Джинкс лечит своего Джедая

Глава 1

Жанр: фанфик

Доп. жанр: романтическая фантастика

ДЖИНКС ЛЕЧИТ СВОЕГО ДЖЕДАЯ

Автор: SHADOW

Пролог

Если вы открыли эту книгу в надежде почитать про взрывы, анархию Зауна или то, как я собираю гранаты из старых тостеров — закрывайте её. Прямо сейчас. Сдайте обратно на полку или удалите файл.

В этой вселенной нет пороха. Нет химикатов Силверхиллов, от которых глаза лезут на лоб. Нет безумия, которое обычно приписывают мне все эти скучные люди с их правильными прическами. Здесь вообще всё до смешного обыденно.

Есть только старая квартира на окраине города, где обои в коридоре отходят от стены, если на них хорошенько дыхнуть. Есть вечно ломающийся чайник «Тефаль», который плюется кипятком исключительно мне на ноги, игнорируя твою кружку. Есть скрипучий диван, чья пружина впивается в спину ровно в три часа ночи. И есть балкон, на котором мы развесили гирлянду, и она теперь тускло мигает синим даже днем, потому что я забыла выключить её из розетки неделю назад.

И есть она. Ну, то есть, я.

Люди думают, что меня зовут Джинкс. Это удобная маска. Когда ты называешь себя Джинкс, окружающие сразу понимают: к ней лучше не подходить, у неё поехала крыша, она может выстрелить. Это экономит кучу времени на объяснениях. Но когда гаснет свет, когда за окном перестает шуметь трасса, а этот идиот со световым мечом начинает сопеть во сне, сбрасывая одеяло на пол — я снова становлюсь Паудер. Маленькой девочкой, которая просто очень сильно боится темноты и одиночества.

А еще он болеет. Мой Джедай.

Тот самый парень, который способен одной левой отбить бластерный выстрел, рассчитать траекторию прыжка с крыши торгового центра и часами медитировать под звуки капающего крана (он называет это «слушать течение Силы»). Тот, кто считает, что пельмени — это высшая форма кулинарного искусства, придуманная древней цивилизацией. Сейчас этот несокрушимый воин Галактической Республики лежит пластом в спальне. Температура тридцать девять и два. Он отказывается пить таблетки, потому что они «нарушают баланс мидихлориан», и пытается использовать Телекинез, чтобы пульт от телевизора сам прыгал ему в руку. Пульт падает на пол. Я прячу улыбку в ворот его толстовки, которую стащила себе.

Эта книга не о спасении мира. В мире, где самым опасным оружием является мой сломанный ноготь, спасать особо нечего. Эта книга о том, как девочка, привыкшая приносить хаос, учится приносить куриный бульон. О том, как измерять пульс тому, чье сердце всегда бьется слишком быстро — либо от адреналина, либо от того, что я вошла в комнату. О том, что любовь лечит куда эффективнее антибиотиков широкого спектра действия, хотя антибиотикам я доверяю чуть больше — они хотя бы предсказуемы.

Так что устраивайтесь поудобнее. Если ваш чай тоже остыл, а за окном идет такой же серый дождь, как у нас в Тихорецке — добро пожаловать.

Только пообещайте не смеяться над ним. Он очень стесняется своего насморка.

Глава 1: «День, когда сломался Скай»

(В прологе: В этой вселенной нет пороха, Зауна и безумия. Есть только старая квартира на окраине города с вечно ломающимся чайником «Тефаль» и гирляндой на балконе, которая мигает синим даже днем. Здесь живет она — девочка, которую все знают как Джинкс, но когда гаснет свет, она снова становится Паудер. И её Джедай. Тот самый парень, способный отбить бластерный выстрел, который сейчас лежит пластом в спальне с температурой под сорок, стесняясь своего насморка и пытаясь использовать Телекинез на пульте от телевизора.)

Я просыпаюсь не от взрыва.

Это само по себе подозрительно. За три года совместного проживания мой мозг выдрессирован лучше любого сторожевого ворнскра. Я привыкла вскакивать от запаха жженой проводки, звона разбитого плафона или твоего победного крика из кухни, потому что ты наконец-то заставил работать ту кофеварку, которую мы нашли на свалке. Но сегодня утро пахнет пылью и озоном. А главное — оно звучит тишиной.

Из твоей комнаты не доносится привычного низкочастотного гула репульсоров. Ты спишь со включенным на минимальную мощность старым тренировочным мечом под подушкой. Говоришь, он создает белый шум, похожий на дыхание крейсера Старой Республики. Без него тебе снятся кошмары про пилотов-повстанцев. Если гула нет — значит, либо Силу отключили во всем районе, либо батарейка села. Либо...

Холод ползет по позвоночнику ледяными пальцами. Это не страх перед дракой. От адреналина у меня обычно теплеют кончики пальцев, а мир вокруг замедляется, превращаясь в тир. Сейчас же внутри всё просто замерзает. Липким, тяжелым ужасом осознания: я могу тебя потерять.

Встаю так тихо, как только умею. Пол предательски скрипит половицей прямо у двери спальни. Замерев, прислушиваюсь. Ни стона, ни шороха. Только этот чертов писк. Тонкий, механический, повторяющийся каждые две секунды: «Бип-бип... Батарея критическая...»

Выхожу.

Ты лежишь на полу рядом с кроватью. Одеяло валяется комком в метре от тебя. На тебе только старые боксеры с нелепым принтом эвока, которые подарила Ви на прошлое Жизнь-Дерево. Кожа бледная, почти синюшная, как у тви'лека после трехдневной смены в доках. Губы обкусаны. Под глазами залегли тени, которым позавидовал бы любой забрак.

А твой любимый игрушечный дроид-пылесос «Скай» кружит вокруг твоей головы. Его синий индикатор горит красным. Он уткнулся сенсором в твой висок и жалобно пищит, пытаясь объехать препятствие, которое система распознавания считает неодушевленным предметом интерьера.

— Уйди, жестянка ржавая, — шиплю я, хватая Ская поперек круглого корпуса. Дроид дергается, его манипулятор-щетка цепляет мои пальцы. Маленький предатель защищал тебя до последнего, пока не разрядился окончательно.

Опускаюсь на колени. Пульс на твоей шее бьет частой дробью, словно скорострельный бластер. Прикладываю тыльную сторону ладони ко лбу. Металл кольца на моем пальце обжигает холодом о твой жар.

Градусник. Мне нужен градусник.

Обшариваю ванную аптечку. Среди просроченных мазей от ушибов (твоих) и успокоительного (моего) нахожу электронный прибор. Возвращаюсь. Трясущимися руками — впервые за много лет руки дрожат не от предвкушения хаоса, а от паники — вставляю наконечник куда положено.

Сорок градусов и одна десятая. Экранчик издевательски мигает красным.

Ты начинаешь шевелиться. Ресницы трепещут. Сухие губы приоткрываются, и оттуда вырывается шепот:

— ...не отрицай свою привязанность, мастер... красный кристалл всегда жаждет больше... баланс хрупок...

Древнетибетский джедайский. Классика. Когда у тебя перегревается процессор, твоя операционная система откатывается к заводским настройкам — лекциям Йоды.

— Какой еще мастер, горе луковое? — я осторожно трясу тебя за плечо. — Просыпайся. Твой Скай забастовал, требует профсоюз и новый аккумулятор.

Ты открываешь глаза. Белки воспаленные, красные, зрачки сужены в точку. Взгляд плывет сквозь меня, фокусируясь где-то на моей переносице.

— Паудер... — выдыхаешь ты хрипло. Голос чужой, надломленный. — Почему потолок серый? В Храме джедаев потолки белые... Облака фальшивые?

Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться в ребра с такой силой, что больно дышать. Потолок у нас облупившийся, с желтым пятном от соседей сверху. Никаких облаков.

Температура под сорок. Мозг кипит. Мой несокрушимый рыцарь, переживший падение с третьего этажа ради спасения моего самодельного гранатомета, сейчас всерьез думает, что он падаван в храме на Корусанте.

Я сажусь на пол, подтягивая колени к груди. Одной рукой продолжаю держать градусник, другой сжимаю твою ледяную ладонь. Она кажется нереально маленькой в моей руке.

Мне страшно. Не так, как было в переулке, когда нас окружили бандиты Виктора, и я смеялась, закидывая взрывающуюся приманку. Там был азарт. Здесь — пустота.

Если этот идиот со световым мечом решит уйти в Великую Силу из-за какой-то вирусной инфекции, я соберу самую мощную бомбу в истории этого района и взорву саму концепцию ОРЗ.

Глава 2: «Моя личная бактериальная угроза»

(В предыдущей главе: Я проснулась не от привычного гула репульсоров, а от мертвой тишины. Мой игрушечный дроид-пылесос «Скай» жалобно пищал у твоего виска, разрядившись окончательно. Ты лежал на полу рядом с кроватью — бледный, как тви'лек, с температурой под сорок. В бреду ты говорил на древнетибетском джедайском и принимал облупившийся потолок нашей квартиры за храм на Корусанте. Я впервые поняла, что холодею внутри не от страха перед взрывом или погоней, а от ужаса потерять тебя.)

Твоя болезнь — это невыносимо скучно.

В ней нет никакой эстетики разрушения. Ни запаха жженого металла, ни адреналина, звенящего в ушах, ни красивых синих вспышек плазмы. Только липкая испарина на твоем лбу, тяжелый запах болезни, въевшийся в простыни, и этот проклятый электронный градусник.

Мои руки дрожат так сильно, будто я выпила литр своего фирменного энергетика из старых батареек. Пластиковый приборчик выскальзывает из пальцев. Первый раз он падает на ковер. Второй — со стуком ударяется о ножку кровати. На третий раз батарейка вылетает совсем, закатываясь прямо под комод. Мне приходится лезть туда рукой, пачкаясь в пыли и дохлых комарах, чтобы достать её. Собираю всё обратно. Сорок градусов ровно. Стабильность, которую я ненавижу.

Я вспоминаю все уроки Ви про первую помощь. Она учила меня накладывать жгут, обрабатывать раны перекисью и вправлять выбитые пальцы после наших неудачных прыжков по крышам. Но она никогда не говорила, что делать, если объект спасения просто лежит, потеет и воняет чесноком (ты вчера тайком ел бутерброд).

Нужно сбивать жар. Логика подсказывает старые методы. Уксус. Достаю бутылку из-под раковины. Открываю крышку. Резкий кислый запах мгновенно заполняет комнату. Представляю, как через пару часов мы будем лежать здесь вдвоем — один пахнет лихорадкой, другой маринадом для шашлыка. Нет. Мы же не пельмени собрались варить, чтобы мариноваться. Выливаю уксус обратно. Ты этого не заслуживаешь, даже будучи куском перегревшейся органики.

Заглядываю в морозилку. Там, среди смерзшихся в камень пельменей «Мираторг», которые считаются у тебя деликатесом, валяется старый пакет с овощной смесью. Вытаскиваю его. Пакет колючий, ледяной, идеально ложится в ладонь. Прикладываю импровизированный компресс ко лбу.

Ты дергаешься, пытаясь увернуться.

— Не трогай кристалл... он нестабилен... отдача разорвет руку...

— Лежи смирно, Скайуокер недоделанный, — бормочу я, плотнее прижимая овощи. — Это охлаждающая маска из бакты. Терпи.

Ты мычишь что-то невнятное про Силу, пытаешься перехватить мою руку. Глаза приоткрыты, но смотрят сквозь меня. Зрачки огромные, черные.

— Магистр Йода... — хрипишь ты. — Позовите магистра Йоду... Маленький зеленый учитель объяснит мне устройство гипердвигателя...

Моя челюсть сводит от идиотизма ситуации. Где я тебе возьму магистра Йоду? Закажу доставку еды? «К вашим дверям выезжает Совет Ордена, время ожидания — сорок минут»?

Паника начинает сменяться глухим раздражением. Я привыкла решать проблемы радикально. Если что-то ломается — нужно либо починить провод, либо взорвать к хаттам всю схему. А тут схема — это твои лейкоциты. Их не перережешь.

Пора звонить тяжелой артиллерии. Той, которая умеет варить суп и читать нотации без использования светового меча.

Достаю телефон. Листаю контакты. Палец замирает над именем «Мама».

Делаю глубокий вдох. Поправляю волосы. Натягиваю на лицо максимально серьезное, взрослое выражение. То самое, которое использовала в участке, когда нас загребли за незаконную модификацию уличных фонарей, и пришлось притворяться примерными школьницами.

Набираю номер. Гудок. Второй.

— Алло? — голос твоей мамы звучит встревоженно. — Дима, ты? У тебя странные гудки.

— Здравствуйте, тетя Света, — говорю я голосом диктора федеральных новостей. Голос идеальный: ровный, спокойный, абсолютно адекватный. — Это Джин... то есть, Женя. Доброе утро.

— Какое еще доброе, миленькая? Димка трубку не берет, я волнуюсь! Что случилось? Опять взорвалось?

— Ничего не взорвалось, — чеканю я, косясь на тебя. Ты в этот момент пускаешь слюну на подушку и блаженно улыбаешься кому-то невидимому. — Небольшой производственный инцидент. Локальное повышение температуры объекта. Он сейчас спит. Четвертая стадия медитации.

На том конце провода повисает тяжелая пауза.

— Женечка, — медленно произносит тетя Света. — Ты опять собирала гранату из освежителя воздуха?

— Нет! — возмущаюсь я слишком быстро. — С чего вы взяли? У нас тут полная стерильность! Я применяю протоколы первой помощи. У него жар. Кажется, вирус. Или грипп. Или ситхская чума. Я не очень разбираюсь в ваших джедайских болячках.

— Дай ему парацетамол и много воды, — строго говорит она, игнорируя мое расстройство психики. — И скорую вызови, если поднимется выше тридцати девяти пяти. И сама прими что-нибудь от нервов, у тебя голос как у генерала Хакса перед поражением.

— Есть, мэм, — обреченно отзываюсь я. — Конец связи.

Бросаю телефон на диван. Сижу на корточках возле кровати, глядя на твое осунувшееся лицо. Никакой гранаты. Никаких погонь. Только я, мешок мерзлой цветной капусты и парень, который прямо сейчас пытается силой мысли поднять с пола упавшее одеяло. Оно едва заметно шевелится. Тяжело быть девушкой Избранного. Особенно когда Избранный температурит.

Глава 3: «Рецепт Экко (и почему он чуть нас не убил)»

(В предыдущей главе: Твоя болезнь оказалась невыносимо скучной. Вместо плазмы и погонь — дрожащие руки, роняющие градусник, и овощная смесь из морозилки вместо компресса. В бреду ты звал магистра Йоду, а мне пришлось звонить твоей маме, делая вид, что я абсолютно адекватная девушка, а не та, кто вчера пыталась собрать гранату из освежителя воздуха.)

Я сижу на краю кровати уже третий час. Ты затих под своим ледяным компрессом, только губы продолжают беззвучно шептать координаты какой-то базы «Старкиллер». Терминометр упрямо держится на отметке сорок и одна десятая. Мой внутренний таймер паники отсчитывает секунды до того момента, как твои мозги окончательно расплавятся и вытекут через уши.

Нужно подкрепление. Настоящее. Не тетя Света с её рассолом по телефону, а кто-то, чьи нейронные связи еще не перегорели от любви к тебе.

Экко.

Открываю мессенджер. Пальцы сами набивают сообщение:

«Код Красный. Уровень угрозы Ситх-1. Он видит Йоду. У него температура реактора перед взрывом. Приезжай. Адрес тот же.»

Отправляю. Откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Жду. Звуки города за окном кажутся приглушенными, ватными.

Он врывается ровно через двенадцать минут. Без стука, без звонка в дверь — просто воспользовавшись своим старым ключом, который мы забыли у него отобрать после истории с украденным спидером. Дверь кухни содрогается от удара о стену.

На пороге стоит Экко. Волосы стоят дыбом, гогглы сдвинуты на лоб, в руках два пакета из супермаркета, откуда торчат зеленые хвостики имбиря.

— Где пациент? — деловито спрашивает он, даже не поздоровавшись. От него пахнет озоном, машинным маслом и дешевым сахаром.

— Тише, идиот, он спит! — шипю я, вскакивая. — И это не пациент, это мой Джедай!

— Одно и то же, — фыркает Экко, проходя на кухню. Я плетусь за ним. — Органика всегда ломается в самый неподходящий момент. Что говорит диагностика?

— Говорит, что хочет в Храм джедаев и отказывается пить парацетапол. Сказал, что таблетки нарушают баланс мидихлориан.

Экко замирает с открытым пакетом молока. Медленно поворачивает голову.

— Баланс чего?

— Неважно. Это вирус такой. Древний.

Он закатывает глаза, достает блендер — старый, тучный агрегат, который мы нашли на свалке за домом три года назад, — и начинает сгружать туда продукты. Лимон целиком, вместе с кожурой. Корень имбиря размером с мою кисть. Три столовые ложки меда. И венец творения — две банки своего фирменного энергетика «Зетта-Ватт», жидкость в которых светится кислотно-голубым в полумраке нашей кухни.

— Что это за помои? — подозрительно спрашиваю я, заглядывая ему через плечо.

— Называется «Звуковой резонанс», — невозмутимо отвечает Экко, нажимая кнопку. Блендер взвывает раненой бантой. — Повышает частоту вибраций клеток. Выгоняет любую дрянь. Я эту штуку пил, когда тестировал прыжок во времени и словил темпоральную лихорадку. Еле выжил, зато потом сутки мог видеть сквозь стены.

— Главное, чтобы он не начал видеть сквозь одежду, Ви мне этого не простит...

Содержимое блендера превращается в густую, пенящуюся жижу цвета болотной тины с планеты Дагоба. Запах соответствующий — ядерный цитрус вперемешку с гнилым деревом.

Мы возвращаемся в спальню.

— Подъем, Скайуокер, — Экко бесцеремонно трясет тебя за здоровое плечо. — Время приема антибиотиков для падаванов.

Ты открываешь мутные глаза. Фокусируешься на стакане в руке Экко.

— Зеленое... зелье... — выдыхаешь ты благоговейно. — Эликсир жизни... исцеляющая бакта...

— Пей, придурок, — командует Экко и буквально вливает стакан тебе в рот.

Это была тактическая ошибка галактического масштаба.

Ты делаешь глоток. Твои глаза вылезают из орбит. Кадык судорожно дергается. Ты пытаешься вдохнуть, но легкие отказываются работать. Лицо стремительно багровеет. А затем тебя сгибает пополам такой кашель, что кажется, будто взорвалась турболазерная батарея прямо в трахее. Звук получается глубокий, рокочущий, влажный.

Я подпрыгиваю на месте. Экко предусмотрительно делает шаг назад.

— Оно работает! — радостно констатирует он. — Разжижает броню!

— Оно разжижает его легкие! — ору я, колотя тебя по спине. — Она же светится! Твой напиток светится в темноте, Экко! Ты принес моему парню радиоактивную отраву!

— Это фосфоресцирующие частицы для отслеживания пульса! — защищается он.

Кашель постепенно стихает. Ты падаешь обратно на подушки, мокрый, дрожащий, хватая ртом воздух. На губах пузыриками застывает слюна с остатками голубой пены.

И тут происходит страшное.

Спустя ровно десять минут.

Твой взгляд проясняется. Краснота уходит с лица. Температура, судя по испарине, падает градуса на полтора. Ты резко садишься в кровати. Одеяло летит на пол. Ноги уверенно находят тапочки.

— Экко, — говоришь ты совершенно трезвым, командирским голосом. Голосом генерала во время битвы при Джеде. — Спасибо. Зарядка прошла успешно. Кристалл чист. Сила вернулась.

Ты свешиваешь ноги с кровати. Движения четкие, скоординированные. Никакого тремора. Только глаза горят нездоровым, фанатичным огнем спасителя галактики.

— Мне нужно в Казематы, — продолжаешь ты, направляясь к двери. — Орсино поднял мятеж. Магистры гибнут. Я должен остановить их... где мой световой меч?

Я смотрю на твою широкую спину, обтянутую старой футболкой с логотипом местной доставки пиццы. Потом перевожу взгляд на Экко. Тот пожимает плечами:

— Ну, технически он встал. Побочный эффект стимуляторов. Через час будет лежать трупом, гарантирую.

— Через час он может успеть развязать Гражданскую войну! — я бросаюсь следом за тобой, перехватывая тебя за локоть. Ты разворачиваешься. Твое лицо сейчас совсем близко. Пахнет лимоном, смертью и моим личным безумием.

— Отпусти меня, Джинкс, — спокойно говоришь ты. — Приказ Совета.

— Черта с два, — рычу я.

Отступаю на шаг. Расстегиваю пояс от халата — мягкий, махровый, синий. Пока ты моргаешь, пытаясь обработать информацию, делаю петлю. Резкий выпад. Петля затягивается вокруг твоей талии, прижимая руки к туловищу. Второй конец пояса я мертвой хваткой наматываю на латунную стойку изголовья кровати. Узел вязала Ви, учась вязать морские узлы. Самостоятельно ты выберешься отсюда только с лазерной резкой.

Ты стоишь посреди комнаты, привязанный поясом от халата к собственной кровати. Абсолютно здоровый физически и совершенно безумный ментально. Смотришь на свои связанные руки, потом на меня. В глазах мелькает узнавание.

— Паудер? — голос снова становится тихим, растерянным, мальчишеским. — Почему темно? Я опять ослеп?

Мой гнев мгновенно испаряется. Оставляя только глухую, теплую нежность и желание прибить Экко этой самой стойкой от кровати.

— Все хорошо, малыш, — я подхожу вплотную, осторожно касаясь твоей щеки. Она все еще горячая, но пульс уже нормальный. — Просто отдых. Мастер Йода сказал, что медитация должна длиться восемь часов. Иначе кристалл треснет.

— Правда? — ты послушно опускаешься на матрас, насколько позволяет длина пояса. — Тогда ладно... Буду медитировать... Но одеяло верни, оно сопротивляется моей воле.

Я укрываю тебя, тщательно подтыкая края, чтобы этот ненормальный герой не сбежал спасать Республику в одних трусах. Экко тихо смеется на кухне, звеня грязными чашками.

Кажется, бактериальная угроза временно нейтрализована. Осталось пережить действие «Звукового резонанса» до того, как твой организм поймет, что его только что попытались растворить заживо.

Глава 4: «Охота на бульон»

(В предыдущей главе: Экко ворвался в квартиру с пакетом светящихся продуктов и сварил «Звуковой резонанс». Заставил тебя выпить эту кислотную гадость. Твой кашель звучал так, будто взорвалась турболазерная батарея, зато ровно через десять минут ты попытался встать и пойти спасать галактику от магистра Орсино. Пришлось привязывать тебя к кровати поясом от халата, делая вид, что это джедайская медитация по методу Йоды.)

Ты отказываешься есть.

Лежишь, примотанный поясом к изголовью — для надежности я добавила еще один оборот вокруг стойки, — смотришь в потолок абсолютно ясными глазами голодающего философа и несешь какую-то дичь про очищение разума.

— Для глубокой связи с Силой нужен пустой желудок, Джинкс, — авторитетно заявляешь ты. — Плоть тянет вниз. Гравитация материальна. А Сила... она как радиоволна. Ей нужна пустота, чтобы резонировать.

Какой к хаттам пустой желудок, если ты прозрачный! Под твоими футболкой и трусами просматривается каждый изгиб ребер. Если нажать чуть сильнее, кажется, можно прощупать позвоночник прямо сквозь кожу. Ты выглядишь не как Избранный, а как наглядное пособие по анатомии из кабинета биологии, которое забыли набить ватой.

Оставлять тебя одного нельзя. Пояс сдерживает тело, но твой мозг все еще там — где-то над Корусантом. Пока я искала в ящике нормальный носок вместо компресса, ты умудрился подползти к окну, упереться лбом в холодное стекло и начать вещать:

— Ветер несет вести... Он пахнет озоном и тревогой... Магистр Кеноби, вы слышите меня?

Соседи снизу наверняка подумали, что у нас опять прорвало трубу с самогоном Ви. Пришлось буквально стаскивать тебя за ногу обратно на кровать, выслушивая жалобы о нарушении свободы воли.

Нужно топливо. Органика без топлива превращается в бесполезный кусок пластика. Но что едят больные джедаи? Мой кулинарный опыт ограничивается завариванием лапши кипятком и тем случаем, когда я пыталась запечь крысу в микроволновке (спойлер: крыса победила, микроволновка воняла месяц).

Я стою посреди коридора. На полочке у зеркала лежит старая потертая монетка в пять рублей. Наш талисман на удачу со времен побега из приюта.

Орел — заказываю пиццу. Двойную пепперони. Жирную, тяжелую, убийственную для температурящего организма. Зато ее привезут быстро, и тебе придется ее съесть просто потому, что курьер внизу ждет чаевые.

Решка — варю куриный бульон. Полезно, легко, соответствует всем медицинским протоколам тетей Свет. Но это значит, что мне придется выйти из дома. Стать ответственной. Готовить.

Подбрасываю монету. Ловлю на тыльную сторону ладони. Приподнимаю палец.

Ребро.

Монета встала вертикально, застряв в ворсе ковра. Стоит, слегка вибрируя, словно издевается.

Судьба требует жертв. Значит, бульон.

Натягиваю худи с капюшоном поглубже на голову, пряча голубые дреды. Хотя кому какое дело до девчонки в спальном районе Тихорецка? Здесь люди заняты выживанием, им плевать, собираю ли я бомбы или просто люблю странные цвета. Но привычка прятать лицо въелась под кожу глубже татуировок.

Выхожу в промозглый ноябрьский день. Холодный воздух тут же обжигает легкие. До магазина во дворе — три минуты ходьбы, но они кажутся рейдом на имперскую базу.

Внутри супермаркета тепло, пахнет хлоркой и дешевым хлебом. Я замираю у холодильников с мясом. И понимаю масштаб катастрофы.

Курица целая. Куриные бедра. Голени. Крылья. Филе. Суповой набор (какое жуткое название, звучит как запчасти для робота после взрыва). Петушиная нога неизвестного происхождения.

Какая из них более лечебная? Какая принесет больше Силы? Экко бы сейчас просто взорвал весь отдел и взял то, что осталось целым, но я хочу сделать правильно. Чтобы ты понял, что о тебе заботятся. Что ты важен. Не только как мой личный рыцарь, но и как человек, который дышит.

Беру упаковку филе. Нет, слишком сухо. Бульон должен быть наваристым. Бедра? Жирно. Взгляд падает на желтый ценник: «Каркас цыпленка-бройлера для супа».

Это похоже на скелет штурмовика после встречи с тобой. Идеально. Беру две пачки. Кидаю в корзину.

Дальше — овощи. Лук заставляет меня плакать раньше времени, пока я просто смотрю на сетку. Морковь какая-то бледная, больная. Картошка смотрит на меня глазками-почками.

Я трачу полчаса. Просто стою между стеллажами, сжимая в кармане куртки холодный металл пятирублевой монеты. Люди обходят меня стороной — видимо, капюшон скрывает слишком безумный взгляд.

Возвращаюсь домой нагруженная, как контрабандист перед блокадой. Захлопываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, тяжело дыша. Обычный поход в магазин вымотал меня сильнее, чем драка с тремя амбалами в доках неделю назад. Потому что тогда я знала правила игры. А здесь...

На кухне начинаю священнодействие. Промываю кости. Складываю в кастрюлю. Вода заливается с шипением. Включаю конфорку.

Пока вода закипает, возвращаюсь в спальню. Ты лежишь тихо. Дышишь ровно. Кажется, уснул. Я сажусь на край кровати, беру твою руку — ледяную, несмотря на жар — и просто держу. Жду, когда этот чертов бульон станет целебным эликсиром, способным вытащить тебя обратно ко мне.

Глава 5: «Императорский марш на повторе»

(В предыдущей главе: Ты отказался от еды, заявив, что для медитации нужен пустой желудок. Оставлять тебя одного было нельзя — ты пытался выйти в окно «поговорить с ветром». Я бросила монетку, чтобы решить твою судьбу: орел — пицца, решка — бульон. Выпало ребро. Судьба потребовала жертв. Я пошла в магазин во двор и полчаса стояла у полки, пытаясь понять, какая курица более лечебная, прежде чем принести домой скелеты цыплят-бройлеров.)

Бульон сварен. По квартире плывет густой, тяжелый аромат лаврового листа и разваренной курицы. Настоящий запах дома, которого у меня никогда не было до встречи с тобой.

Я ставлю перед твоей кроватью поднос. Тарелка дымится. В кружке остывает чай с лимоном. Ты смотришь на это великолепие так, будто я пытаюсь накормить тебя камнями Джакку.

— Слишком много гравитации, — бормочешь ты, отворачиваясь к стене. — Желудок тянет к центру планеты. Медитация невозможна.

Твой процессор явно завис на слове «гравитация».

Разговоры не работают. Угрозы («не съешь суп — выкину твой световой меч в мусоропровод») тоже. Тебя нужно перезагрузить. Выбить вирус лихорадки из головы потоком чужих эмоций. Мой метод борьбы с высокой температурой всегда был радикальным: если мозг плавится, пусть он плавится хотя бы под качественный саундтрек Джона Уильямса.

Подключаю старый проектор прямо к потолку над кроватью. Колонки расставляю по углам комнаты — две Ви одолжила мне месяц назад и забыла забрать. Проверяю громкость. На всякий случай извиняюсь перед соседями, пнув ногой стену (они все равно привыкли).

Запускаю файлы. Начинаем с приквелов. Эпизод I: Скрытая угроза.

Первые двадцать минут ты просто лежишь, игнорируя как золотистый бульон, так и политические интриги Набу. Но вот звучит Duel of the Fates. Бас пробирает половицы. Лампа на тумбочке мелко дрожит.

Твой глаз дергается. Потом второй. Зрачки начинают следить за лазерными мечами Квай-Гона и Дуку.

К середине «Атаки клонов» происходит прорыв.

Анакин признается Падме в своей ненависти к песку.

— Он неправ! — внезапно выдаешь ты в потолок. Голос хриплый, но возмущение абсолютно искреннее. — Песок бывает разный! На Татуине он абразивный, а на Фелуции — питательный субстрат! Скажи ему, Джинкс! У него нет базы данных!

— Скажи ему сам, — усмехаюсь я, макая кусок хлеба в свою порцию бульона. — Только сначала открой рот.

Ты послушно открываешь рот. Не ради хлеба. Ради продолжения спора с давно мертвым персонажем. К концу второго эпизода твоя рука уже поднята вверх. Ты машешь ею, словно душишь сенатора силой мысли, и доказываешь Энакину, что Палпатин ведет Республику к диктатуре. Лихорадочный бред идеально наложился на сюжет Лукаса.

Наступает ночь. На экране начинается «Месть ситхов». Огни дуэли на Мустафаре заливают нашу маленькую комнату кроваво-красным светом.

В комнате пахнет озоном от проектора и болезнью. Градусник, который я тайком положила тебе под мышку, пока ты увлеченно комментировал приказ 66, показывает тридцать восемь и пять. Температура упала на полградуса после моего кулинарного шедевра. Это победа.

Но тут случается побочный эффект.

Дарт Вейдер поднимается со стола. Его первое дыхание эхом отражается от наших стен.

Ты резко садишься в кровати. Одеяло соскальзывает, обнажая острые ключицы. Лицо бледное, глаза горят тем самым красным отблеском с экрана.

— Где моя броня? — требуешь ты ледяным голосом, которому позавидовал бы губернатор Таркин. — Почему здесь пахнет... органикой? И почему эта женщина сидит на моей постели без разрешения?

— Какая еще женщина, это я, Паудер, — осторожно напоминаю я, готовясь в случае чего швырнуть в тебя пустую кружку.

— Лорд Вейдер никому не позволяет называть его детскими именами, — отрезал ты. — А женщина должна быть уничтожена вместе с Альдерааном. Несите мой шлем. Мне жарко.

Он начинает расстегивать ворот футболки, жадно глотая воздух. Терморегуляция сошла с ума. Организм решил, что лава Мустафары — отличный способ согреться.

Я молча встаю. Подхожу к шкафу. Достаю второе одеяло — толстое, зимнее, верблюжье, которое мы купили на распродаже, потому что оно было похоже на шкуру ранкора.

Не говоря ни слова, беру тебя за плечи. Ты сопротивляешься ровно секунду, пытаясь применить захват штурмовика, но сил хватает только на то, чтобы чуть приподнять голову. Укрываю тебя поверх первого одеяла. Третий слой ткани надежно скрывает тебя от галактики.

Вместо черной брони. Вместо системы жизнеобеспечения.

Ты замираешь. Красный отсвет продолжает играть на стенах, но твои веки тяжелеют. Дыхание становится глубоким.

— Замок... — сонно бормочешь ты, снова проваливаясь обратно в свое тело из далекой-далекой галактики. — Постройте мне замок... на Мустафаре...

— Обязательно построю, милый, — шепчу я, поправляя край одеяла у твоего подбородка. — Самый лучший. Только сначала выпей свой бульон, когда проснешься. Магистр Йода плохого не посоветует.

Экран гаснет. Краснота исчезает. Комната погружается в мягкий полумрак, освещенный лишь тусклым синим светодиодом выключенного проектора. За окном наконец-то пошел обещанный дождь, смывая пыль с улиц Тихорецка. Монета в моем кармане больше не вибрирует. Сегодня галактика может подождать.

Глава 6: «Ночной дозор»

(В предыдущей главе: Чтобы сбить тебе температуру, я решила отвлечь мозг и включила «Звездные войны» на полную громкость. Начинали с приквелов — к середине «Атаки клонов» ты спорил с Энакином о песке прямо сквозь бред. К «Мести ситхов» жар спал на полградуса, но ты решил, что ты Дарт Вейдер, и требовал построить замок на Мустафаре. Пришлось укрывать тебя вторым одеялом вместо черной брони.)

Три часа ночи.

Цифры на электронных часах режут глаза кислотно-зеленым светом. За окном монотонно барабанит дождь, смывая остатки дневной суеты Тихорецка. В квартире стоит густая, вязкая тишина, которую нарушает только гул проектора в режиме ожидания да твое дыхание. Я так и не легла спать. Сижу на полу, привалившись спиной к холодной стене, смотрю, как поднимается и опускается твоя грудь под слоями одеял. Это стало моим личным метрономом. Если он собьется — мир рухнет.

Ты снова начинаешь метаться. Сначала это просто беспокойное ерзание, скрип пружин. Потом пальцы сжимаются в кулак, комкая край верблюжьего одеяла. И вдруг — резкий, рваный вдох, переходящий в крик.

— Нет... стойте... Паудер, беги!..

Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать. Пролетаю те два метра, что разделяют нас. Твой голос срывается на хрип, тело выгибается дугой, скидывая тяжелое зимнее одеяло на пол. Простыня под тобой мгновенно темнеет от пота. Подушка мокрая. Но я впервые замечаю блестящие дорожки на твоих щеках. Не пот. Слезы.

Лихорадка ушла почти полностью — градусник перед сном показывал тридцать семь и один, — но она оставила после себя руины. Выгоревшие леса твоей памяти. Там, где днем был пафосный Лорд Вейдер, сейчас остался только напуганный мальчик по имени Дима, который до сих пор просыпается в холодном поту от звука падающих гильз.

Впервые за все эти годы я вижу тебя таким беспомощным. Не смешным неуклюжим рыцарем, который пытается медитировать с полным желудком. Не гением-изобретателем, чьи бомбы пахнут жженым сахаром. А просто больным, измученным ребенком, запертым внутри собственного кошмара.

Твои глаза распахиваются. Они огромные, черные, совершенно дикие. Ты смотришь сквозь меня, продолжая видеть там, в темноте спальни, свой личный Джанклофт.

— Прости... прости меня, Джинкс...

Сердце пропускает удар, а потом ухает куда-то в пятки. Ты никогда не извиняешься. Даже когда случайно взрываешь мою новую куртку или съедаешь последнюю шоколадку, ты просто строишь виноватые глаза и предлагаешь ограбить склад кондитерской фабрики. Слово «прости» для тебя звучит как признание полного поражения.

Сажусь на край кровати. Протягиваю руку, но не касаюсь сразу — боюсь напугать еще сильнее. Просто держу ладонь над твоим лбом, чувствуя остаточное тепло.

— Тише, — шепчу я так тихо, что сама едва слышу свой голос за шумом дождя. — Всё кончилось. Я здесь. Императора больше нет, мы его взорвали вместе с Заркхедом. Помнишь?

Твой взгляд медленно фокусируется. Чернота отступает, возвращая привычную синеву белков. Ты судорожно втягиваешь воздух, словно тонул и только что вынырнул на поверхность. Руки дрожат.

— Приснилось... — выдавливаешь ты. Голос сорван криком. — Опять этот лифт... провода...

— Ш-ш-ш. Это всего лишь нейронная активность. Побочный эффект антибиотиков Экко. Он вечно перебарщивает со стимуляторами, чтобы бактерии быстрее умирали от страха.

Ты слабо улыбаешься уголком губ. Протягиваешь руку и неловко цепляешься за край моей толстовки, притягивая ближе. Не обнимаешь, просто держишься, как утопающий за буй. Мне приходится наклониться практически вплотную.

Глажу твои влажные волосы. Отгоняю непослушную голубую прядь с глаз. Касаюсь кожи осторожно, кончиками пальцев, боясь, что если нажму чуть сильнее — рассыплешься на осколки. Ты закрываешь глаза и замираешь, впитывая ласку, которой тебе, наверное, никогда не доставало. Ни в приюте, ни на улицах, ни даже рядом со мной, пока я училась заново быть человеком.

Так проходит минута. Или вечность.

Дождь за стеной переходит в ливень. Капли стучат по жестяному подоконнику ритм какой-то похоронной мелодии. Я отпускаю твою голову, но ты не разжимаешь хватку на моей кофте.

Мне нужно вернуться на холодный пол. Спина затекла, колени гудят. Но я остаюсь сидеть на краю матраса. Беру твою ладонь — ту самую, что может собрать сложнейший детонатор за минуту, — в свои руки. Она кажется непривычно хрупкой без перчаток. Разглядываю линии на коже, мозоли от рукояти меча, тонкий белый шрам поперек костяшек.

В старых голофильмах любовь всегда показывают через взрывы. Через спасение мира в последнюю секунду. Через поцелуи на фоне гибнущих планет. Красиво, громко, театрально.

Но сейчас, сидя на полу в три часа ночи, пропахшая куриным бульоном и лекарствами, слушая, как выравнивается твое дыхание, я понимаю всю их ложь. Любовь — это не взрыв. Это абсолютная, звенящая тишина. Это готовность держать чужую руку до утра просто потому, что боишься отпустить. Потому что во сне человек абсолютно честен, и то, что твой самый большой страх — потерять меня, делает меня самым могущественным существом в этой галактике.

Я не сплю до самого рассвета. Держу тебя за руку и охраняю твой покой от призраков прошлого. Мой ночной дозор закончится только тогда, когда первый луч солнца пробьется сквозь серые тучи за окном.

Глава 7: «Побег пациента»

(В предыдущей главе: В три часа ночи тебе приснился кошмар про лифт и провода. Ты кричал, скидывал одеяло, а подушка была мокрой от слез. Впервые я видела тебя не смешным неуклюжим рыцарем, а просто больным ребенком. Я гладила твои волосы, пока ты не затих, а сама так и не уснула до утра — сидела на полу, держала тебя за руку и смотрела, как поднимается и опускается твоя грудь. Кажется, именно это люди называют любовью, а не взрывами.)

Утро пахнет озоном, вчерашним бульоном и обманчивым спокойствием.

Солнце с трудом пробивается сквозь серые тучи, заливая кухню тусклым светом. Я завариваю себе кофе в турке — настоящий, горький, из зерен, которые мы стащили со склада еще полгода назад. Стою спиной к коридору, считая секунды до закипания пенки. Это моя роковая ошибка. Герой боевика никогда не должен поворачиваться спиной к выздоравливающему пациенту.

Тишина за спиной становится подозрительной. Слишком плотной. В ней нет твоего привычного утреннего сопения или бормотания формул.

Я замираю. Медленно, стараясь не скрипнуть половицей, отставляю джезву на холодную конфорку. Поворачиваюсь.

Пусто. Кровать разворочена, но пуста. Одеяла валяются на полу аккуратной кучей — слишком аккуратной для человека, который только что проснулся.

Паника ледяными иголками впивается в затылок. Входная дверь? Закрыта изнутри на верхний замок. Окно? Второй этаж, высоко, но для тебя гравитация всегда была лишь досадной рекомендацией.

Кухня.

Я крадусь по коридору, чувствуя, как адреналин смывает остатки ночной усталости. Делаю шаг в дверной проем и вижу картину, достойную дешевой комедии положений.

Ты стоишь у раковины. Спиной ко мне. На плечах небрежно накинута простыня, закрепленная булавкой на манер ситхской мантии. Твои боксеры с эвоком промокли насквозь и прилипли к ногам. Волосы стоят дыбом, словно ты сунул пальцы в розетку.

Между лопаток стекает струйка мыльной воды прямо из-под кухонного смесителя.

— Какого хатта ты делаешь?! — рявкаю я, забыв про всякую осторожность.

Ты подпрыгиваешь от неожиданности, разворачиваешься, теряешь равновесие (простыня предательски путается в ногах) и хватаешься за край стола. Столешница едет. С грохотом падает табуретка.

— Я... э-э-э... проводил калибровку влажности! — выпаливаешь ты самую нелепую ложь во вселенной. — Уровень пара критический!

И тут мой взгляд падает вниз. Причина твоей «калибровки» и потопа обнаруживается у твоих босых ног.

«Скай».

Тот самый круглый синий дроид-пылесос. Он лежит на спине, беспомощно вращая щеткой в воздухе, а его красный индикатор мигает надписью «Ошибка: обнаружен объект весом более 80 килограмм».

Ты пытался достать свой световой меч. Тот самый тяжелый стальной корпус, замотанный в изоленту, который почему-то хранился в пластиковом контейнере *под* мусорным ведром за тумбой раковины. Наверное, считал, что там самое безопасное место от имперских сканеров. Чтобы добраться до него, пришлось вытащить контейнер, наклониться... и встретиться лицом к лицу с бдительным стражем чистоты.

Споткнувшись об округлый бок Ская, ты рухнул прямиком в раскладную сушилку для белья. Она сложилась вокруг тебя металлическим капканом. Сейчас ты напоминаешь очень сердитую, очень бледную гусеницу в коконе из моих черных футболок и влажных полотенец. Одна штанина твоих боксеров задралась до колена, демонстрируя миру силиконовую заплатку на месте старой татуировки мандалорца.

Мое раздражение мгновенно сменяется диким, истерическим весельем. Я прислоняюсь к косяку и начинаю смеяться. Громко, сгибаясь пополам, размазывая слезы по щекам.

— Калибровку он проводил... Лорд Вейдер недоделанный... Да ты чуть не утопил Скай в грязной посуде ради куска ржавого железа!

Твое лицо, до этого выражавшее смесь вины и праведного возмущения, каменеет. Простыня сползает с одного плеча.

— Не называй меня так, — цедишь ты сквозь зубы. — И это не кусок железа. Это кристалл Каунда. Он звал меня всю ночь. Ему нужна была моя помощь.

— Судя по тому, что «Скай» сейчас пускает пузыри, твой кристалл неплохо справился бы и без тебя.

Я делаю шаг вперед. Ты пытаешься отступить, но запутываешься в простыне и снова едва не падаешь. Хватаю тебя за предплечье — кожа горячая, несмотря на холодный душ. Возвращаю тебя в вертикальное положение.

— Так, пациент, — говорю я максимально суровым голосом, на какой способна. — Марш в спальню. Пока я не вызвала отряд штурмовиков-санитаров.

— Я здоров! — шипишь ты, пытаясь вырвать руку. — Температура нормальная, Силовые потоки стабильны! Мне нужно закончить сборку...

— Закончишь ее в кровати. Лежа. Иначе я применю протокол сдерживания уровня S.

Ты смотришь на меня снизу вверх. В глазах мелькает узнавание. Ты помнишь, что вчера ночью я была мягкой. Гладила по голове. Держала за руку. Сейчас перед тобой стоит Джинкс. Та самая, которая улыбается перед тем, как бросить гранату.

— Что такое протокол S? — уже менее уверенно спрашиваешь ты.

Усмехаюсь. Достаю из заднего кармана джинсов связку карабинов и пластиковых стяжек, которую всегда ношу с собой на всякий случай.

— Угроза конфискации штанов, — честно признаюсь я. — Прямо здесь, на кухне. Будешь медитировать голышом, чтобы лучше чувствовать потоки воздуха. А потом пойдешь объяснять соседям, почему вышел на балкон вызывать истребители Империи в одних носках.

Твоя челюсть отвисает. Лицо медленно заливает краска стыда — редкое явление для парня, который когда-то взорвал половину центральной площади города просто ради красивого фейерверка. Боевой дух сломлен.

Еще пять минут возни, угроз и моего физического переноса твоего сопротивляющегося тела — и вот ты снова упакован в кровать. Штаны спрятаны мной лично на верхнюю полку шкафа, куда даже Энакин Скайуокер не полезет без лестницы. Световой меч изъят и заперт в ящик с инструментами под моей койкой.

Ты лежишь, насупившись, укутанный по самую шею. Обиделся. Надулся, как мышь на крупу.

Я сажусь рядом, беру планшет с кухни, включаю первую попавшуюся документалку о природе Кашиика. Швыряю пульт тебе на колени.

— Смотри на вуки, герой. И молись, чтобы завтра температура окончательно упала. Потому что послезавтра заканчивается срок аренды этой квартиры, и если ты попытаешься сбежать платить за нее в таком состоянии, я привяжу тебя к батарее наручниками. Понял?

Ты переводишь взгляд с экрана, где огромный вуки рвет когтями боевых дроидов, на мое лицо. Вздыхаешь так тяжело, будто нес на себе крест ордена Джедаев.

— Понял, — бурчишь ты. — Но после вуки сразу ставь «Новую надежду». Там интерьеры приятнее.

— Никаких ситхов, — отрезаю я, выключая основной свет. Оставляю только мигающую гирлянду на балконе. — Сегодня только повстанцы. Они хотя бы умеют болеть цивилизованно.

Дождь за окном наконец-то стихает. Начинается любимая тишина больного дома.

Глава 8: «Терапия глупостями»

(В предыдущей главе: Утром тебе показалось, что ты здоров — типичная ошибка героя боевика. Ты крался на кухню за световым мечом под раковиной, споткнулся об Ская и рухнул лицом в сушилку для белья. Я нашла тебя мокрым, злым и обмотанным в простыню. Пришлось возвращать тебя в постель силой, угрожая спрятать штаны и выдать твои планы по вызову истребителей соседям.)

Лежать пластом четвертый день невыносимо даже для трупа. Для тебя же это сродни пытке электрошоком.

Твое тело уже почти здорово — градусник упрямо показывает тридцать шесть и шесть, кашель стал редким и сухим, а цвет лица перестал напоминать геотермальные источники Мустафары. Но твой разум, запертый в четырех стенах, начинает сходить с ума от скуки. Вчера вечером я застала тебя пытающимся использовать Телекинез на пульте от кондиционера. Пульт упал за кровать. Мы потратили полчаса, пытаясь достать его шваброй, пока ты не признал поражение Силой.

Если врага нельзя победить грубой силой, нужно применить тактическую хитрость. Разведка доложила, что запасы твоего терпения исчерпаны. Значит, пора превращать госпиталь в цирк.

Я начинаю операцию «Отвлекающий маневр» ровно в одиннадцать утра. Вооружаюсь набором перманентных маркеров всех цветов радуги, которые мы когда-то стащили из магазина канцтоваров (за нами тогда гнался охранник, кричавший, что мы портим товар, а ты смеялся так, что не мог бежать).

— Что ты делаешь? — подозрительно спрашиваешь ты, приподнимаясь на локтях. Простыни сбились в кучу у ног.

— Готовлю поле боя, — мрачно сообщаю я, встряхивая черный маркер. — Империя наступает широким фронтом. Нужно обозначить сектора обстрела.

Я разворачиваюсь к стене над твоей головой. Той самой, где раньше висел криво прикрученный плакат со старым республиканским гербом. Начинаю рисовать прямо поверх обоев. Жирные линии гиперпространственных маршрутов расползаются от центра — нашей квартиры, отмеченной красным кружком и надписью «База "Тихорецк"» — во все стороны. Вот Корусант. Вот Татуин. А вот здесь, за холодильником, притаился Хаттский сектор.

Закончив с картой, я открываю ящик с грязным бельем. Достаю твои носки. Самые разные: черные, серые, один дырявый с эмблемой гоночной академии. При помощи булавок развешиваю их вдоль плинтуса.

— Это линия обороны Альянса, — поясняю я, вешая особенно рваный носок прямо над дверным косяком. — Полотенце с ванной будет флагманом флота. Не хватало только генерала.

Генералом назначается плюшевый эвок, которого Ви подарила тебе на прошлый День Жизни, думая, что это смешная шутка. Эвок маленький, коричневый и невероятно самодовольный. Я сажаю его на подоконник, вручаю ему зубочистку вместо копья и ставлю рядом пепельницу как командный пункт.

— Докладываю! — пищит эвок моим голосом. — Штурмовики захватили сектор кухни! Запасы сахара под угрозой!

Ты смотришь на карту галактики на стене, на свои носки, марширующие к туалету, и на эвока-генерала. Уголок твоего рта предательски дергается.

Но настоящая битва начинается позже, когда солнце добирается до середины неба. Игральные карты сабакк. Старая, потертая колода с загнутыми углами. Правила этой игры знают только контрабандисты и сумасшедшие. Выигрывает тот, чья комбинация карт ближе к цифре двадцать три или минус двадцать три, при этом важно учитывать масти вроде Флейты и Монумента.

— Ставки? — спрашиваю я, тасуя колоду одной рукой. Карты порхают между пальцами синеватой дымкой.

— Если выигрываю я... — ты задумчиво трешь подбородок, глядя куда-то сквозь меня. — ...ты разрешаешь мне разобрать тостер. Хочу встроить туда плазменный резак.

— Нет.

— Тогда... если проиграю я, то целую тебя в нос.

— Годится. А если проиграю я?

Ты ухмыляешься той самой своей фирменной улыбкой, от которой у меня обычно слабеют колени.

— Будешь чесать мне спину. Там, где лопатки сходятся. У тебя пальцы холодные, приятно.

Игра длится два часа.

Это самое жалкое зрелище в галактике. Ты постоянно отвлекаешься. То пытаешься рассчитать вероятность выпадения Идиота математически. То вдруг заходишься в приступе кашля — сухом, раздирающем горло, после которого сидишь несколько секунд, тяжело дыша и вытирая выступившие слезы. В эти моменты карта выпадает из рук. Пока ты приходишь в себя, я успеваю поменять комбинацию.

К середине партии счет разгромный. Девять-ноль в мою пользу.

Очередной щелбан приходится точно в центр твоего лба. Звук получается звонкий, гулкий.

— Ай! — взвываешь ты, хватаясь за голову. — Джинкс, это нарушение Женевской конвенции! Применение избыточной силы против беззащитного гражданского населения!

— Это применение справедливости против жульничества! — парирую я, пряча карты за спину. — Ты проиграл честно. Наклоняй голову.

— Ладно-ладно! — сдавленно хохочешь ты, закрывая лицо руками. — Только сними эвока с окна, он пугает голубей своим авторитетом.

И тут происходит странное. Вместо того чтобы просто ударить тебя костяшками пальцев, я наклоняюсь сама. Легко, едва касаясь губами, целую кончик твоего носа. Кожа соленая от пота и пахнет лекарствами.

Ты мгновенно замолкаешь. Открываешь глаза. Смотришь на меня так, словно я только что телепортировалась.

— Эй, — тихо говорю я, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Контракт есть контракт. Моя очередь чесать.

Запускаю руки под его широкую футболку. Кожа горячая, но уже не лихорадочно-обжигающая. Мышцы под пальцами напряжены, но расслабляются от каждого медленного движения. Ты закрываешь глаза и утыкаешься лбом мне в плечо, издавая тихий, вибрирующий звук абсолютного блаженства. Похоже на мурлыканье, если бы кот весил семьдесят килограмм и умел собирать взрывчатку.

Мы больше не играем в карты. Лежим в ворохе сбившихся простыней, среди нарисованных звездных систем и повстанческих носков-флагов.

Ты смеешься. Сначала тихо, потом громче. Откашливаешься, прочищая горло, и снова смеешься — громко, заливисто, запрокинув голову. Стены старой квартиры действительно дрожат. Смех отражается от низкого потолка, заполняя каждый угол, вытесняя остатки болезни, страха и вчерашнего кошмара.

В этот момент наша квартира — не старая берлога на окраине города. Она — самый безопасный корабль во всей системе.

Глава 9: «Визит доктора-мандалорца»

(В предыдущей главе: Лежать пластом четвертый день было невыносимо. Чтобы ты не сошел с ума, я превратила комнату в штаб-квартиру контрабандистов: нарисовала фломастерами карту галактики на стене, развесила твои носки как флаги повстанцев и назначила плюшевого эвока генералом обороны подоконника. Мы играли в сабакк на щелбаны. Ты проиграл, потому что постоянно отвлекался откашляться, но смеялся так, что стены дрожали.)

Утро начинается с запаха хлоргексидина и победы. Карта галактики над кроватью теперь дополнена траекторией полета брошенного вчера градусника (он приземлился в «Неизведанных регионах», за шкафом). Носки-повстанцы пали смертью храбрых — ночью ты во сне стащил их с плинтуса и использовал как подушку. Эвок-генерал героически упал за радиатор отопления, откуда я достану его только после твоей выписки.

Но сегодня тишина другая. Она звенит напряжением. Сегодня должен прийти он. Тот, кто носит белую броню бактериальной защиты поверх обычного спортивного костюма. Местный участковый терапевт.

Я выглядываю в глазок. На лестничной клетке стоит суровый мужик лет пятидесяти. Короткая стрижка «ежиком», густые седые усы, щетина, которую бритва видела позавчера, и взгляд человека, который видел слишком много смертей, чтобы впечатляться твоим джедайским происхождением. Типичный отставной наемник из Внешнего Кольца, осевший на пенсии в нашей дыре.

Мандалорец. Однозначно мандалорец.

— Готовь кредиты, принцесса, — шепчу я тебе, поправляя воротник твоей футболки. — Сейчас придет Имперский Инквизитор от Минздрава.

Ты лежишь бледный, но уже не прозрачный. Глаза ясные, хотя и обведены черными кругами. Сопротивляться медициной перестал еще вчера после проигрыша трех щелбанов подряд, но подозрительность осталась.

Раздается звонок в дверь. Я натягиваю самую милую из своих ухмылок и открываю.

— Здрасьте, — говорю я, загораживая собой проход. — Пациент транспортабелен частично, уровень агрессии умеренный, печень предположительно на месте.

Врач даже не моргает. Молча отодвигает меня плечом, проходит в коридор и ставит на пол потертый кожаный саквояж. Звук удара кожи о линолеум звучит как клацанье затвора.

Он входит в спальню. Садится на край стула, который жалобно скрипит под его весом. Достает фонендоскоп. Металлическая воронка холодно поблескивает.

— Дыши, — коротко бросает он тебе.

Ты смотришь на него, потом на меня, словно спрашивая разрешения. Я киваю. Ты послушно, хоть и медленно, начинаешь делать глубокие вдохи. Врач слушает спину, затем грудь. Его лицо остается непроницаемой маской, но я замечаю, как едва заметно дергается уголок усика, когда твой живот предательски урчит от голода.

Это мой выход. Время информационной войны.

— Вы знаете, доктор, — доверительно склоняюсь я к его уху, пока он моет руки антисептиком, — это все неспроста.

Он замирает с полотенцем в руках. Медленно поворачивает голову.

— Что именно? — голос у него низкий, прокуренный. Бластер бы подошел ему больше, чем ручка.

— Вакцинация, — понижаю голос до заговорщицкого шепота. — Это же очевидно. Джедаи разработали этот штамм. Температура, слабость, потеря связи с Силой... Все симптомы идеального подчинения. Они хотят через антибиотики внедрить в кровь микрочипы, чтобы контролировать разум таких, как он. Он ведь Избранный! Если они подавят его волю сейчас, Республика падет!

Суровый мужик с усами смотрит на меня ровно три секунды. Затем переводит взгляд на тебя. Ты лежишь с самым серьезным лицом, закутанный в одеяла, и держишь в руке игрушечную фигурку пилота X-wing, направив ее на врача как бластер.

Доктор тяжело вздыхает. Звук похож на работу неисправного компрессора. Он молча открывает свой саквояж. Щелкает замком пенала.

— Девушка, — говорит он, не глядя на меня, выписывая рецепт на бланке. Почерк у него твердый, острый, как лезвие вибромеча. — Если бы джедаи хотели контролировать ваш разум, вы бы уже давно перестали нести эту ахинею и пошли работать бухгалтером. Купите вот это. По одной таблетке два раза в день после еды. И заставьте его пить воду, а то почки посадите, никакой Скайуокер новую почку вам из кармана не вытащит.

Пока он пишет, я заглядываю через плечо. Антибиотики широкого спектра. Цефалоспорины. Тяжелая артиллерия. Никаких гомеопатических кристаллов или отваров из мха. Только чистая, злая химия.

— Сколько с нас, сенатор? — язвительно спрашиваю я, протягивая карточку.

Он называет сумму. Сумма ощутимая — хватит на неделю лапши и новый кабель для проектора. Мандалорец берет деньги без сдачи. Аккуратно складывает рецепты на тумбочку.

— Жаропонижающее не давать, там и так интоксикация от химии будет будь здоров, — инструктирует он, застегивая куртку. — Через три дня должно стать легче. Если начнет задыхаться или посинеют губы — вызывайте скорую, а не рассказывайте им про Орден. Ясно?

— Так точно, генерал, — вытягиваюсь я по струнке.

Дверь захлопывается. Мы остаемся одни. Тишину нарушает только гудение холодильника и тихое сопение эвока где-то в районе батарей.

Ты смотришь на белый прямоугольник рецепта, потом на меня.

— Бухгалтером? — переспрашиваешь ты. Уголок рта ползет вверх. — Она считает, что дебет с кредитом сходятся благодаря Силе?

— Заткнись и пей таблетки, Ваше Величество, — фыркаю я, идя на кухню заваривать чай. — Иначе превращу тебя в жабу. Настоящую.

Достаю из упаковки первую капсулу. Кладу тебе на язык. Протягиваю кружку с водой. Ты покорно глотаешь, морщишься от горечи.

— Пахнет поражением, — констатируешь ты, откинувшись на подушки.

— Пахнет выздоровлением, придурок, — поправляю я, гася верхний свет. Оставляю только синюю гирлянду на балконе. Она отбрасывает на твою кожу мягкие блики.

Укрываю тебя до подбородка. Провожу рукой по влажным волосам. Ты прикрываешь глаза, проваливаясь в ту самую дремоту, которой я ждала пять дней. Без судорог. Без криков про магистра Йоду. Просто глубокое, темное, исцеляющее человеческое забытье. Ровное дыхание касается моей ладони, лежащей на твоем плече.

Чудо происходит ровно через десять минут после ухода врача. Впервые за все эти дни лихорадочного бреда, взрывов и попыток сбежать в окно, ты засыпаешь сам. Нормально. Как обычный уставший мальчишка, чей организм наконец-то сдался перед превосходящими силами аптечной артиллерии.

Глава 10: «Первый шаг»

(В предыдущей главе: Пришел врач — суровый мужик с усами, похожий на отставного наемника. Пока он слушал твои легкие стетоскопом, я рассказывала ему теорию заговора о том, что вакцины делают джедаи для контроля разума. Врач посмотрел на меня как на душевнобольную, выписал тяжелые антибиотики и быстро ушел. А потом произошло чудо: после первой таблетки ты впервые нормально заснул сам.)

Прошла неделя.

Целая вечность, уместившаяся в семь оборотов планеты вокруг своей оси. Запах болезни — тяжелый дух озона, лекарств и кипяченого белья — наконец-то выветривается из квартиры. На его место возвращаются привычные ноты: запах моего дешевого кофе, старой пыли за диваном и того странного одеколона, которым пахнет твоя шея.

Гирлянда на балконе больше не мигает синим сигналом бедствия. Она просто горит ровным теплым светом, освещая карту галактики над кроватью, где фломастеры уже начали слегка смазываться от влажности.

Ты сидишь на краю кровати. Свешиваешь ноги. Я замираю у двери, боясь дышать. Последние три дня ты вставал только до туалета, опираясь на мою шею так тяжело, будто был сделан из дюрастила. Сейчас же ты смотришь на свои голые ступни, словно видишь их впервые. Медленно переносишь вес вперед.

Пальцы касаются линолеума.

Колено дрожит.

Я дергаюсь было помочь, но успеваю поймать твой предупреждающий взгляд. «Не смей». Хорошо, рыцарь. Твоя битва.

Вторая нога опускается рядом. Ты выпрямляешься. Сидишь ровно секунду, собирая себя по частям, а затем отталкиваешься от матраса. Встаешь. Полностью. Сам.

Тебя шатает знатно. Словно ты не лежал неделю в постели, а провел месяц в открытом космосе без гравитационных ремней. Мир все еще кажется тебе слишком быстрым, а пол под ногами — палубой попавшего в шторм корабля. Чтобы не рухнуть обратно, ты инстинктивно выставляешь руку вбок. Ладонь находит мое плечо. Не повисает всей тяжестью, нет. Просто касается для калибровки равновесия. Теплая. Живая.

Мы идем медленно. Коридор нашей маленькой квартиры превращается в парадный коридор Императорского дворца. Каждый шаг — событие. Мимо сушилки (теперь пустой), мимо Ская, который деловито жужжит, патрулируя плинтусы, к свету кухни.

Ты останавливаешься посреди помещения, держась за край стола. Оглядываешься. Взгляд цепляется за чайник, банку с заваркой, мои кружки с трещинами.

— Чай? — хрипло спрашиваешь ты. Голос за эту неделю осел, стал ниже, в нем появилась легкая ржавчина.

Я лишь киваю, скрещивая руки на груди. Наблюдать за тобой сейчас — лучшее шоу во вселенной.

Ты двигаешься неуклюже. Настоящий медведь-коджу, которого заставили танцевать балет. Достаешь из шкафчика пакет с листьями. Роняешь его. Черные крошки рассыпаются по столу. Выражение твоего лица при этом абсолютно спокойное — ни тени привычного раздражения или стыда. Только сосредоточенность хирурга. Собираешь листья ладонью, ссыпаешь в заварник.

Льешь кипяток. Половина воды ожидаемо оказывается на столешнице, потому что рука дрогнула на середине пути от чайника к чашке. Но вторая половина попадает куда нужно.

Процесс занимает минут десять. Для обычного человека это рутина. Для тебя — восстановление нейронных связей после взрыва. Наконец, передо мной ставится тяжелая керамическая кружка. Пар бьет мне в лицо запахом чабреца и чего-то терпкого. Кривоватая струйка заварки едва коснулась дна, остальное — вода, но это самый красивый напиток, который я видела в жизни.

Ты обходишь стол. Садишься напротив. Берешь свою кружку обеими руками, грея пальцы. Отпиваешь. Скривившись — забыл положить сахар, хотя пьешь всегда приторно-сладким. Но даже не тянешься к сахарнице. Просто смотришь на меня поверх края кружки.

И тут я понимаю, что задержала дыхание.

Твои глаза... Они снова ясные. Глубокая, лихорадочная муть ушла полностью. Осталась только усталость. Та самая, нормальная человеческая усталость здорового тела после тяжелой работы. И бесконечная глубина, которую я так люблю.

Ты ставишь кружку на стол. Звук керамики о дерево звучит оглушительно в тишине. Чуть наклоняешься вперед, упираясь локтями в колени, чтобы сократить расстояние между нами. Наши лица теперь разделяет только пар от чая.

Твой голос тихий. Лишенный всякого пафоса, театральности Дарта Вейдера или мудрости Йоды. Обычный, чуть севший голос парня, который очень долго спал и только что проснулся.

— Спасибо, Паудер.

Два слова. Всего два слова. Никакого «Джинкс», никаких шуток про кристаллы Каунда или политику Республики. Просто «Спасибо» и мое настоящее имя. То самое, которое знают единицы. Которое доверяют только тем, кому разрешено стоять за спиной со взрывчаткой.

Внутри что-то щелкает. Как детонатор самой идеальной, самой правильной бомбы. По венам разливается тепло — густое, обжигающее, поднимающееся от живота к самому горлу. Оно сильнее, чем жар от любой плазмы. Сильнее, чем огонь моих фейерверков. Это тепло плавит остатки той ледяной паники, которая сжимала мое сердце там, на полу спальни, когда Скай жалобно пищал у твоего уха.

Я чувствую, как уголки моих губ сами собой ползут вверх, превращаясь в ту самую широкую, немного безумную улыбку, от которой пугаются прохожие.

— Если расскажешь об этом Экко, я скажу Ви, что это была твоя идея взорвать банкомат, — говорю я нарочито грубым тоном, пытаясь скрыть, как сильно перехватило горло. — Он потребует проценты за свой «Звуковой резонанс».

Ты тихо смеешься. Смех получается скрипучим, непривычным, но настоящим. Протягиваешь руку через стол. Накрываешь моей ладонью мою же кружку, словно защищая ее. Или меня. Большим пальцем поглаживаешь костяшки моих пальцев.

— Обещаю, — шепчешь ты. — Буду должен. Вечно.

За окном окончательно рассвело. Тихорецк просыпается под шум далеких машин. Наша маленькая галактика, нарисованная маркером на стене, вращается в лучах утреннего солнца. Война окончена. Мы дома.

Эпилог

(В предыдущей главе: Прошла неделя. Запах лекарств выветрился, и ты встал на ноги самостоятельно, хотя шатало тебя знатно — пришлось подставить плечо. Мы медленно дошли до кухни. Ты сделал мне чай — криво, пролив половину воды мимо кружки, но сам. Поставил её передо мной, посмотрел своими уставшими, но наконец-то ясными глазами и сказал: «Спасибо, Паудер». От этого простого слова внутри разлилось тепло сильнее, чем от любого огня.)

Я сижу на нашем широком подоконнике, болтая ногами. Старый пластик под кроссовками чуть поскрипывает в такт моим движениям.

Световой меч лежит на кухонном столе — прямо на вчерашних рецептах врача-мандалорца. Ржавчина на его корпусе никуда не делась, проводка все так же перемотана синей изолентой, а сбоку красуется свежая царапина от того случая, когда Экко пытался измерить им радиацию от микроволновки. Но сегодня он молчит. Не гудит низким предупреждающим тоном, не вибрирует в ожидании битвы. Просто кусок мертвого металла, отдыхающий после долгой смены. Даже Скай прекратил свои жалобные писки у розетки и просто спит, мигая зеленым индикатором полной зарядки.

Ты сидишь сзади. Я чувствую твою грудь спиной — она поднимается и опускается ровно, глубоко. Теплое дыхание щекочет макушку под капюшоном моей худи. Ты положил подбородок мне на плечо, обхватив руками за талию. Замок из рук надежный, как корабельный шлюз. Совсем здоровый. Почти. Синяки под глазами еще не сошли окончательно, да и двигаешься ты по-прежнему плавно, словно экономишь каждый джоуль энергии, но лихорадочный блеск исчез. В глазах больше нет ни Дарта Вейдера, ни магистра Йоды. Только ты. Мой придурок со световым мечом.

— Если ты сейчас начнешь храпеть мне в волосы, я столкну тебя на пол, — лениво говорю я, глядя сквозь грязное стекло во двор.

Дворники внизу методично скребут асфальт метлами. На детской площадке какая-то бабушка кормит голубей хлебом. Обычная жизнь обычного района, которая казалась нам обоим чужой декорацией, пока мы пытались взорвать этот мир или спасти его.

— Я не храплю, — фыркаешь ты мне в шею. От теплого выдоха по коже бегут мурашки. — Я синхронизирую ритмы Силы с окружающей средой. Это называется глубокая медитация.

— Это называется свинством, — улыбаюсь я, накрывая его ладони своими. Его пальцы такие горячие. Живые. — И если твоя «Сила» сожрет последний пакетик чипсов, который остался в шкафу, медитировать будешь уже на улице.

Мы молчим какое-то время. Слушаем, как шумит дождь за окном — мелкий, осенний, смывающий с мира всю пыль. Завтра начнется суета. Завтра снова будут гонки на реактивных ранцах над крышами заброшенных складов Заркхеда. Будут разборки с соседями снизу, которые придут жаловаться на то, что моя новая звуковая граната (на самом деле просто старый будильник с усилителем) сработала в четыре утра. Будут попытки починить мой древний радиоприемник, который ты упорно называешь «глушителем имперских частот», хотя он просто ловит только «Шансон-Тихорецк».

Но это завтра. А сейчас здесь тихо. Пахнет озоном, остывшим чабрецом и нами. Тепло. Радиатор под окном пышет жаром, создавая идеальный кокон. И безопасно. Впервые за долгие годы, прошедшие с тех пор, как сирены приюта разорвали мое детство, мне не нужно держать руку на детонаторе. Мне не нужно сканировать тени в углах комнаты. Потому что самая большая опасность этой галактики сидит позади меня и дышит мне в макушку, оберегая лучше любой брони.

Ты вдруг целуешь меня в темя. Легко, едва касаясь губами.

— О чем думаешь? — спрашиваешь ты.

Отодвигаюсь немного, чтобы заглянуть тебе в лицо. Провожу пальцем по твоей скуле, заросшей колючей щетиной.

— Думаю о том, — честно отвечаю я, — что ради таких моментов стоит вообще выходить из своей берлоги. Стоит дышать.

Ты хмыкаешь, крепче прижимая меня к себе. За окном зажигаются фонари, бросая длинные оранжевые блики на нарисованную фломастерами карту галактики на стене. Носки-повстанцы давно постираны и лежат в ящике. Эвок-генерал освобожден из-за батареи и теперь гордо восседает на мониторе проектора.

Твой световой меч может подождать до завтра. Наш маленький, теплый, идеально сломанный мир — тоже. Спешить больше некуда.