности.

В нём предписывалось изъять имя примарха из публичных архивов.

Рен посмотрел на Императора.

— Ты хочешь вычеркнуть меня.

— Я хочу остановить войну между теми, кто сделал из тебя святого, и теми, кто сделал из тебя чудовище, — сказал отец. — Легион расколот. На десятках миров твоё имя стало оправданием расправ. Пока оно служит знаменем, мы не сумеем отделить погибших от споров об их убийцах.

— Тогда суди меня при людях.

— Они убьют друг друга прежде, чем услышат приговор.

— Ты не можешь этого знать.

— Не могу. Но я вижу, куда уже движутся армии.

— Значит, снова выбираешь за всех.

Император опустил руку на стол.

— А ты разве не выбирал?

Рен отшатнулся так, словно удар пришёлся по ране, о которой он забыл. Он хотел сказать, что отцу нельзя сравнивать уничтожение девяти миров и раскрытие настоящего документа. Но перед ним лежал список «Миры» и тысячи новых списков, появившихся после передачи.

— Я должен понести наказание, — произнёс он. — Но моих сыновей не стирай. Они выполняли мои приказы.

— Их не уничтожат. Легион будет расформирован. Воинов распределят по закрытым гарнизонам и другим обязанностям. Где возможно, дадут новые личные записи. Свидетельства о погибших сохранят в отдельных архивах.

— Ты отнимаешь у них историю.

— Я пытаюсь оставить им будущее.

Рен вспомнил Второго, о котором слышал только обрывки. Брат согласился потерять собственную память, чтобы не дать опасному знанию вновь стать оружием. Когда-то Одиннадцатый осудил бы это решение как слабость. Теперь он чувствовал, как страшно бывает соглашаться на спасение, за которое платишь тем, что больше никогда не сможешь объяснить себя.

— Я не дам согласия, — сказал он.

— Тебе не предлагают согласиться с приговором, — ответил Малкадор. — Тебе предлагают помочь уменьшить ущерб.

— Тогда сохрани мою память и записи о моих преступлениях. Не называй меня тем, кем я не был. Не говори, будто я умер, если хочешь лишь, чтобы обо мне забыли.

Император посмотрел сыну в глаза.

— Если оставить тебя свободным, ты вновь попытаешься передать всё. Ты ещё не научился отличать право свидетеля от собственного желания, чтобы свидетель услышал твоё оправдание.

— Посади меня под стражу. Но не заставляй притворяться, что ничего не было.

— Это будет долгая стража.

— Сколько?

— Столько, сколько понадобится.

— Десятилетия?

Отец не ответил.

— Века?

Малкадор отвёл взгляд.

Рен медленно отступил к окну. Терра, которую он увидел, не была похожа на Тевру. Здесь давно никто не подметал площадь перед судом ради чистоты. Люди строили дворцы, возводили стены, готовили новые войска. По их лицам нельзя было угадать, какую историю они услышат о пропавшем сыне своего правителя.

— У меня осталось одно требование, — сказал он.

— Говори.

— Сохрани свидетельства обо всех. О жителях Келисского Кольца. О людях, погибших после моей передачи. Об Аркене и других моих сыновьях. Не собирай из этого хронику моей великой правоты или твоей великой необходимости. Пусть там останутся и наши ошибки.

— Это можно сделать, — ответил Император.

— И пусть когда-нибудь сюда придёт тот, кому не нужен заранее вынесенный приговор. Человек, который сможет прочитать и не превратить услышанное в повод для новой войны.

Малкадор покачал головой:

— Такого человека трудно найти.

— Значит, оставьте пустой стул.

Рен сам написал первые строки будущего архива. Под ними поставил подпись — не номер легиона и не придворный титул, а имя, данное Ирсой. Потом положил лист в запечатанный ящик.

Император протянул руку.

Рен не коснулся её.

— Ты можешь заключить меня под стражу, отец. Но не называй моё молчание согласием.

— Не назову, — ответил Император.

Так они расстались.

Для галактики с того дня стало на одного примарха меньше.

Для самого Одиннадцатого началось ожидание, в котором время измерялось не годами, а вопросами, оставшимися без ответа.

VII

Забытый примарх

Тот, кто пришёл без приговора

Окна погасли.

Корвус снова стоял в пустом зале, перед сидящим братом. Колокол больше не звонил. Однако в дальних рядах словно осталось движение, будто все люди из увиденных воспоминаний только что вышли через боковую дверь и забыли закрыть её за собой.

Одиннадцатый смотрел на собственные ладони.

— Теперь ты знаешь, почему у меня отняли имя.

— Я знаю, что мне показали, — ответил Коракс. — В архиве Второго меня предупредили: даже самая точная запись не возвращает живых целиком.

— Ты всё ещё сомневаешься?

— В некоторых подробностях. Не в том, что погибли девять миров. И не в том, что потом погибли другие.

Рен коротко кивнул.

— Хорошо. Здесь слишком долго приходили люди, которые знали всё заранее. Одни называли меня героем, другие — предателем. Иногда я сам хотел поверить первым. Иногда — вторым. Так проще, чем помнить лица.

— Где свидетели?

— Те, кто был здесь со мной, умерли. Некоторых привозили позже, но ни одного я не удерживал. Последняя смотрительница ушла много лет назад. Ты видишь её стул — третий от входа. Она оставила записку о неисправном отоплении, а не о моей судьбе.

Коракс заметил на спинке стула сложенный плащ. Обычный человеческий, подшитый грубой нитью. Рядом лежала кружка с засохшим осадком чая.

— Почему ты не ушёл вслед за ней?

Одиннадцатый повернул голову к колоколу.

— Отец и Малкадор создали замок, который удерживал не столько тело, сколько возможность повторить передачу. Во мне остался полный набор закрытых данных. Астропаты не могли нести такие сведения безопасно, и часть их связали со мной. Если я попытаюсь покинуть место без должных печатей, система сочтёт это попыткой распространить архив. Она остановит меня. — Он усмехнулся. — Потом я обнаружил, что удерживают меня не только печати. Я боюсь, что вновь решу всё за остальных, стоит оказаться рядом с передатчиком.

— Ты не похож на человека, который сдаётся страху.

— Значит, десять тысяч лет не прошли даром. Теперь я хотя бы способен его назвать.

Коракс сел напротив брата. Скамья была рассчитана на обычного человека; камень треснул под его весом, но выдержал.

— Я принёс не передатчик, — сказал он. — Я принёс лист.

Он положил на стол собственную запись: «Я обязан узнать, прежде чем судить».

Рен прочитал её так медленно, словно никогда прежде не видел обещания, которое не требовало от него немедленного действия.

— И что ты сделаешь, когда узнаешь?

— Найду людей, которые имеют право решить, какую часть истории рассказывать.

— Они мертвы.

— Не все. Есть потомки тех, кто бежал с Кольца. Есть семьи погибших при атаке на «Миру». Есть потомки легионеров, которым оставили новые документы. Возможно, у них сохранились частные письма, не попавшие ни в один имперский архив.

— Им не позволят произнести моё имя.

— Тогда начнём не с тебя.

Рен поднял глаза.

Коракс показал на тысячи пустых стульев.

— Ты хотел, чтобы здесь слышали каждого. Но они все обращены к тебе. Даже спустя тысячелетия ты остаёшься в центре собственной истории. Может быть, стоит развернуть их к двери.

Брат рассмеялся. На этот раз без горечи.

— Ты был освободителем. Ты всегда умел находить выход.

— Нет. Я умел взрывать стены. Выходом занимались люди, которые оставались жить среди обломков.

— И кого ты потерял из-за этого?

Коракс не ответил сразу. В памяти всплыли Исстван, мёртвые сыновья, лаборатории и искалеченные существа проекта «Раптор». Он вспомнил, как искал Лоргара тысячи лет и однажды отложил охоту, чтобы женщина с детьми смогла уйти с площади.

— Слишком многих, — сказал он. — В том числе тех, ради кого, как мне казалось, я сражался.

Одиннадцатый долго смотрел на него. Потом поднял руку и указал на маленькую дверцу под первым рядом скамей.

— Там хранится неиспользованная часть архива. Я не открывал её с тех пор, как умер последний писец. Он просил не делать этого без другого свидетеля. Я хотел ослушаться. Много раз.

— Почему не ослушался?

— Потому что он сказал: «Я не принадлежу вам, мой примарх. Даже если вы единственный, кто ещё помнит моё имя».

Корвус встал. Вместе они подошли к дверце. На замке имелось два углубления для ладоней: одно — размером с человеческую руку, другое — для примарха.

— Второй ключ? — спросил Коракс.

— Не ключ. Согласие того, чьё свидетельство хранится внутри.

— Но он умер.

— Поэтому я и не открывал.

Коракс внимательно осмотрел надпись. Это была просьба хранить записи до тех пор, пока кто-нибудь из законных наследников свидетеля не пожелает получить их. Для открытия требовалось удостоверить родство или право наследования. Ни Корвус, ни Одиннадцатый таким правом не обладали.

Они отошли от двери.

Ничего не произошло.

За все века заключения Рен не ожидал, что отказ открыть одну маленькую дверцу принесёт ему такое облегчение.

— Ты не забрал их, — произнёс он.

— Они не мои.

— И не мои, — повторил Рен.

Впервые эти слова прозвучали не как наказание, а как истина, которую он мог вынести.

VIII

Забытый примарх

Последний стёртый сын

Они работали вместе три дня.

Не над восстановлением легиона и не над оправданием своего отца. Корвус и Рен составляли реестр того, что можно подтвердить без опасных военных сведений и без нарушения воли свидетелей. Имена погибших помещали отдельно от решений командования. Официальные приказы — отдельно от рассказов о них. Спорные даты отмечали знаком вопроса. Непроверенные показания не превращали в признанные факты только потому, что их произнёс примарх.

Работа оказалась медленнее любой войны.

Рен не привык признавать это достоинством.

На четвёртый день пришло сообщение от людей, чьи предки некогда покинули Келисское Кольцо. Корвус нашёл их по старой цепочке гражданских регистраций. Община сохранила девять маленьких огней на ежегодном поминовении. Однако никто там не знал полного текста «Открытого свидетельства», а имя примарха исчезло из устной традиции задолго до рождения нынешних старейшин.

Они просили вернуть им список погибших, но не публиковать изображения последних часов своих предков.

— Значит, мы можем передать имена, — сказал Рен.

— Их имена, — уточнил Коракс. — Не твою историю о том, почему ты хотел их спасти.

Рен кивнул.

Сначала они отправили одну небольшую запись, лишённую военных координат. В ней содержались имена врачей из северного госпиталя третьего спутника, даты рождения их детей и несколько писем, которые не успели отправить перед бомбардировкой. Получатели не знали, кто предоставил сведения. Они только попросили передать благодарность тому, кто сохранил список.

Одиннадцатый долго сидел перед пустым экраном.

— Я когда-то разослал миллиардам людей всю правду, — сказал он. — Сейчас отправил двадцать семь имён. И впервые мне кажется, что я действительно помог.

— Может быть, именно столько ты и мог сделать сегодня.

— А завтра?

— Завтра кто-нибудь из них скажет, что хочет знать больше. Или не скажет.

Рен посмотрел на дверь, ведущую в пустую галерею.

— Это будет трудно вынести.

— Я знаю.

Из глубины станции донёсся звон.

На этот раз колокол звучал иначе. Не как предупреждение, а как старый механизм, которому впервые позволили закончить давно начатый удар.

Рен встал.

Он пошатнулся, ожидая знакомой боли. Боли не было. Печати продолжали работать, но один из внутренних запретов исчез: замок больше не считал любое его движение попыткой вырваться с полным архивом. Незащищённые сведения оставались изолированы. Система, построенная как тюрьма, впервые допустила, что заключённый способен принять ограничение, не соглашаясь с тем, что его лишили имени.

— Ты свободен? — спросил Коракс.

Рен сделал несколько шагов по залу, затем остановился.

— Пока не знаю. Я могу дойти до двери. Но если уйду сейчас, оставить всё здесь будет означать ещё раз бросить свидетельства без тех, кто умеет их хранить.

— Это не значит, что ты обязан провести здесь вечность.

— Нет, — согласился Рен. — Ты прав. Мне понадобится кто-то ещё. Не хранитель моих преступлений и не служитель моего имени. Люди, которые будут вправе сказать мне, что я ошибаюсь.

Коракс вдруг увидел перед собой не чудовище, которого вычеркнули из истории, и не святого, обречённого на страдания за чужую жестокость. Перед ним стоял брат. Упрямый, виновный, обиженный, способный на милосердие и потому особенно опасный, когда считал собственное милосердие неоспоримым.

Такой же, как и многие из них.

— Ты хотел встретиться с отцом? — спросил Корвус.

— Всё это время.

— Его Трон ещё стоит.

— Я знаю.

— Он уже не тот, кого ты помнишь.

— Я тоже.

Рен подошёл к окну. Сквозь пыльный купол станции виднелась звезда, от которой осталось меньше света, чем в начале его заключения.

— В последний раз я сказал ему, что он не вправе называть моё молчание согласием. Тогда я хотел, чтобы он признал меня правым. Сейчас я хотел бы задать другой вопрос.

— Какой?

— Помнит ли он тех, чьё молчание назвал необходимым?

Коракс не стал утверждать, будто знает ответ. Он предложил обратиться к Трону, когда будет возможно, не подвергая опасности архив и его хранителей. Пока же выслушал то, что брат сам хотел передать отцу.

Рен взял чистый лист, каким-то странным чудом сохранившийся на станции среди тысяч старых документов. Медленно написал:

«Отец.

Я не прошу вернуть мне славу. Она была одной из причин, по которым я перестал слышать людей.

Я не прошу признать тебя единственным виновным. Это стало бы ещё одной ложью.

Я прошу оставить в истории место для тех, кого мы не сумели спасти. Не только для погибших по твоему приказу, но и для погибших по моему.

И если ты когда-нибудь снова решишь, что ради будущего нужно стереть чьё-то имя, сначала спроси его владельца, готов ли он заплатить эту цену.

Я всё ещё твой сын.

Это не значит, что я тебя простил».

Он отложил перо.

— Ты передашь?

— Когда смогу, — ответил Коракс.

Рен сложил лист вдвое. Потом протянул брату ещё один — короткий, написанный дрожащей рукой.

— А это не для отца. Для тех, кто однажды спросит, кем я был.

На втором листке не оказалось имени, титула или номера. Там стояли только слова:

«Моё имя у меня отняли. Это было насилием.

Я отнял у других право решать, как рассказывать их боль. Это тоже было насилием.

Не превращайте ни одно из этих признаний в оправдание другого».

Коракс спрятал лист рядом с запиской Второго.

— Я не стану называть тебя потерянным, — сказал он. — Теперь я знаю, где ты.

Рен впервые за десять тысяч лет улыбнулся так, как улыбаются не тому, кто обещает спасение, а человеку, который обещает вернуться и понимает цену этого обещания.

— Тогда, брат, не забудь дорогу.

ЭПИЛОГ

Эпилог

Двадцатый стул

На станции оставалось двадцать стульев.

Раньше там стояли тысячи. Корвус и Одиннадцатый перенесли лишние в соседний зал, предназначенный для будущих человеческих архивистов. Двадцать сохранили не как тронный зал и не как памятник победам. Каждое место напоминало, что когда-то в одной семье существовали братья, чьи судьбы не умещались в привычные слова «верный» и «предатель».

Два стула не имели именных табличек.

Один стоял у окна, где можно было видеть умирающую звезду. Другой — рядом с дверью. Корвус не стал решать, какое место предназначено Второму, а какое Одиннадцатому. Он оставил их пустыми.

Перед отлётом он заметил в дальнем конце зала ещё одну вещь: белое перо.

Оно не принадлежало местным птицам. На мёртвой станции птиц не было вовсе. Перо лежало поперёк чёрной чернильной линии, будто кто-то только что отложил его вместо пера для письма.

Коракс поднял находку. На мгновение он увидел высокий зал, освещённый золотом, и фигуру с крыльями, стоявшую возле неподвижного Трона. Видение исчезло прежде, чем он смог спросить, было ли оно воспоминанием, предупреждением или надеждой.

— Кто-то ждёт, — тихо произнёс Рен.

— Ты тоже увидел?

— Нет. Я только услышал, как ты перестал дышать.

Коракс убрал перо в блокнот. Между двумя листами — запиской Второго и свидетельством Одиннадцатого — оставалось ещё одно пустое место.

Он подумал о Сангвинии.

Брат, которого все называли ангелом, слишком часто становился чужой надеждой и слишком редко получал возможность рассказать собственную историю. Корвус помнил его улыбку накануне войны, помнил, как спокойный голос Сангвиния мог заставить измученных солдат поднять головы, и помнил самое страшное: даже после смерти от него продолжали ждать утешения.

— Как думаешь, он согласился бы говорить последним? — спросил Рен.

— Не знаю, — ответил Корвус. — Возможно, он слишком долго уступал другим очередь.

За дверью ожили старые механизмы. Первый безопасный список ушёл людям, которые всё ещё хранили девять огней в память о своих предках. В ответ пришло одно короткое сообщение:

«Мы прочли имена. Спасибо. Остальное решим позже».

Рен перечитал его дважды и оставил без ответа.

Впервые молчание не означало, что кого-то заставили забыть.

Оно означало, что у живых осталось право продолжить разговор, когда они сами будут готовы.

А далеко, у подножия Золотого Трона, тот, кого столько раз называли совершенным сыном, медленно сложил крылья.

На этот раз он не собирался говорить за братьев.

Ему предстояло заговорить за себя.

XX. Сангвиний — «Последний ангел у Золотого Трона».

XX. Сангвиний - «Последний ангел у Золотого Трона»

Ч А С Т ЬX X

САНГВИНИЙ ПОСЛЕДНИЙ АНГЕЛ У ЗОЛОТОГО ТРОНА

XX· КРОВАВЫЕ АНГЕЛЫ

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА ЦИКЛА О ДВАДЦАТИ ПРИМАРХАХ

I

Часть I. Двадцатое место

Тот, кто всегда открывал дверь

Золотой Трон гудел так, как гудят вещи, которым давно следовало умереть.

Не громко. Не величественно. Не так, как поют хоры под сводами храмов, где тысячи людей никогда не видели лица того, кому молятся. Его звук был ниже слуха, глубже костей. В нём можно было различить дыхание машин, скрежет истощённых механизмов, пульс старого ранения и нечто ещё: упрямое решение продолжаться.

Сангвиний стоял у подножия Трона и считал стулья.

Двадцать.

Он видел их прежде, хотя никогда не приносил сюда. Простые деревянные стулья, поставленные полукругом возле золотых ступеней. У одного сломана перекладина. Другой грубо сколочен, словно на его изготовление не хватило времени. Два не имели табличек. У третьего на спинке сохранилась едва заметная трещина в форме молнии.

Последний стул стоял ближе всех к проходу.

На его сиденье лежало белое перо.

Сангвиний подошёл, но не взял его. Перо было слишком лёгким для такого места. Рядом стояли машины, удерживавшие надежду человечества ценой бесчисленных жизней; под полом уходили в недра дворца трубы и кабели; за стенами войны продолжались так долго, что их причины стали непонятны даже тем, кто ещё сражался. И среди этого стояло нечто, что мог бы унести случайный сквозняк.

— Ты оставил его у брата, — сказал голос с Трона.

Сангвиний не обернулся.

— У Корвуса. Он нашёл пустое место в старом архиве. Кто-то должен был дать ему понять, что искать ещё не поздно.

— Ты часто говоришь «кто-то».

— Часто так бывает, когда никто другой не приходит.

Ответ прозвучал жёстче, чем он собирался. Сангвиний почувствовал старый порыв извиниться раньше, чем поймёт, за что именно.

Он удержался.

Сангвиний привык встречать братьев. Льва, который вечно путал ответственность с одиночеством. Хоруса, которому пришлось заново научиться произносить собственное имя. Курца, приносившего с собой тьму Нострамо. Дорна, стоявшего перед стеной, которую невозможно было удержать. Ангрона, помнившего цепи даже там, где не осталось рук. И других — слишком разных, слишком раненых, слишком уверенных, что именно их боль не имеет права на внимание.

Он знал, где им предложить место. Знал, когда говорить и когда молчать. Он безошибочно замечал мгновение, когда у брата задрожит голос, и всегда находил, куда отвести взгляд, чтобы тот не почувствовал стыда.

Никто не спрашивал, кто встретит его самого.

Сангвиний никогда этого не требовал.

Он вдруг понял, что этим тоже отнимал у них выбор.

— Все приходили? — спросил он.

— Все, кто мог. Не так, как ты понимаешь приход. Некоторые остались там, где сражаются. Некоторые не покидали собственной памяти. Некоторые лишь на мгновение оказались рядом с теми, кого считали потерянными. Ты уже знаешь, что здесь не работают обычные часы.

— Я спрашивал не о часах.

— Я знаю.

Над Троном поднималась фигура, на которую не хотелось смотреть. Император не выглядел ни царём, ни богом из тысяч золотых статуй. То, что осталось от Него, удерживали вместе колоссальная машина, древняя воля и боль, от которой у обычного человека распалась бы сама мысль о жизни.

Сангвиний опустился на одно колено.

— Отец.

— Встань.

Он не подчинился сразу.

— Прости.

— За что?

Вопрос оказался неожиданным. На него существовали сотни ответов, и все они стояли в очереди, которую Сангвиний выстраивал десять тысяч лет.

За Хоруса. За Терру. За умирающих у ворот. За легион. За братьев, которых не успел остановить. За то, что иногда ненавидел собственные крылья. За то, что устал ждать.

— Я не знаю, с чего начать, — признался он.

— Тогда начни не с прощения.

Сангвиний поднялся. Его крылья раскрылись сами собой, огромные, белые, знакомые бесчисленным иконам. Их изображали на знамёнах, которыми прикрывали казни. Их высекали на гробницах детей, погибших до того, как научились читать. Их называли знаком непорочности.

На левом крыле отсутствовало маленькое перо.

— Это место, — сказал Император, — предназначено тебе.

Сангвиний посмотрел на последний стул.

— Я думал, должен стоять у двери.

— Ты стоял там достаточно долго.

— Если я сяду, кто придёт встречать остальных?

Император не ответил.

За пределами зала что-то ударило в металлический пол. Возможно, упал инструмент служителя. Возможно, через тысячу лет развернулся ещё один бой за узкий коридор. Здесь эти звуки не всегда можно было отличить.

— Они научились открывать двери, — наконец произнёс Отец.

Сангвиний представил Пертурабо, склонившегося над чертежом моста; Дорна, обнаружившего, что у стены есть ворота; Коракса, оставившего людям право решить, когда говорить. Представил Одиннадцатого, которому впервые позволили не быть единственным голосом за всех.

Его охватила гордость. Затем страх.

Без него они справлялись.

И если они справлялись, что оставалось от самого Сангвиния?

— Мне страшно, — сказал он.

Признание было таким простым, что он едва его расслышал.

— Знаю, сын.

— Нет. Ты знал, что я не боюсь смерти. Это другое.

В тронном зале что-то переменилось. Машины продолжали гудеть, золото оставалось золотом, и всё же в пространстве между отцом и сыном появилась дверь, которой там раньше не было.

Император не предложил открыть её.

Он ждал.

Впервые за десять тысяч лет Сангвинию не нужно было первым находить правильные слова.

Он сел.

И стул выдержал его вес.

II

Часть II. Крылья, которым не дали имени

Баал Секундус

Первым воспоминанием стала не война.

Сангвиний стоял посреди высохшего русла на Баале Секундус, а ветер бросал ему в лицо красноватую пыль. Небо было тусклым, словно над миром висела крышка из грязного стекла. На горизонте торчали остовы машин, переживших собственных создателей. Радиация пропитала камни, воду, деревья, которых здесь почти не осталось, и людские тела.

Он был ребёнком.

Крылья у него уже были.

Взрослые боялись их почти так же сильно, как любили. Он помнил, как одна женщина, увидев его впервые, прижала к себе маленькую дочь, словно перья могли оказаться заразными. Другой мужчина, весь покрытый шрамами от химических ожогов, опустился перед ним на колени.

И то и другое пугало мальчика одинаково.

— Ты помнишь их лица? — спросил Император.

Он стоял рядом, без золотой брони и короны. Просто высокий человек в пыльном плаще; чужак, которого обитатели пустошей приняли бы за опасного странника.

— Не всех. Это хуже всего. Миллионы помнят моё лицо. А я не могу вспомнить женщину, которая дала мне первую чистую воду.

Они прошли к старому убежищу, сложенному из разнокалиберных металлических листов. С крыши свисали полосы ткани. На каждой был нарисован маленький знак, не похожий ни на аквилу, ни на будущую эмблему Кровавых Ангелов.

Когда-то Сангвиний принимал эти знаки за молитвы.

Теперь вспомнил: так здесь отмечали семьи, которые соглашались делиться едой с соседями.

У входа сидел мальчик лет девяти. На предплечье у него расползалась чёрная язва. Он осторожно держал в руках жестяной стакан и смотрел на крылатого гостя с плохо скрытым отвращением.

— У тебя они настоящие? — спросил он.

— Да.

— Значит, ты мутант.

Сангвиний помнил этот разговор. Помнил даже привкус железа во рту. Он мог бы легко разогнать собравшихся, мог подняться в воздух, доказать силу, заставить их замолчать. Позднее он умел делать это без труда — достаточно было расправить крылья перед армией.

Но в тот день он просто присел рядом.

— Наверное, — ответил ребёнок.

— А почему они белые?

— Не знаю.

— Мой брат родился с тремя пальцами на ноге. Его назвали уродом. А тебя — ангелом. Почему?

Он не нашёл ответа тогда.

Не находил и теперь.

Мальчик поставил между ними стакан, почти полный мутной водой.

— Мне не нравится, когда на тебя молятся, — пробурчал он. — Ты после этого становишься грустным.

— А что ты предлагаешь?

— Пей. Ты, может, и ангел, а пить всё равно надо.

Сангвиний невольно рассмеялся. Он взял стакан, хотя вовсе не нуждался в этой воде, и отпил.

Позднее мальчик умер от болезни, которую в ту эпоху никто не умел лечить. Сангвиний запомнил его имя — Тарен — и долгие годы не произносил вслух. Боялся, что имя превратится в молитву, как превратили в молитвы все прочие воспоминания о его детстве.

— Я не спас его, — сказал он.

— Нет.

— Ты мог бы.

— Возможно.

В голосе Императора не было удобной уверенности. Сангвиний развернулся к нему.

— Ты пришёл на Баал с кораблями, которые могли перекроить небеса. У тебя были лекарства, фабрики, легионы, знания. А они умирали здесь поколениями.

— Я пришёл поздно.

— Ты всегда так говоришь о мёртвых мирах? «Поздно»?

— Не всегда. Иногда я говорю «недостаточно». Иногда не говорю ничего, потому что знаю, как часто мои причины звучат оправданием.

На горизонте поднялась пыльная буря. Ребёнок у убежища давно исчез, но стакан остался на земле.

— Они боялись тебя, — заметил Император.

— И любили. Иногда в один и тот же день. Я думал, если стану достаточно добрым, они перестанут бояться.

— Перестали?

— Нет. Они научились бояться потерять меня.

Вдали раздались голоса. Люди несли на руках раненого. Сангвиний знал, как закончится это воспоминание: он поднимет мужчину, перенесёт в убежище, проведёт рядом всю ночь. Утром тот выживет и назовёт его посланником небес. Другие повторят имя. Через поколения это имя станет легендой. А потом появятся храмы, требующие от живых походить на легенду.

— Ты хотел быть обычным ребёнком? — спросил Отец.

— Нет. Я хотел, чтобы обычный ребёнок мог сидеть рядом со мной и не думать, что его жизнь меньше моей.

Император посмотрел на жестяной стакан.

— Это разные желания.

— Я знаю теперь.

Ветер шевельнул перья. Под белой поверхностью крыла прятались старые шрамы, которых не изображали скульпторы. В детстве Сангвиний пытался их скрывать. Потом понял, что люди всё равно увидят в нём то, что им необходимо: чудо, оружие, обещание, грядущую жертву.

— Я боялся, что ты увидишь крылья и сочтёшь меня ошибкой, — тихо сказал он.

— И что изменилось, когда я тебя нашёл?

— Ты назвал меня сыном.

— Этого было достаточно?

Сангвиний помедлил.

— На несколько мгновений. А потом ты спросил, готов ли я возглавить легион.

Он взял стакан, который не мог существовать вне памяти, и поставил его на камень у двери. Словно кто-то ещё мог прийти сюда и захотеть пить.

— Я всё время пытался доказать, что был достоин первого слова. «Сын». А не второго. «Примарх».

Молчание Императора стало тяжёлым, но не враждебным.

— Я не знал, что ты различаешь их, — сказал Отец.

— А я не знал, что могу попросить тебя произнести первое ещё раз.

Ветер стих. Вместо красной пустыни перед ними возникло множество алых знамён. Барабаны ударили в унисон, и Сангвиний узнал голоса тех, кто однажды назвал его своим отцом.

На этот раз он не был уверен, что заслужил это имя.

III

Часть III. Жажда

Сыны, которых называли чудовищами

Парадный плац пах кровью.

Не той, которую изображали на боевых знамёнах. Настоящей: горячей, солёной, смешанной с машинным маслом и горелой изоляцией. На площади лежали тела, накрытые плащами. Рядом стояли сотни легионеров в броне, цвет которой позднее станут узнавать по всей галактике.

Но пока они не были Кровавыми Ангелами.

До встречи с примархом их легион знали по другим именам. Одни произносили их с восхищением, другие с ужасом. Убийцы, которые продолжали сражаться там, где люди считали даже дыхание невозможным. Воители, о которых рассказывали такие истории, что чиновники предпочитали не записывать их в отчёты.

Сангвиний помнил день, когда впервые оказался перед ними. Они стояли неподвижно, как оружие, ожидающее приказа.

Теперь воспоминание изменилось. За бронёй он видел измученных людей, которым слишком долго объясняли, что их предназначение — выживать ценой чужого ужаса.

— Ты дал им новое имя, — сказал Император.

— Имя не отменило старого голода.

Вместо плаца возникла полутёмная корабельная лечебница. В её дальнем углу сидел легионер без шлема. На полу рядом валялись обрывки ремней — их пришлось разрезать, когда он перестал сопротивляться и попытался удушить себя, лишь бы не причинить вреда другим.

Его звали Ардек. Это имя не сохранилось ни в одной великой хронике. В перечнях отличившихся воинов он значился как погибший при зачистке безымянной крепости; так было удобнее тем, кто составлял списки.

На самом деле он умер много позже.

Сангвиний присел напротив. Ардек закрыл лицо руками.

— Повелитель, я не хотел.

— Я знаю.

— Я чувствовал запах. Не врага. Нашего брата. Он ещё говорил со мной, а я уже... уже хотел, чтобы он замолчал. Я видел его горло и думал только об одном.

Легионер задрожал.

— Я не достоин носить твою кровь.

Сангвиний помнил, что ответил тогда. Он произнёс слова о долге, о самоконтроле, о победе над собственными слабостями. Слова были правильными. Их можно было высечь над входом в казармы.

Они не помогли.

— Ты видел в нём отражение себя, — заметил Император.

— Да. И испугался, что он заметит это.

— Потому ты не сказал ему правды?

— Потому я не сказал её себе.

Много лет Сангвиний уверял окружающих, что кровавую жажду можно победить благородством. Он верил в искусство, в прекрасные вещи, в способность воина стать лучше своего назначения. Эта вера приносила плоды. Бывшие палачи создавали скульптуры, писали стихи, учились говорить с гражданскими не через приказы.

Но болезнь не исчезала. Иногда она отступала так далеко, что казалось, будто победа близка. Иногда возвращалась в тот самый миг, когда воин хотел поступить правильно.

— Ты любил их? — спросил Отец.

Сангвиний поднял голову.

— Больше, чем они могли понять.

— А они знали, что ты тоже боишься?

— Нет.

— Почему?

— Они искали во мне доказательство, что из нас может получиться нечто прекрасное. Если бы я признался, что сам смотрю в зеркало и иногда вижу не ангела, а хищника, что осталось бы от их надежды?

Император долго молчал. На койке Ардек тяжело дышал, словно ему не хватало воздуха даже в собственном воспоминании.

— Возможно, — сказал Отец, — надежда, которая выдерживает правду, сильнее надежды, которой нужна ложь.

Сангвиний почувствовал горечь.

— Ты говоришь это мне?

— Да.

— Отец, ты скрывал от нас целые миры истины. О варпе. О собственных намерениях. О том, что случилось с двумя нашими братьями. Ты велел мне быть опорой для легиона, которому сам не позволил понять природу его страданий.

Слова прозвучали жёстко. Впервые он не пытался придать им мягкую форму.

— Ты прав, — ответил Император.

Эти два слова оказались опаснее любого оправдания. Сангвиний едва не отвернулся: согласие разрушало привычную стену, с которой он годами спорил про себя.

В лечебнице снова возник Ардек.

Теперь Сангвиний помнил и другое. В одном из походов этот воин нашёл в разрушенном городе ребёнка. Он снял шлем, отдал ему флягу и остался ждать эвакуацию, хотя сражение ещё не закончилось. Никто не записал этого поступка в летопись. Он не изменил ход войны. Но ребёнок выжил.

Ардек умер годы спустя, сражаясь против врагов Империума, и умер не от жажды. Ему не хватило обычной человеческой удачи.

— Я мог бы рассказать о нём правду, — произнёс Сангвиний. — Не как о победившем болезнь. Не как о павшем чудовище. Как о сыне, который боялся себя и всё же сумел помочь другому.

— Ты можешь рассказать теперь.

— Кому? Его кости давно стали пылью.

Император посмотрел на Сангвиния.

— Тому, кто ещё умеет слушать.

Тогда Ангел вспомнил своих потомков в далёком будущем. Они видели его смерть снова и снова, не зная, что это не их собственная память. Для одних она была вспышкой благородства. Для других — началом безумия. Чёрная ярость носила его лицо, но не спрашивала согласия.

— Даже после смерти я продолжаю причинять им боль, — сказал он.

— Твоя смерть стала для них раной. Но рана и вина — не одно и то же.

— Я должен был предупредить их.

— О чём? Что ты погибнешь? Они знали, что так бывает на войне.

— Что я не был совершенным.

Сангвиний опустился возле Ардека и наконец произнёс то, чего не сумел сказать в тот далёкий день:

— Я тоже боялся.

Легионер поднял взгляд. Не как солдат перед командующим. Как сын перед отцом, который вдруг заговорил человеческим голосом.

Это было воспоминание, и прошлое не изменилось. Ардек не получил этих слов при жизни. Сангвиний не мог заставить историю отступить.

Но теперь он знал, что именно следовало оставить в наследство.

Не собственный безупречный образ.

Право бороться и оставаться любимым, даже когда борьба не закончилась.

IV

Часть IV. Пророк, который завидовал слепым

Варианты будущего

На Терре шёл дождь.

Он падал на пустую колоннаду, где не было ни одного служителя. Вода стекала с каменных львов и собиралась в узком жёлобе. За дальними воротами виднелось небо, перечёркнутое огнём. Дворец ещё не был осаждён, но в этом месте прошлое не обязано было ждать будущего.

Под навесом стоял Конрад Кёрз.

Его руки были пусты. Это уже выглядело необычно.

— Ты опоздал, — сказал он, увидев Сангвиния.

— Мы договаривались встретиться?

— В одном будущем — да. В другом ты меня убил. В третьем мы даже не были братьями. Очень неудобно помнить всё сразу.

Конрад улыбнулся так, как улыбается человек, пытающийся превратить рану в остроту.

Сангвиний вспомнил их старые споры. Когда-то он утверждал, что видения не являются приговором. Конрад в ответ перечислял события, которые сбывались вопреки всем попыткам их предотвратить.

Теперь Кёрз стоял без оружия, и впервые его взгляд не искал подтверждения собственному ужасу.

— Тебя уже выслушали, — заметил Сангвиний.

— Да. Не уверен, что мне понравилось. Оказалось, отсутствие окончательного приговора не освобождает от ответственности. Весьма неприятное открытие.

— Ты всегда любил неприятную правду.

— Нет. Я любил правду, которая делала меня невиновным.

Дождь усилился.

— А ты, брат? — спросил Конрад. — Ты ведь видел свой конец.

— Видел.

— И продолжал идти к нему. Всё ещё считаешь себя свободным?

Сангвиний смотрел на собственные ладони. Он помнил кровь на них. Помнил огромное окно на флагмане Хоруса, за которым пылала Терра. Помнил, как тело предупреждало об опасности раньше мысли.

— Не знаю.

Конрад рассмеялся без насмешки.

— Добро пожаловать в мою вечную беду.

Когда-то Сангвиний представлял будущее ветвящимся деревом: каждый поступок открывает одни дороги и закрывает другие. Это позволяло надеяться. Позднее видения стали тяжелее. Он всё чаще различал один исход — собственную гибель — и всё реже мог представить, как его избежать.

Ему нравилось верить, что он идёт к смерти свободно.

Но иногда в самые тихие часы он спрашивал себя: не сделал ли он из пророчества удобную клетку? Если известно, что погибнешь, можно не отвечать на вопросы о жизни после победы. Не нужно выбирать, как стареть, как править, как воспитывать сыновей, как мириться с ошибками, которые придут после войны.

Достаточно умереть правильно.

— Я завидовал тебе, — вдруг сказал Сангвиний.

— Мне? — Кёрз уставился на него с искренним недоверием.

— Ты хотя бы злился на то, что видел. А я улыбался. Мне казалось, если я достаточно спокойно приму смерть, остальные поверят, будто с ней можно договориться.

— Не советую, — сказал Конрад. — Она редко выполняет обещания.

Оба замолчали.

По колоннаде прошёл человек в золоте, но, увидев двух сыновей, остановился у дальней арки. Он не приблизился. Не прервал разговор.

Сангвиний понял: Император позволяет этому воспоминанию продлиться столько, сколько необходимо.

— Я видел твой страх, — сказал Конрад. — В последние дни на Терре. Ты был уверен, что всё закончится на корабле Хоруса. И всё же продолжал спасать незнакомцев.

— Потому что это было важно.

— Значит, исход не делал остальные поступки бессмысленными.

— Нет.

— Тогда почему ты решил, что твоя жизнь имеет смысл только из-за последнего поступка?

Сангвиний не ответил.

Он думал о тех, кто писал после его гибели летописи: прекрасный ангел, верный сын, мученик, принесённый в жертву ради человечества. Тексты становились величественнее с каждым столетием. В них почти не осталось места для мальчика с Баала, которому было стыдно пить чужую воду; для отца легиона, скрывавшего собственные сомнения; для брата, который иногда не хотел идти на войну.

— Ты когда-нибудь хотел жить? — спросил Конрад.

Такой вопрос не мог бы прозвучать из его уст при жизни. Раньше Кёрз спрашивал о боли, неизбежности, наказании. Теперь в его голосе было любопытство, похожее на осторожную попытку протянуть руку.

— Да, — ответил Сангвиний.

— Когда?

Он долго вспоминал и наконец произнёс:

— Однажды на корабле я увидел, как солдаты после победы начали спорить о музыке. У одного была маленькая скрипка. Другой ругался, что её невозможно настроить. Я стоял в дверях и думал: когда всё закончится, я бы хотел научиться играть. Не для церемонии. Просто так.

— И научился?

— Нет.

— Глупо, — сказал Конрад.

— Очень.

Они посмотрели друг на друга и впервые разделили не видение гибели, а сожаление о самой обыденной возможности.

Дождь закончился. Сангвиний заметил, что возле ворот выросло маленькое дерево. Оно не должно было пережить осаду, не должно было существовать здесь даже в памяти. И всё же ветка надломилась под тяжестью капель, а потом выпрямилась.

— Возможно, — сказал Конрад, — пророчество не требует, чтобы мы отдавали ему всю жизнь заранее.

Он повернулся к уходу, но остановился.

— И ещё, брат. Если увидишь меня в своих видениях, не торопись считать, что я пришёл тебя напугать.

— А зачем?

Конрад пожал плечами.

— Может быть, я тоже хочу научиться чему-нибудь, чего никто не ждёт от мёртвого чудовища.

Он ушёл под арку. Сангвиний остался один перед деревом.

В памяти появился звук скрипки. Играл кто-то неумело, сбиваясь на каждом третьем такте. Музыка была ужасна и совершенно прекрасна.

Сангвиний позволил себе дослушать её до конца.

V

Часть V. Брат по ту сторону меча

Хорус

Когда Сангвиний снова открыл глаза, перед ним была кухня.

Небольшая, тесная, с медными кастрюлями над столом и узким иллюминатором, за которым медленно вращалась безымянная звезда. На столе лежал хлеб, удивительно обыкновенный для корабля, который должен был принадлежать одному из самых могущественных людей человечества. Возле чашки остывал чай.

Хорус Луперкаль сидел у окна.

Он был без доспехов. Волосы коротко острижены; на лице не было ни демонических теней, ни великолепной маски Воителя. Выглядел так, будто просто не выспался после долгой вахты.

— Я думал, ты выберешь зал с троном, — сказал Хорус.

— Я никогда не любил тронные залы.

— Знаю. Поэтому и выбрал кухню.

В их детстве, если это слово вообще подходило к существам, которых взрослыми нашли на разных мирах, им редко удавалось оставаться без свидетелей. Вокруг были офицеры, легионеры, ремембрансоры, люди, готовые превратить любое замечание примарха в приказ. Они выработали странный обычай: иногда встречались в неприметных технических помещениях, где никто не ожидал увидеть двух сыновей Императора.

Там они говорили о вещах, которые никогда не попадали в хроники.

О неудобной обуви церемониальных чиновников. О корабельных поварах. О том, как Русс однажды попытался убедить Дорна, что у хорошо построенной крепости обязательно должен быть погреб с выпивкой. О том, почему Альфарий говорил «я», когда в комнате, возможно, находились двое.

Хорус был первым братом, с которым Сангвиний научился смеяться, не оглядываясь.

— Ты когда-то сказал, что после войны построишь дом, — напомнил Хорус.

— Это ты сказал.

— Нет. Я сказал, что мне хватит маленького корабля. Ты же хотел дом с высокими окнами и садом, где можно летать, не задевая ветви.

Сангвиний вспомнил. Он действительно говорил это. Дом казался тогда невозможной роскошью и одновременно чем-то настолько простым, что стыдно было желать.

— Ты обещал приезжать и приносить ужасные напитки с Ктании, — сказал он.

— Они были прекрасны.

— Они растворяли металл.

— Преувеличение.

Оба улыбнулись. Затем молчание стало тяжёлым.

Хорус первым отвёл глаза.

— Ты уже видел меня после конца, — произнёс он. — Видел то, что осталось. Разве нам нужно повторять?

— Нет. Но я не разговаривал с тобой как с собой.

Хорус опустил взгляд на чашку.

— Как это?

— Я приходил к тебе как брат, который обязан помочь. Я умел находить в твоих словах место для раскаяния, умел ждать. Мне казалось, что я выполняю последний долг перед семьёй.

— А сейчас?

Сангвиний сел напротив.

— Сейчас я хочу сказать, что ненавижу то, что ты сделал.

Хорус кивнул. Он не просил смягчить слова.

— Ты обрёк на гибель людей, которые доверяли тебе. Ты превратил наших братьев друг против друга. Ты поднял руку на Отца. Ты убил меня.

Последнее прозвучало не как обвинение, а как установление факта, от которого оба слишком долго отступали.

— Да, — ответил Хорус.

— Я пытался отделить тебя прежнего от тебя последнего. Будто это были разные люди. Будто мой друг умер задолго до нашего поединка и, значит, я могу ненавидеть убийцу, не ненавидя того, кого любил.

— Тебе не нужно выбирать.

— Но я выбирал. Каждый раз, когда вспоминал, как мы сидели за таким столом, мне было стыдно. Я думал: если я всё ещё люблю тебя, значит, предаю погибших.

Хорус закрыл глаза.

— А я боялся, что если ты меня ненавидишь, то всё хорошее между нами было ложью.

— Оно было настоящим.

Сангвиний произнёс это без торжественности. Просто. Как называл когда-то по имени ребёнка, сидевшего у двери на Баале.

— Ты спасал жизни, Хорус. Ты умел слушать. Ты первым замечал, когда братья нуждались не в приказе, а в тишине. И всё это не отменяет твоих преступлений. Так же как преступления не делают нашу дружбу выдумкой.

Хорус долго смотрел на него.

— Тебе понадобилось десять тысяч лет, чтобы сказать это?

— Нам обоим.

За иллюминатором звезда медленно уходила за край корабля. Свет исчезал с одной стороны стола и поднимался с другой.

— Я помню последнюю встречу, — сказал Хорус. — Иногда лучше, чем все остальные. Помню, как ты стоял передо мной. Не на коленях, не прося защиты. Ты был ранен. Но смотрел так, словно я ещё мог вернуться.

— Я надеялся.

— Почему?

Сангвиний подумал о сотнях ответов: потому что любовь побеждает Хаос, потому что в каждом человеке остаётся свет, потому что будущее можно изменить. Все звучали слишком красиво.

— Потому что я не умел признать, что не могу спасти тебя, — сказал он наконец. — Я любил тебя и путал любовь с властью над твоим выбором.

Хорус вздрогнул.

— Ты был прав пытаться.

— Возможно. Но я не был обязан сделать невозможное. И ты не был обязан принять протянутую руку. Ты решил отвергнуть её. Это был твой выбор, даже если тебя отравляли ложью и силой богов.

— Да.

Сангвиний накрыл ладонью край стола. Дерево было тёплым.

— Я всё ещё не простил тебя.

— Знаю.

— И всё ещё люблю.

— Знаю, — повторил Хорус, но теперь голос его дрогнул.

Они просидели так долго. Не касаясь друг друга, не превращая встречу в обряд. Двое братьев за столом, где остыл чай. В прошлом это было бы непримечательной минутой среди тысячелетий походов. Теперь — редкой возможностью не требовать от друг друга правильного завершения.

Наконец Хорус встал.

— Что будет дальше?

— Я должен вспомнить, что произошло на твоём корабле.

— Я могу остаться.

Сангвиний посмотрел на него. Само предложение было дороже любого обещания.

— Не в этот раз. Ты уже нёс чужой страх вместе со мной слишком долго. Я должен увидеть тот день своими глазами.

Хорус кивнул. Он подошёл к двери, но остановился.

— Дом с садом, — сказал он. — Когда-нибудь, если здесь вообще существует «когда-нибудь», я бы хотел увидеть его.

— Без оружия?

— Без оружия.

— И без твоих напитков.

— Ничего не обещаю.

Сангвиний улыбнулся.

Дверь закрылась, и он остался один. Но одиночество уже не напоминало наказание.

Он встал, взял две пустые чашки и аккуратно поставил их в мойку.

Бывают дела, которые не спасают мир. Именно поэтому их не стоит поручать только героям.

VI

Часть VI. У ворот

Последние дни Терры

Императорский дворец горел.

Сангвиний видел его сверху: бесконечные бастионы, изрезанные артиллерией; дворцы, превращённые в острова посреди огненного моря; лестницы, на которых доспехи и тела лежали так тесно, что невозможно было различить, где заканчивается бой и начинается могила.

Внизу сражались люди, не знавшие имён своих убийц. Они не произносили речей, которые потом цитируют поэты. Кричали друг другу, чтобы поднести воду, передать патроны, закрыть дверь, вынести раненого. Некоторые погибали до того, как успевали договорить.

Сангвиний спустился на разбитую галерею. Крылья едва помещались между колоннами. Где-то рядом грохотали ворота, ставшие важнее целых планет.

Он помнил героическую сторону этих дней.

Слишком хорошо.

Он помнил, как отбросил демона у Врат Вечности, как воины увидели его и снова поднялись с земли. Помнил Дорна, который понимал цену каждого пролома. Помнил Джагатая, возвращавшегося с боёв, о которых не просил славы. Помнил опустевшее небо над Террой.

Но гораздо отчётливее вдруг всплыла другая сцена.

На лестнице у госпиталя сидела женщина в грязном мундире. На одной руке у неё отсутствовали два пальца. Рядом лежал мешок, набитый детскими одеялами. Она не была ни генералом, ни святой, ни героиней легенд. В бумагах её назвали бы «гражданский персонал, эвакуационная служба».

Сангвиний остановился возле неё.

— Сколько осталось людей?

Женщина посмотрела на него, как на очередного раненого солдата. Лишь спустя несколько секунд поняла, кто стоит перед ней.

— Внизу — сорок семь. Или сорок восемь. Один ребёнок родился сегодня утром. Я не уверена, записали ли его.

— Могу помочь вам перенести их.

— Можете, — сказала она. — Только сначала уберите крыло. Вы закрываете лестницу.

Сангвиний отступил.

Она не извинилась. Он не обиделся.

Вместе они поднимали носилки, пока на верхнем пролёте не обрушился потолок. Сангвиний удержал плиту, женщина провела под ней людей. В тот миг он мог бы броситься к стене, где гибли легионеры. Мог бы искать Дорна. Мог бы подняться в небо, стать символом последней надежды.

Вместо этого он держал камень.

Когда эвакуация закончилась, женщина прислонилась к стене.

— Вы тоже можете устать? — спросила она.

— Да.

— Тогда посидите.

Сангвиний вспомнил, как удивился. Никто за все дни осады не предлагал ему отдохнуть таким обыденным голосом. Он сел на ступень. Женщина протянула ему половину сухого пайка.

— Вы едите?

— Иногда.

— Тогда сейчас.

Он принял еду. Она была пресной. Его вкусовые рецепторы могли определить состав каждой крупинки, но в память врезалось лишь то, что кто-то поделился с ним последним.

— У вас есть имя? — спросил он.

— Мара.

— Сангвиний.

Женщина усмехнулась.

— Я догадалась.

Он не знал, выжила ли она после осады. В официальных списках было много Мар, слишком много безымянных детей и слишком мало сведений, позволяющих найти конкретного человека. Когда-то это мучило его так, что он переставал спрашивать.

— Я хотел удержать всех, — сказал Сангвиний Императору, который снова стоял рядом. — После каждого спасённого человека я думал о сотнях, которых не успел.

— Ты спас многих.

— И позволил им верить, будто не знаю усталости. Когда мне предлагали отдых, я отвечал, что у меня нет права. Они слышали это и повторяли. В конце концов даже обычные солдаты стыдились признаться, что больше не могут идти.

— Тебя сделали образцом жертвы.

— Не только меня сделали. Я сам согласился.

Он посмотрел на отца.

— Ты тоже согласился, чтобы меня так видели.

Император не отрицал.

— Мне нужен был символ, — произнёс Он. — Империум распадался. Войска держались на том, что ещё видели среди огня хотя бы один образ, не склоняющийся перед Хаосом.

— Тебе нужен был сын, который не умеет говорить «нет».

Император долго молчал.

— Да, — наконец ответил Он. — И я слишком редко спрашивал, чего это стоит самому сыну.

Сангвиний почувствовал, что гнев, так долго скрытый под привычной любовью, наконец получил место рядом с ней.

— Я бы всё равно сражался, — сказал он. — Даже зная цену. Не думай, будто я обвиняю тебя за сам выбор защищать Терру.

— Я знаю.

— Я обвиняю за то, что ты не оставлял мне места для другого выбора. Ни в детстве, ни у трона, ни сейчас, когда я встречаю братьев. Я был так удобен в своей доброте, что мы оба забыли: доброта тоже имеет предел.

Позади них прозвучал знакомый голос:

— Мы не забыли. Мы боялись спросить.

Рогал Дорн стоял у стены, опираясь ладонью на край разбитого парапета. Его лицо было усталым. В одной руке он держал небольшой каменный обломок.

— Я помню тебя у ворот, — сказал Дорн. — Ты стоял прямо, когда все мы уже согнулись. Я решил, что твоя сила неисчерпаема. Мне было легче сражаться, если я в это верил.

Сангвиний подошёл к нему.

— А ты считал, что должен защитить каждого.

— Да.

— Нам следовало сказать друг другу правду.

Дорн посмотрел на камень. Он явно хотел возразить, затем передумал.

— Возможно, — произнёс он. — Но мы ещё не знали, как разговаривать не приказами.

Вдалеке над городом поднялся новый столб огня. Стена дрогнула, и с потолка посыпалась пыль.

— Что стало с той женщиной? — спросил Дорн, будто прочёл воспоминание брата.

— Не знаю.

— Тогда ты не можешь назвать её погибшей.

— И спасённой — тоже.

— Нет. Ты можешь только помнить, что был рядом, когда она несла людей.

Сангвиний посмотрел на лестницу, где Мара когда-то делила сухой паёк с существом, которому молились армии.

Он понял, что отнял у многих простую человеческую возможность пожалеть его. Не потому, что был выше их. Потому, что считал жалость к себе недопустимым расходом чужой надежды.

— Мне не нужна была их благодарность, — произнёс он.

— Знаю, — сказал Дорн. — Но, может быть, им самим было нужно дать тебе что-нибудь взамен.

На памяти о последнем дне Терры появился разлом. Сквозь него Сангвиний увидел широкий коридор и свет телепортационных машин. Знакомый путь вёл к кораблю Хоруса.

Дорн отступил на шаг.

— Я не успел туда вовремя, — сказал он.

Сангвиний почувствовал старую привычку утешить брата.

Но Дорн поднял ладонь.

— Не говори, что я не виноват. Я знаю. Мне всё равно жаль, что ты был один.

Сангвиний кивнул.

— Мне тоже.

Он прошёл в разлом, не пытаясь сделать вид, будто не боится.

VII

Часть VII. Последний полёт

«Мстительный дух»

На корабле Хоруса не было неба.

Сангвиний всё равно пытался лететь.

Потолок менял высоту, коридоры изгибались под углами, для которых не существовало человеческих слов. Из металлических переборок выступали лица. Иногда они смотрели на него глазами погибших сыновей. Иногда — его собственными глазами.

Далеко впереди светился зал, где происходило то, чего он видел столько раз, что перестал различать пророчество и память.

Он помнил эту дорогу не целиком. Память сохранила обрывки: сломанную створку, запах горячего металла, голос из другого времени, тяжесть меча, собственное дыхание. После смерти люди рассказывали о поединке так подробно, будто присутствовали рядом с ним. Описывали каждый удар, каждую фразу, последние мгновения ангела и предателя. В легендах всегда находилось место для той красивой уверенности, которой не было в самом событии.

На самом деле ему было страшно.

Не красиво. Не возвышенно. Страшно так, что он хотел остановиться, опереться о стену и не идти дальше.

Перед дверью стоял мальчик с Баала.

Тарен держал жестяной стакан.

— Ты опять не пьёшь, — сказал он.

— Кажется, уже поздно.

— Ты всё время так говоришь. Как будто самое важное дело начинается только тогда, когда нельзя ничего изменить.

Сангвиний взял стакан. Вода была холодной, хотя коридор горел жаром варпа.

— Я не хочу умирать, — признался он.

Мальчик пожал плечами.

— Тогда не называй это желанием.

Видение исчезло.

Сангвиний остался перед дверью, и какое-то время ему казалось, что он может уйти. Дворец уже был почти потерян. Все дороги несли смерть. Император шёл где-то неподалёку, и Сангвиний мог бы попытаться найти его, мог бы остаться с оставшимися в живых, мог бы выбрать собственную судьбу, не подчиняясь видению.

Он повернул голову к коридору, ведущему назад.

Там, за сотнями палуб, сражались люди. Мара могла быть жива. Возможно, кто-то всё ещё держал под обломками дверь, чтобы другие успели пройти. Возможно, он сам был кому-то нужен именно живым.

Он не стал стыдиться этой мысли.

Затем вспомнил, что увидел в Хорусе, когда они разговаривали за маленьким столом много лет назад. Не вечного предателя. Не обманутого ребёнка. Человека, способного выбирать и однажды выбравшего зло.

Если бы Сангвиний ушёл сейчас, можно было бы назвать это мудростью. Если бы вошёл — безрассудством. Он больше не был уверен, какое слово правильно.

И всё же он открыл дверь.

Зал был огромен. Чёрные колонны уходили в высоту. За стеклом висела Терра, испещрённая пожарами и осадными линиями. Миллиарды жизней внизу составляли едва различимый узор, который любой полководец мог бы принять за карту.

Хорус ждал у дальнего окна.

В нём оставалось знакомое лицо, но всё остальное было изуродовано силой, которую не следовало вмещать одному существу. Тени скользили за плечами, как знамёна чужих богов. Его присутствие давило на пространство. Даже пол под ногами Сангвиния казался готовым склониться.

— Брат, — произнёс Хорус.

Сангвиний остановился.

В старом воспоминании дальше начинались слова, известные каждому имперскому хронисту. Предложения отречься от Отца. Предложения разделить власть. Последние споры о правде. Но память не сохранила их последовательности. Возможно, не всё было сказано вслух. Возможно, позднейшие летописцы вложили в их уста речи, в которых отчаянно нуждались живые.

Он помнил лишь вопрос:

— Ты пришёл, чтобы остановить меня?

— Да.

— Уверен, что можешь?

— Нет.

Это была единственная правда, на которую хватило сил.

Хорус поднял оружие. В его лице на мгновение проступило прежнее удивление, словно он действительно не ожидал, что брат способен сказать ему «нет» без ненависти.

Бой начался.

Сангвиний не увидел себя со стороны. Не увидел совершенных крыльев, озарённых священным светом. Он чувствовал, как рвутся мышцы, как стучит кровь в висках, как воздух перестаёт слушаться тела. Он наносил удары, которым позднее дадут имена, и получал раны, которые не захотят изображать в храмах.

Меч обжигал руку. Зрение разрывали вспышки. Один раз он упал на колено, и пол дрогнул так, будто корабль пытался сбросить его со своей поверхности.

Он поднялся.

Не потому, что был уверен в победе.

Потому, что ещё мог.

В какой-то миг он увидел за плечом Хоруса не демонов, не отца, не собственное пророчество, а лицо Мары — женщины у госпитальной лестницы. Она говорила: «Вы закрываете проход».

И он понял, что не хочет закрывать проход другим даже собственной легендой.

— Ты не обязан быть этим, — сказал он Хорусу.

Возможно, слова утонули в шуме. Возможно, Хорус услышал их и отверг. Возможно, они были произнесены только в памяти Сангвиния, когда смерть уже стирала границы восприятия.

Ничего не изменилось.

Хорус ударил.

Сангвиний не помнил самой боли. Осталась внезапная лёгкость, слишком похожая на полёт и совершенно на него не похожая. Осталось ощущение, что крылья больше не держат тело. Остался удивительный, почти детский стыд: он не сумел закончить то, ради чего пришёл.

И тогда последней мыслью была вовсе не «я подвёл Отца».

Последней мыслью стало:

«Как же мне хотелось остаться».

Он падал долго.

В этом падении помещались все миры, которые видел, все лица, которых не запомнил, и один маленький дом с садом, которого никогда не существовало. Он услышал скрипку, плохо настроенную, и хриплый смех Хоруса с другого конца кухни. Услышал мальчика с Баала: «Пить всё равно надо». Услышал Ардека, который боялся самого себя, но всё же поделился водой с ребёнком. Услышал, как Дорн говорит: «Мне жаль, что ты был один».

Потом осталась тишина.

Она была не вознаграждением и не наказанием.

Просто тишиной.

Через неё пробивался голос, настолько далёкий, что мог принадлежать тысяче разных миров:

— Ты не был один, сын.

Сангвиний открыл глаза.

Он снова сидел возле Золотого Трона. Руки были целы. Крылья — белы. Ничто не подтверждало, что воспоминание закончилось, кроме двух мокрых следов на его щеках.

Император стоял перед ним, если словом «стоял» ещё можно было назвать это присутствие.

— Я всегда думал, — сказал Сангвиний, — что мой последний полёт был подарком тебе.

— Он не был моей собственностью.

— А я так боялся, что он окажется напрасным.

— Ты умер, пытаясь остановить брата. Ты не знаешь, чего твоя смерть изменила, а чего нет. Но ты не обязан превращать её в оправдание всего, что произошло после.

Сангвиний закрыл глаза.

Он слишком долго искал смысл смерти, будто от правильного ответа зависело право любить собственную жизнь.

Теперь ему впервые захотелось говорить о жизни отдельно от конца.

VIII

Часть VIII. Тот, кого не встретили

Разговор с Отцом

Двадцать стульев стояли полукругом.

Остальные были пусты.

Сангвиний поначалу испугался этого. Он привык встречать братьев там, где им было тяжело, привык идти им навстречу через память и тьму. Если все уйдут, он снова останется один с Отцом и Троном. А если они останутся, ему придётся признать, что больше не может заботиться обо всех сразу.

— Они не исчезли, — произнёс Император. — У каждого своя дорога.

— Я знаю.

— Ты можешь позволить им пройти её без тебя.

— Не знаю, умею ли.

Сангвиний взял белое перо со своего стула. Оно было мягким, как детство, и лёгким, как воспоминание о том, чего он никогда не получал.

— Я думал, что моя доброта — единственное, чем нельзя навредить, — сказал он. — Но иногда она становилась приказом. Я приходил к брату прежде, чем он успевал попросить помощи. Я знал, в каких словах он нуждается, и забывал спросить, хочет ли он их слышать.

— Ты многое сделал ради них.

— Да. И это тоже правда. Я не хочу теперь превращать любовь в очередное преступление, чтобы наказать себя за недостатки.

Он задумался и добавил:

— Но хочу научиться не быть необходимым.

Император молчал.

— Скажи, Отец, зачем ты создал нас?

Вопрос был старым. Его задавали во всех предыдущих историях, прямо или косвенно. Разные сыновья получали разные ответы: инструменты победы, строители Империума, защитники человечества, надежда на будущее, семья, которую никто не успел сделать семьёй.

Теперь Сангвиний не хотел удобного объяснения.

— Я создал вас ради дела, которое считал необходимым, — ответил Император. — Я хотел выиграть для людей будущее. Хотел иметь рядом существ, способных вынести часть того, что иначе пришлось бы нести одному. И, возможно, хотел не быть одиноким, хотя боялся признать это даже себе.

— Так кем мы были? Сыновьями или оружием?

— И тем и другим. В этом была моя ошибка. Я говорил слово «сын», а иногда распоряжался вами так, будто оно ничего не меняет.

Сангвиний смотрел на него долго.

— Ты любил нас?

Машины на мгновение зазвучали громче, словно вопрос дошёл до самого сердца старого устройства.

— Да, — сказал Император.

— Ты умеешь доказывать это хуже всех, кого я знал.

— Я знаю.

Они не обнялись. В привычной человеческой жизни такое движение могло бы окончить разговор. Здесь же между ними стояли годы решений, которых нельзя отменить, миллиарды погибших и множество ещё живых, которым предстояло разбираться с последствиями чужой любви.

— Я не могу простить тебя за всё, — сказал Сангвиний.

— Я не прошу.

— И не уверен, что ты имеешь право просить.

— Возможно, не имею.

— Но я хотел бы иметь с тобой хотя бы один день, в котором никому не нужно умирать ради твоего плана.

Император опустил голову.

В этом движении не было ни капитуляции бога, ни исповеди безгрешного царя. Только усталость существа, которое слишком поздно признало существование простых человеческих желаний.

— Что бы ты делал в такой день? — спросил Он.

Сангвиний улыбнулся не сразу.

— Построил бы дом. На Баале, наверное. Там, где люди научились очищать воду. Сад сделал бы большим, с деревьями, над которыми можно летать, не ломая ветвей. Попросил бы братьев приехать, но не обязал. Не ставил бы охрану у ворот. Не прятал бы книги, которые нам нельзя читать.

— А меня позвал бы?

Сангвиний посмотрел на Отца, удивлённый самой неуверенностью в Его голосе.

— Да. Но если придёшь, помоги мыть посуду.

Император не засмеялся. Его разрушенное тело было неспособно на привычный смех. И всё же Сангвиний почувствовал странное движение тепла, не похожего на поток варпа или приказ воли.

— Постараюсь, — ответил Отец.

За их спинами тихо скрипнула дверь.

На пороге стоял Лев Эль’Джонсон. Он не входил в зал до конца, будто привык проверять, нет ли за дверью ловушки. Рядом с ним появился Рогал Дорн, нёсший плоский камень, на котором были проведены линии какого-то ещё не построенного моста. За Дорном виднелся Пертурабо — нахмуренный, явно недовольный толщиной одной из опор.

Дальше стояли другие.

Феррус Манус молча держал в руках небольшой металлический инструмент; Фулгрим наблюдал за ним, не решаясь приблизиться. Вулкан принёс керамическую чашку, которую явно сделал сам. Джагатай Хан выглядел так, словно готов был уйти на следующем повороте, но пока не торопился. Мортарион остановился в стороне от остальных: не приближался, не требовал места, лишь следил, не станет ли его присутствие опасным. Русс улыбался слишком осторожно для волка, а Магнус не пытался прочесть его мысли.

У дальней стены стоял Жиллиман с листом бумаги, исписанным мелким почерком. Ангрон опирался плечом о колонну и держал руки скрещёнными, словно боялся, что они снова превратятся в орудия ярости. Лоргар пришёл без книги. Корвус Коракс находился рядом с дверью, но не в тени. Курц стоял под светом, раздражённый тем, что его хорошо видно. Альфарий — или Омегон — наблюдал из-за плеча брата, хотя Сангвиний никак не мог решить, сколько людей видит на самом деле.

И Хорус.

Он остался возле порога. Сангвиний заметил, что никто не подошёл к нему, но никто и не потребовал уйти.

Двух братьев нельзя было узнать по лицам. Они стояли там, где свет постепенно терял силу. Один держал пустую табличку. Другой — лист с именами людей, возвращёнными потомкам. Их присутствие не требовало ни подтверждения официальной истории, ни нового суда. Они были частью семьи, даже если мир продолжал отказывать им в именах.

В зале находились все двадцать мест. Но видения не совпадали с обычной реальностью. Одни братья были мертвы, другие живы; некоторые оставались в варпе или на кораблях у далёких звёзд. Ничего не доказывало, что они действительно собрались физически. Возможно, это была память. Возможно — редкое мгновение, в котором чужие души коснулись друг друга. Возможно, лишь способность Сангвиния впервые представить их рядом без необходимости спасать каждого.

Он не пытался выяснить.

— Мы пришли, — сказал Лев.

— Я вижу.

Дорн положил камень на свободный стол.

— У нас спор о ширине пролёта.

— Это не спор, — возразил Пертурабо. — Это попытка объяснить очевидное человеку, который до сих пор любит строить стены даже там, где нужна дорога.

— Оба могли бы немного помолчать, — заметил Джагатай.

— Изумительная идея, — сказал Альфарий. — Для начала попробуй сам.

Кто-то засмеялся. Возможно, Русс. Возможно, Хорус. Смех был коротким, сдержанным, почти испуганным.

Сангвиний почувствовал, как у него сжалось горло.

Он хотел произнести речь. Поблагодарить каждого, назвать боль, которую тот преодолел, напомнить об обязанностях перед живыми. В его сознании уже выстраивались прекрасные слова, достойные последней главы большой истории.

Но Лев подошёл первым.

— Ты устал, брат, — сказал он.

Это не было вопросом.

— Да.

— Тогда не говори.

Дорн кивнул. Вулкан подвинул к нему чашку. Корвус молча указал на стул. Даже Ангрон не отвёл глаза, когда Сангвиний признался:

— Я не знаю, как быть с вами, если меня не нужно спасать вас.

— А не нужно, — отозвался Ангрон. — Во всяком случае, не всех разом.

Сангвиний рассмеялся сквозь слёзы. Он не мог вспомнить, когда в последний раз плакал перед братьями так, чтобы не пытаться скрыть лицо.

Хорус сделал шаг, но остановился, уважая расстояние, которое Сангвиний оставил между ними.

— Ты можешь быть просто нашим братом, — сказал он.

Не все в зале согласились бы с тем, что Хорус имеет право говорить от имени семьи. Он и сам это понимал. Поэтому не добавил ни слова.

Сангвиний посмотрел на Отца.

— Ты слышал?

— Да.

— Я больше не буду стоять у двери всегда.

Император ответил не сразу.

— Хорошо, сын.

И впервые за всё время, что Сангвиний помнил себя, это не прозвучало как разрешение на очередную жертву.

Это было разрешение остаться.

ЭПИЛОГ

Эпилог. Дом, которого не было

Последнее слово принадлежит живым

На Баале ребёнок спросил воина, может ли ангел плакать.

Они сидели в убежище, построенном из старых корабельных обломков. За стенами ревел ветер, который стачивал камень медленнее, чем война стачивала память. Воин носил на броне знак Кровавых Ангелов. Он был огромен, так что ребёнок мог бы укрыться в тени его плеча целиком.

На стене висела икона Сангвиния.

Ангел на ней не плакал. Его лицо было спокойным, крылья — ослепительно белыми, доспехи — не тронутыми ни царапиной. Художник никогда не видел настоящего примарха и изобразил то, что от него ожидали.

— Я думал, ангелам нельзя бояться, — сказал ребёнок.

Воин посмотрел на икону.

Он знал истории о Сангвинии с первых дней своей службы. Повторял их на церемониях. Сражался, когда собственная кровь начинала требовать большего, чем он мог дать. Иногда ему снилось чужое падение. Иногда он просыпался с именем Хоруса на губах и боялся произнести его при братьях.

Он мог бы сказать ребёнку, что ангел никогда не боялся. Так было бы проще.

— Думаю, он боялся, — ответил воин. — И всё равно иногда делал то, что считал нужным.

— Даже когда не получалось?

— Даже тогда.

Ребёнок долго разглядывал икону.

— Тогда я тоже могу бояться?

Воин снял шлем.

— Можешь.

Он поставил рядом кружку с чистой водой. Ребёнок протянул к ней обе руки.

Никто не записал этот разговор в летопись. Он не остановил наступления Хаоса, не исправил древние грехи Империума, не вернул павших и не изменил судьбу Золотого Трона. Просто один человек отказался учить другого стыдиться собственного страха.

И это осталось с ними.

✦ ✦ ✦

В месте, которое не было ни Террой, ни Баалом, ни загробным миром в привычном смысле слова, стоял дом.

Он был не больше, чем нужно семье. Стены светлые, окна высокие, крыша простая. Вокруг рос сад. Ветви деревьев оставляли достаточно пространства для крыльев, но Сангвиний не летал.

Он сидел за столом и пытался настроить скрипку.

Получалось ужасно.

Рядом лежал камень с чертежом моста, принесённый Дорном и Пертурабо. На крыльце стояла глиняная чашка Вулкана. Возле окна сушилось белое перо. В шкафу нашлось место для двух табличек без имён: не как для пустот, а как для мест, чьи хозяева сами решат, что на них написать.

За дверью слышались голоса. Кто-то спорил. Кто-то смеялся. Кто-то пока не решался войти. Хорус стоял далеко, у калитки. Сангвиний видел его в окно и не торопился открывать дверь за него.

Он попробовал извлечь из скрипки звук.

Струна жалобно заскрипела. Сангвиний поморщился.

— Если собираешься мучить инструмент, — раздался за спиной голос Императора, — по крайней мере позволь мне найти для него более прочные струны.

Сангвиний обернулся.

Отец стоял на пороге кухни без доспехов и без короны. Он выглядел усталым и почти обыкновенным. Может быть, таким его помнил кто-то, чьё имя история давно потеряла. Может быть, это было лишь то лицо, которое Сангвиний решил наконец увидеть.

— Ты обещал помогать с посудой, — напомнил сын.

— Помню.

— Тогда сначала это.

Император посмотрел на гору чашек и тарелок у раковины. Когда-то Ему подчинялись флоты и армии. Теперь Он некоторое время изучал тряпку, будто перед ним лежала неизвестная технология.

Сангвиний рассмеялся.

Они не знали, действительно ли этот дом существует где-нибудь за пределами памяти. Не знали, что станет с Империумом, чьё будущее по-прежнему оставалось жестоким и незавершённым. Не знали, смогут ли сыновья когда-нибудь говорить друг с другом без стыда, ненависти и страха. Ни один разговор в золотом зале не исправил галактику.

Но однажды кто-то должен был представить другое будущее, не требуя от него немедленно стать законом.

Сангвиний снова взял скрипку. На этот раз он не стремился сыграть безупречно.

За окном двадцать дорог сходились к дому, и ни одна не была прямой.

Некоторые заканчивались у калитки. Некоторые уходили вдаль. Некоторые ещё только предстояло проложить. Дверь оставалась незапертой, но никто не был обязан войти. Впервые Сангвиний мог принять это, не чувствуя себя покинутым.

Он подумал о мальчике на Баале, который протянул ему стакан мутной воды; о легионере, боявшемся собственного голода; о женщине, разделившей с ним последнюю еду; о брате, которого он любил и не мог простить. Подумал о тех, чьих имён не помнил, и о тех, чьи имена только начали возвращаться живым.

Это и была его жизнь.

Не только последняя битва.

Не только крылья.

Не только смерть на чужом корабле.

И уж точно не безупречная статуя, перед которой требовали склоняться.

Он был сыном. Братом. Отцом. Человеком, которому однажды стало страшно и который всё же научился произносить это вслух.

— Отец, — позвал он.

— Да?

— Когда закончишь, посиди со мной. Просто посиди. Ничего не решая.

Император отложил вымытую чашку.

— Хорошо, сын.

Сангвиний коснулся смычком струны. Звук вышел неровным, с дрожью в самом начале. Он не остановился и сыграл следующую ноту.

Где-то далеко продолжалась война.

Но здесь никто не требовал, чтобы ангел умер ещё раз.

И впервые за всю долгую историю этой семьи последнему слову не понадобилось быть приказом, пророчеством или прощением.

Оно было простым:

— Я дома.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге