Джинкс и демон Иртгот

Пролог. Охотник в тумане

Заун зимой пах тухлой капустой, дымом и тоской. Но на самых дальних окраинах, где руины фабрик врастали в скалы, пахло только холодом и ледяным ветром с реки. Здесь не было даже этого чада — только серое небо, давящее на плечи, да скрип обледеневших под ногами камней.

Маленькая фигурка в слишком большом, куцем пальтишке шаркала по щебню. Паудер. Ещё не совсем Джинкс. Просто Паудер. Девочка, у которой было только огромное, тихое горе в груди и приёмный отец, чья любовь была тяжёлой и колючей, как доспехи. Друзей не было. Они остались там, в прошлом, вместе с голубыми вспышками и грохотом. Навсегда.

Она не плакала. Слёзы казались чем-то таким же ненужным, как и эти прогулки. Но идти было некуда, кроме как вперёд, в этот безлюдный холод.

Сначала она услышала тяжёлое дыхание. Потом скрежет когтей по льду. Из-за груды ржавых труб вышли они. Не бродячие псы — волки. Худые, с рёбрами, проступающими под свалявшейся шерстью, с горящими в сумерках голодными зелёными точками глаз. Их было пятеро. Они окружали её медленно, без спешки. Здесь некому было кричать.

Сердце в груди у девочки превратилось в бешено бьющуюся птицу. Она отступила, споткнулась о камень и упала на спину. Запах мокрой земли и собственного страха ударил в нос. Передний волк, седой на морде, оскалился, обнажив жёлтые клыки. Он приготовился к прыжку.

Раздался хлопок.

Не оглушительный выстрел из заунской самоделки, а сухой, чёткий, почти вежливый звук. Как хлопок дверцы дорогого экипажа. У седого волка вдруг не стало глаза. Только аккуратная дырка в черепе. Он рухнул на бок, не издав ни звука.

Остальные замерли в недоумении. Паудер, затаив дыхание, смотрела туда, откуда пришёл звук.

Из вечернего тумана, будто материализуясь из самого мрака, вышел он. Высокий, прямой, в длинном охотничьем плаще цвета мха, под которым угадывался безупречно сидящий костюм. В руках он держал невиданное оружие — длинный мушкет с причудливым барабанным механизмом у казённой части. На его переносице сидели круглые очки в тонкой металлической оправе, стёкла которых на миг вспыхнули тусклым светом.

Он не смотрел на неё. Он смотрел на волков, как коллекционер на надоевших насекомых.

Щёлк. Ещё один почти неслышный хлопок. Второй волк, собиравшийся было завыть, захрипел и упал.

Охотник шёл вперёд неторопливой, размашистой походкой. Его движения были лишены суеты, полны странной, хищной грации. Щёлк-хлопок. Щёлк-хлопок. Каждый раз — мёртвая точность. Волки метались, пытались броситься на него, но он, не меняя темпа, чуть поворачивал ствол и снимал их одного за другим, словно на упражнении в тире.

Последнего, самого молодого, он подстрелил уже почти рядом с собой. Зверь повалился к его начищенным сапогам, судорожно дёргая лапами. Охотник наступил на его голову каблуком, не столько из жестокости, сколько для удобства, и добил последним, шестым выстрелом. Барабан щёлкнул, пустой.

Воцарилась тишина, ещё более оглушительная, чем стрельба. Только ветер выл в руинах.

И тогда он, наконец, повернулся к ней. Снял очки, сложив их и убрав в нагрудный карман. И уставился на неё своими глазами.

Один глаз был цвета спелой сливы, фиолетовый и глубокий. Другой — как расплавленное золото, жёлтый и жгучий. В них не было ни жалости, ни беспокойства, ни даже простого человеческого интереса. Только холодное, бездонное высокомерие. Взгляд существа, рассматривающего букашку, но букашку, удивившую его своим местоположением.

Он оперся подбородком на приклад ещё дымящегося мушкета и молчал. Секунды растягивались в минуты. Паудер, всё ещё лежавшая на земле, не смела пошевелиться. Весь её страх перед волками переплавился в леденящий, почти мистический трепет. Он смотрел так, будто видел не просто грязную девочку в рваном пальто, а что-то ещё. Что-то внутри. Её горе, её ярость, её тихие, безумные мысли.

И вот, когда она вот-вот была готова вскрикнуть от этого пронзительного молчания, его лицо преобразилось.

Широко, до нелепости, растянулись его губы. Улыбка была ослепительной, искренней и совершенно безумной. В ней не было ни капли тепла, зато было маниакальное веселье, будто он только что понял лучшую шутку на свете.

— Охота выдалась так себе, — произнёс он своим бархатным, чуть хрипловатым голосом. — Дичина тощая, погода отвратительная. Но трофей… — его разноцветные глаза блеснули, — трофей любопытный.

Он выпрямился, легко вскинул мушкет за спину, каким-то невидимым крючком зацепив его за плащ, и сделал театральный, слегка нелепый поклон.

— Иртгот, к твоим услугам, маленькая искорка в тумане. Не хочешь молока? У меня как раз есть немного… настоящего. Оно успокаивает нервы. У меня, по крайней мере.

И он протянул ей руку. Не чтобы помочь подняться. А как джентльмен, приглашающий даму на прогулку.

Паудер, ошеломлённая, с размазанной по лицу грязью и следами старых слёз, смотрела то на его лицо с полоумной улыбкой, то на протянутую руку в идеальной кожаной перчатке. А потом медленно, очень медленно, подняла свою маленькую, дрожащую руку и вложила её в его ладонь.

Её мир, состоявший из потерь и тишины, в тот момент дал трещину. И в трещину эту, вместе с запахом пороха, полыни и обещанием молока, вошёл демон.

Глава 1. Молоко для демона

Пахло гарью, маслом и одиночеством.

Запах был не физический, а тот, что въедается в стены и в душу, когда ты слишком долго одна в комнате, заваленной металлическими частями, чертежами и тикающими механизмами. Джинкс отбросила паяльник в сторону, с досадой наблюдая, как капля припоя оставила еще один черный шрам на деревянном столе. Не получилось. Опять. Шестеренки в миниатюрном моторчике плавились и слипались, будто назло её расчетам.

Шестнадцать. Шестнадцать лет, а ощущение, будто всё внутри натянуто, как струна, готовая лопнуть и разрезать всё вокруг. Силко был… Силко. Отец, стена, тюремщик, спаситель. Всё в одном флаконе из дорогого пилтоверского стекла. С ним можно было говорить о власти, о Хексдастали, о будущем Зауна. Но не о том, как сводит скулы от ярости, когда ничего не выходит. Не о том, как во сне до сих пор слышишь взрывы. Не о волках.

О волках она не думала. Почти.

Она потянулась к кружке с давно остывшим какао, и в этот момент тень в углу комнаты — та, что отбрасывала стойка с ключами и обезвреженными гранатами, — дрогнула. Не так, как дрожат тени от огня в камине. Она сгустилась. Стала плотной, маслянистой, оторвалась от стены и сделала шаг вперед.

Джинкс инстинктивно рванулась к пистолету под столом.

Из черноты вышел он. Будто его не было, а потом — раз — и он всегда тут стоял. Длинное пальто из ткани, которая впитывала свет, а не отражала его. Безупречно посаженный жилет. Белая рубашка с расстегнутым воротом. И лицо — слишком правильное, слишком спокойное, с легкой, вечно играющей на губах усмешкой. И глаза. Фиолетовый, как синяк под кожей вселенной, и жёлтый, как ядро взрыва. Эти глаза сейчас смотрели на неё с театральным притворным ужасом.

— Прямо в сердце? После семи лет дружбы? Жестко, Порошок.

Джинкс выдохнула. Сердце, которое долбануло в грудную клетку с силой выстрела, начало медленно успокаиваться, сменяясь привычной волной раздражения. Она швырнула в него промасленной тряпкой. Он даже не шелохнулся, тряпка прошла сквозь него, будто сквозь дым, и шлепнулась о стену, оставив жирное пятно.

— Чёрт тебя дери, Иртгот! — прошипела она, опуская пистолет. Голос дрожал, и от этого она злилась ещё больше. — Ты можешь появляться нормально? В дверь постучать? Хотя бы в окно! Ты пропал на два с половиной месяца! Где ты был?!

Демон сделал еще один шаг, и тень отступила от него, растворилась. Теперь он был вполне осязаем. Он провел рукой по столу, задев какую-то медную деталь, и она на мгновение засветилась холодным фиолетовым светом.

— Там, где пахнет временем и пылью. Скучные места. Ты скучала, я вижу. — Его голос был бархатным, с легкой хрипотцой, как у того, кто много смеется или много курит. Возможно, и то, и другое.

— Я не скучала! — Джинкс вскочила, отчего стул с грохотом упал. — Я думала, ты наконец сгинул в какой-нибудь своей дыре навсегда!

— И огорчилась бы? — Иртгот наклонил голову, разноцветные глаза изучали её лицо с хищным любопытством. Он подошел к её рабочему стенду, где лежал несчастный моторчик. — О, что это у нас? Маленькое сердечко, которое хочет стучать, но не может? Прямо как твоё.

Он взял механизм в руки. Его длинные, изящные пальцы, не оставлявшие сомнений в их смертоносности, обращались с хрупкой деталью с неожиданной нежностью.

— Не трогай! — бросилась она отбирать, но он уже положил его на место, успев как будто что-то в нём подкрутить одним движением ногтя.

— Успокойся, я не испортил твою игрушку. Наоборот. — Он отвернулся и начал медленно обходить комнату, словно на выставке. Его взгляд скользнул по чертежам, планам укреплений, эскизам ракет с улыбающимися рожицами. Надолго задержался на них. — Ты всё ещё рисуешь им лица. Мило. И пугающе.

— Это маркировка, — пробормотала Джинкс, смущённо отводя взгляд. Радость, глупая, детская, пробивалась сквозь щели в её ярости. Он был здесь. Реально здесь. Не приснился.

— Конечно, маркировка, — согласился он с игривой серьёзностью. Потом он замер у полки, где стояла единственная в комнате чистая кружка. Заглянул в неё. — Пусто. Какое разочарование. В этом городе нельзя найти приличного молока. Только эта синеватая бурда, которую выдают за продукт.

— Тебя это не останавливало раньше, — фыркнула Джинкс, поднимая стул. Она пыталась вернуть себе самообладание, натянуть обратно маску недовольства. Получалось плохо.

— Меня многое не останавливает. — Иртгот повернулся к ней, и его лицо вдруг стало отстранённым, задумчивым. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, куда-то в пространство за её спиной. — Знаешь, волки воют на луну не потому, что она им нравится. Они пытаются отгрызть от неё кусок, чтобы погасить голод в душе. Бесполезно, конечно. Но инстинкт — страшная штука.

Он говорил это ровным, бесцветным тоном, и по спине Джинкс пробежали мурашки. Это было одно из тех его высказываний — странных, вырванных из контекста, за которыми чудилась бездна какого-то нечеловеческого опыта. Он мог быть таким: обаятельным, наглым шутом, а в следующий миг — существом с потрескавшейся психикой, наблюдающим мир сквозь разбитое стекло.

— Ты опять начал, — сказала она тише, уже без прежнего запала.

Он моргнул, и безумие, если оно и было, растворилось, сменившись привычной игривостью.

— Виноват. Задумался. Итак, шестнадцать. Чувствуешь себя взрослой и могущественной? Готовой перевернуть мир? Или хотя бы Пилтовер?

— Чувствую, что ты хочешь меня о чём-то попросить, — парировала Джинкс, скрестив руки на груди. Она знала эту его манеру: театральные паузы, разговоры ни о чём, а потом — лёгкое, как перышко, предложение, за которым тянулась тень.

Иртгот улыбнулся, и это была ослепительная, совершенно искренняя улыбка, от которой в комнате будто стало светлее.

— Умница. Есть одна маленькая деталька… на верхних уровнях. И рядом с ней, совершенно случайно, находится погребок одного… скажем так, ценителя молока из Ионии. Настоящего, парного, в глиняных кувшинах. — Он сделал паузу, давая ей оценить масштаб соблазна. Для него это был лучший аргумент. — Мне нужен небольшой, совсем крошечный диверсионный шум в трёх кварталах левее. Чтобы отвлечь стражу. А я, в свою очередь, обещаю тебе не пропадать… ну, скажем, месяца два. И принесу тебе кувшин. Один. На двоих.

Джинкс смотрела на него. На демона в элегантном пальто, который торговался из-за молока, как мальчишка. Который спас её от волков и с тех пор был единственным, кто видел её не Джинкс, не дочерью Силко, а просто взрывной, сломанной, гениальной девочкой.

Она вздохнула, потерла переносицу, оставив на ней чёрную полосу от машинного масла.

— Ненавижу тебя.

— Знаю, — ответил он, и в его фиолетовом глазу вспыхнула искорка тепла. — Значит, договорились?

Она кивнула. Потому что это и был их договор. Её безумие — и его. Её одиночество — и его таинственные отлучки. Её изобретения — и его вечная охота за чем-то, чего она не понимала.

И пока он стоял в её комнате, пахнущей гарью и одиночеством, в мире было на одного друга больше. Пусть даже другом этим был демон с разноцветными глазами, помешанный на молоке.

Глава 2. Деликатес из глиняного кувшина

Он принес молоко, как и обещал. И появился, разумеется, не в дверь.

Джинкс заканчивала пайку нового стабилизатора, когда воздух в углу комнаты задрожал, словно от зноя, и из него материализовался Иртгот. В одной руке он держал аккуратно завёрнутый в холстину продолговатый предмет, в другой — небольшой глиняный кувшин без единого узора, шершавый и прохладный. От него тут же потянуло сыростью погреба и чем-то чистым, животворным, абсолютно чуждым Зауну.

— Твои часы врут, — провозгласила Джинкс, не отрываясь от работы. — Ты обещал «скоро». Прошло пять дней.

— «Скоро» — понятие растяжимое, как твоё терпение, — парировал он, ставя кувшин на единственный свободный от хлама угол стола с такой осторожностью, будто это была священная реликвия. — А твои часы всё равно врут. Их тиканье опоздало на три сотых секунды с момента, как я вошёл. Пренебрежимо мало для смертного, катастрофа для вселенной.

Он развернул холстину. Под ней оказался изысканный бокал на тонкой ножке, вырезанный, похоже, из цельного куска тёмного дымчатого кварца.

— Выпендрёжник, — беззлобно констатировала Джинкс, наконец взглянув на него.

— Эстет, — поправил он, проводя пальцем по гладкой поверхности бокала. Потом его разноцветные глаза устремились к кувшину. В его взгляде появилось то самое странное сочетание: хищная алчность и почти религиозное благоговение.

Он налил. Молоко было густым, цвета топлёных сливок, с едва заметной плёнкой на поверхности. Оно наполнило бокал, и Иртгот замер, созерцая его. В этот момент он казался абсолютно отстранённым от всего: от Зауна, от неё, от времени. Он смотрел на молоко так, будто видел в его глубине целые миры, рождающиеся и умирающие.

Потом он поднёс бокал к губам и отпил крошечный, почти церемониальный глоток. Он закрыл глаза. Выражение его лица было настолько чистым, настолько лишённым привычной иронии и театральности, что Джинкс на мгновение застыла, чувствуя себя наблюдателем за чем-то крайне интимным и немного пугающим. Казалось, он не просто пил, а впитывал через напиток саму сущность чего-то утерянного, какого-то покоя, ему не свойственного.

— Ну как? — не выдержала она, нарушая тишину.

Он медленно открыл глаза. Жёлтый горел тёплым янтарём, фиолетовый казался глубже ночного неба.

— Оно помнит, как трава шелестела на ветру, — сказал он задумчиво, голосом без единой шутки. — Помнит тёплое дыхание и сны без зубов и когтей. Редкая вещь в этом мире… помнить сны.

Он сделал ещё один глоток, большего размера, и снова отстранился, вернувшись в себя. Но теперь в его манере появилась та самая великосветская, преувеличенная изысканность, будто он пил не молоко, а эликсир на званом ужине у короля.

— Ты будешь стоять и смотреть, как я наслаждаюсь, или присядешь? — спросил он, наконец заметив её взгляд. — Хотя, погоди. Ты же предпочитаешь эту… жжёную карамельную жижу.

— Какао — это гениальное изобретение, — огрызнулась Джинкс, но всё же пододвинула стул. Она чувствовала смешанные чувства: умиление от его церемонии, лёгкое раздражение от его отстранённости и тупой голод. От молока пахло… простотой. Чем-то, чего у неё не было с девяти лет.

Иртгот наблюдал за ней, медленно попивая из своего кварцевого бокала. Прошло несколько минут. Он допил примерно половину, и его пальцы сжали ножку чуть крепче, когда он заметил, как её взгляд скользнул по кувшину. В его позе появилась едва уловимая напряжённость, мгновенная жадность существа, которое редко чем-то владеет безраздельно.

Джинкс это увидела. «Вот и демонская суть, — подумала она без злобы. — Делиться не любит». Она уже приготовилась язвить по этому поводу, но он вдруг вздохнул — театрально-скорбный вздох.

— Ладно, ладно. Вид у тебя, как у того щенка, которого я… в общем, неважно. — Он отставил свой драгоценный бокал и, с преувеличенной неохотой, взял её замызганную кружку для какао с надколотым краем. — Но только в этот раз. И в этот сосуд. Его уродство оскорбляет напиток, но, видимо, такова должна быть его жертва.

Он налил ей ровно полкружки. Не больше.

— Жмот, — сказала Джинкс, но в голосе её не было прежней колкости. Она взяла кружку. Глина была прохладной. Она отпила.

Вкус обрушился на неё волной. Это не было похоже на то молоко, которое изредка появлялось в лавках Зауна — водянистое, с привкусом пыли. Оно было насыщенным, сладковатым, с едва уловимым послевкусием орехов и полевых трав. Оно было… живым. Она невольно закрыла глаза.

Когда открыла, Иртгот наблюдал за ней с тем же странным, отчуждённым любопытством, с каким смотрел на свои механизмы. Будто изучал реакцию подопытного.

— Ну? — спросил он. В его тоне слышалась не гордость, а скорее научный интерес.

— …Неплохо, — сдавленно выдавила она, не желая полностью уступать.

Он ухмыльнулся, и его обычная маска вернулась: самоуверенная, остроумная, слегка надменная.

— «Неплохо» — это высшая похвала, которую можно услышать из этих уст. Я польщён.

Он допил своё молоко, аккуратно поставив бокал. Потом его взгляд стал блуждать, снова уходя куда-то внутрь или вовне. Он стал тихим, замкнутым. Такие моменты всегда настораживали её. Это было не просто молчание — это была пропасть, внезапно открывавшаяся между ними.

— Волки, знаешь ли, никогда не пьют молоко, — произнёс он вдруг, глядя в стену. — У них для этого нет нужных ферментов. Оно вызывает у них боль. Но иногда они всё равно пытаются. Инстинкт влечения к чему-то чистому сильнее памяти тела о боли. Глупо, да?

Джинкс смотрела на него, на этого демона, который только что делился с ней добычей, как скупой дракон, а теперь говорил о волках и боли с пугающей отстранённостью. Она махнула рукой. Просто махнула, смирившись. Что с него взять? Он был демоном. Вся его натура была такой — обрывистой, состоящей из островков театральности в океане непонятного одиночества и странных воспоминаний, которые он иногда вбрасывал, словно обугленные щепки.

Он не мог любить. Она это усвоила. Любовь, такая, как у людей, — высшая, сложная материя, ему была не подвластна. Но он был с ней добр. По-своему. Он возвращался. Делился своим странным сокровищем. И в его присутствии, даже таком отчуждённом, она не чувствовала себя одной. Для неё, чьим миром были Силко, взрывы и голоса в голове, этого — этой своеобразной, ненадёжной, но постоянной доброты — пока что хватало.

— Ты опять уходишь в себя, — сказала она не в упрёк, а как констатацию факта.

Иртгот моргнул и вернулся. Фиолетовый глаз снова заблестел знакомой насмешкой.

— Виноват. Задумался. Так что, насчёт того маленького шума… тебе понадобится таймер на семь секунд, а не на пять. Их патруль меняет маршрут из-за новых уличных фонарей. Глупо, но что поделать.

И они снова заговорили о делах — о механизмах, о стражах, о Пилтовере. Пропасть закрылась. На время. Джинкс слушала, попивая странное, прекрасное молоко, и думала, что дружба с демоном — это как этот напиток: непривычно, немного пугающе и до странности успокаивающе.

Глава 3. Зелёный огонь и сигаретный дым

Десять дней. Десять дней с тех пор, как ей стукнуло шестнадцать. Силко подарил новый набор инструментов из закалённой стали и тяжёлую, как чувство вины, бархатную шкатулку с какими-то пилтоверскими бриллиантами. Они теперь пылились в углу. Собственно, как и всё остальное.

Джинкс заставила себя не ждать. Не высматривать тени в углу. Это глупо — ждать демона, который живёт вне времени. Но чёрт возьми, он обещал! Пусть и неявно. Он знал дату. Значит, должен был… хотя нет. С Иртготом «должен» было самым бесполезным словом во вселенной.

Она так яростно вгрызалась в пайку новой схемы, что чуть не прожгла дыру в столешнице. Именно в этот момент воздух за её спиной, у книжной полки, на которой томы по химии соседствовали с обгоревшей плюшевой игрушкой, сгустился и пошёл волнами.

Она не обернулась. Сжала паяльник так, что пальцы побелели.

— Опаздываешь, — произнесла она в пространство, голос ровный и холодный, как сталь.

— Я не опаздываю, — раздался за её спиной знакомый бархатный голос с лёгкой хрипотцой. — Я прибываю в идеально выверенный момент драматического напряжения. Ты же не хотела банальных поздравлений в день икс, когда все от тебя чего-то ждут? Это скучно.

Она наконец повернулась. Он стоял, прислонившись к полке, в своём бессменном пальто, но сегодня на нём был наброшен лёгкий, почти невесомый шарф пепельного цвета. В руках он держал небольшой предмет, завёрнутый в грубую, похожую на мешковину, но странно переливающуюся ткань.

— Десять дней — это не «момент», это провал в пространстве-времени, — огрызнулась она, но глаза её уже предательски скользнули к свёртку.

— Для меня — одно и то же. — Иртгот лениво оттолкнулся от полки и сделал несколько шагов вперёд. Его разноцветные глаза оглядели её с ног до головы. — Шестнадцать выглядит на тебе взрывоопасно. Поздравляю.

Он протянул свёрток. Она медленно, стараясь сохранить вид недовольства, взяла его. Ткань на ощупь была тёплой, словно живой. Развернув её, она замерла.

На ладони лежал кристалл. Примерно с её кулак, гранёный, абсолютно прозрачный, но внутри него пойманным пульсировал странный свет — не пилтоверское голубое сияние, а глубокое, изумрудно-зелёное, как свет далёкой, ядовитой звезды. Он был холодным, но от него исходила тихая, мощная вибрация, отзывавшаяся в костях.

— Это… — начала она, забыв про обиду.

— Осколок от одной очень старой и очень скучной машины, — небрежно бросил Иртгот, наблюдая за её реакцией. — Думаю, если пропустить через него хекс-энергию, результат будет занимательным. Он не взорвётся. По крайней мере, не сразу.

Это был идеальный подарок. Не бриллианты, не инструменты, а загадка. Потенциальная катастрофа или прорыв. Нечто, что говорило: «Я тебя понимаю».

— Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове была вся её непрощённая обида и вся непроявленная радость.

— Не за что, — он махнул рукой, как будто отмахнулся от чего-то важного. Потом его пальцы привычным движением полезли во внутренний карман жилета. Он достал тонкую, длинную сигарету в тёмно-золотом мундштуке и зажал её между губами. — Теперь, когда церемонии окончены, можно и расслабиться…

Щелчок его пальцев — и на кончике сигареты вспыхнуло крошечное пламя цвета старой меди. Он сделал первую, глубокую затяжку, и дым, пахнущий полынью и жжёной бумагой, начал заполнять пространство между ними.

Джинкс поморщилась. Ей не нравился этот запах. Он был резким, навязчивым, он перебивал запах масла, металла и её мира. Это было вторжение в её единственное безопасное пространство.

— Не надо, — резко сказала она.

— Ммм? — Иртгот поднял бровь, выпуская струйку дыма в сторону.

— Здесь не курят. Выбрасывай.

Он усмехнулся, явно принимая это за шутку.

— Милая, я здесь много чего делаю, что тебе не нравится. Это добавляет пикантности.

— Я серьёзно, — голос Джинкс стал низким, опасным. — Туши. Сигарету.

Он посмотрел на неё. Просто посмотрел. И в этот миг что-то в нём изменилось. Не в позе, не в выражении лица. Изменилось взгляде. Его фиолетовый и жёлтый глаза остановились на ней, и в них не осталось ни иронии, ни театральности, ни даже привычной отстранённости. Там была плоская, ледяная, бездонная пустота, из которой на неё смотрела древняя, ничем не сдерживаемая воля. Взгляд хищника, которого тронули за еду. Взгляд существа, для которого понятия «нет» просто не существует, если оно само того не захочет.

По спине Джинкс побежал ледяной пот. Она инстинктивно сжала в руке подаренный кристалл, и его зелёный свет вспыхнул ярче, будто отвечая на угрозу.

Длилось это долю секунды. Меньше, чем моргание.

Иртгот моргнул.

Когда он снова открыл глаза, в них была лишь преувеличенная, показная покорность. Пугающая пустота исчезла, словно её и не было.

— Ох, прости, прости! — воскликнул он с театральным вздохом, тут же поднося руку с сигаретой к губам, чтобы затушить её, но не об угол стола, а просто сжав пальцы. Пламя погасло беззвучно, будто его и не существовало. Окурок он ловко спрятал в ладони, и он растворился в воздухе. — Совсем забыл о твоей чувствительной конституции. Моя вина. Полная капитуляция.

Он поднял руки в шутливом жесте сдачи, развернулся и, к её удивлению, плюхнулся в её любимое кресло — глубокое, потрёпанное кресло у камина, в котором она обычно чертила эскизы. Он устроился там с видом полного хозяина, закинув ногу на ногу.

— Вот, — сказал он, разведя руками. — Безоружен и послушен. Можешь дальше меня пилить за опоздание. Я весь во внимании.

Джинкс медленно разжала пальцы вокруг кристалла. Ладонь была влажной. Тот взгляд был мгновенным, но она его увидела. Настоящего его. Или одну из его граней. Ту, что скрывалась за шутками и молоком.

Она махнула на это рукой. Внутренне. Что с него взять? Он же демон. Он сдержался. Он потушил. Он даже соизволил усесться кресло, хотя, конечно, занял его самым наглым образом.

Он не умел любить. Но он, похоже, научился слушаться? Нет, не слушаться. Сдерживаться. Ради неё. Или ради их странного договора.

— Ладно, — сказала она, подходя к рабочему столу и пряча кристалл в самый надёжный ящик. — Ты прощён. Но только потому, что подарок годный.

Он улыбнулся из кресла, и в улыбке этой была тень той самой, только что виденной пустоты, но теперь прикрытая привычной маской.

— Я так и знал, что тебя можно купить зелёными камушками. Уж лучше я, чем какой-нибудь пилтоверский щёголь с букетом цветов.

— В щёголей я сразу стреляю, — пробормотала Джинкс, садясь на стул перед столом, спиной к нему.

— И правильно делаешь, — его голос донёсся из глубины кресла, уже сонный, довольный. — Цветы быстро вянут. А хаос… хаос вечен.

И они так и сидели: она спиной к нему, изучая схему, но уже не видя её, а он — в её кресле, уставившись в потолок разноцветными глазами, в которых снова плескалась непонятная, далёкая тоска. И тишина между ними была уже не неловкой, а привычной, тягучей, как дым от несостоявшейся сигареты.

Глава 4. Ангельская пыль на пальто

Месяц прошёл в привычном ритме: треск разрядов, запах озона и меди, бессонные ночи, утыканные чертежами, как булавками. Джинкс почти закончила модификацию стабилизатора, используя данные о вибрациях от зелёного кристалла. Работала яростно, с той самой концентрацией, которая на время глушила все остальные мысли. Почти все.

Мысль о разноцветных глазах, вспыхнувших ледяной пустотой, всё ещё иногда возвращалась, как заноза. Но она гнала её прочь. Он был демоном. Что с него взять?

Он появился не из тени в углу, а просто возник сидящим на подоконнике, когда она отвернулась за отверткой. Тихим, что было для него страннее любой театральности. Его пальто было слегка посеребрено странной, мелкой пылью, переливавшейся на свету, как иней. Он смотрел в окно на грязное заунское небо, но взгляд его был рассеянным, устремлённым куда-то далеко за горизонт.

— Ты опять пропах дымом, — сказала Джинкс, не оборачиваясь, чтобы не выдать, что вздрогнула. — Хотя на этот раз чем-то другим. Сладковатым. Противно.

— Это не дым, — ответил он механически, его голос звучал приглушённо, без обычной искры. — Это пыль. Крыльев.

Он замолчал, словно осознал, что сказал лишнее. Потом спрыгнул с подоконника, отряхнулся, и пыль рассыпалась в воздухе мелкими радужными вспышками. Он был всё тем же Иртготом: элегантным, с безупречным галстуком, но что-то было не так. Как будто его знаменитая самоуверенность слегка потускнела.

— Молоко принёс? — спросила Джинкс, притворяясь, что поглощена пайкой микросхемы.

— Забыл, — признался он, и в его тоне прозвучало искреннее, почти человеческое удивление. Он забыл. Демон, способный помнить узоры на крыльях мошки, убитой сто лет назад, забыл про молоко.

Джинкс медленно положила паяльник. Повернулась к нему.

— С тобой что-то не так.

— Со мной всегда что-то не так, это моя базовая конфигурация, — отмахнулся он, но без привычного остроумия. Он прошёлся по комнате, его пальцы нервно постукивали по поверхностям, но ничего не трогали. Даже не взглянул на её новый стабилизатор.

— Ты не шутишь. Ты молчишь. Ты не трогаешь мои вещи. Ты забыл молоко. — Она перечисляла, как симптомы болезни. — Говори. Что случилось?

Он остановился и посмотрел на неё. В его глазах шла борьба: желание сохранить таинственность и какая-то новая, непривычная потребность - выговориться? Нет, не так. Скорее, констатировать факт, который его самого раздражал.

— Я встретил кого-то, — наконец выдохнул он.

Джинкс подняла бровь. «Кого-то» в устах Иртгота могло означать что угодно: от древнего духа до особенно наглой крысы.

— И?

— И она пыталась меня уничтожить. Довольно изобретательно, надо сказать. Светом. Очень, очень ярким светом. — Он говорил об этом с отстранённым любопытством, будто описывал интересное природное явление.

— Тебя многие пытаются уничтожить. Ты всем мозолишь глаза.

— Эта — особенная. — Он снова замолчал, его взгляд уплыл. Он смотрел в пространство, но, казалось, видел что-то конкретное. — У неё были крылья. Не метафорические. Настоящие. Большие, белые, ослепительные. И лицо… — он сделал паузу, подбирая слова, и это было необычно для него, мастера колких фраз, — …лицо такое, что хочется либо упасть на колени, либо немедленно его испортить. Чтобы не смущало.

Джинкс слушала, и в её голове складывалась картинка, столь же нелепая, сколь и пугающая.

— Ангел? — выдавила она.

— Примерно, — кивнул Иртгот. — Если использовать примитивную бинарную терминологию. Светлая, сияющая, праведная ярость и всё такое. Ненавидит всё, что пахнет тенью, вроде меня, по профессиональному признаку.

— И что, ты влюбился? — спросила Джинкс с едким скептицизмом, но внутри что ёкнуло. Мысль о том, что Иртгот может испытывать что-то столь же банальное и человеческое, как влюблённость, казалась абсурдной.

Он фыркнул, и в этом звуке вернулась тень его обычного самодовольства.

— Влюбился? Пожалуйста, не оскорбляй. Любовь — это для вас, смертных, с вашей химией и недолговечностью. Нет. Это что-то иное. Навязчивая идея. Зуд. Как песчинка в замке сложного механизма. Она была совершенной в своей воинственной святости. Безупречно отвратительной. И теперь этот образ не выходит из головы. Как навязчивый мотив.

Он произнёс это с досадой, будто говорил о досадной технической неполадке. Но в том, как он избегал её взгляда, в том, как его пальцы всё ещё нервно перебирали складки плаща, была странная уязвимость.

— То есть, — медленно сказала Джинкс, — тебя чуть не разнесли в клочья каким-то святым светом, а ты теперь ходишь и тупишь, потому что твоему демоническому эго понравилась сложность задачи? Потому что она красивая?

Иртгот наконец посмотрел на неё прямо. В его фиолетовом глазу плескалась досада, в жёлтом — холодное, безрадостное понимание.

— Не «понравилась». Заняла мысли. Как твой зелёный кристалл занимает твои. Я не могу её классифицировать. Не могу предсказать. Она нарушила привычный порядок вещей. Моих вещей. Это раздражает.

Джинкс смотрела на него. На демона, сбитого с толку ангелом. На существо, для которого высшие материи были недоступны, но которое теперь было поймано в ловушку какого-то непонятного, навязчивого восхищения-ненависти. Это открывало его с новой, неожиданной стороны. Он был не просто капризной, театральной силой. В нём была какая-то своя, исковерканная и очень одинокая сложность. Он мог быть «тронутым» — не любовью, но чем-то, что для него, возможно, было даже страшнее.

— И что ты будешь делать? — спросила она тише.

— Не знаю, — честно признался он. И это «не знаю» прозвучало от него более откровенно, чем любые его таинственные истории. — Вероятно, найду её снова. Чтобы посмотреть. Чтобы понять. Или чтобы дать ей второй шанс меня уничтожить. Развлечения ради.

Он сказал это с попыткой вернуть себе браваду, но вышло неубедительно.

Джинкс покачала головой.

— Ты конченный.

— Знаю, — он улыбнулся, и улыбка на этот раз была слабой, почти усталой. — Но я твой конченный. И, кажется, я всё-таки принёс что-то вместо молока.

Он порылся в другом кармане и вытащил плоскую фляжку из матового металла.

— Это не молоко. Это что-то вроде амброзии. Слишком сладко для меня. Вызовет у тебя всплеск дофамина, и ты перестанешь смотреть на меня этим взглядом разочарованной няньки.

Он бросил фляжку ей на стол.

Джинкс поймала её. Фляжка была тёплой. Она снова посмотрела на него, на этого безумного, театрального, одинокого демона, помешанного на молоке и теперь «заражённого» образом ангела.

— Ладно, — вздохнула она, откручивая крышку. — Но в следующий раз — молоко. И без ангельской пыли на плечах. А то ещё провоняешь святостью.

Иртгот рассмеялся, и в этот раз смех прозвучал почти как обычно — бархатно и безумно.

— Обещаю. Святость — это самый противный запах на свете. Хуже, чем твоё какао.

И он снова исчез, растворившись в сгустившейся тени у шкафа, оставив после себя лишь мелкие радужные частицы, медленно оседающие на пол, и новую, сложную трещину в её понимании того, кто же он на самом деле.

Глава 5. Нежданная гостья

Комната Джинкс пахла озоном и амбициями. Она тестировала новый конденсатор, когда воздух в самом центре комнаты, обычно насыщенный летающей пылью и парами металла, вдруг стал кристально чистым. Чистым и холодным. Будто кто-то выжег всё лишнее святым огнём.

Джинкс подняла голову. И замерла.

В двух шагах от её рабочего стола стояла девушка. Нет, не девушка. Видение. Она выглядела на восемнадцать, не больше. Длинные волосы цвета чистого льда, заплетённые в сложную, но невычурную косу, ниспадали на плечи. Черты лица были настолько совершенны, что казались нереальными — будто выточенными из мрамора гениальным, но бесстрастным скульптором. Большие глаза, цветом напоминавшие бледное утреннее небо, смотрели на Джинкс с мягкой, но неотрывной серьёзностью. Она была одета в простой, почти аскетичный наряд из ткани, которая казалась сотканной из тумана и лунного света. Красота её была не земной, не заунской. Она жгла. Не глаза, а что-то глубже. Напоминая о вещах, в которые Джинкс не верила: о чистоте, о тишине, о порядке.

— Прошу прощения за вторжение, — голос у неё был звонким, чистым, как колокольчик, и в нём не было ни капли неуверенности. — Меня зовут Элира. Я ищу одного субъекта. Демонической природы. Его зовут Иртгот.

Джинкс ощутила, как по спине пробежал холодок, совсем не похожий на тот, что исходил от гостьи. Это был страх. Не за себя. За него. За их хрупкий, странный мирок, который вот-вот мог быть взорван этим сияющим существом.

Она опустила инструмент, сделав своё лицо маской глуповатого непонимания. Наигранно нахмурилась.

— Ирт… кто? Извини, никогда о таком не слышала. У нас тут с демонами туго. Разве что в сказках старозаунских. — Она пожала плечами, жестом указав на груду хлама. — Видишь сама, места для демонов не хватает.

Элира не моргнула. Её небесные глаза медленно обвели комнату, скользнув по чертежам, кристаллам, эскизам ракет. Взгляд её был аналитическим, лишённым осуждения, но и понимания не сулящим.

— Он часто появляется в местах, где есть сложная, нелинейная энергия. Горе, ярость, незавершённые мысли. Места силы, пусть и тёмной. Здесь этого много. — Она сказала это так же спокойно, как констатировала бы погоду.

— Ну, горе и ярость в Зауне на каждом углу, — парировала Джинкс, чувствуя, как под маской спокойствия закипает раздражение. — Можешь начинать с фабрик, потом перейти к кабакам…

Она не договорила. Воздух за её спиной, у книжной полки, дрогнул. Не так, как обычно — плавно и театрально. Он дёрнулся, будто кто-то попытался материализоваться и тут же передумал.

Иртгот появился наполовину. Будто его вытолкнули в реальность против воли. Одна рука, уже тянущаяся к её кружке на столе, замерла в воздухе. Его разноцветные глаза, обычно такие уверенные, широко распахнулись, уставившись на спину Элиры. На его лице застыла комичная, абсолютно немыслимая для него гримаса чистого, детского удивления. Рот был приоткрыт, брови взлетели к волосам. Он напоминал кота, застигнутого воробьём в момент кражи сметаны.

Он понял. Понял, что попался. Что Элира почувствует его присутствие раньше, чем он успеет раствориться в тени. Его взгляд метнулся к Джинкс, и в нём мелькнула молниеносная паника, которую она никогда у него не видела.

Элира медленно, невероятно плавно повернулась. Её лицо не исказилось гневом или ненавистью. Оно стало лишь сосредоточенным. Как у хирурга, берущего скальпель. Мелкие радужные частицы — та самая пыль с его плаща — вспыхнули вокруг неё, будто притянутые магнитом.

— Иртгот, — произнесла она, и в её голосе впервые появилась сталь. — Предсказуемо.

Он оторопело опустил руку. Его обычная маска самоуверенности треснула, но он попытался её натянуть.

— Элира! Какие… ветра. Я как раз собирался…

— Молчи, — мягко, но не допуская возражений, сказала она. Её рука поднялась, и ладонь заполнилась сгустком ослепительного, беззвучного света. Комнату залило сиянием, в котором тени запрыгали и съёжились, словно живые. Иртгот попятился, и на его лице впервые за всё время их знакомства Джинкс увидела не шутовскую, а настоящую боль. Этот свет жёг его.

И тогда Джинкс вскочила. Не раздумывая. Она шагнула вперёд и встала между ними. Своим телом заслонила демона от ангела.

— Стой! — крикнула она, и её голос, хриплый от напряжения, перекрыл нарастающий гул энергии. — Он мой! То есть он под моей защитой!

Элира не опустила руку, но свет слегка померк. Её бледные глаза устремились на Джинкс с тихим изумлением.

— Ты защищаешь его? Демона? Ты понимаешь, что он такое?

— Понимаю лучше тебя! — выпалила Джинкс, распахивая руки, будто пытаясь закрыть ими Иртгота целиком. — Он придурок, выпендрёжник, ненадёжный и помешанный на молоке! Но он… — она искала слова, глотая воздух, — он мой единственный друг. Настоящий. И я не дам тебе его испепелить только за то, что он демон и смотрел на тебя, как идиот!

За её спиной воцарилась тишина. Даже Иртгот перестал дышать. Элира смотрела на Джинкс, на её всклокоченные синие волосы, на запачканный сажей комбинезон, на глаза, полные не детской, а старой, выстраданной ярости и отчаянной преданности.

Свет в её ладони погас полностью. Она медленно опустила руку.

— Твоя преданность трогательна, хоть и направлена в падшую бездну, — сказала она наконец. Голос снова стал ровным, но сталь в нём смягчилась. — Ты просишь за него пощады?

— Да! — твёрдо ответила Джинкс. — Я прошу. Один раз. Не тронь его. Он… он не причинял здесь зла. По-настоящему.

Элира взвешивала её слова. Её взгляд перешёл на Иртгота, который замер, словно изваяние, всё ещё не веря в происходящее.

— Так и быть, — произнесла она. — Ради этой искры странной заботы в твоём сердце. Но помни, демон, — её голос снова обрёл лезвие, — ты теперь под наблюдением. Моим. Каждый твой шаг во тьме будет отбрасывать световое эхо. Я буду знать. И следующего раза не будет.

Она не стала ждать ответа. Просто кивнула Джинкс — странный, почти уважительный жест — и растворилась. Не как Иртгот, со сгущением теней. Она рассыпалась тысячами мерцающих частиц, которые испарились в воздухе, оставив после себя лишь запах грозы и чистого, холодного камня.

В комнате повисла тяжёлая, оглушительная тишина.

Иртгот медленно опустился на стоящий рядом табурет. Он выглядел потрёпанным. Его пальто, обычно безупречное, будто помялось от одного лишь присутствия того света. Он поводил разноцветными глазами по комнате, с видом человека, впервые попавшего в это помещение. Смотрел на стены, на стол, на Джинкс, будто заново оценивая их ценность.

— Ну вот, — хрипло проговорил он наконец. — Этого ещё не хватало в моём и без того насыщенном расписании. Персональный ангел-куратор. Как мило.

Он провёл рукой по лицу, и Джинкс заметила, что его пальцы слегка дрожат.

— Мне, — заявил он с внезапной, почти детской решимостью, — нужно выпить молока. Прямо сейчас. И присесть.

И, не дожидаясь приглашения, он встал, пересёк комнату и упал в её любимое кресло, как подкошенный. Устроился там, поджав ноги, и уставился в пустоту перед собой, его разноцветные глаза были полны не привычной иронии, а глубокого, немого потрясения.

Джинкс смотрела на него, на этого демона, которого она только что спасала от ангела. И думала, что мир стал ещё страннее, а границы между другом и угрозой, светом и тьмой, стали такими же тонкими и зыбкими, как дым от несуществующей сигареты.

Глава 6. Преступление и (почти) наказание

Комната, наполненная запахом масла и тиканьем часов, была тихой уже несколько часов после ухода Элиры. Иртгот всё ещё сидел в кресле, уставившись в пространство. Он не пил молоко, не отпускал колкостей. Он просто сидел, и это было, пожалуй, самым тревожным из всего.

Джинкс ждала. Сначала она возилась с деталями, потом притворялась, что изучает чертежи, но в конце концов не выдержала. Она повернула к нему свой стул с таким скрежетом, что даже он вздрогнул.

— Ладно, — сказала она резко. — Объясняй. Что ты такого сделал, что к мне в комнату явилась святая дева с миссией «очищения»?

Иртгот медленно перевёл на неё взгляд. Маска равнодушия уже наползала на его лицо, но трещина в ней была заметна.

— Что? О, это просто маленькое недоразумение. Разность мировоззрений, конфликт парадигм. Она из тех, кто верит, что солнце должно светить всем одинаково, а я всего-то предпочитаю интересные тени.

— Иртгот, — голос Джинкс стал низким и опасным. — Она знала, где тебя искать. Ты что, оставил ей открытку с моим адресом? Что ты НАТВОРИЛ?

Он вздохнул, сделав вид, что ему невероятно скучно это объяснять.

— Ну, возможно, я слегка заинтересовался её сферой обитания. Чисто из академического интереса. Демонология, ангелология… всё это такая скучная теория без практики.

— Ты полез к ней в… «сферу обитания»? — Джинкс прищурилась.

— В самом широком смысле. Немного понаблюдал. Она, знаешь ли, устраивает восходы в одном из высших слоёв. Довольно банально, если честно. Разливает розовый свет, расправляет крылья; скучноватый утренний ритуал.

Джинкс молча ждала, скрестив руки на груди. Она знала, что за этим последует.

— И возможно, я заметил одну деталь. Совсем небольшую. Портрет. Вернее, даже не портрет, а световой отпечаток её сущности, заключённый в кристаллическую решётку. Висит себе в нише, светится… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнул тот самый азарт охотника, который она помнила по истории с волками. — И я подумал: какая несправедливость. Такая сложная, яркая, конфликтная форма — и заперта в одном измерении. Ей бы в динамике, в движении… ну, или хотя бы на моей полке, для вдохновения.

Джинкс ощутила, как у неё отвисает челюсть.

— Ты решил УКРАСТЬ у ангела её ПОРТРЕТ?

— Не украсть! — возмутился он, но без обычной убедительности. — Позаимствовать для культурного обмена. Я же собирался вернуть! Вполне возможно. Когда-нибудь. После тщательного изучения спектра излучения…

— Ты идиот, — констатировала Джинкс, но в её голосе уже пробивались смешки. — Полный, беспросветный, великосветский идиот. И что, получилось?

Иртгот вдруг стал невероятно внимательно рассматривать свои ногти.

— Технически да. На девяносто семь процентов. Кристаллическая решётка была уже почти демонтирована с энергетического крепления, я даже почувствовал, как её совершенство начало слегка киснуть от контакта с моей аурой. А потом… — он поморщился, — …потом она, очевидно, почувствовала в своей святая святых посторонний… э-э-э… художественный вкус. Появилась, что называется, не ко времени.

— И? — Джинкс уже не могла сдержать улыбку. Картина была слишком абсурдной: этот напыщенный демон, крадущийся с «портретом» ангела под мышкой.

— И мне пришлось осуществлять стратегическое отступление, — заключил он, пытаясь сохранить достоинство. — Немного более поспешное, чем планировалось. В процессе, видимо, я и рассыпал часть пыли с её крыльев, которая ранее осела на защитном поле кристалла. Она по этому следу и вышла сюда. Ко мне. Вернее, к тебе.

Он закончил, и в комнате повисла пауза. А затем Иртгот, к своему величайшему ужасу, почувствовал, как по его щекам разливается тепло. На его всегда бледном, почти фарфоровом лице выступил лёгкий, но отчётливый румянец. Он покраснел. От смущения.

Джинкс увидела это. Сначала её глаза широко распахнулись от неверия. Потом её губы задрожали. А потом из её горла вырвался сдавленный хрип, который перешёл в настоящий, громкий, искренний смех. Она смеялась так, что схватилась за стол, и с неё посыпались болтики.

— О-о-ох… — выдавила она сквозь смех, — да ты… ты просто… подросток! Украл портрет понравившейся девочки! Да ещё и у ангела! Иртгот, да ты романтик!

— Я — ничего подобного! — взорвался он, и его румянец стал почти багровым на фоне теперь белых волос. — Это был акт интеллектуального присвоения! Эстетический вызов! Никаких этих низменных, земных подоплёк!

— Конечно, конечно, — Джинкс утирала слёзы, — «эстетический вызов». Который привёл к тому, что за тобой теперь следит сам объект «вызова» с намерением превратить тебя в пепел! Абсолютно рациональное поведение!

Он что-то пробормотал себе под нос, сжавшись в кресле, и вдруг показался ей не всемогущим загадочным демоном, а очень глупым и очень смущённым молодым человеком, попавшим в нелепейшую ситуацию.

— Молчи, — буркнул он. — Просто молчи. И принеси мне, в конце концов, того молока. Если ангельская инквизиция меня не добьёт, то чувство стыда точно добьёт.

Джинкс, всё ещё похихикивая, направилась к небольшому холодильному шкафчику. Она налила ему целую кружку и поставила на стол рядом с креслом.

— Держи, вор-неудачник. Пей и крепись. В следующий раз, если захочешь чей-то портрет, просто попроси. Или нарисуй сам.

Он мрачно взял кружку и отпил большой глоток.

— Твоё сочувствие растрогало меня до слёз. Если бы я мог их проливать.

— Не за что, — Джинкс села на свою табуретку, всё ещё покачиваясь от внутреннего смеха. — Значит, это всё? Никаких других преступлений перед светлым воинством?

— Пока что, — буркнул он, но в его глазах, уже вернувших обычную ироничную искорку, промелькнуло что-то заговорщицкое. — Но кто знает, что принесёт завтра. Может, решусь на похищение гребня для волос. Или носового платка.

Джинкс снова фыркнула, но внутри её что-то ёкнуло. Эта нелепая история с портретом не отменяла того, что Элира была реальной, могущественной и опасной. И что её странный, ненадёжный демон, похоже, вляпался во что-то гораздо более серьёзное, чем был готов признаться. Даже самому себе. Особенно самому себе.

Глава 7. Советы от эксперта по взрывам

Всего неделя. Для Иртгота, чьи отлучки обычно измерялись месяцами, это было почти что немедленное возвращение. Он материализовался не в тени, а прямо на середине ковра, слегка пошатнувшись, будто его куда-то торопливо вытолкнули.

— Твои часы всё ещё врут, — объявил он, но в голосе не было привычной ленивой издевки. Он казался заряженным. Как конденсатор перед разрядом.

Джинкс, разбирающая заклинивший шестерёночный привод, лишь кивнула, не отрывая взгляда от пружинки. Она заметила. Заметила непривычную скорость его появления, лёгкую несбалансированность в позе. Он ходил по комнате не своей обычной размашистой, уверенной походкой охотника, а короткими, нервными шажками.

— Скучал по моему гостеприимству? — спросила она, осторожно поддевая отвёрткой.

— Постоянно. Как по зубной боли, — откликнулся он, но уже отвлёкся. Его разноцветные глаза метались по полкам, по столам, цепляясь за детали и тут же отпуская их. Он взял в руки почти собранный хронометр, покрутил, поставил на место. Потом немедленно схватил катушку медной проволоки, размотал сантиметр, снова намотал. Его пальцы, всегда такие точные и ленивые, сейчас постукивали, перебирали, теребили.

Он говорил. О молоке, которое в Пилтовере стало ещё более безвкусным. О новом узоре на крыльях у ночных мотыльков в Нижнем Городе. О скуке, вечной, вселенской скуке. Но слова лились неровно, прерывисто. Он то впадал в театральные монологи, то вдруг замолкал, уходя в себя с той самой пугающей отчуждённостью, будто наблюдал за миром из-за толстого стекла.

Джинкс молча наблюдала. Гиперактивность у демона. Вот новость. Похоже, его «заноза» никуда не делась.

— …и вот я думаю, — произнёс он вдруг, остановившись перед её рабочим столом и уставившись на разложенные детали привода, как будто видел в них ответы на все вопросы вселенной. — Если взять, к примеру, существо, ну, совершенно иной, скажем так, этической и энергетической полярности. Не говорю о ком конкретно. Гипотетически. И это существо девственного, целомудренного, не то чтобы склада, а самой природы. Как с таковым взаимодействовать? Не в плане конфронтации, нет. Это я освоил. А в плане установления некоего диалога. Помимо угроз взаимного уничтожения.

Он произнёс это на одном дыхании, стараясь казаться небрежным, но кончики его пальцев, сжимавшие край стола, побелели.

Джинкс медленно подняла на него глаза, сделав самое невинное лицо, какое только могла.

— Ты хочешь узнать, как общаться с девушкой? — спросила она с притворным изумлением. — У тебя?

— Не с «девушкой» вообще! — фыркнул он, отскочив от стола, как от раскалённого. — Со специфическим феноменом! С ходячим воплощением принципа! Я бы спросил у блудниц Асмодея, они в таких материях, казалось бы, должны разбираться, но… — он закатил глаза, — во-первых, после того случая с подменой эликсиров вечной юности на лимонад, путь туда мне, мягко говоря, заказан. А во-вторых, они, как выяснилось, понимают в целомудрии примерно столько же, сколько ты в квантовой поэзии. Ничего.

Он снова забегал. Подхватил со стола магнит, стал водить им над металлической стружкой, собирая причудливые узоры, и тут же размазал их рукавом.

— Так что ты советуешь? — выпалил он, наконец остановившись и уставившись на неё своими фиолетовым и жёлтым глазами. В них читался неподдельный, почти комичный интерес.

Джинкс отложила отвёртку. Сложила руки на груди. Приняла вид эксперта.

— Ну, смотря что тебе нужно от этой «ходячей принципиальности». Если хочешь просто поговорить, начни с чего-то нейтрального. Не со святого света и не с портретов. Скажи «хорошая погода сегодня». Или «как тебе местная архитектура вечности?».

— Банально, — скривился Иртгот, но слушал внимательно.

— Всегда банально. Но безопасно. Дай ей говорить. Слушай, даже если её речи будут вызывать у тебя химические ожоги на ауре. И, ради всего тёмного и светлого, не пытайся ничего украсть. Ни портретов, ни перьев, ни кусочков ауры. Подари что-нибудь ей. Но не демоническое. Что-то простое. Красивое, но без подтекста. Камень необычной формы. Цветок, который выживает в трещине асфальта. Покажи, что ты можешь видеть красоту и без того, чтобы её присваивать.

Иртгот слушал, и на его лице сменялись выражения: скептицизм, задумчивость, лёгкое отвращение («цветок? Серьёзно?»), и снова задумчивость. Он перестал хватать вещи со стола. Просто стоял, погружённый в анализ этой примитивной, человеческой стратегии.

— Это всё? — наконец спросил он, разочарованно. — Болтовня о погоде и подношение сорняков?

— Это начало, — пожала плечами Джинкс. — Если захочешь продолжения, придётся учиться быть предсказуемо-непредсказуемым. Не в плане преступлений, а в плане поступков. Сделал что-то хорошее — появись. Пообещал не красть портрет — не кради. Для существ, живущих по принципам, это важно. Чуть больше честности. Совсем чуть-чуть.

Иртгот тяжело вздохнул, словно ему предложили выкопать тоннель через всю планету ложкой.

— Звучит изнурительно. И подозрительно благородно.

— Ну, ты же хотел диалог, а не взаимное уничтожение. Диалог — это работа. Даже для демонов.

Он кивнул, медленно, обречённо. Потом его взгляд упал на зелёный кристалл, который теперь лежал на видном месте, вмонтированный в основу нового прибора.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер появилась тень обычной, ироничной уверенности. — Попробую твой примитивный, антропоцентричный подход. Ради науки. А если она снова начнёт со света…

— Беги, — закончила за него Джинкс. — Но перед этим попрощайся. Вежливо.

Уголок его рта дрогнул в почти что улыбке.

— Как же я рад, что у меня есть ты, мой личный советчик по межвидовому этикету.

— Да, да, — буркнула она, снова берясь за отвёртку. — Теперь сиди смирно и не мешай мне чинить. Или иди практиковать свою «честность» где-нибудь ещё. Ты разбросал всю мою стружку.

Иртгот послушно, к её удивлению, отправился к её креслу и устроился там, на этот раз не с видом владельца, а с выражением глубокой задумчивости на лице. Он смотрел в потолок, и его пальцы больше не искали, за что бы ухватиться. Они просто лежали на подлокотниках, будто отдыхая от недели лихорадочной, демонической нервозности.

Джинкс украдкой взглянула на него и покачала головой. Демон, советующийся с ней о том, как общаться с ангелом. Мир окончательно сошёл с ума.

Но, чёрт возьми, он хотя бы слушал.

Глава 8. Предупреждение свыше

Иртгот исчез три дня назад, сославшись на «неотложные дела эстетического характера», что Джинкс с лёгким фырканьем перевела как «пойду мучить ангела разговорами о погоде». Комната, лишённая его театрального присутствия, снова погрузилась в привычную, почти уютную тишину, нарушаемую лишь шипением паяльника и тиканьем механизмов.

Поэтому, когда воздух в центре комнаты не сгустился в тень, а очистился, будто его протерли до скрипа, Джинкс вздрогнула не от неожиданности, а от инстинктивного предчувствия.

Элира появилась так же бесшумно, как и в прошлый раз. Она стояла, слегка склонив голову, словно изучая хаотичный порядок на столе Джинкс. Её ледяная красота сегодня казалась менее ослепляющей, более сосредоточенной. Как лезвие, затаённое в ножнах.

— Он не здесь, — сразу же сказала Джинкс, опуская инструмент. Её голос прозвучал резче, чем она планировала.

— Я знаю, — ответила Элира. Её небесные глаза встретились с взглядом Джинкс. В них не было угрозы. Было что-то иное: холодное любопытство, смешанное с лёгкой, непонятной тревогой. — Я пришла поговорить с тобой. О нём.

— Опять предупреждать? Что он демон, опасен и всё такое? — Джинкс скрестила руки, принимая защитную позу. — Я в курсе.

— Нет. Не предупреждать. Констатировать наблюдение. — Элира сделала лёгкий, плавный шаг вперёд. Её взгляд скользнул по обжитым углам комнаты, по кружке для какао, стоявшей на краю стола, по аккуратно отодвинутым острым инструментам, которые Иртгот в последний раз, помня её замечания, убрал с её обычного пути. — Его поведение… изменилось. В отношении тебя.

Джинкс фыркнула.

— Он всегда был непредсказуем. То клоун, то философ, то просто придурок.

— Речь не о настроениях. Речь о паттернах. — Элира говорила чётко, как учёный, зачитывающий данные. — Я следила за его энергетическими следами. Раньше они были хаотичными, эгоцентричными, как и подобает демону его… достаточно средней позиции в иерархии Нижних Сфер.

Джинкс чуть не поперхнулась. Средней позиции? Иртгот всегда вёл себя как князь тьмы, сошедший со страниц дешёвого романа. Мысль о том, что он всего лишь «среднее звено», была одновременно забавной и разочаровывающей.

— И что? — спросила она.

— А теперь, — продолжала Элира, не обращая внимания на её реакцию, — в его следах появилась регулярность. Повторяющиеся маршруты, сходящиеся здесь. В его ауре, всегда настроенной лишь на поглощение (молока, впечатлений, чужого внимания), появились выбросы. Крайне нехарактерные. Микроакты защиты. Предусмотрительности. Даже заботы. Он убирает острые предметы с твоего пути. Он возвращается в обещанные сроки, что для демона его калибра противоестественно. Он пытается, пусть и неуклюже, следовать данным ему советам.

Джинкс слушала, и внутри у неё что-то странно сжималось. Она замечала это. Конечно, замечала. Чистую кружку, которую он иногда мыл, просто чтобы позлить. Его попытки быть «понятным». Его редкие, неловкие моменты почти что… честности. Но слышать это, да ещё из уст ангела, было и странно, и неловко.

— Ну и что? — повторила она, но уже тише. — Может, ему просто скучно. Или это новый способ меня раздражать.

— Возможно, — согласилась Элира, но её тон говорил, что она в это не верит. — Но интенсивность и постоянство этих проявлений указывают на формирование устойчивой привязанности. Демоны его уровня не способны на настоящую заботу. Их эмоциональный спектр ограничен жаждой, скукой, тщеславием и злорадством. То, что он демонстрирует — это либо гениальная мимикрия, либо аномалия.

Она замолчала, дав словам повиснуть в воздухе.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Джинкс, чувствуя, как нарастает раздражение. — Чтобы я поверила, что у него есть «сердце»? Или чтобы напомнить, что его нет?

— Чтобы предупредить о другом, — холодно сказала Элира. — Эта аномалия, если она реальна, не изменит его сути. Демон не может перестать быть демоном. Он может научиться подражать. Может даже захотеть стать чем-то иным, пока это желание питается новизной. Но его природа возьмёт верх. Всегда. Зерно, прорастая, не выбирает, каким быть ростком. Оно следует своей программе. Его программа — тьма, поглощение, хаос. Даже если он искренне пытается дарить тебе камни и вести разговоры о погоде.

Джинкс отвернулась, уставившись на мигающие огоньки на своей панели управления. В груди клубилось что-то тяжёлое и горькое. Потому что ангел говорила то, о чём она и сама давно думала. Она знала его семь лет. Видела его в ярости, в безразличии, в театральном восторге и в пугающей отчуждённости. Видела, как его глаза на мгновение становились ледяной, бездонной пустотой. Он был демоном. Это была его суть. Всё остальное — шутка, игра, временное помешательство или тактика.

— Я знаю, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал устало. — Я не жду, что он станет другим. Он прикидывается, когда ему это выгодно или интересно. Даже эта его «забота» — просто ещё одна форма его эгоизма. Ему комфортно здесь. Значит, он будет поддерживать свой «источник комфорта» в порядке. Всё.

Элира наблюдала за ней с тем же невыразимым, аналитическим вниманием.

— Ты умнее, чем кажешься. И сильнее. Это хорошо. Потому что когда его природа проявится в полную силу — а это случится, — тебе придётся сделать выбор. Между сентиментальностью к мимикрии и выживанием.

Она не стала ждать ответа. Её образ начал мерцать, рассыпаясь на частицы холодного света.

— Он вернётся скоро. С новым «подарком». Будь осторожна, дитя Зауна. Не позволяй красивой иллюзии ослепить тебя.

И она исчезла. Оставив после себя не запах грозы, а лёгкое, почти медицинское послевкусие чистоты и правды, которая резала, как осколок стекла.

Джинкс долго сидела, глядя на пустое место, где только что стоял ангел. Потом её взгляд упал на ту самую кружку, которую Иртгот помыл в прошлый раз с преувеличенным, брезгливым видом. Она взяла её в руки. Керамика была холодной.

«Он не изменится, — думала она, проводя пальцем по гладкому краю. — Не может. Даже если захочет. Даже если на минуту ему самому покажется иначе».

И в этой мысли была не злость, а странная, спокойная грусть. Как осознание того, что любимая, яркая, но ядовитая бабочка никогда не станет соловьём, как бы она ни порхала. Ты можешь любоваться её красотой, зная, что крылья её покрыты ядом. И надеяться, что сегодня она решит не касаться тебя.

Она поставила кружку на место. Ровно. Аккуратно. И снова взяла в руки паяльник. Работа не ждала. А демоны… демоны всегда возвращались. Какими бы они ни были.

Глава 9. Менестрель при дворе Лилит

Месяц прошёл в громе испытаний и вспышках неудач. Джинкс почти взорвала половину мастерской, пытаясь стабилизировать реакцию зелёного кристалла. Почти. Но в тишине между взрывами иногда всплывала ледяная, спокойная логика Элиры. «Его природа возьмёт верх». Джинкс злилась на эти мысли, злилась на себя за то, что они вообще приходили. Он был демоном. Она это знала. Всё.

Он появился без обычного театрального сгущения теней. Просто стоял у двери, когда она подняла глаза от расчётов. Месяц не изменил его внешне: то же безупречное пальто, тот же лёгкий, насмешливый изгиб губ. Но энергетика была иной. Не нервной, как в прошлый раз, а сдержанной. Вежливой. И от этого — бесконечно далёкой. Он держался, словно князь, снизошедший до визита в провинциальную лавку.

— Я принёс воздаяние за твои мудрые советы, — произнёс он, и голос его звучал гладко, без привычной хрипотцы. Он сделал несколько неторопливых шагов вперёд и положил на стол перед ней небольшой ларец. Он был сделан из тёмного дерева, инкрустированного перламутром, который переливался всеми цветами, но в итоге давал какой-то унылый, пепельный оттенок.

— Воздаяние? — Джинкс не стала скрывать скепсиса. — Звучит слишком благочестиво для тебя.

— Вознаграждение, — поправился он, небрежным жестом дав понять, что синонимы — удел мелких умов. — Открывай. Это не взорвётся. По крайней мере, не в традиционном смысле.

Она открыла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежало перо. Огромное, почти в длину её предплечья. Оно было цвета воронова крыла, но с отливом — то ли фиолетовым, то ли тёмно-синим, в зависимости от угла. И оно тихо пело. Не звуком, а самой материей, едва уловимой вибрацией, от которой замирали пылинки в воздухе.

— Перо из крыла ночной гарпии с Лунных Пустошей, — пояснил Иртгот с лёгким высокомерием консультанта дорогого аукциона. — Если вставить в стабилизатор, оно будет гасить паразитные колебания любой природы. Даже ангельского резонанса.

Последние слова он произнёс с едва уловимым, но острым ударением. Джинкс встретила его взгляд. В его разноцветных глазах читалось не обычное лукавство, а холодная, расчётливая демонстрация силы. Он как бы говорил: «Видишь, я могу добыть такое. Не спрашивай, как».

Подарок был бесценным. И бесконечно далёким. Таким же, каким он был сейчас.

— Спасибо, — сухо сказала она, закрывая ларец. Потом, не в силах больше терпеть этот пафос, она откинулась на спинку стула. — А почему ты никогда не говорил, что ты всего лишь демон среднего звена?

Эффект был мгновенным и почти комичным. Его разноцветные глаза — фиолетовый и жёлтый — расширились, став вдвое больше обычного. Высокомерная маска сползла с лица, обнажив чистую, ничем не прикрытую растерянность. Он выглядел так, будто его хлопнули по лицу мокрой тряпкой в самый пафосный момент.

Это длилось меньше секунды.

В следующее мгновение его лицо стало абсолютно пустым, отстранённым. Он отвёл взгляд к окну, будто в самом деле нашёл там нечто бесконечно более интересное, чем этот разговор.

— Кто тебе такое сказал? — спросил он голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. — Та сияющая зануда с крыльями? Она плохо разбирается в нашей адской бюрократии.

— Она сказала «достаточно средней позиции в иерархии», — парировала Джинкс, наслаждаясь моментом. Видеть его смущённым было редким и драгоценным зрелищем.

— «Средней», — повторил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, но явная обида. Он повернулся к ней, и теперь в его позе была уже не княжеская снисходительность, а что-то другое. Оскорблённое самолюбие артиста, которого неправильно оценили. — Я — менестрель-герольд при дворе Её Тёмного Сиятельства Лилит. Я разношу вести, оглашаю указы, сочиняю оды и летописую события в стихах, от которых даже у древних мардуков стынет кровь в жилах. Это не «средняя» позиция. Это уникальная ниша. Требует ума, таланта, безупречного чувства стиля и способности выживать в эпицентре придворных интриг, где тебя могут растерзать за одну неточную рифму. Это не просто «демон». Это — артист.

Он произнёс это с таким достоинством, с такой обидой за свою профессиональную честь, что Джинкс едва сдержала улыбку. Всё встало на свои места. Его театральность, любовь к красивым жестам, пафос, даже его пропажи — «на гастроли», что ли? Это был не просто демон. Это был демон-поэт, демон-церемониймейстер. И это объясняло так многое.

— Менестрель-герольд, — повторила она, кивая. — Значит, когда ты пропадаешь на месяцы, ты не на охоте за душами, а… сочиняешь сонеты?

— Сонеты, баллады, эпические поэмы о падении империй, — подтвердил он, всё ещё немного надувшись. — И иногда организую празднества. Соответствующего размаха и вкуса. Так что, нет, я не «среднее звено». Я — культурное достояние Нижних Сфер. А теперь, если твоё любопытство удовлетворено…

Он снова сделал вид, что собирается уйти в тень, но остановился, будто вспомнив что-то.

— И да, — добавил он, уже почти растворяясь в темноте, но его голос прозвучал чётко, — в следующий раз, когда будешь слушать сплетни от сияющих личностей, помни: они плохо различают оттенки. Для них всё, что ниже архангела — просто «тьма». Примитивно.

И он исчез. Оставив на столе ларец с поющим пером и в воздухе — лёгкий запах полыни, чернил и уязвлённого демонического тщеславия.

Джинкс сидела, глядя на пустое место. Менестрель-герольд. При дворе Лилит. Это была новая грань. Не охотник, не воин, а поэт. Лирик. Это делало его менее страшным? Нет. Возможно, даже более странным и непредсказуемым. Но это точно делало его менее «средним». И в её душе, вопреки всем предупреждениям ангела, шевельнулось что-то вроде понимания. Да, он демон. Но он был демоном, который ценил красоту фразы и точность жеста. Который обиделся не на обвинение в зле, а на принижение своего ранга в иерархии. Это было так по-человечески тщеславно и так по-ирготовски абсурдно, что она наконец рассмеялась. Тихо, про себя.

Он не изменится. Но, чёрт возьми, он умел удивлять.

Глава 10. Валет крестов

Слухи поползли по Нижнему Городу быстрее, чем пожар по сухой смоле. В таверне «Ржавый болт» появился игрок. Не просто шулер, а нечто иное. Бледный, как труп под лунным светом, в безупречном сюртуке цвета запекшейся крови. Он представлялся «Валетом Крестов» и предлагал простую игру. Один раунд. Его выигрыш — душа. Проигрыш игрока — любое желание, которое он мог внятно сформулировать: богатство, здоровье, возвращение умершего, любовь конкретного человека. Нельзя было проиграть — только выиграть или уступить душу.

Говорили, он был невозмутим до жути. Молчалив. Его длинные, бледные пальцы перебирали карты с хирургической точностью. Он не улыбался, не злорадствовал. Он просто констатировал результат. И уже пятеро в квартале у завода химикатов пропали. Их нашли в своих постелях бездыханными, с блаженными улыбками на лицах и с зажатой в руке картой — пиковым валетом.

Джинкс услышала это от перепуганных механиков, пришедших чинить вентиляцию в её мастерской. Слова «душа» и «карты» вызвали у неё ледяное предчувствие. Она сама отправилась в «Ржавый болт».

Он сидел за отдельным столиком в углу, освещённый тусклой лампой. Красивый. Неестественно, пугающе красивый, как ледяная скульптура. Его глаза были цвета тёмного вина, и в них не было ни капли тепла или интереса. Перед ним лежала колода, и уже выстроилась очередь из отчаявшихся и алчных. Он не торопясь раздавал карты, смотрел на руку соперника и либо кивал, протягивая для поцелуя перстень с чёрным ониксом (после чего человек замирал с идиотской улыбкой), либо указывал на груду монет или ключи от склада, появлявшиеся из воздуха.

Он пахнул медью, старыми книгами и могильным холодом. И его аура была знакомой. Слишком знакомой. Той же природы, что и у Иртгота, но без искорок безумия, иронии и чего-то ещё. Лишённая всего, кроме чистой, концентрированной жестокости.

Джинкс вернулась домой, и страх впервые за долгое время сковал её не за себя, а за других. За этих глупцов. За Заун. За Силко. Силко, с его железной волей и амбициями, мог бы воспринять это как вызов. Или как возможность. Он был не из тех, кто верит в демонов, пока не столкнётся с ними лицом к лицу.

Она не ждала. Она знала, что он придёт. И он пришёл через сутки, появившись в кресле с видом человека, вернувшегося из утомительной поездки.

— В твоём городе завелась моль, — заявил он, не здороваясь, и потянулся к её запасам печенья. — Портит воздух.

— Это не моль! — выпалила Джинкс, подступая к нему. Её руки дрожали от ярости и беспомощности. — Это демон! Какой-то «Валет Крестов»! Он забирает души в обмен на исполнение желаний! Ты должен с этим что-то сделать!

Иртгот замер с печеньем на полпути ко рту. На его лице на секунду отразилась неподдельная досада.

— О, чёрт. Он уже здесь? Быстро, надо отдать ему должное.

— Ты знаешь его? — в голосе Джинкс прозвучала надежда.

— К сожалению, да, — вздохнул Иртгот, откладывая лакомство. — Это Зигирот. Мой… кузен, если пользоваться условной терминологией. Старший картёжник и мастер пари при дворе Асмодея. Неутомимый коллекционер душ, особенно «незапятнанных» азартом и отчаянием. Он не «завелся». Он открыл сезон охоты.

— Твой кузен?! — Джинкс не поверила своим ушам. — И что, ты просто будешь сидеть и смотреть, как он опустошает город? Останови его! Поговори с ним!

Иртгот посмотрел на неё с выражением глубокого недоумения, будто она просила его уговорить ураган развернуться.

— Милая, я не «общаюсь» с Зигиротом. Мы существуем в параллельных плоскостях вежливого игнорирования. Он считает мою деятельность фривольной, я нахожу его — скучным смертоносным бухгалтером. Я не собираюсь вмешиваться в его промысел. У каждого своя ниша.

Холодная ярость подступила к горлу Джинкс.

— Его «промысел» — это жизни людей! Он уже забрал пятерых! Скоро он доберётся до более важных фигур! До… до Силко! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Если тот узнает о такой «возможности», он попробует сыграть! Или этот твой кузен сам выйдет на него! Ты должен это остановить!

В комнате повисла тишина. Иртгот медленно поднялся с кресла. Его лицо стало абсолютно бесстрастным.

— Джинкс, — произнёс он с ледяной, не свойственной ему чёткостью. — Мне глубоко, абсолютно и трансцендентно всё равно, что случится с людьми этого города. Со всеми. И с твоим приёмным отцом, этим узурпатором с манией величия, в частности. Его душа, его амбиции, его жизнь — это пыль на ветру в масштабах того, что ты называешь вечностью. Я не собираюсь рисковать даже намёком на неприятный разговор с кузеном ради пыли.

Он сказал это не со злорадством, не с вызовом. С констатацией. Как о погоде.

Щёлк.

Звук был негромким, но отчётливым в оглушительной тишине. Её ладонь, движимая слепой яростью, страхом и предательством, со всей силы ударила его по лицу.

Иртгот даже не отшатнулся. Он просто повернул голову вслед за ударом, приняв его. Потом медленно вернул взгляд на неё.

И тогда она увидела. Увидела это. То, что мелькало лишь на мгновения. Его истинную сущность. В его разноцветных глазах не осталось ни иронии, ни театральности, ни даже привычной отстранённости. Фиолетовый зрачок стал бездонным колодцем, готовым поглотить всё, жёлтый — раскалённой щелью в самой материи реальности. В них не было ни гнева, ни обиды. Там была лишь бесконечная, древняя, абсолютно инопланетная инаковость. Существо, для которого её боль, её любовь, её страх за приёмного отца были не более значимы, чем брожение бактерий в луже. Демон. Во всей своей неприкрытой, ужасающей природе.

Он смотрел на неё этим взглядом, и время остановилось.

А потом он моргнул.

Когда веки поднялись, в глазах снова плескалась знакомая смесь иронии и какой-то усталости. Но щель между мирами была приоткрыта, и закрыть её полностью уже не получалось.

— Кажется, мне пора, — тихо сказал он. Его голос был ровным, но в нём что-то надломилось. Не чувство, а может быть сама иллюзия, что можно играть в дружбу, не задевая струн.

Он не стал растворяться в тени театрально. Он просто шагнул назад, в самый тёмный угол комнаты, и тьма приняла его, сомкнувшись, как вода над камнем. На этот раз он не оставил после себя ни шутки, ни намёка на возвращение.

Джинкс стояла, глядя на свою покрасневшую ладонь, потом на пустой угол. В ушах звенело от тишины. Страх за Силко теперь смешался с другим, более острым и горьким чувством — пониманием. Пониманием того, что ангел была права. И что её удар оттолкнул не просто друга, а самое тень, которая на семь лет согласилась притворяться им.

В городе гулял демон-картёжник, и единственное существо, которое могло бы как-то повлиять на ситуацию, только что исчезло, потому что она имела глупость надеяться, что в нём есть что-то человеческое. Пусть даже капля.

Она медленно опустилась на пол, обхватив колени руками, и впервые за многие годы тишина в её комнате стала абсолютно невыносимой.

Глава 11. Дуэль на семи грехах

Воздух в «Ржавом болте» был густым от табачного дыма, страха и алчности. Все столы, кроме одного, опустели. За ним, освещённый дрожащим пламенем газовой лампы, сидел Зигирот. Его бледные пальцы с тёмно-бордовым лаком на ногтях бесшумно тасовали колоду. Карты мелькали, как крылья летучих мышей. Очередь исчезла — новость о том, что дочь Силко сама пришла бросать вызов, заставила даже самых отчаянных отступить в мрачное, жадное до зрелища полукольцо.

Джинкс стояла перед столом, чувствуя, как коленки предательски подрагивают. Не от страха за душу — её она уже почти написала в расход. От страха проиграть и не добиться ничего. Зигирот поднял на неё глаза. Красный и пурпурный. Семейное сходство было пугающим, но в его взгляде не было ни безумия, ни иронии Иртгота. Только холодная, аналитическая жестокость, как у человека, разглядывающего насекомое перед тем, как его пришпилить.

— Дитя прогресса и пороха, — его голос был тихим, шипящим, словно шёлк, рвущийся под ножом. — Ставка оглашена: твоя душа против нерушимого зарока — не приближаться к душе Силко. Вы готовы к тому, что ваша ярость, ваша гордыня, всё ваше нутро станет разменной монетой?

— Тасуй, — выдавила Джинкс, собираясь сесть на стул.

В этот момент тень позади Зигирота — не просто отсутствие света, а нечто плотное, живое — вздыбилась. Из неё вышел Иртгот. Но не тот, что являлся в её комнату — развязный, театральный. Этот был собран, холоден и смертельно вежлив. На нём было не пальто, а длинный, строгий сюртук, и его разноцветные глаза светились в полумраке, как глаза хищника. Он выглядел так, словно его привели сюда под дулом пистолета, и он собирался немедленно выяснить, с кем за это придётся иметь дело.

— Зигирот. Какими ветрами в этот очаровательный уголок мироздания? — голос Иртгота был ровным, но в нём вибрировала сталь.

Красный и пурпурный взгляд медленно оторвался от Джинкс и поднялся на кузена. Зигирот не удивился. Он просто перестал тасовать. Два демона смотрели друг другу в глаза. Минута. Целая вечность. В таверне замерло даже дыхание. В их молчаливом поединке не было магии в привычном смысле, но воздух трещал от напряжения двух несовместимых реальностей, насильно сжатых в одном помещении. Джинкс видела, как по руке Иртгота, лежащей на спинке её стула, пробежала едва заметная дрожь — не страх, а глубокая, неприкрытая антипатия.

Наконец, Зигирот чуть склонил голову.

— Иртгот. Менестрель. Пришёл спеть балладу о глупости смертных?

— Пришёл забрать свою вещь, — отрезал Иртгот, и его рука легла на плечо Джинкс, властно отводя её от стула. Его прикосновение было ледяным. — Эту партию играю я.

Зигирот впервые показал что-то похожее на эмоцию. Уголок его рта дрогнул в холодной, ироничной усмешке. Он откинулся на спинку стула, сделав изящный жест рукой, приглашая сесть.

— О, смена сторон. Ставки?

Иртгот занял место Джинкс, поправил манжеты.

— Ты покидаешь Заун. Навсегда. Не приближаешься к нему и не посылаешь сюда своих марионеток. Если проиграешь — признаю твоё формальное старшинство в нашем… генеалогическом древе. Со всеми вытекающими правами насмехаться на семейных сборищах.

Зигирот задумался на секунду. Его пурпурный глаз вспыхнул аметистовым огоньком.

— Скудно. Но принято. Колода «Семи Грехов», я полагаю, тебе знакома?

Иртгот лишь кивнул. Зигирот с убийственной элегантностью начал раздавать карты. Семь — каждому. Перед каждым легло по семь фишек «Духа» — кристалликов тёмного дымчатого кварца. Остальная колода легла между ними.

— Начинай, менестрель. Покажи, как твои песенки справляются с реальным искушением.

Игра началась.

Поначалу всё было похоже на медленный, изощрённый танец. Иртгот, казалось, играл рассеянно, почти не глядя на карты. Он сделал слабую атаку «Зависть (1)» на Зигирота. Тот, не моргнув глазом, в свой ход выложил «Доброжелательность (2)», заблокировав её, и взял карты из колоды, одну сбросив — это была «Похоть (4)». В зале прошелся вздох.

Джинкс, стоя за стулом Иртгота, сжимала руки в кулаки. Она видела его руку. Видела, как он пренебрегает сильными картами, предпочитая копить. Зигирот же вёл себя как паук: методично, безошибочно. Он атаковал «Гордыней (3)», и у Иртгота не оказалось «Смирения». Первая фишка греха — Гордыня — мысленно легла перед Иртготом. Потом ещё одна. И ещё. Зигирот методично выявлял слабые места, тратя фишки экономно. Он читал сброс, как открытую книгу.

Счёт фишек «Духа» у Иртгота таял быстрее. 5… 4… У Зигирота оставалось 6. На столе перед Иртготом лежали уже четыре разблокированных греха: Гордыня, Гнев, Уныние, Похоть. Он казался загнанным в угол. Его театральность исчезла, лицо стало каменной маской. Зигирот позволял себе тонкие, ледяные уколы: «Ты всегда был слаб в управлении Гневом, кузен. Слишком эмоционален для нашей крови».

И тут Иртгот взглянул на Джинкс. Мельком. Не на её лицо, а на её сжатые кулаки, на её позу готовности к бою, которую она невольно приняла. В его фиолетовом глазу будто что-то щёлкнуло.

Его ход. У него осталась одна фишка «Духа». Последняя. Все ждали, что он попытается защититься, взять карты. Вместо этого он положил на стол карту. «Смирение (1)».

— Атакую, — сказал он тихо, но чётко, — твою Гордыню.

В зале пронёсся недоумённый шёпот. Атаковать слабой добродетелью? Это бессмыслица! Тратить последнюю фишку на заведомо проигрышную атаку? Да ещё объявляя в цель ту добродетель, которую противник уже использовал?

Зигирот на мгновение замер. Его красный глаз сузился. Он знал, что его «Смирение» уже сброшено несколькими ходами назад. Это был блеф? Глупость? Он проверил свои карты. Защищаться было нечем.

— Атака проходит, — холодно констатировал он. Перед ним мысленно появилась первая фишка греха — Гордыня. Это казалось незначительным. У Иртгота оставался один шаг до поражения.

Но что-то изменилось. Ритм игры сломался. Следующим ходом Иртгот, не имея фишек, мог только брать карты. Он взял две, добавил одну в руку, другую сбросил. Это была «Щедрость (3)». Зигирот, уверенный в победе, атаковал «Жадностью (2)», разблокировав у Иртгота пятый грех. Теперь не хватало только Чревоугодия и Зависти.

Ход Иртгота. У него всё ещё не было фишек. Он снова взял две карты из колоды. Взглянул на них. И вдруг… улыбнулся. Той самой широкой, полоумной улыбкой, которую Джинкс не видела с самого первого дня их знакомства.

— Кажется, — произнёс он, глядя прямо в пурпурный глаз Зигирота, — я нашёл то, что искал.

Он выложил на стол одну за другой четыре карты. Лицом вверх.

Смирение (2). Целомудрие (1). Терпение (4). Усердие (3).

Четыре разные Добродетели.

— Венец Искупления, — сказал Иртгот, и его голос прозвучал как удар колокола. — Забирай своё старшинство. И исчезай.

Тишина взорвалась. Зигирот сидел, не двигаясь. Его прекрасное, бледное лицо исказила судорога чистейшей, немой ярости. Он не проиграл по Пороку. Он проиграл по пути Искупления — пути, который считал уделом слабаков и мечтателей. Его красный глаз пылал, пурпурный стал тёмным, как запёкшаяся кровь. Он не произнёс ни слова. Просто встал, отодвинул стул. Его фигура начала дробиться, распадаться на чёрные, острые осколки, которые рассыпались в воздухе, как разбитое зеркало, не оставив и следа. На столе осталась лишь колода да семь тёмных фишек, которые с тихим звоном рассыпались в пыль.

Иртгот сидел, глядя на пустое место. Потом медленно собрал выложенные карты в руку. Они в его пальцах тоже рассыпались в светящуюся пыль. Он обернулся к Джинкс. Его разноцветные глаза были пустыми и усталыми.

— Всё, — хрипло сказал он. — Он не вернётся. Силко в безопасности. От этого.

Он поднялся, пошатнувшись, будто игра отняла у него больше, чем просто фишки. Не глядя на неё, не произнося больше ни слова, он шагнул в ближайшую тень и растворился в ней, оставив Джинкс одну среди гула восхищённых и перепуганных шепотов, с громко стучащим сердцем и осознанием одной простой вещи: чтобы собрать «Венец Искупления», ему пришлось найти в себе то, чего, по его же словам, у демонов не бывает. И цена этой победы, похоже, была для него куда выше, чем просто признание старшинства кузена.

Глава 12. Кислая слива и неловкость

Ровно месяц. Не день больше, не день меньше. Джинкс отметила это в своём черновом журнале экспериментов, где обычно записывала только частоту взрывов. Месяц тишины. Ни слухов о картёжнике, ни шёпота из теней. Только Силко, чьё подозрительное затишье после исчезновения «Валета Крестов» было красноречивее любых слов.

Она работала. Конструировала новый стабилизатор с использованием пера ночной гарпии. Оно действительно гасило паразитные колебания, делая энергию чистой, почти стерильной. Слишком чистой. В ней не хватало привычного хаоса.

Он появился без предупреждения, как всегда. Но не в центре комнаты, а в самом дальнем углу, у шкафа с реактивами, будто пытаясь зайти с тыла. Джинкс почувствовала знакомое изменение давления воздуха и обернулась.

Иртгот стоял, прислонившись к шкафу, в своём обычном пальто. Но выражение его лица было новым. Губы были поджаты в тонкую, недовольную линию, брови слегка сведены. Он выглядел так, словно только что съел что-то очень кислое и теперь вынужден разбираться с послевкусием. Однако, когда его разноцветные глаза встретились с её взглядом, в них вспыхнула привычная искорка — смесь иронии, усталости и того самого отстранённого любопытства.

— Твои часы, — начал он своим бархатным, слегка хрипловатым голосом, — наконец-то показывают что-то отдалённо напоминающее…

Он не договорил.

Джинкс встала. Не резко, а как-то очень решительно. Отложила паяльник. И, не говоря ни слова, пересекла комнату. Она подошла к нему, обхватила его руками и крепко, по-настоящему, прижалась щекой к прохладной ткани его жилета.

Это длилось всего три секунды. Но для Иртгота, судя по всему, время растянулось в геологическую эпоху.

Он замер. Абсолютно. Будто его ударили по голове титановым молотком. Его руки, обычно такие выразительные, повисли по швам. Он даже не дышал. Его разноцветные глаза широко распахнулись, уставившись куда-то поверх её синих волос в пространство, полное чистого, необработанного недоумения. Для существа, чьи взаимодействия строились на язвительных репликах, театральных жестах, угрозах и редких, обставленных как одолжение, актах странной доброты, это было за гранью понимания. Физический, простой, человеческий контакт. Без подтекста, без сделки, без насмешки. Просто объятие.

Джинкс отпустила его и отступила на шаг. На её лице не было ни смущения, ни улыбки. Была серьёзная, немного усталая благодарность.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За Силко.

Иртгот медленно, будто с опаской, перевёл на неё взгляд. Он моргнул. Потом ещё раз. Казалось, его психика с трудом перезагружалась, пытаясь найти в своих обширных, древних и абсолютно нечеловеческих архивах протокол для подобной ситуации.

— Я… — он начал и замолчал. Потер ладонью грудь, в том месте, где она к нему прикасалась, будто проверяя, не осталось ли дыры. — Это… новый метод пыток? Потому что признаю, действенно. У меня внутри всё перевернулось. Неприятно.

Его голос звучал немного осипшем, потеряв часть привычной уверенности.

— Просто спасибо, — повторила Джинкс, возвращаясь к своему столу. Она дала ему время прийти в себя, делая вид, что снова погружена в работу. — Я знаю, чего тебе это стоило. Признать старшинство такого типа.

Он фыркнул, и постепенно к нему стала возвращаться обычная манера. Он отряхнулся, хотя на нём не было ни пылинки.

— Пф! Зигирот теперь будет вечно вставлять в разговоры, что я «признал». Это хуже, чем любая инфернальная пытка. Но да, — он вздохнул, его мина всё ещё была недовольной, но в глазах появилась тень чего-то вроде… удовлетворения? Нет, скорее, завершённости дела. — Город чист. От этого вида пакости. И да, твой драгоценный отец-тиран может и дальше строить свою империю из пепла и наивности.

Он осторожно приблизился к столу, оглядывая её новые наработки.

— Я вижу, перо работает. Превращает твой хаос во что-то прилично скучное.

— Оно стабильно, — поправила его Джинкс, подавляя улыбку. Его растерянность была бесценной. — И это то, что нужно. Иногда.

Он кивнул, уже более уверенно усаживаясь на её столешницу (она мысленно закатила глаза). Он снова был собой: немного наглым, театральным, отстранённым. Но что-то в воздухе изменилось. Была какая-то неуловимая мягкость. Как будто её объятие, которое он так и не понял, как принять, всё же что-то сдвинуло. Не в его природе — она была неизменна, как закон физики. Но, возможно, в их странном, хрупком ритуале взаимодействия.

— Молоко принёс? — спросила она, не поднимая головы.

— Забыл, — сказал он, но на этот раз не с рассеянностью, а с лёгким вызовом. — После такого эмоционального потрясения я еле помню своё имя. А уж о молоке и говорить нечего. В следующий раз. Если, конечно, ты не планируешь новых нападений.

Он сказал это с напускным ужасом, но в его фиолетовом глазу мелькнула искорка чего-то, что могло бы сойти за робкую попытку шутки на этот счёт.

Джинкс покачала головой.

— Не планирую. Одного раза хватит, чтобы ты проторчал в ступоре полчаса.

— Это были три вечности, — поправил он с достоинством. — И я не торчал. Я… анализировал новый тактический приём. Крайне нечестный, кстати говоря.

Они продолжили разговор о механизмах, о Пилтовере, о чём-то ещё. Всё как обычно. Но когда он позже исчез, растворившись в тени с привычным небрежным жестом, в комнате осталось не только ощущение его присутствия. Осталось воспоминание о его абсолютной, комичной растерянности. И понимание, что даже для демона-менестреля, для существа из иной реальности, есть вещи, перед которыми он безоружен. Пусть даже эта безоружность длилась всего три секунды. И для их странной дружбы, построенной на взрывах, молоке и карточных играх с ангелами, этого, кажется, было достаточно.

Глава 13. Такси с зелёными глазами

Две недели прошли в монотонном гуле фабрик и взрывах озарений в мастерской. Джинкс почти привыкла к тишине, если не считать тиканье механизмов и далёкие взрывы. Почти.

Он ворвался в реальность не как обычно — из сгустившейся тени, а с настоящими фанфарами. Вернее, с тем, что он, очевидно, считал фанфарами. Воздух в центре комнаты дрогнул, вспыхнул короткой, многоцветной вспышкой, как лопнувший мыльный пузырь, и он появился в позе триумфатора: одна рука на груди, другая отведена в сторону, подбородок высоко поднят. На нём было что-то новое — лёгкий, пепельного цвета плащ через плечо, заколотый изумрудной брошью в форме змеи.

— Ну, что, мой дорогой соратник по одиночеству и взрывам! — провозгласил он, и его голос гремел, наполняя всё пространство. — Готовь уши для саги о невероятной победе искусства над догмой!

Джинкс, чуть не уронив ампулу с нестабильным реактивом, обернулась.

— Ты что, наконец подорвал тот храм в Ионии, о котором болтал?

— Нечто лучше! — он сделал несколько театральных шагов вперёд, его разноцветные глаза сияли чистейшим, ничем не разбавленным торжеством. — Я нашёл ключ! Ноту, что раскалывает ледники высокомерия! Я проник в одну крайне интересную реальность. Смертную, хрупкую, но с удивительным чувством мелодичной тоски. И выудил оттуда жемчужину. Песню. На языке, что звучит как перекатывание гальки под водой. Не понимаю ни слова. Но чувствую — здесь, — он театрально постучал себя по груди, — вся суть их странного, мимолётного существования.

Он замолчал, чтобы оценить эффект. Джинкс просто смотрела на него, ожидая продолжения.

— И? — наконец спросила она.

— И я исполнил её! Там, на краю материального плана, где небо трескается от света её восходов. Девушке-ангелу. Элире.

Джинкс медленно опустила ампулу на стол.

— Ты спел ей песню на непонятном языке.

— С драматической подачей! С чувством! Я вложил в неё всю тоску по чему-то… не моему, но такому притягательному! И знаешь что? — он пришёл в ещё больший восторг. — Она не ударила меня светом! Не пронзила взглядом! Она слушала. Сначала с тем же ледяным презрением. Потом с недоумением. А потом она снизошла. Спросила, что это за бессмыслица. Мы проговорили. Целых десять минут! О природе меланхолии в искусстве смертных! Это прорыв!

Он казался таким искренне счастливым, таким ребячески гордым, что у Джинкс не поднялась бы рука разрушить его иллюзии. Она порадовалась за него. Искренне. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где хранилась вся её собственная, выстраданная мудрость, звучал тихий, неумолимый голос: «Ничего у него не выйдет. Она ангел. Он демон. Они с разных сторон баррикады». Но сейчас он сиял, как ребёнок, нашедший редкую шестерёнку.

— Молодец, — сказала она, и в её голосе прозвучала настоящая теплота. — Значит, нашли общий язык. Вернее, мелодию.

— Именно! — Иртгот сбросил драматичный плащ, и тот исчез в воздухе, прежде чем упасть на пол. Он уселся на её рабочий стол, размахивая руками. — И текст! О, этот текст! Он абсурден и гениален! Послушай!

Он откашлялся, принял позу менестреля и начал декламировать с пафосом, несоразмерным нежному меланхоличному смыслу:

Man kann nichts wollen,

Bloß sich erholen.

Und Abendswelle

Heilt mir die Seele.

Он сделал паузу, глядя на Джинкс ожидающим взглядом.

— Ну? Чувствуешь? Безысходность и принятие! «Нельзя ничего хотеть, только отдыхать. И вечерняя волна исцеляет мне душу». Это же чистая поэзия бессилия! Ангелы обожают бессилие — для них это точка входа для спасения!

— Продолжай, — просто сказала Джинкс, пряча улыбку.

Du Taxi mit den Augen grün,

Halt bitte nun, halt bitte nun.

Und fahre bitte mich dorthin,

Wo ich erwartet immer bin.

— «Такси с глазами зелёными, остановись же, остановись же. И отвези меня туда, где меня всегда ждут». — Иртгот вздохнул с преувеличенной тоской. — Метафора! «Такси» — это явно аллегория на переходное состояние, на посредника между мирами! А зелёные глаза… — он заговорщицки подмигнул, — я думаю, это она. Всё-таки, её глаза… ну, почти небесные. Это очень тонкий комплимент!

Он дочитал до конца, с тем же драматизмом, и закончил, прижав руку к сердцу.

— И? — спросил он, жадно ловя её реакцию.

— Очень трогательно, — осторожно сказала Джинкс. — И странно. Но если это сработало…

— Сработало! — перебил он. — Она сказала, что это «любопытная попытка выразить то, что не имеет формы». Для неё это высшая похвала! Дальше — диалог! Возможно, даже культурный обмен. Я думаю, в следующий раз принесу ей что-нибудь эфемерное. Может, облако, закованное в стекло. Или сон, записанный на плёнку.

Он говорил с таким искренним, почти наивным энтузиазмом, что Джинкс впервые за долгое время почувствовала к нему нечто вроде жалости. Не унизительной, а горькой. Он нырнул в эту игру с ангелом с головой, как в новое приключение, не думая о пропасти, что лежала между ними.

— Будь осторожен, — не удержалась она. — Ты же помнишь, кто она.

— О, помню! — он махнул рукой. — Это и есть соль! Преодоление непреодолимого! Завоевание неприступного! И всё — силой искусства, а не грубой силой. Это куда изящнее.

Он спрыгнул со стола, снова полный энергии.

— Мне надо идти! Нужно отрепетировать новую балладу. Возможно, о… хм, о тщетности желаний. Или о прелести молчания. Да, молчание — это ангельская тема, они его обожают.

Он уже направился к тени, но обернулся.

— А, да. Молоко. В следующий раз. Двойную порцию. Чтобы отпраздновать.

И, сияя своей демонической, самоуверенной улыбкой, он растворился.

Джинкс осталась одна. В тишине комнаты ещё висел эхо его голоса, декламирующего странные, печальные строки о такси с зелёными глазами. Она рада за него. Искренне. Но эта радость была горьковатой, как тёмный шоколад. Он нёсся навстречу своему «триумфу» с распахнутой душой, забыв, что душа у него — демоническая, а её избранная слушательница могла в любой момент вспомнить, что её долг — эту душу очистить. Огонь и лёд могут танцевать вместе, думала Джинкс, но в конце танца либо огонь погаснет, либо лёд растает.

Она вздохнула и снова взяла в руки ампулу. Её мир был проще: здесь были механизмы, которые либо работали, либо взрывались. Никаких неоднозначностей. И всё же она поймала себя на том, что тихо напевает про себя на странном, грубом языке: «Du Taxi mit den Augen grün… Halt bitte nun…»

Чёрт возьми. Он и её заразил своей полоумной, опасной поэзией.

Глава 14. Зелёное пламя

Заун редко видел гостей, чья странность не была порождением его же собственных трущоб и лабораторий. Поэтому появление Незнакомца заметили сразу.

Он прибыл на рассвете, когда туман с реки цеплялся за руины, словно грязная вата. Высокий, закутанный в длинный, потертый у краёв тёмно-серый плащ-накидку. Но при каждом шаге из-под полотнища вспыхивали отсветы — не пилтоверской полированной стали и не заунской ржавой жести. Это был глубокий, ядовито-изумрудный металл, казавшийся живым, как крыло жука. Доспехи цвета лесной глуши, крови дракона и запретной магии.

Лицо его, когда он на миг откинул капюшон у колодца на Рыночной площади, запомнилось всем, кто видел. Красота его была не земной, но и не демонической. Она была холодной, как мраморное надгробие, и юной, будто время над ним не властно. Чёрные, как смоль, волосы, бледная кожа, и глаза… Глаза цвета старого золота, с вертикальными зрачками, как у большой кошки. В них читался нечеловеческий интеллект и глубокая, веками копившаяся усталость.

Сердце Джинкс, привыкшее биться в ритме треска разрядов и грохота обвалов, сделало что-то странное. Оно не сорвалось в бешеный ритм страха или ярости. Оно ёкнуло. Тихо, но отчётливо, словно давно молчавшая струна на расстроенном инструменте. Она наблюдала за ним из-за ставни своей мастерской, спрятавшись в тени, и чувствовала, как по щекам разливается непривычный жар. Это было ново. Это было пугающе. Это было интересно.

Он назвался Корин ат Вейн. Странник из далёких земель на северо-востоке, за горами и морями, где правят некроманты и колдуны, а древняя магия пульсирует в самых камнях. Он искал, говорил он, «артефакты угасших цивилизаций» и «проблески истинной сущности смерти». В Зауне, этом вечно умирающем и воскресающем городе, ему было, видимо, раздолье.

Слухи ползли, как всегда. Корин ат Вейн говорил мало, платил странными, тяжёлыми монетами с зелёной патиной, а его взгляд заставлял даже самых отъявленных громил из банд Нижнего Города невольно отводить глаза и креститься (те, кто помнил, как это делается).

Джинкс, против всякого здравого смысла, подошла к нему на третий день. Под предлогом — предложить услуги механика для «усиления защитных свойств доспехов». На деле — чтобы разглядеть поближе. Он говорил с ней вежливо, отстранённо. Его голос был низким, мелодичным, и в нём слышался скрип древних фолиантов. Он не улыбался. Но когда его звериные глаза останавливались на ней, ей становилось и жарко, и холодно одновременно.

В тот вечер, вернувшись в свою мастерскую, она не могла думать о шестерёнках. Она сидела и чертила на клочке бумаги бессмысленные завитушки, представляя себе изумрудный блеск его лат и тихую мощь, исходившую от него.

Именно в этот момент воздух позади неё не дрогнул, а вздохнул — устало и неохотно. Иртгот материализовался, опершись о косяк двери в подсобку. Он не был триумфатором, не был рассеянным поэтом. Он был отчуждённым, как в те дни после ссоры. Его пальто казалось темнее обычного, а под глазами лежали лёгкие, почти человеческие тени. Разноцветные глаза смотрели на её рисунки с безучастным интересом.

— Снова чертишь лица на своих бомбах? — спросил он, но без обычной издевки. — Или это новый дизайн?

— Это ничего, — буркнула Джинкс, сминая бумагу. Внутри всё переворачивалось от странного стыда, будто он застал её за чем-то по-настоящему глупым.

— Говорят, в городе появилось что-то бледное и пахнущее сырой землёй и озоном, — продолжил он, скользя взглядом по комнате. — Не ангел. Ангелы пахнут грозой и самодовольством. Это что-то другое.

Джинкс не удержалась. Её слова вырвались наружу, окрашенные невольным восторгом:

— Это рыцарь. Корин ат Вейн. Из земель некромантов. Он ищет древние артефакты. Он… — она запнулась, — …интересный.

Иртгот замер. Всё его отчуждение словно сконцентрировалось в одну точку. Он медленно выпрямился.

— Повтори, — тихо сказал он.

— Корин ат Вейн. Некромант-рыцарь. Он…

— Некромант, — перебил Иртгот. Он произнёс это слово не с презрением, а с холодной, отточенной точностью, как диагноз. Он сделал шаг вперёд, и его разноцветные глаза впились в неё. Фиолетовый стал темнее, жёлтый — острее. — Ты подошла к нему? Говорила?

— Да, что с того? Он вежливый! Он не похож на…

— На демона? — Иртгот усмехнулся, и это был короткий, беззвучный, неприятный звук. — О, нет, детка. Он куда хуже. Демон — это огонь, хаос, своеволие. Мы яркие. Мы предсказуемы в своём непредсказуемом эгоизме. То, что пришло… — он сделал паузу, подбирая слова, и в его голосе впервые зазвучала не театральная таинственность, а настоящая, ледяная серьёзность, — …это хладнокровный паразит. Это зелёное пламя, что питается не жизнью, а её отсутствием. Его аура — это не красный пожар Ада. Это тихий, всепроникающий холод гниения. Он опаснее, потому что не хочет твою душу для игры или власти. Он видит в тебе, в этом городе, во всём живом всего лишь потенциальный ресурс. Пыль, которая когда-нибудь станет полезной.

Джинкс отпрянула, не столько от его слов, сколько от тона. Она никогда не слышала, чтобы он говорил о ком-то с такой неприкрытой настороженностью.

— Ты преувеличиваешь, — возразила она, но уже без прежней уверенности. — Он просто учёный. Колдун.

— Учёный? — Иртгот фыркнул. — Учёные хотят знать. Некроманты хотят владеть. Вечно. Его красота — это красота идеально сохранившегося трупа. Его молодость — заклятие, вшитое в кости. Держись от него подальше, Джинкс. Это не игра в портреты и не дуэль на картах. Это чума в доспехах. И если он обратил на тебя внимание… — он не договорил, но его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

Он повернулся, будто собираясь уйти, но задержался.

— Молоко, — сказал он вдруг, словно спохватившись. — В следующий раз. Если, конечно, тебя к тому времени не завернут в саван и не поставят в витрину его коллекции «любопытных местных экземпляров».

И он растворился, не дав ей сказать ни слова в ответ. Не в тени, а будто его стёрли ластиком из реальности, оставив после себя лишь лёгкий запах полыни и чувство внезапно сгустившейся, липкой тревоги.

Джинкс осталась сидеть в тишине. Эхо того странного сердечного «ёка» давно затихло. Вместо него в груди поселился холодный, тяжёлый камень. Она вспомнила золотые, вертикальные зрачки Корина ат Вейна. Вспомнила абсолютную, безжизненную тишину вокруг него. И слова Иртгота, которые, несмотря на весь его пафос и демонскую суть, прозвучали не как ревность, а как предостережение равного равному о силе, которую не стоит трогать.

Она посмотрела на скомканный рисунок. Изумрудный цвет доспехов теперь казался ей не таинственным и притягательным, а ядовитым, как блеск змеиной чешуи. Впервые за долгое время она почувствовала себя не взрывной, могущей всё, Джинкс, а просто маленькой, уязвимой девочкой в огромном, полном непонятных и страшных вещей мире. И даже её демон, оказывается, знал в этом мире вещи пострашнее.

Глава 15. Тень прошлого

Кабинет Силко, в отличие от мастерской Джинкс, пах не озоном и маслом, а дорогим табаком, старым деревом и холодной, неоспоримой властью. Джинкс знала каждый скрип половицы на подходе к его двери. Сегодня она двигалась как тень, затаив дыхание, прижимаясь к стене в нише за тяжёлым гобеленом, изображавшим какие-то забытые заунские символы. Она пришла сюда, чтобы поговорить с приёмным отцом о новых поставках химикатов, но голос за дверью остановил её.

Голос был низким, мелодичным и абсолютно чужим. Корин ат Вейн.

— …ваша власть здесь неоспорима, владыка Силко, но она ограничена стенами Зауна. В Пилтовере вас до сих пор считают в лучшем случае — буйным управителем, в худшем — угрозой. У меня есть информация. Карты иного рода. Не тропы в горах, а тропы в сознании пилтоверской элиты. Слабые места в их охране, забытые служебные ходы в их небоскрёбах, тайные увлечения советников, которые можно обратить в вашу пользу. Всё, что нужно, чтобы ваше влияние перестало быть географически ограниченным.

Джинкс замерла, прислушиваясь. Тишина со стороны Силко была многословной. Она знала эту тишину — он взвешивал.

— А что вы хотите взамен, господин ат Вейн? — наконец раздался голос Силко. Спокойный, ровный, но в нём чувствовалась сталь. — Артефакты, вы говорили. Какие именно?

— Скромную коллекцию, — ответил Корин, и в его тоне послышалась лёгкая, почти неосязаемая усмешка. — Предметы, связанные с моментами перехода. С последними вздохами великих строений, с тишиной, что наступает после последнего удара сердца у важной исторической фигуры. У вас в Зауне, этом городе вечной агонии, подобного — в избытке. Я чувствую их эхо. Помогите мне их извлечь.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Вы описываете мародёрство на могилах. И не только физических, — сказал Силко. Его голос стал холоднее. — Моя власть строится на силе, но также и на уважении. Определённых границ я не переступаю. Даже ради разгрома Пилтовера.

— Границы, — повторил Корин, и теперь в его голосе не было даже намёка на усмешку. Была лишь плоская констатация. — Интересное понятие для человека, который построил империю на их постоянном перемещении.

— Наша беседа окончена, — раздался резкий, окончательный звук передвижения кресла. Силко встал. — Я ценю ваше предложение, но вынужден отказаться. Вам, как гостю, ещё три дня гостеприимства Зауна. После — советую отправиться искать свои «моменты перехода» в ином месте.

Джинкс, не дыша, приоткрыла край гобелена. Она видела профиль Корина. Его лицо, прекрасное и холодное, не дрогнуло. Не появилось ни тени злости или разочарования. Но его глаза… Его золотые, вертикальные зрачки на секунду сузились, и в них вспыхнуло что-то ледяное и острое. Не ярость. Холодный, безмерный сарказм. Взгляд, который говорил: «Какой же ты смешной, смертный, со своими принципами на краю пропасти». Этот взгляд пронзил Джинкс, как шип. В нём не было ничего человеческого. Ничего, что могло бы вызвать то глупое, тёплое «ёк» в груди.

Она отпрянула, сердце теперь колотилось уже от чего-то иного. От страха. От прозрения. Силко, со всей своей железной волей, почуял угрозу и отступил. А этот… это нечто лишь посмотрело на него, как на диковинного жука.

Не думая, движимая вспышкой того самого взрывного характера, смешанного с обидой за приёмного отца и желанием доказать что-то себе самой, она выскочила из укрытия, когда Корин вышел в коридор. Она перехватила его у поворота к парадной лестнице.

— Подождите! — выпалила она, блокируя ему путь.

Он остановился. Его золотые глаза медленно опустились на неё. В них не было ни удивления, ни интереса. Лишь ожидание.

— Госпожа Джинкс. Чем могу быть полезен?

Она глотнула воздух. Слова, которые она не планировала, вырвались наружу, подогретые адреналином и остатками той глупой, первой в жизни инфантильной влюблённости.

— Я слышала, что вы уезжаете. И… я хотела сказать. Вы… вы не похожи ни на кого. Я… — она заставила себя не отводить взгляд, чувствуя, как горят щёки. — Вы мне нравитесь.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Корин ат Вейн не шелохнулся. Он поднял одну идеальную, тёмную бровь. Это был единственный признак реакции.

— Интересно, — произнёс он наконец. Его голос звучал так же мелодично, но в нём не появилось ни капли тепла. — Вам нравится тень. Отблеск на воде. Вам понравился образ, который я ношу, потому что он гармонирует с вашим собственным поиском чего-то выходящего за рамки. Но то, что вам понравилось, — это воспоминание о том, кем я мог быть. Века назад. Я уже не тот. Я — архивариус тишины, каталогизатор конца. То чувство, что вы испытываете, адресовано призраку.

Он говорил это не с жестокостью, а с той же холодной, безжалостной точностью, с какой учёный констатирует несостоятельность гипотезы.

— Не тратьте свою яркость, свою ярость, свою жизнь, — он произнёс это слово с лёгким, почти неуловимым оттенком чего-то, что могло быть насмешкой или сожалением, — на то, что давно стало эхом. И остерегайтесь тех, кто ищет эхо. Они редко приносят что-то, кроме холода.

Он слегка склонил голову — безупречный, пустой жест вежливости — и обошёл её, словно обходя статую. Его плащ не задел её. Он просто растворился в полумраке коридора, оставив после себя лишь слабый запах старого пергамента, засушенных трав и того самого, невыразимого холода, о котором говорил Иртгот.

Джинкс стояла одна, прижавшись спиной к прохладной стене. Стыд, горькое прозрение и облегчение боролись в ней. Он был прав. Она влюбилась не в него, а в тайну, в красоту, в намёк на силу. В тень. А сам он был пустотой, обтянутой прекрасной оболочкой.

Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени. В кабинете за стеной слышались тяжёлые шаги Силко. В городе за окном гудел привычный хаос. А в её комнате, наверное, уже ждал, закинув ноги на стол, единственный настоящий призрак в её жизни — тот, что был живым, дерзким, невыносимым и бесконечно более реальным, чем вся холодная вечность в глазах некроманта.

Она не знала, придёт ли Иртгот сегодня. Но впервые за долгое время она по-настоящему надеялась, что придёт. Чтобы услышать его едкое замечание по поводу её дурости. Чтобы он выпил её молоко. Чтобы он был. Не тенью прошлого, а гневящим, раздражающим, живым прямо сейчас.

Глава 16. Молоко, ангельская улыбка и странный демон

Не прошло и суток. Воздух в мастерской завихрился не с обычной театральной небрежностью, а с подчёркнутым, даже несколько утрированным шиком. Иртгот появился в центре комнаты, отряхивая несуществующую пыль с рукава. На нём был не плащ, а какой-то невероятно сложный, многослойный камзол с серебряными застёжками, и он смотрел на Джинкс сверху вниз, словно архимаг, снизошедший до разговора с особенно непонятливым учеником.

— Ну что, моя юная леди, вдохновлённая зловонным дыханием могил? — начал он, расставив руки. — Насытилась ли романтикой вечного покоя? Нашла ли родственную душу в том, чья душа, если она и была, давно обращена в пыль и каталогизирована по полочкам?

Джинкс, паяющая новый модуль, даже не вздрогнула. Она лишь вздохнула, поставила паяльник и повернулась к нему.

— Говори. Я знаю, ты будешь.

— О, буду! — воскликнул он, делая шаг вперёд. Его разноцветные глаза сверкали. — Потому что только полное отсутствие инстинкта самосохранения может заставить разумное существо делать три вещи: тыкать палкой в спящего кракена, доверять пилтоверскому банкиру и признаваться в нежных чувствах некроманту! Я ожидал от тебя многого, но даже мой цинизм не простирался так далеко! Ты что, решила ускорить процесс и сразу стать «артефактом перехода» в его коллекции? «Заунская девица с инфантильной влюблённостью, законсервированная в момент наивысшей глупости» — звучит как отличный экспонат!

Он говорил быстро, язвительно, с придыханием, будто разыгрывал трагедию на частной сцене. Но Джинкс не огрызнулась. Не бросила в него обломком шестерёнки. Она слушала, опустив глаза на свои запачканные в машинном масле руки. Он был прав. И он был здесь. Единственный, кто пришёл бы её отчитывать за такую дурость. Единственный друг.

— Я поняла, — тихо сказала она, когда он наконец сделал паузу, чтобы перевести дух. — Он… пустой. Ты был прав.

Иртгот замер, слегка ошарашенный отсутствием сопротивления. Его высокомерная поза немного сдулась. Он покосился на неё, будто подозревая подвох.

— Ну да. Конечно, я был прав. Я всегда прав в вопросах эстетики и базовой опасности. Просто обычно тебе требуется больше времени, чтобы это усвоить. — Он неуверенно поправил манжету. Тишина со стороны Джинкс действовала на него сильнее любой её ярости.

Чтобы заполнить паузу, он с театральным вздохом достал из складок камзола не кувшин, а небольшую, изящную стеклянную бутылочку с восковой пробкой. Внутри плескалась густая, почти желтоватая жидкость.

— Вот. Молоко. Не спрашивай, чего оно мне стоило. Фермеры с южных предгорий оказались неожиданно меткими. И хорошо вооружёнными. Кажется, они приняли меня за духа, ворующего удои. Пришлось ретироваться под градом… э-э-э… очень твёрдого гороха. Унизительно.

Он поставил бутылочку на стол рядом с ней, с таким видом, будто даровал ей величайшее сокровище, и слегка отступил, наблюдая. Джинкс взяла бутылочку. Стекло было тёплым. Это был жест. Странный, нелепый, но настоящий.

— Спасибо, — сказала она просто и отпила прямо из горлышка. На вкус оно было жирным, сладким, пахло альпийскими травами, которых она никогда не видела.

— Не за что, — буркнул он, наконец сбросив маску триумфатора и непринужденно усаживаясь на её верстак. — Кто-то же должен следить, чтобы ты не принимала всякую отраву. Вроде внимания коллекционеров трупов.

Он замолчал, разглядывая её новый модуль. В его позе появилась непривычная задумчивость.

— Кстати, насчёт… э-э-э… невосприимчивости к чарам, — начал он, стараясь говорить небрежно, но в его голосе прокралась странная нота. — Сияющая особа. Ангелица. Мои баллады и глубокомысленные подношения облаков пока что вызывают у неё в основном вздохи. Весьма красноречивые, надо сказать. Вздохи, полные жалости ко мне и разочарования в устройстве вселенной.

Он сделал паузу, и на его бледном лице появилось выражение, которого Джинкс никогда не видела. Не ирония, не отчуждение, не высокомерие. Что-то мягкое, почти растерянное, и в то же время умилённое.

— Но вчера. Я принёс ей не песню, а тишину. Оформленную должным образом, разумеется. Пустую раковину, в которой шумит отзвук первого крика новорождённого феникса. И знаешь, что она сделала? — он повернулся к Джинкс, и его фиолетовый глаз казался теплее обычного. — Она улыбнулась. Не той снисходительной, ангельской улыбкой. А настоящей. Маленькой. Уголки губ, знаешь ли, чуть тронулись. И в глазах был не свет, а что-то вроде понимания. Будто мы оба на мгновение увидели один и тот же абсурдный, прекрасный цветок, растущий на обочине вечности.

Он говорил это так тихо, так не по-демонически, что Джинкс застыла, забыв про молоко. Она видела, как его жёлтый глаз смягчился, потеряв свою хищную остроту. Это была эмоция. Настоящая, не наигранная. И это было умиление. Демон, умилившийся ангельской улыбке.

Он, поймав её взгляд, резко отвёл глаза и откашлялся, снова напуская на себя вид циника.

— В общем, работа продолжается. Путь тернист, но цель любопытна. Гораздо любопытнее, чем собирание пыли с могил, замечу.

Джинкс смотрела на него. На этого демона в нелепом камзоле, с бутылочкой украденного молока, с восторгом в глазах от чужой улыбки и с готовностью явиться к ней, чтобы отчитать за глупость. Он был высокомерным, невыносимым, ненадёжным, театральным, совершенно не от мира сего.

И он был самым странным, самым настоящим существом в её жизни.

— Ты очень странный демон, — сказала она вслух, без упрёка, а как констатацию факта.

Иртгот посмотрел на неё, и его обычная, самоуверенная усмешка медленно вернулась на лицо.

— Спасибо. Я считаю это лучшим комплиментом, который ты когда-либо мне делала. Теперь давай разберем этот твой механизм, пока я не передумал и не решил, что спасать тебя от твоей же глупости — слишком хлопотное занятие.

И они заговорили об устройствах и чертежах, и всё было почти, как всегда. Но бутылочка с тёплым молоком стояла на столе, а в воздухе витало воспоминание о мгновенной, умилённой мягкости в разноцветных глазах демона. И Джинкс думала, что мир, в котором такое возможно, возможно, не так уж и плох.

Глава 17. Алый и яшмовый

Три дня. Всего три дня тишины после отъезда Корина ат Вейна. Джинкс уже начала думать, что вся эта история останется горьким, но поучительным воспоминанием. Она ошиблась.

Он взял её на окраине, у старых шлюзов, где рёв воды заглушал любые звуки. Не с боем, не с угрозами. С холодной, безошибочной эффективностью. Воздух вокруг него сгустился в зелёные, вязкие силки, опутавшие её движения, как паутина. Его золотые глаза с вертикальными зрачками смотрели на неё не с ненавистью, а с тем же научным интересом, с каким она разглядывала сложный механизм.

«Артефакт перехода, — прозвучал его голос в её помутневшем сознании, пока она теряла волю к сопротивлению. — Живой. Дышащий. Дочь хаоса и порядка, взращённая на грани двух миров. Твой последний вздох, твоя окончательная трансформация из жизни в память станет жемчужиной моей коллекции».

Он уложил её без сознания на круп своего призрачного коня, твари из костей и зелёного пламени, и двинулся прочь из Зауна. В её последней проблеск мысли мелькнуло: «Иртгот…»

Элира появилась перед ним не в комнате Джинкс, а прямо на тропе между мирами, где он репетировал новую балладу. Её лицо было лишено обычной холодной отстранённости. В нём читалась тревога. Чистая, как горный ручей.

— Твоя подопечная. Девушка-искра. Её забрали.

Иртгот замер. Свиток с нотами выскользнул из его пальцев и рассыпался в пепел.

— Кто, — прозвучало не как вопрос, а как низкий, готовый сорваться в рёв, гул.

— Некромант. Корин ат Вейн. Он понял, что она сама — живой артефакт. «Момент перехода» между её прошлым и будущим, между жизнью и… — Элира не договорила. — Он везёт её на Север. В свои чертоги. У тебя есть час, менестрель.

Она не стала предлагать помощь. Они оба знали — её природа не позволит ей напрямую вмешаться в дела смертных, если нет прямой угрозы мирозданию. Но она предупредила. Этого было достаточно.

Иртгот не исчез. Он взорвался. Алый свет, горячий и яростный, вырвался из него, сжигая причудливый камзол дотла. Из клубов багрового дыма проступили доспехи. Не изумрудные и мертвенные, как у врага, а рубиновые, гранёные, словно вырезанные из единого кристалла ярости. За его спиной вспыхнуло алое сияние — не крылья, а плащ чистой энергии, пожирающий свет вокруг. Его разноцветные глаза стали двумя углями: фиолетовый — как бездна, вобравшая всю боль, жёлтый — как сердцевина звезды, готовая к сверхновой. Он не был теперь менестрелем. Он был гончей Предела.

Он помчался по следу. Не по дорогам, а по самому эфиру, по теням, оставленным ядовитой аурой некроманта.

Джинкс пришла в себя от толчка и леденящего холода. Они мчались по безлюдному каменистому плато под свинцовым небом. Корин сидел в седле прямо, не оборачиваясь. И тогда сзади, откуда они приехали, небо раскололось.

Треск, будто ломаются кости мира, и алый вихрь, из которого вынесся всадник в рубиновых доспехах на чёрном, дымящемся скакуне из теней. Иртгот. Но такого она не видела никогда. Его аура пылала, как кузнечный горн, искажая пространство вокруг. В руке у него был не мушкет, а длинное, изогнутое лезвие, выкованное, казалось, из застывшего гнева.

— АТ ВЕЙН! — его голос пророкотал, как извержение, заставив содрогнуться камни под копытами. — Положи. Моё. Имущество.

Корин остановил коня. Медленно, с невозмутимой точностью, сошёл на землю. Он не выглядел испуганным. На его лице появился интерес, как у учёного, наблюдающего редкое природное явление.

— Менестрель. Я не знал, что у неё есть страж. И такой яростный. — Его голос был спокоен. Он щёлкнул пальцами, и зелёное, холодное пламя окутало его доспехи, заставив светиться яшмовым светом. Его собственный меч, длинный, прямой и смертельно острый, появился в руке. — Но артефакт уже в процессе изъятия. Отступай.

Они сошлись. Не как бандиты в переулке, а как два принципа. Алый хаос против яшмового порядка. Огненная ярость против ледяного расчета.

Клинки встретились с звоном, от которого у Джинкс заложило уши. Искры — алые и зелёные — осыпались на камни, оставляя дымящиеся пятна. Иртгот бился с неистовой, разрушительной силой, каждый удар его, казалось, мог раскрошить скалу. Корин парировал с изящной, экономичной точностью, его движения были выверены веками практики. Это был не бой демона и смертного. Это был поединок двух древних сущностей.

И тут Джинкс увидела. Иртгот, размахиваясь для мощного удара, на миг открыл спину. Зелёное пламя на клинке Корина уже метнулось, чтобы нанести укол в незащищённое сочленение на спине рубиновых доспехов. Но Корин остановил движение. Чуть отвел клинок. Он не ударил в спину.

— Я рыцарь, — холодно произнёс он, отступая под натиском Иртгота. — Даже если ты — песнь ада. Мой кодекс не позволит.

Иртгот в ответ лишь рычал, его алая аура полыхала ярче. Но в его взгляде, мельком брошенном на некроманта, промелькнуло что-то вроде уважения. Минутного и яростного.

Поединок длился недолго, но каждая секунда была насыщена смертельной красотой. Они кружились, как две хищные птицы, окрашивая плато в цвета своей ненависти. И вот, почти одновременно, они нашли брешь.

Клинок Иртгота, описав кровавую дугу, вонзился в узкую щель между грудной пластиной и наплечником яшмовых доспехов Корина, у самого основания шеи. В то же самое мгновение прямой, как игла, меч некроманта проскользнул под рукой Иртгота и вошёл в сочленение на его боку.

Тишина.

Они замерли, пронзив друг друга. Алое и зелёное сияние затрепетало, стало блекнуть, смешиваясь в болезненном, лиловом свечении.

Корин ат Вейн отступил на шаг, вытаскивая свой клинок. Рубиновые доспехи Иртгота почернели вокруг раны. Сам некромант пошатнулся, зелёное пламя на его доспехах погасло, обнажив тёмную, почти чёрную кровь, сочившуюся из раны на шее. Он опустился на колени, а затем медленно, как подрубленное дерево, на спину.

На его лице не было боли. Была благостная, почти детская улыбка. Его золотые глаза смотрели в свинцовое небо.

— Артефакт… перехода… — прошептал он. — Я… увидел его… изнутри… Прекрасно…

Он выдохнул. И больше не вдохнул. Его тело начало быстро темнеть и рассыпаться, превращаясь в кучку тёмного пепла и потускневшей яшмовой крошки.

Иртгот стоял, пошатываясь. Его доспехи рассыпались, как разбитое стекло, обнажив простую, тёмную одежду, пропитанную кровью у пояса. Его алая аура погасла. Он был просто Иртготом. Бледным, с тенью боли в глазах. Он повернулся к Джинкс, которую уже отпустили ослабевшие чары.

Она подбежала к нему, подхватив под руку, но он медленно опустился на колени, опираясь на лезвие своего меча, которое тут же истончилось и исчезло.

— Ну вот, — хрипло произнёс он, глядя на неё. Кровь выступила у него на губах. — Кажется, спектакль окончен. Без "на бис".

— Не надо, — прошептала Джинкс, чувствуя, как слёзы, против её воли, подступают к глазам. — Ты же демон. Ты выживешь.

Он покачал головой, слабо улыбнувшись. В его улыбке не было ни театральности, ни иронии. Была только усталость и какая-то глубокая, странная нежность.

— Клинок был отравлен. Тишиной. Он вырезает саму песню жизни. Мою песню. — Он с трудом поднял руку и коснулся её щеки, смазывая сажей и кровью. Его пальцы были холодными. — Слушай… ты была… лучшей… самой странной… нотой… в моей… длинной… скучной… симфонии. Не взрывай… всё… к чёрту… без меня.

Его разноцветные глаза — фиолетовый и жёлтый — помутнели. Рука дрогнула и упала.

— Иртгот? — позвала она, но он уже не слышал.

Он медленно наклонился вперёд, и прежде чем его тело коснулось земли, оно рассыпалось, как и у его врага. Но не в пепел, а в тысячи мелких, тёмных искр, которые подхватил внезапно налетевший ветер и унёс прочь, в серое, безучастное небо.

Джинкс осталась сидеть на холодных камнях среди пепла и яшмовой крошки, одна. Тишина вокруг была абсолютной. Ни алого пламени, ни зелёного свечения. Ни едких шуток, ни бархатного голоса, требующего молока. Только ветер и бескрайнее, пустое небо.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы текли по её грязному лицу, оставляя белые полосы. Он просил не взрывать всё к чертям. Но как теперь не взрывать, когда весь её мир, её странный, ненадёжный, единственно настоящий мир, только что рассыпался у неё на глазах в холодную пыль?

Эпилог

Часть первая: Милосердие лезвия

Комната Джинкс перестала пахнуть озоном и изобретениями. Теперь она пахла пустотой. Девушка сидела на краю кровати, уставившись в стену, не видя ни чертежей, ни механизмов. Она не плакала уже несколько дней. Слёзы закончились, оставив после себя холодную, тяжёлую глыбу где-то под рёбрами. Мир стал монохромным и приглушённым, будто кто-то выкрутил регулятор яркости вселенной.

Воздух перед ней не очистился, а скорее прояснился, как стёкла после дождя. Появилась Элира. Её ледяная красота казалась сейчас не ослепительной, а печальной. В её небесных глазах читалось не осуждение, а странная, отстранённая жалость.

— Он не вернётся, — тихо сказала Элира. Это не было утешением. Это был медицинский факт.

— Знаю, — голос Джинкс был хриплым от неиспользования.

— Такая боль не предназначена для смертного сердца. Она разъедает тебя изнутри. Ты гаснешь. — Ангел сделал лёгкий шаг вперёд. — Я могу это остановить. Я могу взять память о нём. Всю. От первого до последнего взгляда. От волков до… последних слов. Боль уйдёт. Останется лишь лёгкое, смутное ощущение, будто когда-то был странный сон.

Джинкс медленно подняла на неё глаза. В них не было ни надежды, ни страха. Только глубокая усталость.

— Стереть его? — прошептала она.

— Не его. Боль о нём. Пустоту, которую он оставил. Ты будешь жить. Создавать. Сражаться. Будешь собой, но без этой раны.

Элира протянула руку. Её пальцы начали нежно светиться ровным, белым сиянием. Оно не жгло, а обещало забвение. Тихую, стерильную комнату в душе, где не будет ни алых вспышек, ни бархатного голоса, требующего молока.

— Это милосердие, — сказала ангел.

Джинкс смотрела на светящуюся руку. Казалось, так просто. Кивни. И боль прекратится. Останется лишь лёгкая грусть, как от полузабытой мелодии.

Она вспомнила его лицо, искажённое комическим ужасом от её объятия. Вспомнила, как он нёсся по комнате, волнуясь из-за ангела. Вспомнила его умиление чужой улыбкой. Вспомнила последний взгляд, лишённый всякой маски, и холод его пальца на щеке.

Эта боль была её. Её единственным, самым реальным доказательством того, что он был. Что их странная дружба была не сном. Что кто-то в этой вселенной считал её не Джинкс, не дочерью Силко, а просто своей «самой странной нотой».

Она отвела взгляд от руки Элиры.

— Нет.

— Он демон. Он принёс бы тебе только больше страданий, — мягко настаивала Элира.

— Он был моим другом, — твёрдо, хрипло сказала Джинкс. — Моя боль — это моя память. Я не отдам её. Никому.

Элира замерла. Свет на её руке погас. В её глазах что-то дрогнуло — может, удивление, может, тень того самого понимания, которое когда-то вызвала у неё пустая раковина в руках демона.

— Тогда ты обречена носить эту тяжесть, — произнесла она без осуждения.

— Знаю, — снова сказала Джинкс и впервые за много дней её взгляд стал острее. Она увидела свои инструменты, свои чертежи. Мир не вернул красок, но он приобрёл жёсткие, чёткие контуры. — Но я буду носить её. И буду взрывать. Не всё к чертям. Но то, что нужно.

Элира смотрела на неё ещё мгновение, затем медленно кивнула. Это был кивок не согласия, а признания выбора.

— Такова твоя воля.

И она исчезла, не оставив после себя даже запаха грозы. Только тишину и невыносимую, но её боль.

Джинкс глубоко вдохнула. Потом подошла к столу и взяла в руки паяльник. Он был холодным. Она включила его и стала ждать, пока жало не раскалится докрасна. Как алая аура в свинцовом небе.

Часть вторая: Счёт оплачен

Где-то в бесконечно нисходящих кругах, в зале, стены которого были обтянуты кожей тиранов, а люстры сделаны из застывших воплей, царила тихая, деловая атмосфера. Зигирот, Валет Крестов, сидел в углублённом ложе, попивая из хрустального бокала густую жидкость цвета запёкшейся вишни. Его красный и пурпурный глаза бесстрастно скользили по танцующим в центре зала суккубам.

К нему подошла одна из них, гибкая как дым, с глазами цвета расплавленного золота.

— Скучаешь, господин? Или наслаждаешься тишиной после свидания с кузеном? — её голос был сладким, как яд.

Зигирот отпил, медленно смакуя.

— Наслаждаюсь завершённостью. Долги всегда надо оплачивать. Даже если должник об этом не подозревает.

— Долги? — Суккуба склонила голову.

— Короткий. Некромант, Корин ат Вейн, когда-то давно проиграл мне партию. Его душа должна была отойти мне. Но он… нашёл лазейку. Отсрочку. Заколдовал сам себя в эти доспехи, стал коллекционером «переходов», чтобы отсрочить финал. Нарушил правила.

Он поставил бокал.

— Я ненавижу, когда нарушают правила. Поэтому я подсказал ему кое-что. Нашёл в его скудных, алчных мыслях искру интереса к той девочке. Навёл его на мысль, что она — живой артефакт, величайший «момент перехода». Зная его одержимость, я был уверен в результате.

Суккуба улыбнулась, обнажив острые зубки.

— Хитро. Ты устранил должника, не запачкав рук. Но при чём тут твой кузен-менестрель?

На лице Зигирота впервые появилось выражение — тонкая, ледяная усмешка.

— О, это был бонус. Я знал его странную привязанность к той девице. Я знал, что если ей будет угрожать нечто столь же древнее и опасное, как ат Вейн, он бросится на защиту. Безрассудно. Ярко. Глупо. Демон против некроманта - шансы были почти равны. И я был почти уверен, что оба не выйдут из этой встречи. Зелёное пламя и алая песня. Они должны были уничтожить друг друга. Так и вышло.

Он взял бокал снова, наблюдая, как жидкость внутри переливается, словно живая.

— Таким образом, — произнёс он с лёгким удовлетворением, — я убил двух врагов одной подсказкой. Долг оплачен. Оскорбление (этот дурацкий «Венец Искупления») отомщено. Иерархия, пусть и формальная, восстановлена. Всё в идеальном порядке.

Суккуба рассмеялась тихим, колокольчиковым смехом.

— Поэтично. И жестоко. Тебе не жаль кузена?

Зигирот посмотрел на неё своими разноцветными глазами, в которых не было ни капли тепла.

— Жаль? Он был плохим игроком. Делал ставки на неправильные вещи. На «дружбу». На «красоту». На «искру». В нашей игре такие ставки всегда ведут к банкротству. Я просто ускорил неизбежное.

Он допил свой напиток и жестом подозвал другого слугу.

— Теперь, когда шумные родственники и надоедливые должники устранены, можно сосредоточиться на настоящей игре. Принеси колоду. И найдите мне нового партнёра. С душой, полной, скажем, неоправданных надежд.

Он откинулся на спинку кресла, а его пальцы уже начали нервно постукивать по рукоятке кинжала, закреплённого на поясе. В зале гремела адская музыка, но он уже не слушал её. Он вычислял вероятности, просчитывал ходы и наслаждался тихой, безупречной гармонией только что совершённой мести. Ибо даже в Аду существует своё извращённое чувство справедливости, и Валет Крестов был его безупречным, жестоким исполнителем.