Джинкс в Тихорецке. Том 1

Глава 1

Жанр: фанфик

Доп. жанр: попаданцы

Доп. жанр 2: любовная фантастика

ДЖИНКС В ТИХОРЕЦКЕ

Том I

Автор: SHADOW

Часть I: «Искра и пепел»

Глава I: «Код 44»

Запах озона и жженой меди — вот первое, что я запомнил о дне её рождения. Не цветы, не духи, а именно этот сухой, металлический привкус на языке, который всегда стоит в воздухе перед грозой или коротким замыканием.

В гараже отца было темно, если не считать мертвенно-бледного свечения монитора да красной пульсирующей лампы на корпусе моей машины. Я собирал её три месяца. Три месяца украденных деталей с радиорынка, спал по четыре часа в сутки и чуть не ослеп, паяя микролинзы для оптических сенсоров. Официально это был «проект автономного уборщика высокой проходимости» для школьной выставки робототехники. На деле — моя самая безумная авантюра.

Я нажал клавишу Enter.

Система загудела громче. Вентиляторы охлаждения взвылли, разгоняя густой запах канифоли. По переплетению проводов внутри стеклянной колбы пробежала первая искра статики.

Инициализация нейросети...

Поиск протокола личности...

Ошибка: Архив поврежден.

Попытка обхода через ядро Зауна (v.4.4)... Загрузка...

— Только бы сработало, — прошептал я в пустоту гаража, чувствуя, как липкий пот течет между лопаток. — Только бы ты очнулась.

Стеклянный саркофаг зашипел, выравнивая давление. Синий газ-проводник начал рассеиваться, оседая инеем на металлических стенках. Внутри, скрючившись в позе эмбриона, висело тело. Идеальная копия Джинкс из сериала. Голубые дреды прилипли к бледному лицу, глаза закрыты татуированными веками. Наниты, из которых я собрал её кожу, сейчас выглядели просто как матовый серый гель. Она была мертва. Просто очень сложный манекен.

А потом дернулся палец.

Сначала один. Потом вся кисть сжалась в кулак так быстро, что раздался хруст пластика — она сломала фиксатор внутри капсулы. Глаза распахнулись. Один — человеческий, карий, расширенный от шока. Второй — механический имплантат, вспыхнувший ярким, режущим глаза голубым светом.

Она ударила плечом в бронестекло. Раздался глухой стук.

— Выпусти! — голос прозвучал искаженно, словно пропущенный через дешевый динамик. В нем звенели паника и ярость. — Где Силко?! Где Вандер?! Открой эту банку, идиот, пока я не превратила тебя в пепел!

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Сердце пропустило удар. Это были не заготовленные реплики программы. Она помнила всё. Каждое предательство, каждую бомбу, каждый крик в туннелях Зауна. Моя машина дала сбой? Или я только что совершил чудо?

— Тш-ш-ш, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я подошел к терминалу аварийного открытия. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Он больше никому не причинит вреда.

Защелки со щелчком отошли. Тяжелая крышка саркофага отъехала в сторону, выпуская облако морозного пара. Она упала вперед, прямо на бетонный пол гаража, пачкая колени в машинном масле.

Джинкс тяжело дышала, упираясь руками в холодный пол. Её взгляд метался от верстака до потолка, пытаясь найти лазеры охраны Пилтовера. Но вместо них она видела лишь мои старые покрышки, банки с краской и календарь с котятами на стене. Реальность обрушилась на неё слишком резко.

Она медленно подняла свою новую руку — настоящую человеческую руку с кожей, венами и линиями судьбы — и поднесла её к лицу. Пальцы дрожали. Она ткнула себя в щеку ногтем. Поморщилась от боли.

— Кожа, — выдохнула она. — Это... больно. Почему оно болит? Мертвые не должны чувствовать боль.

Я сделал осторожный шаг вперед. Моё присутствие должно было стать для неё сигналом угрозы, но мне нужно было показать, что я здесь не для драки.

— Ты больше не мертва, — тихо ответил я, присаживаясь на корточки в паре метров от неё. — Код сорок-четыре. Репликация завершена успешно. Поздравляю с днем рождения, Паудер.

При этом имени её механический глаз вспыхнул ярче, сканируя меня. Процессоры в её голове работали на пределе, обрабатывая новые данные: гараж, Россия, Тихорецк, семнадцатилетний парень в грязной толстовке. Никакого Зауна. Никаких труб.

Она медленно перевела взгляд с моего лица на свои ладони. Затем её плечи затряслись. Из груди вырвался звук — наполовину смех, наполовину рыдание. Безумие никуда не делось, оно просто нашло новый выход.

— С днем рождения... — прохрипела она сквозь истеричный смех, размазывая масло по лицу. — Добро пожаловать в ад, Дима. Здесь нет шестеренок, зато есть картошка.

Глава II: «Гаечный ключ и розовая стена»

Её смех оборвался так же резко, как лопается перетянутая струна. Звук вяз в густой, маслянистой тишине гаража. Джинкс перестала размазивать черную жижу по лицу и медленно подняла голову. Голубое свечение её импланта сфокусировалось на мне, сузившись до двух лазерных точек.

— Картошка? — переспросила она. В этом слове было больше угрозы, чем если бы она крикнула «Граната!».

Я инстинктивно поднял руки ладонями вперед, хотя понимал: если репликатор класса «Джинкс» решит меня убить, мои ладони его не остановят.

— Это... овощ, — промямлил я, чувствуя себя полным идиотом. — У нас тут юг. Тихорецк. Краснодарский край. Жарко. Мы едим жареную картошку.

Она моргнула человеческим глазом. Механический продолжал сканировать мою сетчатку, пульс, замерять расстояние до моего горла.

— Ты притащил совершенное оружие из Зауна... чтобы кормить его корнеплодами? — Она пошатываясь встала на ноги. Движения были рваными, нечеловеческими. Наниты ещё не синхронизировались с вестибулярным аппаратом настоящего тела. Её повело в сторону, и она машинально схватилась за край верстака.

На пол полетел моток синей изоленты и старый паяльник.

— Осторожнее! — дернулся я. — Там трансформатор под напряжением!

— Напряжение — это моя второе имя, — огрызнулась она, но руку от проводов убрала. Вместо этого её взгляд упал на стену. На ту самую часть кирпичной кладки, которую я вчера пытался зашпаклевать перед приездом отца. У меня закончилась белая краска, и половина стены осталась девственно-красной, а вторая была покрыта уродливыми серыми разводами. Для неё это выглядело как приглашение.

Пока я соображал, как разрядить обстановку, она уже шагала к стене. Её босые ступни бесшумно опускались на бетон. В руке материализовался тяжелый гаечный ключ — видимо, она выхватила его из открытого ящика с инструментами быстрее, чем человеческий глаз успел зафиксировать движение.

— Эй, положи на место, — попросил я, делая шаг следом. — Папа меня убьет, если ты сломаешь динамометрический...

БАМ!

Ключ со звоном врезался в красную кирпичную кладку прямо над моей головой. Сыпануло крошкой. Я замер, вжимаясь затылком в холодный металл стеллажа. Сердце рухнуло куда-то в пятки. Это был конец. Сейчас сенсоры распознают во мне угрозу, сработает протокол самоуничтожения или...

Джинкс прижалась лбом к рукояти ключа, всё ещё торчащего из стены. Она тяжело дышала, ноздри раздувались. Но она не смотрела на меня. Она смотрела на свои руки, сжимающие сталь.

— Металл вибрирует, — прошептала она изумленно. — Я чувствую вибрацию в костях. Не через датчики давления... а внутри. Зубы сводит.

Она отпустила ключ. Тот остался висеть в кирпиче, слегка покачиваясь. Она перевела взгляд на свою правую ладонь. Поднесла её к свету лампы. Кожа казалась матовой, почти фарфоровой, но при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть едва заметный геометрический узор подкожных схем — места, где наниты сплетались с живой тканью, чтобы питать её энергией.

Она сжала кулак. Разжала. По коже прошла легкая рябь, словно поверхность воды.

— Оно моё, — сказала она тише. — Эта слабость... эта боль... оно моё. Силко всегда говорил, что плоть — это клетка. Но он никогда не чувствовал, как стучит сердце от страха. Это... эффективнее любой стимуляционной инъекции.

Она обернулась ко мне. Взгляд изменился. Агрессия никуда не делась, но теперь поверх неё лежал слой чистого, детского любопытства. Она ткнула в меня пальцем.

— Значит, план такой. Ты вытащил меня из цифровой могилы. Теперь ты мой инструмент выживания. Как этот ключ. Она кивнула на стену. — Первое правило: называй меня Джинкс. Никаких Паудер. Та девочка сгорела вместе с мостом.

Я сглотнул ком в горле, боясь пошевелиться.

— Как скажешь.

— Второе правило: — она оттолкнулась от стены и подошла вплотную, заставляя меня запрокинуть голову, чтобы смотреть ей в глаза. От неё пахло озоном, порохом и моим стиральным порошком. — Где здесь добывают газировку без льда? И учти, если ответ мне не понравится, следующий ключ полетит не в стенку, а в твой процессор.

Я судорожно вспоминал карту Тихорецка. Магазин «Магнит» в трех кварталах. Двадцать минут пешком. Или пять минут бегом, если она снова схватится за инструменты.

— В круглосуточном на углу Пролетарской, — выпалил я. — Есть кола, есть пепси. Лед дают отдельно в пакете, если попросить.

Она наклонила голову набок. Механический глаз издал тихий щелчок фокусировки. А потом уголок её губ дрогнул, превращаясь в ту самую широкую, безумную ухмылку, от которой дрожали улицы Пилтовера.

— Добро пожаловать домой, создатель, — мурлыкнула она, проходя мимо меня к выходу из гаража. Она даже не стала обуваться. — Открывай ворота. Прогулка отменяется. Мы идем грабить холодильник.

Глава III: «Анатомия безопасности»

Воздух на улице ударил по нам влажной июльской духотой. После стерильной прохлады гаража, пахнущей металлом и канифолью, запах спящего Тихорецка казался оглушительным: прелая листва акаций, пыль раскаленного за день асфальта и сладковатый дымок от мангалов где-то в частном секторе.

Я щелкнул выключателем внутри гаража, погружая наше убежище во мрак, и дернул шнур внешнего рубильника. Тяжелые роллеты с лязгом поползли вниз, отрезая нас от папиной «Волги» и стеллажей с запчастями. Мы остались одни под тусклым светом единственного фонаря на столбе. Свет мигнул, когда Джинкс прошла под ним.

— Тихо, — констатировала она, запрокинув голову к черному небу. Вокруг её механического глаза на секунду вспыхнула сетка сканера. — Слишком тихо. Где сирены? Где гул турбин верхнего города? Почему я слышу, как дышит вон тот куст?

Она ткнула пальцем в разросшийся у забора шиповник. Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Мой страх перед ней начал медленно растворяться, уступая место чему-то другому. Наверное, ответственности. Или безумию — стоять ночью в одних домашних шортах посреди улицы с девушкой, которая может голыми руками свернуть этот фонарный столб.

— Это называется «спальный район», — сказал я, выходя на дорогу. Асфальт всё ещё отдавал накопленное тепло. — Здесь люди спят. Им завтра на работу. На консервный завод.

Джинкс скривилась так, будто я предложил ей лизнуть кислоту.

— Консервы? Из трупов животных? Какое варварство. В Зауне мы едим протеиновые брикеты со вкусом резины. Это хотя бы честно.

Мы пошли мимо одинаковых пятиэтажек. Она шла странно: то семенила, высоко поднимая колени, то переходила на плавный, хищный шаг, словно пантера. Наниты перестраивали мышечную память прямо на ходу. Её босые ступни оставляли едва заметные влажные отпечатки на пыли бордюра.

— Ладно, создатель, — нарушила она молчание, когда мы проходили детскую площадку с ржавой горкой. — Хватит этой экскурсии для слепых. Давай играть.

Она резко остановилась и развернулась ко мне. Теперь между нами было не больше метра. Голубой свет её импланта разрезал темноту, освещая мое лицо.

— Правила те же. Ты называешь город, я называю город. Но есть нюанс.

Её рука молниеносно метнулась вперед. Я инстинктивно дернулся назад, ожидая удара или захвата, но её пальцы лишь замерли в миллиметре от моего носа.

— Если ты называешь реку, гору или несуществующую деревню из своей головы — я ломаю тебе палец, — её голос стал бархатным, опасным. — Если повторяешься — ломаешь два. Если пытаешься схитрить с мягким знаком...

Она сделала паузу, наклоняя голову. Механический глаз издал тихий жужжащий звук при смене фокуса.

— Ты просто проигрываешь. И мы возвращаемся в гараж. А там я начинаю пересобирать твою машину репликации. Только теперь центром системы будешь не ты, а мой старый ботинок. Усек?

Я смотрел на её палец, застывший у моего лица. Сердце снова заколотилось, но уже не от ужаса. От адреналина.

— Усек, — хрипло ответил я. — Москва. Последняя «А».*э

Её бровь изогнулась. Она опустила руку, задумчиво глядя сквозь меня.

— Амстердам, — выдала она через две секунды. — На «М». И давай без этих твоих исторических выкрутасов вроде Кёнигсберга. Мои базы данных забиты схемами взрывчатки, а не уроками географии твоей средней школы.

— Минск, — парировал я, чувствуя, как глупая улыбка растягивает губы. — Тебе на «К».

— Казань! — тут же рявкнула она, победно тыкая меня в грудь. — На «Н». Норильск. Холодно. Мне нравится. Тебе на «Д».

— Дубай? — предположил я.

Она закатила глаза так сильно, что человеческое веко почти скрыло радужку.

— Скучно. Чит-код уровня «бог». Она подошла вплотную, вторгаясь в моё личное пространство. Тепло её тела ощущалось даже сквозь ткань моей толстовки. — Давай начистоту, Дима. Зачем я здесь? Не заливай про «светлое будущее» и «безопасность». Я — ошибка. Баг в системе мироздания. Такие, как я, либо уничтожают города, либо становятся мебелью в лабораториях Пилтовера.

Она подняла свои руки, рассматривая их в свете фонаря. Обычные человеческие руки, если не считать голубоватого свечения микросхем под кожей на сгибах пальцев.

— Почему ты не боишься, что я тебя убью? Любой другой человек на твоем месте уже обделался бы от страха, увидев мои зрачки.

Вопрос повис в теплом воздухе. Игра в города мгновенно закончилась. Я посмотрел на неё — настоящую, живую, стоящую босиком на кубанском асфальте. Я вспомнил финал сериала. Вспомнил, как Ви отвернулась от неё.

— Потому что они не видели код сорок-четыре, — тихо сказал я. — Они видят оружие. А я видел, как загружается твоя операционная система. Первые десять секунд после пробуждения... ты была потеряна. Ты искала точку опоры. Ты боялась упасть.

Я сделал полшага вперед, сокращая дистанцию до нуля, и мягко взял её ладонь в свою. Её кожа была чуть прохладнее человеческой, а пульс под пальцами бился быстрее, чем положено обычному человеку.

— Ви пыталась спасти Паудер силой. Силко пытался сделать из тебя монстра. А я... я просто построил тебе тело, которое не взорвется изнутри. Можешь ломать стены. Можешь пугать местных котов. Но падать я тебе больше не дам.

Я осторожно переплел наши пальцы. Она не отдернула руку. Её механические сенсоры стихли, сменившись обычным, живым блеском широко раскрытых глаз. Впервые с момента появления в гараже выражение её лица полностью лишилось агрессии. Осталась только звенящая, хрупкая тишина.

— Норильск был хорошим ходом, — прошептала она, сжимая мою руку в ответ. — Но следующий ход за мной. Попробуй отбиться от моей столицы Зауна.

И мы пошли дальше по спящей улице, соединенные одной рукой, пока где-то вдали лениво лаяла собака, провожая двух самых странных призраков этого города.

Часть II: «Плоть и кровь»

Глава IV: «Шум собственного сердца»

Мы остановились у подъезда старой пятиэтажки, где жила моя тетка — ближайшее безопасное место с душем и едой, которая не хранилась в тюбиках. Джинкс всё еще держала меня за руку, но её пальцы начали подрагивать. Ритм игры в города сменился нервной пульсацией.

— Системный отчет, — внезапно прошептала она, глядя на свои ладони так, словно видела их впервые. Её голос потерял игривую интонацию, став серьезным, почти механическим протоколом. — Температура тела: тридцать шесть и восемь. Растет. Уровень адреналина: критический. Причина... неизвестна.

Она отпустила мою руку и прижала обе ладони к своей груди, туда, где под тонкой тканью толстовки (которую я дал ей взамен её рваного бомбера) скрывались ребра.

— Здесь болит, — выдохнула она. — Не как от удара. И не как ожог. Это похоже на перегрев турбины, только внутри мяса. Что это?

Я подошел ближе. В тусклом свете подъездной лампы её бледность казалась нездоровой, почти восковой.

— Это сердце, Джинкс, — сказал я максимально спокойно, хотя сам чувствовал, как потеют ладони. — Оно перекачивает кровь. Когда ты нервничаешь или бежишь, оно бьется быстрее, чтобы дать мышцам кислород.

— У репликантов нет сердец, — огрызнулась она, но в голосе не было злости, только паника загнанного зверя. — У нас реакторы! Они гудят ровно! А этот... он стучит как отбойный молоток. Оно сейчас выпрыгнет!

Её дыхание стало поверхностным, частым. Механический глаз вспыхнул тревожным алым светом, сканируя внутренности. Наниты под кожей на шее и ключицах тревожно замерцали голубым — процессор пытался сбросить избыточное тепло, но человеческое тело работало по законам биологии, а не термодинамики.

— Дыши, — я осторожно взял её за плечи. — Вдох через нос, задержка, медленный выдох через рот. Как будто дуешь на горячий чай.

— Я не пью чай! Я взрываю мосты! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но ноги подкосились. Она тяжело оперлась спиной о шершавую стену дома, сползая вниз.

Она съежилась, обхватив колени руками и спрятав в них лицо. Из-за двери соседней квартиры донесся приглушенный звук телевизора — программа «Время». Для неё это должно звучать как белый шум вражеской пропаганды.

— Тихо-тихо, — я опустился перед ней на корточки, заглядывая в лицо. — Ты в безопасности. Это просто переход. Твой мозг получил настоящее тело со всеми его багами. Гормоны, страх, сердцебиение — это плата за то, что ты можешь чувствовать ветер.

Она подняла голову. По искусственной щеке — слезы не могли течь из её старого механического глаза, но новое человеческое тело исправило эту оплошность — катилась крупная капля. Она коснулась её пальцем, растерла и посмотрела на влажную кожу с детским ужасом.

— Протечка, — прошептала она. — Мои системы охлаждения дают сбой. Я плачу.

— Нет, — мягко возразил я, вытирая слезу большим пальцем. — Это называется «облегчение». Ты больше не должна быть сильной каждую секунду. Здесь, в Тихорецке, тебе можно просто дышать.

Она смотрела на мой палец, потом перевела взгляд на мое лицо. Красный свет тревоги в её импланте медленно погас, сменяясь привычным мягким голубым свечением. Она судорожно втянула носом воздух, пытаясь повторить мой ритм дыхания. Раз. Два. Три.

Бешеный стук под её ладонью начал замедляться, превращаясь в нормальный человеческий пульс. Дрожь в плечах утихла.

— Громко, — сказала она наконец, отстраняясь от стены и садясь ровнее. Она выглядела истощенной, словно пробежала марафон. — Но... терпимо. Если это цена за то, чтобы руки чувствовали текстуру асфальта... я согласна.

Она посмотрела на железную дверь подъезда с кодовым замком. Старый домофон издал жалобный скрип, когда кто-то вышел изнутри, выпустив облако сигаретного дыма.

Джинкс инстинктивно дернулась в тень, снова принимая защитную стойку, но затем заставила себя расслабиться. Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Сколько таких... сбоев мне еще предстоит? — спросила она тихо. — Прежде чем я перестану хотеть взорвать собственный желудок, когда слышу громкий лай?

Я протянул ей руку, помогая встать. На этот раз её хватка была увереннее. Человеческой.

— Столько, сколько нужно, — ответил я. — Мы никуда не торопимся. У нас впереди целая вечность в гараже. И банка фасоли в томате.

Мы вошли в пахнущий кошками и жареной картошкой полумрак подъезда. Сердце Джинкс билось ровно, эхом отдаваясь в тишине лестничной клетки. Моё собственное вторило ему в такт. Мы были здесь. Вместе. Живые.

Глава V: «География нежности»

Утро в Тихорецке пахнет иначе, чем ночь. Вместо сырой пыли и озона воздух наполнился запахом раскаленного битума, цветущей липы и чего-то неуловимо съедобного — кажется, на соседней улице кто-то уже жарил чебуреки. Солнечный свет пробивался сквозь щели в воротах гаража тонкими золотыми лезвиями, разрезая пыльный воздух.

Я проснулся первым от того, что затекла шея. Мы так и уснули вчера прямо здесь: я — на старом диване, она — свернувшись клубком на моем животе, используя меня как живой матрас. Джинкс дышала ровно, уткнувшись носом мне в ребра. В утреннем свете её синие дреды казались почти голубыми, а татуировка «Wanted» на лбу выглядела не клеймом преступницы, а просто забавным рисунком маркером.

Её человеческая рука лежала поверх моей. Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент абсолютной уязвимости. Но репликанты чувствуют малейшие изменения температуры. Её механические сенсоры сработали раньше, чем открылись глаза. Голубое свечение импланта вспыхнуло, сканируя пространство.

— Ты храпишь, — заявила она вместо приветствия, даже не поднимая головы. Голос был хриплым со сна. — Частота сорок герц. Унизительно.

— Доброе утро, — выдохнул я, чувствуя, как расслабляются сведенные мышцы спины.

Она наконец подняла голову. Потянулась всем телом, как кошка, заставив позвонки хрустнуть. Одеяло соскользнуло, обнажая плечо. Наниты под кожей едва заметно переливались перламутром при движении мышц.

— Где мы? — спросила она, оглядывая заваленный инструментами верстак. — А, гараж. Логово гения.

Она села, скрестив ноги по-турецки, и посмотрела на свои колени. Затем перевела взгляд на меня. Взгляд был ясным, но в нем читалась работа процессора на высоких мощностях — она анализировала вчерашний вечер.

— Плач... сердцебиение... паническая атака, — перечислила она сухим тоном диагноста. — Мои базы данных классифицируют это как критическую системную ошибку оболочки. Сбой прошивки.

Я покачал головой, тоже принимая сидячее положение.

— Это называется быть живым, Джинкси. Ты больше не код. Твоя нервная система теперь настоящая. Она реагирует на мир.

Она фыркнула, отбрасывая одеяло полностью. На ней была только моя старая футболка с логотипом какой-то рок-группы, доходившая ей почти до колен.

— Реакция неэффективна. Заунец должен встречать угрозу гранатой, а не выделением соленой воды из глазных яблок. Это делает меня... бракованной.

Слово «бракованная» прозвучало как приговор. Она обхватила себя руками, словно пытаясь согреться, хотя в гараже было душно. Страх перед тем, что она недостаточно совершенное оружие, въелся в неё глубже, чем наниты в плоть.

Я поднялся с дивана. Мои движения разбудили остатки её боевой программы — зрачки расширились, отслеживая мою траекторию. Но когда я подошел к старому холодильнику «Саратов», стоящему в углу, и достал оттуда два холодных «Жигулёвского» (не для питья), она расслабилась.

— Держи, — я протянул ей бутылку. — Поможешь отклеить этикетку.

Она недоуменно взяла запотевшее стекло.

— Зачем?

— У нас дефицит материалов. Нам нужно перекрасить стену, — кивнул я на ту самую половину стены, которая вчера чуть не стала жертвой гаечного ключа. — Но грунтовку я забыл купить. Пиво отлично обезжиривает поверхность. Химия.

Джинкс повертела бутылку. Посмотрела на меня, потом на стену. Механический глаз издал тихий щелчок анализа состава стекла. Уголок её губ дрогнул.

— Использование продуктов ферментации глюкозы в качестве растворителя... Гениально. И незаконно. Мне нравится.

Следующий час мы работали в тишине, прерываемой только шипением открываемого пива и шелестом бумаги. Мы сидели на полу друг напротив друга у этой несчастной стены. Я макал тряпку в пиво и тер кирпич, счищая старую побелку. Она, задрав край футболки, методично, сантиметр за сантиметром, снимала бумажную этикетку «Жигулёвского».

Её пальцы двигались с пугающей точностью. Ни одного лишнего рывка. Она работала челюстями мятную жвачку, которую нашла в кармане моих джинсов, и смотрела исключительно на свою задачу. Но я чувствовал её присутствие всем телом. Тепло, исходящее от неё, запах пороха, который никогда не выветривался из её волос, и ритмичное мерцание голубого света в полумраке.

Когда она закончила, стена представляла собой идеальный чистый холст цвета запекшейся крови. Я отошел на шаг назад, вытирая пот со лба.

— Готово. Завтра купим фиолетовую краску.

Джинкс встала рядом со мной. Она приложила ладонь к шершавой поверхности. Провела вниз, собирая невидимую пыль.

— В Зауне нет таких стен, — сказала она тихо. — Там всё либо хромированное, либо ржавое до дыр. А это... теплое. Даже сейчас.

Она повернулась ко мне. Расстояние между нами сократилось до шага. Мой рост позволял смотреть ей прямо в глаза без необходимости задирать голову.

— Дима, — позвала она. Имя прозвучало непривычно мягко. — География этого места... Краснодарский край. Кубань. Тихорецк. Она произносила слова медленно, запоминая координаты. — Почему ты выбрал именно его? Почему не Москву, где много лабораторий? Или Питер, где красиво?

Я смотрел на её лицо. На синяк под глазом, которого не было в сериале, но который появился после падения из капсулы. На влажные от пива кончики пальцев.

— Потому что сюда никто не смотрит, — честно ответил я. — Москва слишком громкая. Там сирены звучат так же часто, как в Пилтовере. А здесь... — я махнул рукой в сторону открытой двери гаража, откуда виднелась тихая улица. — Здесь безопасно быть слабой. Безопасно плакать. Безопасно учиться дышать.

Её губы снова дрогнули, но на этот раз улыбка не была безумной. Она была бесконечно уставшей и благодарной.

Она сделала тот последний шаг, разделявший нас. Положила обе руки мне на грудь, прямо над сердцем. Холод металла её пальцев контрастировал с теплом моей кожи.

— Оно стучит, — прошептала она, глядя вниз. — Твое. Для меня.

Я накрыл её ладони своими, фиксируя их там.

— Только для тебя, родная. Пока я жив, оно будет биться только для тебя.

Она подняла взгляд. В глубине механического импланта впервые за всё время мелькнул не холодный расчет системы наведения, а отражение моего собственного лица. Она привстала на цыпочки, преодолевая последние миллиметры, и коснулась моих губ своими. Поцелуй вышел неловким, неумелым — соприкосновением двух миров, которые отчаянно пытались понять физику притяжения. Но он был настоящим.

Глава VI: «Ламповость»

Вкус поцелуя был мятным, с привкусом дешевого пива и ржавчины. Когда я отстранился, Джинкс всё еще стояла на цыпочках, зажмурившись так сильно, что её татуировка-звездочка на лбу сморщилась. Она напоминала ребенка, впервые лизнувшего батарейку — смесь шока, восторга и непонимания законов физики.

Её глаза распахнулись. Человеческий карий глаз блестел влагой, а механический сканировал мое лицо в инфракрасном спектре, пытаясь найти источник внезапного скачка температуры моего тела.

— Системный сбой, — прохрипела она, но голос сорвался на середине слова. Процессор не смог подобрать термин для того, что только что произошло между нашими нейронами. — Это... это ошибка ввода-вывода?

Я мягко улыбнулся, всё ещё чувствуя покалывание на губах, и покачал головой.

— Нет, Паудер. Это называется «ламповость».

Она моргнула. Механический глаз издал тихий щелчок перезагрузки оптики.

— Лам-по-вость? — повторила она по слогам, словно пробуя слово на зуб. — Звучит как название бракованной детали освещения. Или дешевый китайский репликатор.

Прежде чем я успел ответить, она резко толкнула меня ладонью в грудь. Я пошатнулся и чуть не сел обратно на диван, но удержал равновесие.

— Ты снова жульничаешь! — выпалила она, и в её голосе зазвенели знакомые нотки безумия, смешанного с обидой. — Мы договаривались про города! Ты нарушил протокол ради несанкционированного доступа к моим слизистым оболочкам!

Она развернулась на пятках, намереваясь уйти вглубь гаража, чтобы спрятать пылающее лицо, но запнулась о пустую бутылку из-под «Жигулёвского» и едва не рухнула лицом в ошкуренную стену. Мои рефлексы сработали быстрее мысли. Я поймал её за плечи, притягивая к себе спиной. Она замерла, напряженная, как взведенная пружина РПГ-7.

— Эй, — выдохнул я ей в макушку, зарываясь носом в синие дреды. Они пахли металлом, озоном и чем-то неуловимо сладким, присущим только её новой человеческой коже. — Никто никуда не убегает. Мы просто сменили правила игры.

— На какие? — буркнула она, но уже без прежней злости. Её затылок упирался мне в подбородок, и я чувствовал, как бешено колотится пульс под тонкой кожей.

— Правила Зауна версии два-ноль, — сказал я, крепче обнимая её талию одной рукой. Вторая рука легла поверх её пальцев, сжимающих пивную банку. — Правило первое: если тебе страшно или больно — ты прижимаешься ко мне. Правило второе: если тебе хочется разрушить гараж — мы красим его в фиолетовый. Правило третье: — я сделал паузу, давая процессору зафиксировать новые данные. — Если кто-то называет тебя ошибкой, он больше не дышит.

Джинкс тихо фыркнула мне в плечо. Смех вибрировал сквозь её спину прямо в мою грудную клетку.

— Твой кодекс чести звучит как инструкция к детонатору. Но пункты приемлемые.

Она наконец расслабилась, обмякая в моих руках. Банка с глухим стуком упала на бетон, пиво внутри плеснулось. Она откинула голову назад, прижимаясь виском к моей щеке.

— Дима, — позвала она совсем тихо. Вокруг её искусственного глаза начало разливаться мягкое, теплое голубое свечение — индикатор режима энергосбережения и покоя. — Что такое «ламповость» на самом деле? Твой процессор выдает ошибку при запросе.

Я усмехнулся, чувствуя себя самым счастливым идиотом во вселенной. Я положил подбородок ей на плечо, глядя на недокрашенную кирпичную стену перед нами. Солнечный луч упал точно на неё, освещая каждый скол и трещинку.

— Это когда вокруг холодно, сыро и везде война, — начал объяснять я, поглаживая её пальцы своими, — а у тебя есть одно место. Маленькое. Например, этот гараж. Где пахнет маслом, где мигает одна тусклая лампочка под потолком, и где сидит человек, которому плевать, сколько мостов ты взорвала до этого. Ему просто нравится, как ты смотришь на него этим своим сумасшедшим глазом.

Она молчала долго. Слишком долго для системы со скоростью вычислений в терафлопс. За стеной дома сосед завел старую «Ниву», мотор чихнул сизым дымом и затих. Звук показался нам оглушительным.

— Мой внутренний датчик показывает критическую перегрузку, — наконец произнесла она официальным тоном, но я чувствовал, как дрожат уголки её губ. — Уровень привязанности превышает безопасные нормы выживания. Если ты исчезнешь, мои наниты могут войти в каскадный резонанс самоуничтожения, потому что потеряют точку синхронизации.

Я поцеловал её в висок, туда, где пластиковая пластина импланта переходила в линию волос.

— Тогда будем считать, что я твой предохранитель, — прошептал я. — И я вставлен намертво.

Она повернулась в кольце моих рук. Теперь мы стояли лицом к лицу посреди захламленного гаража, босиком на грязном бетоне. Между нами было сантиметров десять воздуха, заряженного статикой.

— Значит, наш город... — сказала она, поднимая руку и касаясь кончиками пальцев моей груди, там, где под ребрами билось сердце. — Наша столица... Ламповость. Население: двое выживших. Основная статья экспорта — чувство вины Силко.

— И покраска стен, — добавил я.

— И покраска стен, — эхом отозвалась она.

Она поднялась на носочки снова, но на этот раз медленно, давая мне время отстраниться, если я передумал. Времени отходить не было. Наш второй поцелуй не имел ничего общего с первым неловким столкновением. Он был мягким, глубоким и абсолютно осознанным решением двух систем объединиться в одну сеть.

Где-то над верстаком, покрытым слоем пыли, загорелась одинокая сорокаваттная лампа накаливания, заливая кирпичи теплым, неровным оранжевым светом. Настоящая ламповость.

• «Ламповость» — интернет-сленг, обозначающий атмосферу уюта, душевности и тепла, вызывающую чувство приятной ностальгии (обычно ассоциируется с теплым светом старых ламп).

Часть III: «Детонатор отключён»

Глава VII: «Ростов Великий»

Мы оторвались друг от друга только тогда, когда в легких закончился кислород, а сорокаваттная лампа над верстаком начала угрожающе мерцать, реагируя на скачок напряжения в сети гаража. Джинкс тяжело дышала, прижавшись лбом к моему плечу. Её пальцы всё ещё были вплетены в мои волосы на затылке с такой силой, словно она пыталась заземлиться через мой скальп.

— Перегрузка процессора... — выдохнула она, и голос прозвучал вибрирующе, как у неисправного вокодера. — Температура ядра растет. Если ты сейчас же не перестанешь вырабатывать феромоны счастья, я расплавлюсь прямо здесь.

Я тихо рассмеялся, чувствуя, как дрожат коленки. Я аккуратно взял её за запястья и заставил отпустить мою голову, прежде чем останусь без волос.

— Ты не расплавишься, — сказал я, глядя ей в глаза. В полумраке механический имплант светился ровно и спокойно, почти ласково. — Но краска точно высохнет раньше времени от такого жара.

Она моргнула, возвращаясь из состояния транса в реальность. Взгляд снова стал цепким, оценивающим. Она посмотрела поверх моего плеча на ту самую стену цвета запекшейся крови, которую мы очистили вчера вечером.

— Фиолетовый? — спросила она, проводя языком по верхней губе, всё еще помня вкус поцелуя.

— Обсуждению не подлежит, — кивнул я. — Но сначала нам нужно выйти в мир. Мой стратегический запас еды состоит из доширака и позапрошлогоднего варенья. Твоему новому человеческому телу нужны белки и витамины, иначе твои импланты начнут питаться твоими же мышцами.

Джинкс театрально содрогнулась.

— Каннибализм внутренних органов? Это даже для Зауна слишком жестко.

Она оттолкнулась от меня и сделала шаг назад, пытаясь вернуть себе статус «опасной психопатки», но получилось плохо. Футболка сползла с одного плеча, открывая линию ключицы, покрытую едва заметным узором нанитов, которые пульсировали в такт её сердцу. Она выглядела не как оружие судного дня, а как очень красивая, очень усталая девочка, которая впервые в жизни позволила кому-то себя обнять.

— Ладно, — вздохнула она, заправляя синий дред за ухо. — Условие первое: если кто-то пялится на мое лицо или татуировку — я вырываю ему гортань.

— Договорились.

— Условие второе: покупаем самый большой баллончик краски, который есть в магазине. И кисть шириной с твое туловище.

— Заметано.

— Условие третье: — она подошла вплотную снова, теперь уже снизу вверх заглядывая мне в глаза. Угроза вернулась в её голос, став при этом невероятно притягательной. — Если ты назовешь этот город Ростовом-на-Дону, чтобы схитрить в игре, я официально аннулирую наш договор о безопасности. Найду твой жесткий диск с сериалом Аркейн и удалю финал второго сезона. Прямо из твоей памяти.

Я замер. Холодок пробежал по позвоночнику. Это была угроза уровня геноцида поп-культуры.

— Понял, — поднял я руки в жесте сдачи. — Никаких приставок «на-Дону».

— Вот и славно, — она чмокнула меня в нос, совершенно разрушая свой грозный образ, и направилась к выходу из гаража, покачивая бедрами. — Идем грабить супермаркет. Умираю с голоду. Надеюсь, у вас тут продают нормальную еду, а не жареных голубей.

Тихорецк днем оказался шумнее и ярче, чем ночью. Мы шли по улице Чапаева. На мне были старые джинсы и чистая футболка, на ней — всё та же моя огромная футболка, закатанная до талии, обрезанные джинсовые шорты (которые она нашла в коробке с моим детским хламом) и тяжелые ботинки, которые она стащила с полки для инструментов. Синие дреды собраны в высокий хвост, открывая шею.

Люди оглядывались. Не потому что узнавали в ней персонажа из мультсериала — слава богу, Тихорецк жил своей жизнью — а потому что видели перед собой идеальную аномалию. Бледная девушка с кибернетическим глазом, идущая босиком там, где асфальт плавился от жары, держащая за руку обычного парня. Мы выглядели как сбежавшие пациенты психиатрической клиники, которым забыли сказать, что они сбежали.

— Они оценивают наши шансы на выживание, — прокомментировала Джинкс, проходя мимо бабушек на лавочке. Те синхронно перекрестились. — Их сенсоры видят во мне угрозу национальной безопасности. Это лестно.

— Они просто удивляются, почему ты одета как бомж-панк, — усмехнулся я, сворачивая в сторону парка. — Нам нужен парк культуры и отдыха. Там скамейки.

— Зачем нам скамейки? Нам нужна взрывчатка! Или хотя бы селитра!

— Затем, что игра продолжается. Ты назвала Ламповость. Мне нужен был исторический контрход.

Я остановился посреди аллеи, под тенью старого платана. Достал телефон, открыл карту.

— Смотри внимательно, — я развернул экран к ней. — Это Москва. А вот это...

Мой палец увеличил масштаб маленького городка в Ярославской области.

— Ростов Великий.

Джинкс наклонилась, упираясь руками в мои плечи, чтобы лучше видеть экран. От неё пахло мятной жвачкой и озоном. Она нахмурилась, изучая контуры озера Неро.

— Великий? — переспросила она. — В чем его величие? Судя по карте, он меньше нашего гаража. Там даже нет оружейных заводов.

— Его величие в том, что он древний, — объяснил я, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее от её близости. — Он существовал задолго до того, как Силко научился ходить. До того, как построили Пилтовер. Пока твои предки бегали с копьями по лесам, этот город уже стоял. — А буква «Й» в конце делает его непробиваемым щитом в нашей игре.

Она подняла взгляд от телефона. Механический зрачок сузился до точки, анализируя моё лицо.

— Ты использовал историю против меня, — сказала она обвиняюще. — Ты ударил ниже пояса. Использовать мертвецов, чтобы выиграть раунд...

Она замолчала. Её процессор завис на попытке классифицировать мой поступок. Это было читерство, да. Но это было сделано не ради победы. Это было сделано ради того, чтобы увидеть растерянность в её глазах вместо привычного безумия.

— Ты сделал это, чтобы я улыбнулась*, — догадалась она наконец. Голос потеплел на несколько градусов. — *Чтобы выбить меня из протокола «Разрушитель миров» в протокол «Любопытная кошка».

Она отпустила мои плечи и вдруг резко толкнула меня в грудь открытой ладонью. Я пошатнулся, делая шаг назад, ожидая удара током или взрыва. Но боли не последовало. Она просто смотрела на свою руку, которой коснулась меня.

— Ты теплый, — прошептала она, словно совершив величайшее открытие вселенной. — Даже сквозь одежду. Мертвые города на картах Гугла... люди, жившие сотни лет назад... всё это кажется нереальным абстракцией. А ты — настоящий. Теплый. Здесь.

Она снова приложила ладонь к моей груди, закрывая глаза. Голубое свечение её импланта стало мягким, рассеянным, освещая веснушки на её переносице.

— Хорошо, — сказала она тише. — Твоя взяла. Ростов Великий — идеальное место для ссылки моих демонов. Он старый, пыльный и никому не нужный. Как я.

— Как мы, — поправил я, накрывая её ладонь своей.

Она открыла глаза. В них больше не было ни капли угрозы. Только бесконечная глубина человека, который нашел точку опоры после падения с самого высокого шпиля Пилтовера.

— На «Й», — напомнила она с легкой улыбкой, переплетая свои пальцы с моими. — Твой ход, создатель. И попробуй только проиграть своему собственному городу.

• Ростов Великий — один из древнейших городов России, расположенный в Ярославской области, входящий в Золотое кольцо.

Историческая справка: Ростов Великий основан в 862 году, что делает его одним из старейших городов страны, чья история уходит корнями в эпоху формирования Древнерусского государства.

Глава VIII: «Фиолетовый пигмент»

Мир за пределами парка казался Джинкс враждебным, но здесь, под сенью старых платанов, она впервые расслабилась настолько, что её плечи опустились ниже уровня ушей. Мы сидели на скрипучей деревянной скамье. Между нами стояла сетка с продуктами из «Магнита»: две банки фасоли в томатном соусе, буханка белого хлеба и гигантский, непропорционально большой баллончик краски цвета «фуксия» — самый яркий, какой только нашелся в отделе для граффити.

— Я всё еще считаю это пустой тратой взрывоопасного потенциала*, — проворчала она, катая баллончик между ладонями. Металл тихо гудел от вибрации её пальцев. — *Мы могли бы купить аммонал. Или хотя бы магний.*

— А мы купим магний, — легко согласился я, открывая банку фасоли складным ножом. — Но сначала нам нужно место, куда хочется возвращаться после ограбления федерального резерва. А сейчас наш гараж выглядит как логово серийного убийцы-самоучки.

Я протянул ей открытую банку и пластиковую вилку. Она взяла их с таким благоговением, словно я предлагал ей нераскрытый сейф. Для существа, питавшегося протеиновыми брикетами Зауна, обычная консервированная фасоль была вершиной кулинарной эволюции.

Она ела быстро, механически, но при этом жевала медленно, анализируя вкусовые рецепторы.

— Сахар. Соль. Томатная кислота, — бормотала она себе под нос. — Текстура... субстанция. Это отвратительно. И это самое прекрасное, что я пробовала.

Когда с едой было покончено, а хлебные крошки осыпали её синие дреды, я поднялся.

— Пошли. Солнце начнет печь через час, красить лучше в тени.

Обратный путь через частный сектор занял двадцать минут. Я знал Тихорецк как свои пять пальцев: где разбит тротуар, где злая собака, а где можно срезать через дыру в заборе старого детского сада. Джинкс шла след в след за мной. В городе, полном звуков и людей, она инстинктивно выбрала меня своим проводником. Её рука периодически находила мою, просто чтобы убедиться, что я всё ещё материален.

Гараж встретил нас прохладой и запахом растворителя.

— Раздевайся, — бросил я, бросая пакет на верстак.

Джинкс замерла, держа баллончик наизготовку. Механический глаз угрожающе вспыхнул красным.

— Это приглашение к размножению или ты хочешь принести меня в жертву своему богу малярных работ? — подозрительно спросила она.

Я закатил глаза, натягивая старые рабочие перчатки.

— Твоя футболка. Она белая. Через десять минут она будет розовой, и твой отец — если бы он у тебя был — убил бы меня за порчу имущества.

Она фыркнула, но послушно стянула через голову мешковатую ткань. Под ней ничего не было, кроме гладкой кожи и мерцающих голубых линий подкожных схем. Наниты на ключицах пульсировали чуть быстрее, реагируя на прохладу воздуха.

— Мне комфортнее без ткани, — заявила она, разминая пальцы. — Одежда сковывает сенсоры. И скрывает мои лучшие черты.

— Позже покажешь, — усмехнулся я, беря валик. — Держи дистанцию. Краска токсична.

Я взболтал баллончик. Шарик внутри забился о стенки панической дробью.

— Объект: Стена, — командным голосом объявила Джинкс, становясь рядом. — Цель: Деконструкция серости. Применение: Тотальное покрытие.

Первый «пшик» прозвучал как выстрел стартового пистолета. Ярко-розовое облако ударило в кирпич. Запах ацетона смешался с ароматом лета.

Джинкс работала с одержимостью художника и точностью хирурга. Она не просто красила — она танцевала. Двигаясь вдоль стены, она выводила линии такой идеальной толщины, которой позавидовал бы любой тегер Пилтовера. Её волосы летали вокруг головы синим ореолом, когда она резко разворачивалась. Иногда она нажимала на клапан коротко, ставя точки-паузы, иногда вела линию долго и протяжно, закрыв глаза от удовольствия.

— Слишком ровно, — сказала она вдруг, отступая на шаг назад, чтобы оценить результат. Нижняя часть стены сияла ядерным розовым. — В этом нет хаоса. Это похоже на работу Вандера. Скучную, правильную работу.

Она подошла к банке с грунтовкой (которую мы использовали вместо воды), макнула туда пятерню и решительно мазнула рукой по свежему слою. Оставив пять идеально чистых следов нанокожи среди розовой грязи.

Затем она схватила старый веник, обмакнула его в краску и швырнула в стену. Раздался влажный шлепок, полетели брызги.

— Вот так! — закричала она, смеясь. Розовая капля села на её скулу. — Никакой симметрии! Только экспрессия!

Через полчаса наш гараж превратился в место преступления. Пол был покрыт полиэтиленом, залитым краской. На мне были розовые пятна, похожие на лишай. Сама Джинкс светилась вся, от кончиков волос до босых ступней. Она выглядела как языческая богиня безумия, рожденная из пигмента.

Она тяжело дышала, прислонившись спиной к своей работе. Улыбка стала мягкой, почти сонной.

— Готово, — выдохнула она. — Теперь этот кусок земли принадлежит нам. Цвет зафиксирован в базе данных реальности.

Я подошел к ней. Взял чистую тряпку, смочил её в растворителе. Она закрыла глаза, позволяя мне стереть краску с её лица. Мои пальцы двигались осторожно, касаясь её ресниц, переносицы, губ.

— Идеально, — сказал я, закончив. Теперь краска осталась только на стене — огромное, бесформенное пятно цвета взрыва сверхновой прямо посреди тихого кубанского гаража.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня, потом на свою руку, всё ещё перепачканную розовым. Затем перевела взгляд на наши ноги.

— Мои наниты фиксируют аномалию, — прошептала она. — Температура поверхности твоих стоп выше нормы на два градуса. Ты нервничаешь.

Я посмотрел вниз. Действительно, мои ступни стояли в сантиметрах от её, но я боялся сократить дистанцию. Боялся разрушить магию этого фиолетового пузыря.

Её губы снова дрогнули в той самой понимающей ухмылке. Вместо того чтобы ждать, она сама сделала шаг вперед. Оборванная, грязная, пахнущая химикатами и свободой. Она уперлась лбом в мое плечо.

— Знаешь, почему фиолетовый? — спросила она в ткань моей футболки.

— Почему?

— Потому что красный — это цвет крови Силко. А синий — цвет моего прошлого одиночества. Но когда они смешиваются... получается вот это. Она кивнула на стену. — Цвет будущего, которого не должно было существовать.

Она подняла лицо. В полумраке гаража её человеческие глаза казались темными провалами, а имплант — маяком.

— Рисуй дальше, — сказала она.

Я отложил тряпку. Наклонился и поцеловал её. На этот раз вкус был не мятным, а кисловато-химическим, металлическим. Вкус свежей краски и начала новой жизни. За нашими спинами, на кирпичной стене, навсегда застывал рассвет нового мира.

• Консервированная фасоль в томатном соусе — один из самых популярных и доступных продуктов в России, часто ассоциирующийся с бюджетным, но сытным перекусом.

Глава IX: «Нести свет»

Вкус краски и её губ был одинаковым — терпким, химическим, обещающим взрыв. Когда я отстранился, Джинкс всё ещё прижималась лбом к моему плечу, тяжело дыша. Её синие дреды прилипли к вискам, а на бледной щеке остался мазок фиолетового пигмента, похожий на боевую раскраску древнего воина.

— Системный отчет, — прошептала она куда-то мне в ключицу. Голос звучал глухо, словно динамики внутри неё сели от перегрузки эмоций. — Температура тела: критическая. Уровень окситоцина... зашкаливает. Мой процессор не понимает, как обрабатывать счастье без последующего предательства.

Я обхватил её лицо ладонями, заставляя поднять голову и посмотреть мне в глаза. В полумраке гаража, освещенного лишь одинокой лампочкой под потолком и розовым сиянием нашей стены, её механический глаз горел мягким, успокаивающим голубым светом.

— Архитектура этого мира переписана, — сказал я тихо, но твердо, вкладывая в слова всю свою веру. — В твоем коде больше нет переменной «брошенная». Там только константа «Дима».

Она смотрела на меня секунду, две, сканируя каждую пору на моем лице, пытаясь найти ложь. Не нашла. Вместо ответа она снова потянулась ко мне. Этот поцелуй был медленнее, тяжелее предыдущего. Он не требовал, он забирал всё накопившееся напряжение последних лет Зауна, превращая его в тишину.

Прошло около часа. Или вечность.

Свежая краска на стене начала сохнуть, источая густой, удушливый аромат синтетики, который смешивался с запахом озона и нашего дыхания. Мы сидели прямо на бетонном полу, привалившись спинами к старому дивану. Она была между моих ног, моя грудь служила ей спинкой, а руки лежали поверх её сцепленных пальцев. Это было самое естественное положение тел во вселенной.

Джинкс спала. По-настоящему. Впервые с момента своего создания. Её дыхание стало глубоким, ровным, человеческим. Механический имплант был закрыт веком — система перешла в режим глубокого восстановления, чтобы обработать терабайты новых данных о доверии.

Я смотрел на стену. На это огромное, бесформенное фиолетовое пятно. Для кого-то это был просто акт вандализма. Для нас — первая карта нашего континента. Границы были очерчены, столица основана.

Тихорецк жил своей жизнью за стенами гаража. Где-то проехала машина, хлопнула калитка соседа. Обычный летний вечер. Но для меня этот звук улицы больше не казался безопасным фоном. Он казался гарантией. Пока там, снаружи, люди ругаются из-за парковки или покупают хлеб, здесь, внутри, мы строили крепость.

Я осторожно пошевелился, стараясь не разбудить её. Мои ноги затекли, а спина молила о пощаде. Я медленно просунул руки ей под колени и под спину.

Она что-то протестующе промычала сквозь сон, инстинктивно цепляясь за мою футболку пальцами, но не проснулась. Наниты на её шее едва заметно пульсировали теплым светом — даже во сне её тело искало источник тепла рядом.

Я поднял её. Она оказалась легче, чем я думал. Легче, чем гора оружия, которую она носила в сериале. Легче, чем груз вины, который она несла на своих плечах все эти годы. Остатки запаха краски осели на моей одежде.

Сделав шаг через порог гаража, я вышел в ночь. Звезды над Кубанью висели низко, огромные и яркие, совсем не такие, как сквозь смог Пилтовера. Воздух остыл, пахло пылью и цветущими липами.

Я шел по знакомой до боли дорожке к дому. Мимо темных окон соседей, мимо старого столба, где вчера ночью началась наша игра в города. Каждый мой шаг отдавался эхом в тишине, но тяжести в руках не было. Была только абсолютная уверенность. Та самая, которой учат героев в старых советских фильмах про войну: пока ты можешь закрыть собой другого — мир не рухнет.

— Мы дома, — прошептал я, когда мои ботинки коснулись крыльца теткиного дома.

Ключ повернулся в замке почти беззвучно. Я занес её в комнату, залитую лунным светом, и опустил на старую кровать с металлическими шариками на спинке. Краска немного смазалась о мое плечо, оставив на моей коже лиловый автограф.

Я укрыл её тонким покрывалом, подсунув край под плечо. Сам сел на краешек стула рядом. Просто сидел и смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Как иногда дергаются уголки губ — наверное, процессор досматривал остатки кошмаров о Силко, прежде чем стереть их навсегда.

Моя рука легла поверх её ладони, покоившейся на животе. Наши пальцы переплелись. Человеческие и усиленные металлом.

На столе стоял тот самый баллончик. Наполовину пустой. Фиолетовый пигмент.

Я посмотрел на него, потом на спящую девушку, затем на чистый лист бумаги перед своим ноутбуком. История первого тома подошла к концу. Город Ламповость был основан. Столица стояла. Анархия превратилась в уют.

Где-то вдалеке прогудел поезд, идущий в сторону Ростова Великого. Древний город ждал нас впереди, но наше путешествие началось именно здесь — в душном гараже на юге России, где взорвавшаяся бомба наконец-то стала произведением искусства.

Я наклонился и легко поцеловал её в лоб, прямо в то место, где заканчивались синие волосы.

— Спи, родная, — выдохнул я. — Завтра будем учить тебя готовить доширак. Это будет наш последний бой.

Её губы дрогнули во сне в ответной улыбке. Рука чуть сильнее сжала мои пальцы.

И в этой точке, в этом тихом вздохе репликатора посреди кубанской ночи, первый том книги нашел свое завершение.

• Доширак (и аналоги вроде Роллтона) — культовый продукт быстрого приготовления в России, ставший символом студенчества, неприхотливости и своеобразного домашнего уюта.